Эта книга о Федеративной Республике Германии, о том, какой ее видел автор В. А. Бобров, не один год живший и работавший в этой стране. Итогом его работы и знакомства со страной явилась книга «ФРГ. Штрихи к портрету». Это не научное исследование. Автор не задается целью дать всеобъемлющий анализ современных проблем Западной Германии, ее политики, ее места и роли в мире.

Книга В. А. Боброва — это, скорее, репортажи и свидетельства очевидца, наделенного недюжинной наблюдательностью, добрым глазом и острой мыслью. Благодаря умению видеть наиболее значимое и интересное автор воссоздает перед читателем зримый и пластичный облик современной Западной Германии, быт и образ жизни ее населения. Книга легко читается, чему во многом способствуют непринужденность повествования и образный язык автора.

В. А. Бобров — не новичок в этом жанре. Работая в системе Министерства внешней торговли СССР, он побывал во многих странах. Первой его книгой были очерки о Бразилии «1001 день в Рио-де-Жанейро». Результатом его пребывания в Сирии явилась книга «На перекрестке цивилизаций». Обе книги имели заслуженный успех у советских читателей.

Несомненное достоинство последней книги В. А. Боброва — о ФРГ — это стремление познакомить читателя с максимальным числом самых разнообразных конкретных сведений о стране — от географических и экономических до историко-архитектурных и просто бытовых, повседневных. Книга изобилует интересными подробностями, живыми наблюдениями и авторскими суждениями, характерными черточками западногерманской жизни, что помогает читателю составить зримое представление о стране. Хотя в целом книга носит фрагментарный характер и не затрагивает многих сторон действительности современной ФРГ, ее познавательное значение очевидно. Можно без преувеличения сказать: наши знания о Западной Германии были бы менее полными без этой книги.

Интерес советских читателей к ФРГ не случаен. Современная Федеративная Республика Германии — одна из ведущих капиталистических стран и наиболее мощное государство Западной Европы, граничащее непосредственно со странами социалистического содружества. Это высокоразвитая индустриальная страна. В настоящее время она занимает третье место в капиталистическом мире (после США и Японии) и первое место в Западной Европе по объему промышленного производства. ФРГ — главный торговый партнер Советского Союза среди развитых капиталистических стран.

Сложную и противоречивую картину являет собой внутренняя обстановка в ФРГ. Будучи экономически крепким государством, ФРГ не в состоянии решить такую жгучую социальную проблему, как обеспечение занятости (в стране миллион безработных), преодолеть хроническую инфляцию и рост потребительских цен. Все более обостряется и принимает катастрофические размеры проблема загрязнения окружающей среды. Растет преступность среди молодежи. По стране периодически прокатываются» волны анархистского терроризма.

В западногерманском обществе активизировался процесс политической дифференциации, происходит острая конфронтация противоборствующих сил вокруг актуальных вопросов жизни страны. Силы реакции, объединенные в «картель правых», включающий оппозиционные партии ХДС/ХСС, военно-промышленные концерны, генералитет, многочисленные милитаристские, реваншистские, неонацистские и националистические организации, не хотят мириться с благотворными переменами в Европе и теми позитивными изменениями, которые произошли за последнее десятилетие во внешней политике ФРГ. Эти круги всеми силами пытаются удержать Западную Германию на позициях реваншизма, слепого непризнания итогов второй мировой войны, культивируют вражду и ненависть к первому в истории социалистическому германскому государству — ГДР. Недооценивать «картель правых» нельзя. Силы и влияние его еще значительны и оказывают негативное воздействие на политику страны.

Но не эти круги определяют сейчас государственные дела в ФРГ, ее отношения с СССР. Под влиянием миролюбивой политики Советского Союза, других социалистических стран, под воздействием благоприятных перемен в мире происходят глубинные сдвиги в настроениях широких слоев населения, части политических, деловых и общественных кругов ФРГ. Пришедшее в конце 60-х годов к власти правительство Брандта — Шееля, образованное на основе коалиции социал-демократов и свободных демократов, встало на путь отхода от реваншистских догм прошлых лет, взяло курс на нормализацию отношений с социалистическими странами. Большинство западных немцев одобрило этот курс и продолжает его поддерживать.

Поворотным пунктом к лучшему в советско-западногерманских отношениях стал подписанный в Москве 12 августа 1970 г. договор между СССР и ФРГ. Центральными событиями в политических отношениях между обеими странами после подписания Московского договора явились встречи в Москве, а в 1978 г. и в Бонне Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнева с канцлером Шмидтом, президентом Шеелем, председателем СДПГ Брандтом, другими руководителями ФРГ. В результате этих встреч создан прочный политический фундамент для развития советско-западногерманских отношений, определены их главные направления на длительную перспективу. Достигнутые между обеими странами соглашения и договоренности шаг за шагом претворяются в живую реальность. Это отвечает коренным интересам народов обоих государств, способствует упрочению мира и безопасности в Европе.

Книга В. А. Боброва, наполненная оригинальным материалом, собранным автором в результате непосредственных наблюдений, может немало рассказать заинтересованному читателю о Федеративной Республике Германии. И особенно тем, кто ценит подробности, детали, хочет больше знать о повседневной жизни западных немцев.

Безвременная кончина не позволила В. А. Боброву увидеть свою книгу изданной. Но нет сомнения, что, встретившись с читателями, она найдет среди них много искренних и благодарных друзей.

Рукопись этой книги была готова, а название ее никак не придумывалось. Напрашивалось что-то вроде: «Другая Германия», «В одной из Германий»… Но чем больше варьировал я этим именем, тем отчетливее сознавал, что оно принадлежит скорее истории, чем географии. А я ведь взялся за портрет живой страны, сегодняшней, а не вчерашней.

Эта страна расположена между Северным морем и Альпами, между Эльбой и Рейном. Ее официальное наименование — Бундесрепублик Дойчланд, что в официальном же переводе означает: Федеративная Республика Германии, или, сокращенно, ФРГ. Неофициальное — Западная Германия.

Год рождения — 1949.

О ФРГ пишут много. Это не удивительно. Удивительно другое. В освещении многочисленных проблем западногерманской действительности исчезает, как мне порой кажется, сама действительность: люди, города, страна. Остаются одни проблемы. Не стану отрицать: немцы вообще, а западные в особенности любят цифры: проценты, расчеты, подсчеты. Деловой народ. Однако не настолько, чтобы превратиться в абстрактные схемы конкретной экономики или раствориться в большом котле Общего европейского рынка. При упоминании об этой стране обычно срабатывает вложенная в память матрица: Рур, Мерседес, пиво.

Я принадлежу к тому поколению людей, для которых слово «Германия» не просто историко-географическое понятие. Слишком много воспоминаний вызывает это слово. Слишком много шрамов и на теле, и в памяти. Воспоминания стираются. Шрамы нет. Мне не пришлось достаточно близко познакомиться с Германией 1945 года. Я был ранен за несколько дней до окончания войны и эвакуирован.

В памяти остались колонны опустошенных людей, бредущих по опустошенной земле. Впрочем, в 1945 году Германии уже не существовало. Осталась земля. Остался народ.

Мы встретились через тридцать лет.

После демобилизации я обрел мирную профессию бухгалтера и, работая в системе Министерства внешней торговли, был направлен в качестве финансового директора на одну из смешанных советско-западногерманских фирм, расположенную близ Кёльна. Мое служебное положение давало мне возможность встречаться с представителями делового мира, руководителями и владельцами фирм, чиновниками государственных учреждений, а правовое — с широким кругом людей.

За три с половиной года, проведенных мною в этой стране, я побывал в наиболее крупных ее городах и достопримечательных местах.

Здесь трудно оставаться равнодушным. Появляется любознательность. Любознательность порождает вопросы, а вопросы требуют ответов. Желание уяснить самому себе некоторые стороны сегодняшней западногерманской действительности, разобраться в пережитом, дать оценку увиденному — вот основные мотивы, побудившие меня взяться за перо. Так создалась эта книга. На личных переживаниях, на впитанных впечатлениях. Я, разумеется, не мог пройти мимо наиболее важных, бросающихся в глаза социально-политических проблем страны моего пребывания и происходящих в ней крайне сложных и противоречивых общественных процессов без того, чтобы не высказать к ним своего отношения. Боюсь, что мои оценки могут показаться слишком прямолинейными.

Я говорю это не затем, чтобы снять с себя ответственность за высказанные мнения. Где кончается ответственность, там кончается и автор. Я лишь хочу сказать, что более глубокий анализ этих проблем, более весомое научное обоснование сделанных выводов потребовали бы другой формы изложения, чем та, что выбрана. Цель моей книги иная: дать читателю по возможности широкое общее представление об одной из крупнейших высокоразвитых капиталистических стран, о ее природе, городах, обычаях, людях… Словом, о том, что отличает ее от других стран нашей планеты.

Итак, память возвращает мне московский зимний вечер, перрон Белорусского вокзала, поезд дальнего следования, вагон с табличкой «Москва — Париж»… Мне, правда, лишь до Кёльна.

Утром был Брест. Вечером — Варшава. Ночью — Берлин. Ночь получилась беспокойная. Вздрагивал состав. Хлопали двери вагона. Громыхали двери купе. Пограничников сменяли таможенники. Таможенников — пограничники. Щелкал замок. Включался свет. Выключался свет. И снова щелкал замок. Границы. Границы. Границы. Путаница языков. Русские, польские, немецкие слова мешаются между собой. Сон. Пробуждение. Сон. Сновидение оборачивается явью. Явь кажется сном. После очередного визита я наконец сообразил, что спать не придется.

В черном провале окна пятнышки огоньков. Редкие, далекие, случайные, они постепенно сближаются. Бегут. Окружают состав. Бросаются на него со всех сторон и вот уже разбегаются, рассыпаясь, угасая, прячась в темноте. И снова появляются, окружают, наваливаются всей массой на поезд, заталкивают его под своды вокзала, останавливают. И вновь отпускают. В купе я один. За окном неведомая мне Западная Германия. Грохочут на разъездах колеса. Очередной вокзал. Голый перрон. Одинокие фигурки железнодорожников. Грохочут динамики. Грохот их, многократно отраженный, мало напоминает человеческий голос. Кажется, что разговаривают вещи: стеклянные своды вокзала, стальные арки, а люди лишь присутствуют и исполняют приказания вещей. Поезд вновь вырывается в темноту, но ненадолго. Через полчаса он настигнут, загнан, пленен. Слишком много вокзалов. Мертвизна огней. Гул динамиков. Бесконечные остановки. Первое впечатление для меня очень важно. Оно может быть ошибочным. Его можно потом, впоследствии, перечеркнуть, отбросить, забыть, но не исправить.

Серенький, робкий рассвет. Мелкая сетка дождя (на дворе конец января). Бегущие пунктиры лиловатых придорожных фонарей. И стены, стены, стены домов. Дома небольшие. Двух-, трех-, четырехэтажные. Черепичные крыши. Узкие ущелья улиц. Силуэты деревьев. Прогалины полей и вновь дома. Нескончаемое стадо строений.

Пустоты улиц постепенно заполняются бесшумными автомобилями. Они выстраиваются в длинные очереди перед охраняющими наш путь шлагбаумами и ощупывают нас длинными щупальцами зажженных фар. Их очереди все удлиняются. Они стоят теперь в две, в три колонны. Оживают вокзальные перроны. Все чаще встречные поезда. Непривычно короткие составы. Непривычное разнообразие вагонов. Через широкие, очень широкие окна можно разглядеть внутренность их купе. Мягкие с высокими спинками кресла. Обтянутые белыми чехлами — 1-й класс. Не обтянутые — 2-й класс. Пустые поначалу составы заполняются пассажирами. Заполняются и перроны. Люди ежатся от холода. Зябко передергивают плечами. Люди как люди, точнее, как люди, вынужденные встречать зимний рассвет на вокзале. Когда-то по костюму определяли положение человека в обществе. Теперь по нему не определишь и пола. Где же пестрое разнообразие западной моды? И женщины, и мужчины почти поголовно облачены в жеваные джинсы и унылые, защитного цвета куртки с капюшонами.

Щиты. На щитах надписи: Дортмунд, Эссен. Знакомые, с детства знакомые названия, десятки раз слышанные. Эта крытая платформа и есть главный вокзал Дюссельдорфа?

Ночь линяет. Горизонт отодвигается, открывая глазам голую землю, по которой во всех направлениях разбегаются лоснящиеся под дождем дороги… Они бегут мимо пашен, мимо лугов, мимо рощиц. Сбегают с холмов, уходят за горизонт. Перехлестываются, разветвляются, сливаются. Взлетают на бетонные эстакады, ныряют друг под друга. А по дорогам с четкими интервалами, как муравьи, только еще озабоченнее, бегут автомашины. В основном легковые. Ни души на дорогах. Нигде ни души. Кажется, что вся эта земля, исполосованная рубцами дорог, принадлежит только им. Этим пестрым железным букашкам — рациональным и бездушным, торопящимся по своим, им одним ведомым делам.

Дверь купе заскрипела, и в образовавшуюся щель просунулась голова нашего проводника.

— Приготовьтесь к выходу. Кёльн. Стоянка четыре минуты.

Я уже привык к тому, что на здешних вокзалах поезда не задерживаются. Все они проходные, а не тупиковые, как наши, московские. Я забрался на стремянку и ухватился за ручку тяжелого чемодана. Поезд сбрасывал скорость. Благодаря оставшейся открытой двери мне были видны окна по обе стороны вагона. И вот в этих окнах одновременно показались два всадника, в бронзовых, позеленевших от времени мундирах, на таких же позеленевших лошадях. Было похоже, что они разъехались, пропуская наш состав, и теперь с нетерпением ожидали возможности продолжить беседу. Я было потянулся к окну, чтобы разглядеть одного из них, но тут же забыл о своем намерении. Загрохотали фермы железнодорожного моста. Мощные, в сплошных заклепках стальные арки загромоздили передний план. А за ними, в их пролетах, заблестела вспененная, лучше, взлохмаченная поверхность огромной реки. Она густо забита самоходными баржами, катерами, лодками. Впечатление чрезвычайной оживленности и пестроты. Ни ранний час, ни серые, дождливые тучи не в состоянии погасить яркости флагов и вымпелов, развевающихся на мачтах проплывающих и пришвартованных пароходов. Цветов каких только стран здесь нет! Голландские, бельгийские, французские, швейцарские… И, конечно, флаги обоих германских государств.

Кажется, перед самым окном висит в воздухе чайка. Одна, вторая, пятая… На высокой набережной сгрудились островерхие, крытые яркой черепицей белые, чистенькие, словно игрушечные, домики. За стенкой домов множество башен и шпилей. Если бы не трамвайные вагоны да большие белоснежные пассажирские пароходы у причалов, можно было бы подумать, что приближаешься к средневековому городу. Но город где-то на втором плане. Как зачарованный, я смотрю на взъерошенную поверхность реки. Грохочет стальная музыка моста. Грохочет и наполняет радостью. Радостью, потому что осуществилась моя старая мечта — увидеть Рейн.

Весело стучат колеса: «Мы на Рейне! Мы на Рейне!» И кажется, даже время замедлилось. До чего же широк Рейн! Намного шире, чем представлялся в воображении. И совсем не такой…

Мост оборвался так же неожиданно, как и начался. Мы догнали еще двух бронзовых всадников. Одного из них я узнал. По стрелкам закрученных вверх усов. Вильгельм Второй. Он же последний из германских императоров.

Если бы я не держался за ручку чемодана, то наверняка полетел бы на пол — такой крутой вираж заложил поезд. Лишь только теперь я сообразил, что стою уже несколько минут на лесенке с поднятыми руками, что мне надо пошевеливаться, поскольку стоянка поезда всего лишь четыре минуты. И действительно, подтверждая мои мысли, наш состав мягко вкатился под огромный свод, столь характерный для немецких вокзалов. Вкатился, вздрогнул и встал.

— Кёльн! Прошу не задерживаться на выходе…

Коридоры европейских вагонов куда уже наших. Ноги ударяются о массивный чемодан. Сзади меня подталкивает чемодан пассажира из соседнего купе. Моего будущего коллеги по работе. Нас выходит несколько человек.

— Попрошу быстрее! — торопит проводник. — Прошу быстрее!

Действительно, не успели мы почувствовать под ногами землю, как поезд ушел. Растерянные, стояли мы на перроне под сводами помещения, похожего на эллинг (ангар для дирижаблей), а может быть, еще более вместительного. Платформа первая, вторая, четвертая, восьмая. Составы уходят. Составы подходят. Громыхает радио. На бесчисленных табло мелькают наименования различных городов, часов отправления, номеров поездов. Под крышей саженными буквами, точнее, цифрами реклама знаменитой «кёльнской воды» — одеколона № 4711 (о-дё-Колонь — французское «вода из Кёльна»), Таких оживленных вокзалов я еще не видел. Это и не мудрено, поскольку в Кёльне никогда не был, а именно в нем перекрещиваются основные железнодорожные магистрали Западной Евррпы.

Но вот я опознан. Мой багаж подхвачен, а сам я в сопровождении встречающих меня товарищей вовлечен в быстрый поток вокзальной толпы. Меня ведут какими-то подземными переходами мимо буфетов, закусочных, кофейных, пивных, сосисочных, баров, ресторанов. Мимо книжных ларьков, бесконечных витрин с бесконечным ассортиментом товаров. Мимо автоматов — продавцов сигарет, конфет и еще чего-то. Мимо «№ 4711» и других рекламных плакатов. Типичные для всех вокзалов мира суета, неуютность, запах…

Говорят, что в среднем от платформ Кёльнского главного вокзала каждые три минуты отходит состав. Вероятно, так оно и есть. Только составы эти в лучшем случае полупустые. Железные дороги давно нерентабельны и содержатся за счет бюджета. На смену рельсам пришли шоссе и крылья.

Густой поток толпы выплеснул нас на привокзальную площадь. Забитая автомобилями, заставленная какими-то бетонными ступенями, она кажется маленькой и неприглядной. Может быть, здесь сыграла определенную роль погода. Пепельные тучи прочно привязаны бесчисленными ниточками дождя к мостовой, к стеклянной стене вокзала, к крышам соседних зданий.

Я останавливаю глаза на одном из них, скольжу взглядом по стенам. Стены уходят в стелящиеся облака. Стены сливаются с туманом, прячутся в нем. Поэтому они такие неровные, словно в каменных кружевах, в каменной паутине или в каменных сосульках… Я ничего не спрашиваю. Я просто не могу оторвать глаз от старого серого, растворяющегося в тумане здания и силюсь восстановить знакомые по иллюстрациям, по картинам, по рисункам, но сейчас выскользнувшие из памяти его очертания. Один из встречавших ловит мой взгляд и говорит обыденным голосом:

— Это Кёльнский собор.

Из бесчисленных западногерманских городов мне более всего знаком Кёльн. В Кёльне я живу. По европейским масштабам это большой город. По местным — тем более. Третий в стране, после Мюнхена и Гамбурга; один миллион двадцать две тысячи жителей, четыреста тридцать квадратных километров. Таким он, впрочем, стал недавно — в январе 1975 года. До этого был поскромнее: жителей имел около восьмисот пятидесяти тысяч, площадь — двести пятьдесят один квадратный километр. Особого чуда в таком скачке нет. Просто в целях экономии на управленческом аппарате к городу было присоединено несколько прилегающих районов. В числе жителей Кёльна около восьмидесяти тысяч так называемых «гостевых рабочих». А в летний период число иностранцев увеличивается еще больше. За счет туристов и посетителей различных выставок. Говорят, это самый «иностранный» город в ФРГ. Это хорошо. Чем меньше на тебя обращают внимания, тем лучше себя чувствуешь. Быть иностранцем утомительно. Одно дело — побродить день-другой по музеям туристом и совсем другое — месяц за месяцем жить частным образом среди чужого народа. Жить и непрерывно нести на себе взгляды: настороженные, любопытные, ну и всякие прочие.

Расположен Кёльн на обоих берегах Рейна чуть ли не в середине между его началом и устьем. Признанный центр города — Кёльнский собор. Помимо собора Кёльн знаменит одеколоном № 4711 и традиционным вольнодумством. История средневекового Кёльна насыщена борьбой его граждан с «хозяевами города» — епископами, в результате которой последние вынуждены были перебраться из соборного города в безвестное местечко Брюль.

Основной причиной того, что в 1945 году Кёльн не сделался столицей вновь образованной земли Северный Рейн-Вестфалия, послужило отсутствие помещений для размещения английской оккупационной администрации. Я видел фотографии, относящиеся к 1945 году. Город был разрушен бомбардировками до основания. Единственным уцелевшим зданием в центральных районах оказался собор. (Если можно считать уцелевшим здание, в которое попало четырнадцать авиационных бомб, не считая артиллерийских гранат и осколков.)

По существу Кёльн совершенно новый город, выстроенный после второй мировой войны. Со временем это начинаешь понимать. Но только поживши в нем, присмотревшись… А поначалу, бродя по лабиринту улочек старого города, любуясь картинной, романской красотой многочисленных церквей, заложенных на самой заре христианства, заглядываясь на неповторимое оформление еще более многочисленных пивных и винных погребков, просто не в состоянии представить, что каких-нибудь тридцать лет назад на этом самом месте лежали безмолвные груды битого кирпича… Надо полагать, строителям пришлось немало потрудиться, чтобы из вагонов поезда, пересекающего мост Гогенцоллернов, или из каюты парохода путешественникам вдруг открылся неповторимый силуэт старого, средневекового, известного во всем мире по бесчисленным гравюрам и картинкам города Кёльна на Рейне и чтобы все эти поднятые из праха башни и шпили не превратились в мертвую декорацию, а стали составными частями совершенно нового, современного города, помогая ему развиваться и вновь обрести значение крупнейшего центра на Рейне: промышленного, культурного, исторического, живущего пс только и не столько прошлым, сколько настоящим и будущим.

Кёльн — портовый город. И это, конечно, накладывает на его жизнь отпечаток. Только роль моря здесь играет Рейн — большая, тысячекилометровая, старая торговая дорога. Образно говоря, рука моря, протянутая в Европу.

Говорят, что помимо Рейна в Кёльне протекают еще две мощные, хотя и незримые реки: Вайн и Бир (Wein und Bier)[1]. В доказательство приводят статистические данные, согласно которым «среднеарифметический» кёльнец по потреблению вина и пива более чем вдвое опережает «среднеарифметического» бундеснемца. Я не ручаюсь за точность этих данных, но свидетельствую, что три тысячи винных погребков, пивных, закусочных, ресторанов, баров и тому подобных заведений, составляющих определенный колорит города, никогда не пустуют. Сами кёльнцы свое отношение к затронутому вопросу выражают лозунгом «Kölsch arbeiten, Kölsch loben» (по-кёльнски работать, по-кёльнски жить). Перевод точен, но тем не менее бесцветен, поскольку не может передать специфики, аромата слов «по-кёльнски».

Немецкий язык предельно богат диалектами. Предельно, потому что люди, говорящие на разных диалектах, порой вообще перестают понимать друг друга. Практически если не каждая деревня, то каждый город говорит по-своему. Кёльнцы не исключение. В их устах, например, Петер превращается в Питера, Йозеф в Юппа, Иоанн в Шанга, Фердинанд в Фэнанда. А само «кёлып» вместо правильного «кёльниш» несет помимо прямого значения «кёльнский» еще дополнительную нагрузку. Я бы сказал: «свой, нашенский…»

Кёльн восстановлен. Его не спутаешь ни с каким другим городом… Но это, конечно, другой Кёльн, далеко не тот, что был до войны. Это относится и к зданиям. Еще в большей степени это относится к жителям, ('амое уникальное здание можно если не реставрировать, то построить вновь. Самую простую жизнь — никогда. Говорят, что старых, потомственных кёльнцев уцелело совсем мало. Нынешнее население города — пришлый народ. Сегодня здесь можно встретить представителей любых земель.

Принято считать, что Кёльн начинается у стен собора. И это не просто образное выражение. В десятке шагов от его главного портала и ныне возвышается небольшая, жалкая в сравнении с величием и изощренностью форм этого выдающегося сооружения арка. Камни, ее слагающие, как бы сточены, слизаны. Действительно, время не сумело их сгрызть, а лишь обсосало, как сладкий леденец.

Арка составляла часть главных (северных) ворот римского города. Фрагмент этих ворот реставрирован и выставлен в качестве экспоната в богатейшем, великолепно оборудованном Германо-Римском музее, открытом в 1974 г. Если хорошенько присмотреться к этим воротам, то на камнях, венчающих главную арку, можно различить четыре латинские буквы: С. С. А. А. Расшифровываются они так: Колония Клавдия Агриппы.

У колыбели города стояли два римлянина. Мужчина и женщина. Зять и друг императора Августа Марк Випсаний Агриппа и его дочь Юлия. Первый, будучи правителем новой, только что образованной провинции Германна, основал на берегу далекого Рейна поселение для союзного германского племени убиев, получившее известность как «Убийский город». Вторая, став женой императора Клавдия, подарила этому поселению, в котором, кстати сказать, она и родилась, привилегии римского города.

Время пожелало сохранить их черты, высеченные когда-то на мраморе. Скуластое, с тяжелым подбородком лицо Марка Агриппы. Мужественное, уверенное, надменное. И простое, открытое, лишь немного грустное лицо молодой женщины.

Так родился Кёльн. В году 38 до нашей эры.

Римляне умели не только воевать, но и строить. При этом весьма добротно. Иначе не дошли бы до нас образцы их творений. Я долгое время полагал, что остатки мощных стен, попадавшиеся на глаза в центре города, всего лишь руины довоенного Кёльна, оставленные в назидание потомкам. Оказалось, что я прав лишь наполовину. Это были остатки городских стен римского города. Меня сбивала с толку форма кирпичей, примерно тех же размеров, что приняты и сегодня. При ближайшем рассмотрении, а точнее, ощупывании кирпичи оказались прочными, аккуратно вырубленными камнями. Каменная кладка образовывала внешнюю и внутреннюю поверхность стены. Промежуток забивался осколками камней, скрепленных специальным раствором, (лены римского города, имевшего конфигурацию почти правильного квадрата с длиной стороны один километр, были разрушены не временем, а людьми. Уцелела одна, северо-западная, угловая башня. Круглая, мощная, девяти метров в диаметре, щедро инкрустированная разноцветными камнями, сегодня, на фоне современных зданий, она производит странное впечатление пришельца неведомого племени.

Удачное расположение Кёльна на пересечении древней естественной дороги, ведущей с Запада на Восток из Франции к России, с другой великой европейской дорогой — Рейном предопределило судьбу города. В средние века он становится торговым центром. Известно, что в X веке кёльнские купцы отправляли в Лондон товары на собственных судах. Кёльнская валюта считалась солидной, а принятые здесь единицы мер и весов были в ходу во многих странах. Одним из побочных явлений стремительного развития города, заключенного, как и все средневековые города, в тесные границы оборонительных укреплений, был столь интенсивный нанос культурного слоя, что, образно говоря, город хоронил и закапывал сам себя. Римская Колония Агриппы оказалась столь глубоко под землей, что ее «открытие» в 1945 году для историков было чуть ли не сенсацией. Под восстанавливаемым Кёльном неожиданно обнаружился «неизвестный» город, включающий в себя дворцы, административные здания, торговые ряды, храм… По злой иронии мозаика каменного пола одного из откопанных римских домов, прекрасно сохранившаяся, оказалась выложенной в форме значков свастики. Выставленная в качестве экспоната в Римско-Германском музее, эта мозаика повергает в смущение и испуг немалую часть его посетителей. Такова сила символов.

Его здесь называют городом из реторты, или царством химии. Химия — это наука о превращениях вещества. Воду, например, она превращает в ядовитые растворы, деревья — в целлюлозу, а никому не ведомые поселки — в богатейшие города.

— Что вы слышали о Вольфсбурге?

— ?

— А о концерне «Фольксваген»?

— О! Чуть ли не двадцать миллиардов марок годовой оборот!

Так вот, главные корпуса самого мощного из всех западногерманских автомобильных концернов расположены в городке Вольфсбург. А корпуса мощнейшего химического концерна «Байер» (годовой оборот — пятнадцать миллиардов марок) — в Леверкузене. Этим именем был окрещен город, появившийся на свет в 1930 году в результате слияния полдюжины сельских общин, расположенных в полуторадесятке километров к северу от Кёльна, и увековечивший тем самым имя скромного аптекаря Карла Леверкузена, основавшего здесь в 1838 году небольшую красильную фабрику.

В послевоенное время город рос как на дрожжах. Но как бы быстро он ни рос, ему все равно никогда не вырваться из-под тени заводских труб химического комбината, который растет еще быстрее. Обычно предприятия существуют при городах: кёльнский завод… лондонская биржа… Здесь как раз наоборот: город существует при предприятии. И называть его следовало бы Байеровским городом. Концерн не только породил, но и содержит этот город. Достаточно сказать, что из 48 500 занятых жителей 40 000 работают на комбинате (остальные в торговой сети и коммунальных учреждениях). В среднем на тысячу жителей ФРГ приходится 154 работающих. В Леверкузене — 436! Налоговые поступления в бюджет города здесь почти в два раза выше, чем в среднем по стране. Не мудрено, что именно Леверкузен, а не какой-либо другой город ширится, растет, тянется, превращаясь в невиданный центр новейшей архитектуры. По замыслу отцов города, его облик должен символизировать размах и процветание. Концентрированный центр должен включать в себя гигантские универмаги, отели, рестораны, дома культуры и городской совет — ратушу. Этот комплекс гармонически сливается с массивом жилых домов в единое целое, название которому будет: Новое сити.

Лоснящаяся лента широкого шоссе рассекает Леверкузен пополам. Его можно проскочить за две минуты, даже не заметив. Трубы, корпуса? Мало ли в ФРГ труб и корпусов… Но водитель принимает правый ряд, машина выскальзывает из основного русла и стремительно взвивается на гигантский бетонный «лепесток» так называемой развязки — мы в самом центре города. «Города будущего», как его рекламируют. Следуя указанию синей стрелы с изображением буквы «Р», мы въезжаем в ворота бетонной коробки этажей на восемь и начинаем спускаться по спирали вниз. Первый этаж, второй, третий. С таким же успехом можно было бы подниматься вверх. Оставляем машину. По нашему желанию ее могут вымыть, заправить, осмотреть. Садимся в лифт, и через несколько секунд мы в самой сердцевине гигантского универмага. Покупка на сумму свыше двух марок освобождает от оплаты за стоянку машины. В нашем случае придется раскошелиться, поскольку на сей раз сокровища универмага нас не волнуют. Мы приехали прогуляться по Леверкузену. «Прогуляться» здесь почти равнозначно «потоптаться». Расхаживать здесь можно лишь по вертикали, то есть по этажам. А по земле расхаживать негде, да и незачем. С одной стороны бетонные плоскости небоскребов-универмагов, с другой стороны кирпичные плоскости корпусов химического концерна. А между ними малюсенький пятачок заасфальтированной земли. Это и есть Леверкузен, «Новое сити»! Городом его называть не хочется, поскольку он — «закупочный центр», скопище универсальных магазинов.

Все они тут как тут: «Кауфхоф», «Херти», «Кауфхале», «С и А» и еще пара-другая таких же гигантов. Словно гнездо горного хрусталя, поблескивают стеклами сросшиеся коробки универсальных магазинов. Заберемся в одну из них! Все равно, в какую. Пусть это будет абстрактный «Универ». В том или ином обличье такой «Универ» — неизменный реквизит любого сколько-нибудь значительного западногерманского города. Отличаются они друг от друга, как отличаются корабли торгового флота, — в основном размерами. Они и есть корабли в бурном море рынка. И поэтому, прежде чем пуститься в плаванье, несколько слов о самом море. Как любое другое, море торгового бизнеса имеет свои бури и штили, глубины и мели. Как и в любом другом море, его навигаторов подстерегают опасности. Можно сесть на мель. Получить пробоину. Пустить пузыри. Есть в этом море свои приливы и отливы. Только связаны они не с луной, а с месяцем. В конце месяца обычно выдается зарплата — прилив. Безденежье — отлив. Их размеренное чередование иногда нарушается ураганами распродажи, тайфунами крахов, бурями предпраздничной торговли.

Распродажи бывают летние, зимние, весенние и осенние. Что это значит? Это значит, что за вещь, которая вчера стоила 150 марок, вы сегодня платите тридцать! Фокус? Обман? Нет, скорее лотерея — налог на простаков. По лотерейному билету можно выиграть, скажем, гармонь. Кому-то одному она достанется за тридцать копеек, а в среднем, для всех участников ее стоимость — рублей шестьдесят. И как-то не приходит в голову: а зачем мне, собственно, гармонь?

Здесь важен психомомент. Неважно — «что». Важно — «как». Дешево! А эта залежалая гармонь, возможно, закрыла товарную партию. Можно отказаться от аренды склада. Закупать новые, более совершенные гармони. И так далее.

Действительно хорошую вещь на распродажу не выбросят. Ее продадут и так. А вот сомнительную — выбросят. Старая цена — сто. Новая — тридцать. Если вчера покупатель колебался, то сегодня какие же сомнения. И вещь пошла. В убыток? Бывает и в убыток (при крахе фирмы), но, как правило, в прибыль. Чем дольше залеживается на складе товар, тем становится выше его себестоимость. Когда она достигнет уровня продажной цены, само обладание товаром становится убыточным. От него надо освобождаться. Бывают и другие причины уценки: моральная амортизация, скрытый дефект. Бывает, что товар специально изготовляется для распродажи по образцам дорогих моделей, но из более дешевого сырья. Вроде бы и фасон тот, и пуговицы, а товар не тот! И выходит, что и скидки никакой тут нет. Вы оплачиваете его действительную стоимость (включающую, естественно, прибыль продавца), а получаете как подарок…

Известно, что в торговом мире рядом с магазинами-гигантами существуют магазины-карлики, как правило специализированные. Сосуществование это отнюдь не мирное. Ежегодно в ФРГ разоряется семь-восемь тысяч фирм, среди которых масса торговых. Обанкротиться им легче легкого. Закупил владелец такого магазинчика партию туфель «для модников», например, зеленого цвета, как предсказывали специальные службы. А службы ошиблись. Модным оказался желтый… Вот и все. Товар лежит. Кредиторы не ждут. Вот и распродажа! Здесь действительно можно со значительной скидкой приобрести добротную вещь.

К перебоям размеренного пульса здешнего рынка следует отнести периоды предпраздничной торговли. Главный из них приходится на середину декабря, время, предшествующее рождеству. То, что происходит в эти дни в магазинах, лучше всего передать словом «шабаш». Здесь существует обычай одаривать на рождество родных и близких, взрослых и детей. Разумеется, подарки бывают самые разнообразные и зависят в первую очередь от бумажника дарителя. Если распродажи ассоциируются с понятием «шквал», для предпраздничного торжища более подобает «наводнение» или «потоп». Приток покупателей нарастает и нарастает, постепенно втягивая в себя практически все взрослое население страны.

Что купить, где купить, за сколько — все это обсуждается заранее. Бундеснемцы не тот народ, чтобы импровизировать. Поэтому производится детальный осмотр всех вариантов. Ажиотаж приобретения нагнетается. Даже магазины, предназначенные для «солидной» публики, в «нормальное время» отпугивающие среднего покупателя неприступностью цен и обычно пустующие, теперь разделяют участь обычных, рассчитанных на массового покупателя заведений. Ажиотаж дополняется любопытством: а что там, в этих «фирменных»? А удовлетворенное любопытство сменяется самоутверждением: «И я могу!» И вот в руках «маленького человека», обычного посетителя универмагов, нарядный пакет с эмблемой известной фирмы.

Для потребителя предпраздничная торговля — период подъема. Для продавцов — время решающих сражений. Счастливый обладатель фирменного свертка и не подозревает, что он воин в великой битве, что его действиями руководят опытные генералы от торговли, знающие, какой товар, когда, куда бросать и, главное, почем.

Сегодня не предвидится никаких распродаж. До рождества далеко. До пасхи еще дальше. Сегодня самый обычный, ничем не отмеченный будничный день, середина месяца. А мы с вами обыкновенные покупатели — капли потока, вливающегося в распахнутые двери одного из местных «Универов», принадлежащего к числу гигантов, в которых отоваривается 95 % местных граждан и 100 % иностранных рабочих.

Возьмем на заметку: местные граждане, переступая порог этого храма, вытаскивают из карманов заготовленные дома записочки. Это попытка защититься от рекламы. Ведь она сбивает с толку, вносит стихию в рациональное ведение семейного хозяйства. Придешь за одним, а возьмешь другое.

Договор купли-продажи, как всякий другой договор, предполагает, что стороны вступают в него добровольно, без давления и принуждения. Другими словами, ни вы, ни продавец, любезно отоваривающий вас, не держите в руках ни ножей, ни пистолетов. Это, увы, видимость. В действительности наш торговый партнер вооружен мощным оружием — рекламой.

Вот мы переступаем порог универмага. Одну минуточку. Что это за большой лоток у входа?

«Высокое качество — низкие цены. Наше предложение. Только сегодня!» Заложенная бытом логика, так называемый здравый смысл, срабатывает. «Вот повезло! Только сегодня. И мы именно сегодня здесь!» Машина щелкает. Кассирша улыбается. И вот вы — владелец рубашки или носок, приобретение которых вовсе не входило в ваши планы.

Договор купли-продажи подразумевает, что у одной из сторон имеются деньги. Но… необязательно наличные. Откройте счет в магазине. Именно в магазине, а не в банке, и приобретайте на здоровье. И не надо опасливо придерживаться за карман, когда глубокий голос диктора напоминает: «Мы просим наших уважаемых клиентов самих следить за сохранностью сумок и кошельков». И не надо судорожно производить в уме арифметические действия, проверяя правильность полученной сдачи… Откройте счет в магазине.

А тем временем узкий эскалатор затягивает вас в подвальный этаж. Вот мы в царстве хрусталя, стекла и фарфора. Посуда местного производства, импортная — английская, французская, итальянская. Рюмки, фужеры, бокалы, стаканы, кубки, кружки, рога, пиалы — все, что хотите. Десятки сортов, фасонов, форм, размеров, цветов. Разного качества. Разных цен. Казалось бы, много ли человеку надо, чтобы выпить да закусить? Тарелка, кружка, ложка, вилка, пара кастрюль, сковородка, чайник. А вот поди же ты! Сотни, а может, тысячи бесполезных предметов, пугающих хрупкостью и загадочностью.

Надо ли уточнять, что современная торговля давно отказалась от прилавков. Товары стали близки и доступны, как бы распахнули дружеские объятия. Я очень боюсь хрупкой близости и осторожно выскальзываю в соседний отдел.

Можно подумать, что мы попали в оружейный ряд: столько здесь разложено, развешано, раскинуто вилок, ложек, ножей. Безудержный полет фантазии модельеров-художников в такой, казалось бы, узкой области. Лезвие ножа. Что тут придумаешь? А ведь вот напридумывали.

«Вы приобрели самозатачивающийся нож из Золингена?» — спрашивают плакаты со стен. Да нет, еще не приобрел. И рука тянется за образцом. Нет, лучше этот. А вот это целый набор.

Касса щелкает. Кассирша улыбается. И вот в ваших руках вторая покупка. Незапланированная и в общем-то ненужная. Не так уж часто приходится точить ножи.

Добрую половину подвального помещения занимает продовольственный отдел. Если в других отделах в дополнение к призывам: «Просим вас самих выбирать нужный вам товар» — к покупателю нет-нет да и подойдет вежливый сотрудник: «Могу ли я Вам помочь?», то в продуктовом отделе это исключено. Здесь ваши помощники — металлическая тележка да этикетки с ценами.

Во славу пищи созданы оды, гимны, написаны полотна, высечены барельефы. Этой теме отдали дань лучшие мастера.

Но здесь, в этом изобилии пищи, поражают не столько сами товары, сколько их упаковка, этикетки. Молоко в мешках, пакетах, коробках, бутылках, стаканах, фляжках, канистрах, разных сортов и соответственно цен. И так но всем товарам, перечислять которые бесполезно. И я ловлю себя на мысли, что, пока выводятся эти строчки, наверняка выдумано несколько новых упаковок или названий. Упаковка — великое изобретение века! Молоко оно и есть молоко. Лучшим его не сделаешь. А надо! И вот на выручку идет упаковка. Конкурентная борьба переходит в совсем иную плоскость. И плоскость эта бесконечна. Дело доходит до абсурда. Стоимость упаковки намного превышает стоимость самого товара. Ничего! Покупатель все оплатит! Это факт, что выброшенная упаковка за один год покрыла бы земной шар! Ничего не поделаешь, общество потребления желает потреблять. А конкретный потребитель желает кушать много, вкусно, но не калорийно. Порочный круг? Ничуть. Появляются новые сорта, новые этикетки, новые упаковки. Парадокс лишь в том, что менее качественный товар вытесняет более качественный. Препарированные, обработанные продукты теряют первозданное естество и увеличивают стоимость. Да, копчения. Да, горы сыров. Да, молочные реки. Все это налицо. И все это воспринимается как камуфляж. Копченье не пахнет дымом. Сыры не тревожат обонянья. И даже лучший из земных запахов — запах свежеиспеченного хлеба не будит аппетита. Как этого добиваются — не знаю. То ли плотная упаковка, то ли специальная обработка, то ли не те продукты, то ли в обществе потребления постепенно атрофируются органы чувств.

По выходе из продуктового отдела нас встречает вывеска: «Кафе». На четвертом этаже мы увидим вывеску: «Ресторан». Покупатель приходит в этот магазин не на полчаса. Надо позаботиться и о его питании, и о его отдыхе, иногда и о его детях, и всегда о его автомобиле.

Единственный человек, которого мы встречаем в продуктовом отделе, — кассирша. Понаблюдайте за ее работой. Левая рука переставляет на конвейере продукты, правая скользит по клавишам машинки. Нажимается кнопка. Машина выбивает общую стоимость покупки. Вы вручаете деньги. Еще раз нажимается кнопка. На чеке выбивается фактически полученная кассиршой сумма и одновременно сумма сдачи. Специальное устройство эту сдачу вам и выбрасывает. А конвейер тем временем отправляет продукты в корзину. Механизация доведена до предела. Интенсификация труда кассира тоже. Теперь на него переложена работа нескольких человек. А заработная плата?

Поднимаемся на первый этаж. Здесь он называется цокольным (дословно: земным), потом пойдет верхний этаж и лишь потом первый. Но дело не в названиях. Свешивающиеся с потолка таблицы сообщают, какие отделы где расположены. На первом (по-нашему) этаже нас, например, ждут: ткани, дамские сумки, парфюмерия, мужские сорочки, галстуки, носки, ну и т. д.

Мужские рубашки. Рубашка — вещь, безусловно, нужная. И отправляясь в магазин, нормальный человек не очень задумывается над понятием «рубашка». И зря, ибо покупка становится проблемой. Оказывается, имеются бесчисленные вариации расцветок, воротничков, рисунков, материала и, само собою, цен. Оказывается, что проблема приобретения сорочки лучше всего решается путем приобретения нескольких штук, отвечающих различным требованиям. А заодно и несколько галстуков.

А над пластами рубашек пестрые плакаты:

«Спешите! Только сегодня. Самые низкие цены на самые высококачественные рубашки! Вчера и завтра — 39,90. Сегодня от 10!» Слово «от» маленькими буквами. Простой расчет подсказывает, что надо поторапливаться. Вопрос, действительно ли столько стоила вчера такая рубашка (собственно, какая?), в голову как-то не приходит. Приобретаете сразу три штуки. Кстати, за 10,00 так и не нашли. Вернее, нашли, да очень маленького размера. Рубашка требует галстука, а галстук — носков. Начинается цепная реакция.

Едем на новый этаж. Нас встречает новое царство. На сей раз готового платья — мужского и женского. Ничего удивительного, если кружится голова. Успевай лишь повертывать. Впечатление неразберихи и разбросанности: платья — там, платья — здесь. Это впечатление ложное, Во всем, что направлено на облегчение вашего кошелька, заложена железная система.

Вот перед нами вертящаяся вешалка с платьями одного размера. Над ней табличка: «от 49.90». Обратите внимание: «49» начертано большими, бросающимися в глаза цифрами, «90» — значительно меньшими и «от» — прямо-таки микроскопическими буквами. На вешалке действительно две-три вещи можно отыскать и за 49.90, а все остальные — в два-четыре раза дороже. Расчет прост — соблазненная ценой покупательница уже увлечена. Дело сделано. Товар понравился. Хитрость с предлогом «от» удалась. Принцип самообслуживания. Сами выбираем. Сами решаем. Сотрудники магазина вроде бы лишь при сем присутствуют. Но это не так. Вы подыскали вещь и идете в примерочную. Посмотрели на себя в зеркало и заколебались. И вот подходит к вам продавщица, окидывает проницательным взглядом и говорит примерно так: «…что-то не то. Давайте попробуем в других тонах». Вы польщены. Ваш вкус в принципе одобрен. Вы прониклись доверием. Человек объективен. И вот вам уже доставляют в примерочную второй., третий, пятый вариант. Вы с опаской поглядываете на этикетки с ценами. Вы понимаете, что это совсем другой, более дорогой товар, но… он действительно хорош! Он вам идет. И ваша помощница так старалась. И вообще вы имеете право приобрести хоть одну хорошую вещь! Все это, разумеется, верно, но вы же зашли просто взглянуть…

Совершенно аналогичные сцены разыгрываются и в мужском отделе.

Поднимаемся еще на один этаж. Отдел «Все для дома, все для уюта». Здесь вы можете без труда (если не считать овеществленным трудом деньги) приобрести обстановку для любой квартиры, на любой вкус. Магазин «бесплатно» доставит ваше приобретение по указанному адресу, подвесит, привинтит, соберет, установит…

Хотите, шагнем в детство. Не в свое, конечно, в чужое. Как отдыхают глаза на игрушках. Таких игр в нашем детстве не было. Одна забавнее другой. Кажется, застрять бы у этих волшебных полок и смотреть, смотреть на это счастье… Но почему же здесь так мало народу. Что отпугивает покупателей? Где же главные посетители отдела — дети? Увы, долго будут ждать все эти плюшевые медвежата и тигрята своих маленьких друзей. Покупателей отпугивают цены. А детей мало не только здесь. Рождаемость в этой стране падает с каждым годом. Подсчитано, что если дело так пойдет и дальше, то ФРГ 2050 года будет иметь населения в два раза меньше, чем сейчас. Есть над чем задуматься.

Книжный отдел. По количеству имеющихся томов он не уступит иному книжному магазину. Но это все же лишь отдел. Товар здесь ограничен в ассортименте и рассчитан на самого широкого читателя. Полки: «Детская книга», приключенческая литература, классики. Современный антиквариат (уцененные книги). Поэзия. Репродукции выдающихся мастеров живописи. Научно-популярные книги: «Вселенная», «Земля», «Океан», «Пустыни»… Серия: «Жизнь выдающихся людей». Вся представленная продукция делится на две группы: обычного формата и так называемые «карманные книги», размер которых позволяет их носить в кармане пиджака или в дамской сумочке. Эти «дорожные» книги могут быть самого различного содержания — от философии до порнографии. Нужно ли говорить, что книгопечатание здесь достигло степени искусства. Эх, если бы такой форме всегда соответствовало содержание!

Любопытная деталь. Если экземпляр поврежден, продавец имеет право предоставить скидку, при этом весьма значительную.

Вещи просятся в руки, тянутся к вам, кажется, только не могут произнести: «Возьми меня с собой!» И сам собою напрашивается вопрос: «Ну а как с воровством?» Статистика называет миллионные суммы потерь по этой «статье». Но они сполна перекрываются выгодами от системы самообслуживания. Разумеется, против воровства предпринимаются меры. Все залы просматриваются телекамерами. Помимо продавцов и заведующих отделами за публикой наблюдают детективы или переодетые полицейские. На видных местах выставлены «профилактические» плакаты с фотографиями пойманных воров (важная деталь: глаза на изображениях всегда заклеены!). Родителей призывают смотреть за детьми. Словом, идет обычная, тысячелетиями продолжающаяся война: воры — полицейские.

Мы можем теперь пройти в отдел оформления кредита, в отдел продаж путевок (во все страны мира), наконец, в ресторан. Но, наверное, хватит. Взгляните на часы и не удивляйтесь. Время здесь, как и при любом увлекательном зрелище, проходит незаметно. Даже чересчур незаметно.

Сегодня суббота; значит, в 14 часов приветливый голос предупредит «уважаемых покупателей», что магазин закрывается. Проходит 15 минут, и все это товарное царство вымирает. Не только наш магазин, но и улица и весь центр города. Ведь он так и называется: «Торговый (дословно: «закупочный») центр».

В обычные дни, а также в первую субботу каждого месяца крупные универмаги функционируют до половины седьмого. По воскресеньям не работает никто.

Лифт спускает нас на нижний этаж, и мы выходим на улицу. Поскольку улица. состоит из витрин, резкого перехода из одного состояния в другое не ощущаешь. Кажется, что путешествие по товарным джунглям продолжается. Так оно, впрочем, и есть на самом деле.

Вывод: бездарно потраченное время? Если вы скажете это не для красного словца, а от души, я сниму перед вами шляпу. Значит, вы очень целенаправленный человек, но, будем откровенны, таких немного. Подавляющее большинство же попадает под гипноз товаров, становится их рабами. И добрую долю своего свободного времени посвящает их созерцанию. Жизнь становится ясной до предела: приобретать, приобретать, приобретать. Планируется семейный бюджет на месяцы, на годы. Все помыслы концентрируются на приобретательстве. В угоду ему приносится энергия, увлечения, молодость, жизнь…

Смыслом жизни было, есть и будет творчество. В этом объективный закон развития и личности, и общества. Подмена жажды творчества жаждой стяжательства, составляющая суть столь рекламируемого ныне западной пропагандой «общества потребления», есть попытка игнорировать, обойти объективный закон. А такие вещи никогда не удаются. Законы мстят за себя. И очень жестоко.

Я стою у бетонного парапета и смотрю вниз, на дно искусственного ущелья, по которому течет асфальтовая лента шоссе, на трехъярусные мосты, на хитросплетение «развязок», на двухсотметровые трубы концерна «Байер». Подо мною на бешеных скоростях проносятся автомашины. Две летящие ленты. Одна на север, другая на юг. Они одинаково плотны и одинаково стремительны. И с каждым годом плотнее и стремительнее. Остановите поток автомобилей — и остановится жизнь. Останутся недостроенными коробки небоскребов. Заржавеют, рассыплются прахом трубопроводы, газгольдеры. Потухнут доменные печи. И наоборот, чем плотнее, стремительнее движение машин, товаров, людей, тем увереннее тянутся в небо этажи и трубы, рождаются и разрастаются города, и, разрастаясь, они теряют свое привычное обличье. Архитектор уступает место инженеру. Фантазия — расчету. Мы любуемся пропорциями пирамид, каменными кружевами храмов, элегантностью и изысканностью дворцов, даже нищетой церквушек, даже убогостью заброшенных двориков. Короче, создавая завтрашнее, мы восторгаемся вчерашним. Почему?

Поблескивая агатовой матовостью граней, уходят в синеву этажи универмагов. Кажется, что стоишь у подножия циклопического гнезда невиданных кристаллов. А может быть, наоборот. Кристаллы как кристаллы, а вот человек сжался до микроскопических размеров, стал букашкой, муравьем. Не это ли подсознательное чувство протеста и заставляет меня повертываться спиной к этим хрустальным парусам, несущим меня в завтрашний день? А может быть, другое, подтвержденное тысячелетним опытом: цивилизация, если она не планируется, оставляет после себя пустыню.

Один из местных школьников в сочинении на тему «Леверкузен, каким я его вижу» писал: «В дождливую погоду всегда страшно». Конечно, страшно, если с неба моросит не ласковый дождь, а раствор серной кислоты.

Согласно официальным уведомлениям, кислотные дожди в связи с переходом на использование в качестве топлива природного газа над Леверкузеном больше не хлещут. Более того, состав атмосферы над территорией комбината «Байер» якобы не отличается ничем от любой другой бундесреспубликанской атмосферы. А если верить рекламным плакатам, на которые так щедры отцы города, то оказывается, что благодаря фильтрующим установкам фирмы «X и У» воздух над Леверкузеном по своим показателям далеко превосходит воздух соснового бора. Но это уже из области западногерманского юмора.

Нам надо отдышаться. Пойдемте на Рейн.

Скучно называть его торговой артерией Западной Европы. Смешно рядить в романтический плащ средневековья. На свете немало рек длиннее, шире, мощнее Рейна, но едва ли отыщется река, так органически сочетающая в себе понятия творца и труженика. Разве что Волга. Несхожи эти реки! Должно быть, в той же степени, что и народы, населяющие их берега. Несхожи, и в то же время есть в этих реках какое-то неуловимое сходство. Может быть, то самое, что заставляет обращаться к ним с той высшей формой почтения, на которую способен язык. Матушка-Волга. Батюшка-Рейн.

Эта самая знаменитая из рек Западной Германии рождается в горах швейцарского кантона Граубюнден и кончается на равнинах Нидерландов. Бурна, яростна юность Рейна. Спокойна, величественна его старость.

Впитав в себя сорок четыре притока, миновав шесть государств, пройдя сквозь турбины гидростанций, через винты и лопасти тысяч пароходов, Рейн исчезает, давая жизнь множеству рукавов и каналов, давая десятки новых имен островкам, бухтам, проливам, заливам. Растворяется, дав жизнь таким портам, как Антверпен, Роттердам, Амстердам, а может быть, и целой стране. Ведь, строго говоря, дельта Рейна не что иное, как частица Альп, перемолотая и перенесенная течением реки за тысячи лет на побережье Северного моря.

Век за веком плывет эта тысячекилометровая дорога жизни, то пробиваясь сквозь насупленные горы, то извиваясь между мягких холмов, то лениво разливаясь среди распахнутых равнин. Плывет, отражая цветы, деревни, города, древние замки, фабричные трубы. Плывет, порождая песни, легенды, сказания. И как Рейн пробивает нагроможденье горных пород, так и рожденные им легенды пробивают толщу времен и доносят нам живое дыхание когда-то существовавших здесь народов и культур. Легенды сплетаются и образуют эпос.

«Песнь о Нибелунгах». Неувядаемый венок страстей: любовь, страдание, верность, обман, честь, низость, жизнь, смерть, слава, презрение…

Выйди на берег. Прищурь глаза. И проплывающая самоходка превращается в старинный бургундский челн. На его корме закованный в броню воин. Ужасом искажено его лицо. В отчаянии швыряет он в пенящиеся волны несметные сокровища, отвоеванные Зигфридом у воинственного племени карликов Альбов…

Давно уже по обоим берегам Рейна проложены железнодорожные пути, а за ними и автострады. Удобные и скучные. Вдоль Рейна можно проехать, но не пройти. Этому препятствуют многочисленные гавани, причалы, заводи… И уж, конечно, прочувствовать реку можно лишь с палубы парохода, и тем глубже, чем более продолжительным будет плавание. Скажем, от Роттердама до Базеля. Или, на худой конец, от Кёльна до Майнца. Рейн многолик. И лики его несхожи. Разделенный на участки, различающиеся и скоростью течения, и рельефом русла, и пейзажем берегов, Рейн как бы вмещает в себя несколько рек, продолжающих друг друга, но сохраняющих вместе с тем свое своеобразие и теряющих его в своеобразии общего потока.

Видеть Рейн в его самом нижнем течении по территории Голландии мне пришлось лишь мельком, из окошка уходящего в высь самолета. Вспоминается сплошной изумрудный луг, густо забрызганный яркими точками цветников, и на нем венозное переплетение нескольких рукавов. Самолет вошел в облако. А когда вышел, не было ни реки, ни Голландии.

Наша вторая встреча произошла в ФРГ. И уж коль скоро мы начали с низовья, то отправимся на голландско-западногерманскую границу, туда, где рейнские берега снимают фартук садовника и надевают рабочую спецовку, Здесь кулисами будут не цветы, а заводы. По мере нашего продвижения вверх пейзаж меняется на глазах. Безмятежные дали опутываются линиями электропередач, огораживаются частоколом труб, переплетением арматуры. Воздух наполняется почти ощутимой копотью и пропитывается столь специфичным для индустриальных центров запахом угля и железа… Это начинается Рурская область. Все плотнее частокол заводских труб: кирпичных, бетонных, железных. Воздух заволакивается дымом и бензинной гарью, стелющейся над самой водой. Утро здесь кажется вечером, а самый безоблачный день — мрачным. Черный от копоти, оглохший от гудков и сирен, ослепший от ядовитых выхлопных газов, как бы ощупью пробирается Рейн на территории гигантского, на десятки километров растянувшегося заводского двора, огибая гудящие огнедышащие печи, горы каменного угля и железной руды. Пробирается все плотнее, прикрываясь грузными тушами самоходных барж. Сплескиваются поднятые беспрерывным шевелением судов волны. Вспучивается разрываемая винтами вода, завивается в воронки, сбивается в высокие валы, спешащие к берегам, чтобы скорее плюхнуться на жирные пологие плиты. Этот клокочущий, кипящий ведьмин котел и есть знаменитая дуйсбургская гавань, точнее, средоточение десятков гаваней. Самый крупный из всех известных речных портов мира! Годовой грузооборот его достигает чуть ли не тридцати миллионов тонн, превосходя порой оборот морского гамбургского порта, именуемого в ФРГ воротами в мир. Рурская гавань была основана еще в XVIII веке, на пересечении Рейна с «Янтарным путем» — старинной торговой дорогой, связывающей балтийские берега со средиземноморскими. Но конечно, своему нынешнему положению и значению она всецело обязана индустриализации Рурской области.

Может показаться странным, что в сравнительной близости от этой промышленной кухни расположено местечко, связанное с одной из самых светлых и красивых рейнских легенд. Речь идет о старинном городе Клеве, несчастной принцессе Эльзе и таинственном рыцаре Лоэнгрине, прибывшем в сей город на позолоченной лодке, влекомой лебедем, и таким же способом выбывшем в неизвестном направлении после того, как прекрасная, но, увы, неблагоразумная Эльза вынудила его открыть свое имя.

Мне довелось побывать в Дуйсбурге. В центральной его части расположено старинное здание ратуши и еще более старинная церковь. И это, кажется, все, что не относится непосредственно к промышленности. Вся остальная территория города занята заводскими корпусами, плавильными печами, градирнями, трубопроводами и, разумеется, магазинами. Помнится, мы долго колесили по вымершим улицам и площадям этого индустриального заповедника, одинокие в плотном автомобильном потоке, пока на одном из дорожных указателей, чересчур уж щедро расставленных на здешних магистралях, не прочли; «Эссен — 1 км». Оказывается, мы попросту заблудились в стальном лабиринте Рура, чудовищной агломерации, захватившей в свою сферу свыше десяти миллионов человек. Четыре тысячи человек на один квадратный километр!

Выше Дуйсбурга промышленный пейзаж редеет и отступает от берегов в глубь страны. В этом смысле не представляет исключения и Дюссельдорф — столица земли Северный Рейн-Вестфалия. Несмотря на свои размеры и безусловную элегантность, город этот так и остался «деревней на Дюсселе», повернутой к Рейну спиной. Здесь Рейн меняет направление, резко сужается и убыстряет течение, словно старается поскорее пробежать это неприветливое место.

К многочисленным достопримечательностям Дюссельдорфа следует отнести в первую очередь фешенебельную Кё (Кёнигсаллее, Королевскую аллею), центральную улицу города, выдающийся образец современной архитектуры — небоскреб фирмы «Тиссен», смахивающий на стометровый стеклянный парус, и, разумеется, средневековые кварталы «старого города». В одном из этих домов родился Генрих Гейне. Не тратьте времени на поиски памятника. Такового пет.

Предложение присвоить имя поэта местному университету было отклонено руководством этого учреждения, не признавшим за покойным выдающихся заслуг на научном поприще[5]. К числу попыток, имеющих целью увековечить память выдающегося дюссельдорфца, следует также отнести поползновение городских властей отторгнуть земельный участок, на котором стоял дом Гейне, с целью организации музея у нынешних законных владельцев после того, как последние отказались его продать. Говорят, их даже исключили из числа читателей городской библиотеки. Однако эта отчаянная попытка потрясти принципы частной собственности шокировала многих здешних почитателей поэта и оказалась обреченной на провал.

Будучи в Дюссельдорфе, я отыскал Болькерштрассе и дом № 53 — место, где в семье неудачливого еврейского коммерсанта Самсона Гейне родился сын Гарри. Так его звали в детстве, на английский манер… Район этот один из самых старых, однако благодаря обилию увеселительных заведений, главным образом эротического толка, производит впечатление процветающего и жизнерадостного. Стилизованный трехэтажный дом, занимающий ныне участок, приспособлен под кондитерскую. Поэт не забыт! На доме имеется мемориальная надпись, внутри кондитерской на стене висит несколько фотографий, запечатлевших убранство комнат, принадлежавших семье Гейне, а на противоположной стороне улицы имеется ресторан его имени. Рядом с входом в это заведение прибита табличка с соответствующими биографическими сведениями, а над дверью даже установлен небольшой бюст. Мое естественное желание — зайти и выпить в честь автора «Зимней сказки» стакан рейнского — осталось неосуществленным. Ресторан оказался ночным. Я повернулся и отправился на набережную Рейна.

Здесь, у Дюссельдорфа, река наиболее глубока — шестнадцать метров. Надо сказать, что уровень ее крайне неустойчив и подвержен весьма сильным колебаниям. Лишь в одном месте на всем своем протяжении Рейн имеет еще более глубокое дно. У подножия скалы Лорелей!

А вообще-то Рейн неглубок. Порою даже мелок — полтора-два метра на отрезке Базель — Майнц, около двух — ниже Кёльна…

За Дюссельдорфом, в районе Леверкузена, вновь выдвигается на передний план индустриальный пейзаж. На этот раз в виде корпусов химического гиганта «Байер», о чем свидетельствует огромная крестообразная фирменная марка этого концерна, подвешенная между небом и землей на стодвадцатиметровых стальных мачтах и видимая за много километров и днем, и ночью. Промышленные предприятия нависнут над Рейном по меньшей мере еще в двух местах: у Весселинга и особенно в районе Мангейма и Людвигсхафена, где мрачными кулисами речного ландшафта предстанут оба берега. А пока, проткнув горизонт, навстречу нам плывут башни Кёльнского собора.

Самый рейнский, он же самый крупный из рейнских городов, Кёльн расположен на полпути между Боденским озером, из которого вытекает судоходный Рейн, и Северным морем, куда он впадает. На берегу первого (под мостом в городе Констанц) находится нулевая отметка реки, на берегу второго, у города Хукван-Холланд, находится последний километровый столб с отметкой «1320». Кёльнский собор расположен между отметками «688» и «689».

От Кёльна начинается регулярное пассажирское судоходство, осуществляемое компанией «Кёльн — Дюссельдорф Рейн — дампфшиффарт», основанной еще в 1853 году на базе двух конкурирующих фирм. Крупнейшие из судов, принадлежащих этой компании, берут на борт до трех тысяч пассажиров. Они оборудованы комфортабельными салонами, ресторанами и даже бассейнами для купания. А вообще-то чего только на Рейне не встретишь! Ходят здесь и наши «Ракеты» на подводных крыльях, и старые колесные «калоши», помнящие еще кайзера, и караваны гигантских барж, но больше всего тут самоходок.

Отчалим же от кёльнской набережной, пройдем под громадным висячим, очень впечатляющим мостом, носящим имя Северина, минуем длинные склады и причалы грузового порта, дебаркадеры разных водноспортивных клубов, выйдем на стрежень, и Рейн распахнет нам зеленые объятия своих берегов. Глубоко зарывается во встречные волны нос нашего корабля. Он как бы сдвигает перед собой толстый слой воды. Натруженно стонет под кормой гребной винт. Невелика наша скорость — четырнадцать — шестнадцать километров в час. И все же мы вскоре обгоняем караван барж. Может показаться, что тот вообще стоит на месте, упираясь кормой толкача в крутую волну. Это, конечно, не так. Судно продвигается вперед, хотя и с большим трудом, скажем, со скоростью пешехода. От Роттердама до Базеля караван доберется за три недели. Хорошая самоходная баржа преодолеет это расстояние за сто семь часов «чистого времени», то есть практически за восемь — десять дней. Зато от Базеля до Роттердама время следования сокращается вдвое!

Рожденный в горах, Рейн до конца пути своего сохраняет характер горного потока: непостоянство, своенравность, напористость. Естественно, что скорость течения зависит от многих причин: наклона русла, уровня воды, ширины, глубины. В среднем при нормальном уровне воды она колеблется между пятью и семью километрами в час. Но это в среднем! А вот, например, около города Бингена, там, где Рейн пересекает подводная горная гряда, скорость течения удваивается. В относительно недавние времена здесь был водопад. Ликвидировать эту естественную плотину невозможно, поскольку она препятствует слишком быстрой утечке воды из верховьев. Для преодоления этого каменного барьера природа оставила тридцатиметровый переход. Это и есть знаменитая «Бингеновская дыра», наводившая в прошлом ужас на рейнских речников. Она и сейчас еще заставляет их волноваться. Говорят, что при подходе к этому месту жены речников, не покидающие своих мужей в их странствиях, собирают наиболее ценные вещи в чемодан, чтобы в случае аварии захватить их с собой на спасательную шлюпку. Что ж, их можно понять! В половодье скорость течения достигает здесь семи — десяти метров в секунду. Более чем достаточная, чтобы выбросить на камни потерявшее ориентировку и управление судно.

Рейн своенравен. Помимо своего, так сказать, основного течения он обладает еще несколькими побочными. Вода бежит по ширине русла с различной скоростью, при этом наиболее стремительные участки расположены не на поверхности. В результате зеркало реки искривляется, и довольно сильно! Перепад уровней достигает тридцати сантиметров. Как следствие этого — поперечные течения, завихрения, водовороты, носящие здесь наименования «котлов», «рулетов», «вальцов». Кстати говоря, скорость течения Рейна в летние периоды значительно быстрее, чем зимой.

Рейн непостоянен. В былые времена он попросту терроризировал жителей прибрежных селений изменением своего русла.

На Рейне немало городов и селений, в прошлом располагавшихся на противоположном берегу. Нет, переселились не люди. Переселилась река!

Как у всех рек нашего полушария, текущих в направлении севера, правый берег у Рейна размывается быстрее. В результате этой деятельности большие территории превращались в непроходимые болота, гиблые места, рассадники малярии. Вот как изображался Рейн в одном географическом труде прошлого века: «Русло реки представляет собой пятикилометровой ширины путаницу бесчисленных островков, лагун, болот, недоступно судоходству…» Плавание но Рейну считалось пыткой и практически не осуществлялось, хотя первому пароходу из низовьев Рейна в Базель удалось пробраться еще в 1832 году! Лишь после проведения кропотливых долголетних работ Рейн удалось втиснуть в каменное ложе. Вот почему прибытие в Базель первого каравана барж вызвало у жителей этого города прилив ликования, вылившегося во всенародный праздник. Случилось это относительно недавно, в 1904 году. Но и сейчас, в наши дни, казалось бы, укрощенный, прирученный Рейн все еще норовит отклониться от предписанного пути, бросается на берега, ворочается, принуждая суда к зигзагообразному движению, а людей — к бдительности. Вот почему помимо того, что берега Рейна обложены на всем своем протяжении камнем, они еще и укреплены специальными дамбами, перпендикулярными к линии берега и имеющими назначение гасить ярость течения.

Но странное дело! Несмотря на все произведенные насилия, река ничуть не потеряла своего величественного и живописного вида. Во многих местах бухточки, образованные дамбами, заросли камышами, травой, кустарником и служат пристанищем диким уткам, гусям и лебедям, которые охотно селятся в этих отнюдь не пустынных местах. Дикие лебеди до неправдоподобия красивы, но очень алы. Они не только не боятся людей, но и требуют внимания, и не просто визуального. Помню, во время одной из своих прогулок по берегу реки я залюбовался на царственную лебединую пару. Птицы охотно подплыли ко мне. Скормив им все свои бутерброды, припасенные на день, я виновато развел руками, а потом помахал перед носом лебедя пальцем. Что было! Распустив огромные крылья, самец поднялся на хвост и, став таким образом с меня ростом, устрашающе зашипел. Его маленькие глазки засверкали такой злобой, что я невольно отступил от воды. Белогрудый красавец несколько успокоился; гордо изогнув шею и распустив перья, он поплыл к своей подруге, которая вообще не удостоила меня вниманием.

Промысел лососей, судака, макрели! Где? В Рейне? Сегодня это воспринимается как шутка. Ныне образцы этих рыб можно встретить разве что в Кёльнском аквариуме. Но еще в начале нашего века ими действительно кишела вода. Изо всей рейнской подводной фауны остался в живых лишь угорь, да и то, думаю, скорее теоретически, чем практически. Правда, здешний рынок доказывает обратное.

Говорят: где рыба, там и чайки. Ныне это правило все больше превращается в исключение. Рыба исчезает. Чайки остаются. Что касается чаек рейнских, то на реку они теперь прилетают лишь отдыхать, а трудовые будни проводят на полях, где воюют с воронами из-за червей.

От Кёльна до Бонна примерно полтора десятка километров. «Примерно» потому, что сегодняшний Бонн — понятие условное. Став волею обстоятельств столицей государства, этот маленький университетский городок начал разрастаться, как на дрожжах, поглощая соседние деревни. Правда, последнее время строительство ведется не столько вширь, сколько ввысь. Трудно сказать, украсят ли город воздвигаемые небоскребы, но что изменят — это бесспорно. Жаль, если это распространится и на окружающую природу.

У Бонна река решительно меняет обличье. Натянутая под Дуйсбургом рабочая спецовка становится здесь неуместной. Мы вплываем в «романтический» Рейн. Горизонт загораживает цепь конусообразных вершин. Это Зибенгебирге (Семигорье). Рожденные вулканической деятельностью, эти трахитовые горы хотя и невысоки, но чрезвычайно эффектны благодаря изяществу профиля, живописным руинам старинных башен и, разумеется, Рейну. Нет ничего удивительного, что именно этот край часто становится ареной действия легендарных героев древности. Так, ближайшая к Рейну вершина, служившая прибежищем кровожадному дракону, становится свидетельницей подвига Зигфрида, сразившего, как известно, это чудовище. Сегодня к вершине скалы проложен фуникулер. Однако есть полный смысл подняться на нее пешком. Хотя бы для того, чтобы осмотреть пещеру — обиталище дракона. Рациональные местные граждане в настоящее время используют освободившееся по причине гибели дракона помещение под террариум. Пещера многократно переделывалась, и, думаю, единственно, что сохранилось в ней от тех мифических времен, — это запах, выносить который человек с нормальным обонянием не в состоянии.

За дополнительную плату посетители пещеры имеют возможность осмотреть выставку картин, посвященную подвигу Зигфрида.

Широкая, выбитая подошвами легионов туристов тропа, лучше сказать, магистраль приводит нас к вершине горы Драхенфельс, что в переводе означает «драконья скала». Если верить путеводителю, это самая посещаемая вершина Западной Европы. В свое время здесь располагались каменоломни, поставлявшие стройматериалы многим городам этой области, в частности Кёльну для строительства собора. Природа мстит. Выбитые траншеи не только изуродовали гору, но и создали реальную угрозу ее дальнейшего разрушения, чреватого оползнями, камнепадами, обвалами. Нынешним строителям пришлось тщательно заделывать все тоннели, проделанные их средневековыми коллегами. Бетонные пломбы хотя и обезобразили утес, но по крайней мере поддерживают его целостность. На самой вершине сохранились руины высокой мощной башни, сложенной из обточенных камней, так удивительно подогнанных друг к другу, что даже вблизи производят впечатление кирпичной кладки. У подножия башни, на высоте 321 метра, небольшая площадка, с которой открывается непередаваемо прекрасный вид на Рейнскую долину, город Бонн и примыкающие к нему районы… Да, здесь трудно не впасть в восторженность.

Помимо красоты распахнувшийся простор поражает еще и другим. Думается, что этот в общем-то незначительный по размерам кусочек территории как бы воссоздает в миниатюре поразительно точную картину всей страны: заросшие лесом горы, увенчанные средневековыми руинами, уходящие за горизонт поля, щедро рассыпанные тут и там аккуратные городки, геометрически четкие линии дорог, густые рощи заводских труб, а внизу плавная лента реки.

Далеко виден Рейн с вершины Драхенфельс. Сколько же на этом отрезке судов: пять, десять, двадцать, тридцать… И это в воскресный день, когда большинство речников отдыхает!

Да, кораблей на Рейне действительно много. Подсчитано, что на своих плечах Рейн одновременно несет около семи миллионов тонн грузов, или около десяти тысяч судов.

От города Хукван-Холланда, что на Северном море, до города Рейнфельдена, что близ Боденского озера, Рейн свободен для судов всех стран в любое время года, за исключением времени ледостава и ледохода, которые, впрочем, бывают нечасто. Последний раз Рейн замерзал на большей части своего течения зимой 1928–1929; 1939–1940; 1946–1947 годов.

Чаще всего здесь встретишь флаги Федеративной Республики Германии, Голландии, Франции, Швейцарии, Бельгии, не редкость флаг ГДР, Австрии, Швеции, Англии. Да разве все перечислишь!

Известно, что одна лошадиная сила способна двигать по грунтовой дороге груз в сто пятьдесят килограммов, по рельсам — пятьсот, а по воде — четыре тысячи! Вот и плывут по водным дорогам земли суда. Вот и существует на свете тяжелая и интересная профессия речников.

Рейнские матросы, как правило, плавают с семьями. Баржа становится их домом! Мирно полощется под ветром развешанное для просушки белье. Из кухни доносится запах готовящегося обеда. Возле рубки — прикрученная для надежности к палубе автомашина. Как будто не так-то уж и плох быт рейнских навигаторов. Это верно. Но верно и другое.

Для туриста плавание по Рейну — удовольствие. Для речника — тяжкий, ответственный труд. Профессия эта требует трехлетнего обучения… А чтобы стать к штурвалу, необходим соответствующий патент, причем к экзаменам для его получения допускаются лишь люди, проплававшие по рекам Западной Германии не менее шести-семи лет. Такова формальная сторона дела. А неформальная заключается в том, что капитан или штурман должен учиться столько лет, сколько он намерен плавать, ибо Рейн, как, впрочем, и все другие реки, непрерывно изменяющийся организм, и все эти изменения надо знать и учитывать.

— Как же это Вам удается? — спросил я, разговорясь со старшим офицером зафрахтованного нами судна.

— Как удается? Ну, во-первых, имеются довольно точные лоции, соответствующие справочники, знаки, указатели. Есть ежедневные сводки о состоянии воды на всей акватории. Имейте в виду: Рейн — самая изученная река в мире! Да мало ли что имеется… Опыт, наконец. Я, например, совершенно точно знаю, что сейчас, вот как только пройдем церквушку, — разговор происходил на палубе, — надо развертываться налево, так, чтобы нос смотрел точно на трубу, которая через пять секунд покажется из-за этого лысого склона… Иначе…

От Антверпена до Базеля около тысячи километров. А сколько подводных камней, мелей, перекатов, боковых течений. И всех их обязан цепко держать в своей памяти обладатель «Большого рейнского патента», дающего право на вождение судов по всему Рейну.

Чем выше взбирается Рейн, тем круче его русло. Если в нижнем течении реки перепад высот на одном километре составляет в среднем восемнадцать сантиметров, то уже между Кобленцом и Бингеном — двадцать девять, а на участке Страсбург — Базель протяженностью около ста тридцати километров Рейн ухитряется подняться на сто пятнадцать метров.

За Бонном река сужается. Берега становятся круче, не оставляя места для больших городов. Их здесь и пет. Но зато те маленькие, что есть, очень живописны. Вот мимо нас проплывает Андернах, заложенный еще римлянами. Древние стены, остатки дворца, церковь, большая круглая башня, надстроенная другой, восьмигранной. Все это утопает в зелени. В окрестностях Андернаха находится потухший вулкан с застывшими потоками лавы и грудами пемзы, который привлекает массу геологов-любителей.

Здесь же начинаются виноградники, без которых весь дальнейший рейнский пейзаж попросту немыслим. Нельзя сказать, что их аккуратные поля, зеленые летом, золотые осенью, прибавляют что-либо к красоте берегов. Но кто знает, что сталось бы с этими берегами, если бы их не залатывали виноградниками. Взращенная в глубокой древности на востоке, виноградная лоза была принесена на Рейн войсками римского императора Проба, в честь которого вот уже двадцать веков здесь осушают первый стакан вина, полученного от нового урожая. Вряд ли во всей мировой истории отыщется герой, удостоенный подобной чести!

Рейнские вина, должно быть, действительно хороши, потому что большего количества пьяных, чем в здешних местах, в дни веселого праздника сбора винограда мне не приводилось встречать нигде, разве только еще на Мозеле. Последний впадает в Рейн возле Кобленца. Город этот живописен, но не более. Несмотря на почтенный возраст и, казалось бы, выгодное расположение — пересечение долин Мозеля и Лана с долиной Рейна, он не превратился, как этого можно было бы ожидать, ни в торговый, ни в промышленный, ни в административный центр. Причин этому несколько. Думается, главная в том, что всю свою предшествующую историю город носил сугубо военный характер.

На Мозеле мы еще побываем. Его красота и неповторимость пейзажа вполне того заслуживают.

За Кобленцем начинаются места, наиболее любезные сердцу романтиков, старых и новых: «Самый прекрасный уголок Германии… это берега Рейна от Майнца до Кобленца. Край сей — мечта поэта и самая роскошная фантазия не может выдумать ничего прекраснее этой долины, которая то открывается, то закрывается, то становится цветущей, то пустынной, то смеющейся, то пугающей». Ни в красочности, ни в точности этой характеристики, принадлежащей известному немецкому поэту прошлого века Генриху Клейсту, не откажешь!

У начала излучины, которую образует Рейн перед впадением в него Лана, возвышаются башни и стены Марксбурга — единственного на всем Рейне замка, дошедшего до нас неразрушенным. А на другом берегу, напротив него, находится место, носящее имя Кёнигштуль (престол), где, по преданию, немецкие курфюрсты выбирали своих императоров.

Весь дальнейший участок реки до самого Бингена остался в моей памяти диким и суровым. Возможно, что это в общем-то правильное впечатление усилилось еще из-за непогоды. Помню, при подходе к Сан-Гоару — городку, прилепившемуся к подошве крутого, заросшего лесом откоса, — стал накрапывать дождик. Высокие мрачные берега стремительно сдвигались и от этого становились еще выше и угрюмее. Зажатая в каменных тисках река старалась вырваться и, казалось, отбрасывала назад наш, мешавший ей пароходик. Низкие, зацепившиеся за прибрежные леса тучи делали окружавший пейзаж смутным, почти нереальным и все более захватывающим. Рейн метался из стороны в сторону. Взору открывались новые и новые вершины, увенчанные руинами разбойничьих замков, действительно похожих в сумерках на силуэты хищных птиц. Мы словно попали в мир рыцарских романов и легенд. Несмотря на дождь, холод, пронизывающий ветер, палуба была забита пассажирами. Люди стояли как загипнотизированные, забыв про непогоду. Непонятное волнение передалось и мне. Тучи в одном месте вдруг разорвались, и на землю брызнули багровые лучи заходящего солнца. Как будто испугавшись света, Рейн метнулся в сторону, и глазам открылась знаменитая Скала скорби, или Лорелей. И на палубе сначала потихоньку, а потом все громче, увереннее зазвучала удивительная песня Генриха Гейне о коварной красавице, погубившей немалое число пловцов.

Дождь усилился. Капли барабанили по палубе, по стеклам кают, по лицам людей, обращенным к вершине скалы, над которой в порывах ветра бился трехцветный флаг. Его красная полоса сливалась с прощальными лучами солнца, черная — с тучами, а желтая удивительно напоминала золотую девичью косу.

Красота скалы Лорелей, как, впрочем, и всех других великих шедевров природы, непередаваема. На фотографиях она выглядит ничего собой не представляющим береговым выступом, частично заросшим лесом. Рейн в этом месте сужается до ста семнадцати метров. Несмотря на огромную глубину, достигающую двадцати шести метров, поверхность здесь буквально усеяна подводными камнями. Они-то в сочетании с бешеным течением и создали скале столь печальную славу. Говорят, что эхо здесь повторяется пятнадцать раз, при этом каждый раз изменяясь.

Старинная легенда о дочке Рейна красавице Лорелее весьма красочно рисует картину кораблекрушения. Очарованные красотой девушки, восседающей на выступе скалы, завороженные ее пением, кормчие теряли бдительность. Их суденышки натыкались на острые подводные камни и шли ко дну. А над местом гибели еще долго носилось насмешливое эхо, пародируя на все лады крики погибших.

Величествен и мрачен романтический Рейн. Сменяя, как бы сторожа друг друга, тянутся замки, иногда реставрированные, иногда заброшенные, но всегда надменные и неповторимые. Как правило, они расположены на вершинах, реже — у воды. А один прилепился на скале, выступающей посредине Рейна, возле города Кауб. Это Пфальц. В отличие от скалы Лорелей он очень «фотогеничен» и по количеству воспроизведенных рейнских достопримечательностей занимает, безусловно, первое место. Построен Пфальц был в 1327 году в качестве таможни. Сам же Кауб славен лоцманами, без которых до недавнего времени ни один капитан не решался проходить последующий участок реки. Выше, немного не доходя устья Наэ, имеется еще одно строение, напоминающее Пфальц, правда меньше по размеру. Это Мышиная башня. Существует легенда: башня была взята штурмом полчищами мышей, которые загрызли и сожрали укрывавшегося в ней епископа по имени Хатто, покарав его таким страшным образом за совершенные чудовищные злодеяния. Существует, правда, и другая версия, согласно которой название башни происходит не от слова Maus (мышь,), а от слова Maut, что означает «пошлина, таможня».

За Мышиной башней по левому берегу среди деревьев тянется, взбираясь на высоту, окруженный виноградниками город Бинген. А напротив, на другом берегу, на крутом склоне Нидервальда возвышается несколько старомодная, но достаточно впечатляющая двенадцатиметровая фигура «Торжествующей Германии», более известная теперь под скромным именем «Нидервальдский монумент».

На треугольнике, образованном Майном и Рейном, расположен город Майнц, в котором Рейн расстается со своим романтическим обличьем. Как и большинство рейнских городов, Майнц ведет свое существование с римских времен, когда под именем крепости Могунтиакум он нес охрану северных границ империи от варваров. В какой-то мере его роль в прошлом сходна с ролью Кобленца, с той, правда, разницей, что последний был родиной Меттерниха, а первый — Гутенберга. Памятник первопечатнику, воздвигнутый по проекту знаменитого датского скульптора Торвальдсена, расположен неподалеку от великолепного Майнского собора и является наряду с ним лучшим украшением города.

За индустриальными Людвигсхафеном и Мангеймом Рейн своим левым плечом теперь будет касаться Франции, а от Страсбурга разделит свои воды с французским рейнско-ронским каналом. За Базелем судоходство кончается. Рейн как бы переключается на производство электроэнергии, проходя сквозь стальные трубы многочисленных гидростанций. Этот так называемый Верхний Рейн обрывается Боденским озером. Питающий озеро Альпийский Рейн прокладывает свой путь по территории Австрии, Лихтенштейна и Швейцарии, и мы на него не попадаем.

Любое прощание носит элемент грусти. Прощание с Рейном грустно вдвойне. Кто знает, какой будет новая встреча. Мощные, но, увы, пропахшие бензином, пропитанные мазутом волны несут не только суда. Они несут также отбросы бесчисленных предприятий и городов… Из Среднего и особенно из Нижнего Рейна жизнь по существу ушла. Специалисты из Международной компании по защите Рейна от загрязнения (есть такая!) называют страшные цифры.

Рейнские берега перенаселены. Так, в ФРГ на Рейне проживает свыше половины всего населения. Подсчитано, что за одни сутки воды Рейна выносят из ФРГ двадцать девять тысяч тонн только одной лишь поваренной соли! Естественный биологический обмен реки почти повсеместно нарушен.

Горько сознавать, что к одной из самых прекрасных рек планеты все прочнее прилипает кличка «клоака Западной Европы».

Мы говорим «по Мозелю», а надо бы «по Мозели», потому что Мозель не «он», а «она». Правильное имя этой реки — Мозелла. Именно так окрестил ее латинский поэт Авсоний (310–395 гг.), совершивший путешествие по здешним краям и проживший некоторое время в Северном Риме, как называли тогда город Трир.

Этот, пожалуй, самый знаменитый приток Рейна рождается на южных склонах Вогезов. Из отмеренных ему 545 километров 242 он отдает Франции. Что только не вытворяет Мозель в немецких берегах: петляет, извивается, бросается из стороны в сторону, устремляется вспять, образуя размашистыми кольцами множество полуостровов. Некоторые из них имеют такие тонкие перешейки, что, кажется, расставь пошире ноги — и очутишься одновременно в двух противоположно текущих потоках. Географы, правда, объясняют своенравность реки тем, что она должна обходить выступы перерезающего ее путь плоскогорья…

Буду откровенен. Мозель — река прекрасная. Об этом люди знали уже двадцать тысяч лет назад. Знали и стремились к ее берегам. Кто сейчас скажет, сколько прошло здесь племен и народов. Об одном из них — кельтском племени тренеров Юлий Цезарь упоминает в своей книге «Галльская война». Именно с них и принято вести историю этого края. Но не треверам, а римским пахарям и строителям принадлежит честь превращения Мозеля варварского в Мозель цивилизованный, с которым история зачастую поступала вполне варварски, передавая его из рук одного государства в руки другого.

Французской визы у нас нет. Наше знакомство с Мозелем мы начнем в городе Трире, заложенном, если верить легенде, Требетом, сыном мифической царицы Семирамиды, за 1300 лет до основания Рима, неоднократной столице нескольких государств в прошлом, окружным центром западногерманской земли Рейнланд-Пфальц в настоящем. До Трира можно добраться автомобилем, поездом, пароходом, самолетом и пешком. Думаю, что только девяносто процентов приезжающих предпочитают первый способ и около нуля процентов — последний. А жаль! Редкий из городов нынешней Европы располагает такими великолепными окрестностями. Особенно они хороши ранним субботним утром, как сегодня, когда впереди целых два свободных дня, которые мы твердо наметили посвятить, как здесь говорят, поискам «голубых цветов», то есть странствиям без заранее определенной цели. По-нашему — скитаниям.

Лучше всего подобраться к городу с запада, взобравшись на одну из вершин Мозельских гор, широкой волной нависших над правым берегом реки.

Далеко, насколько хватает глаз, зеленое море лесов, садов и виноградников. Внизу — переливающаяся чешуя Мозеля, охватившего плавным изгибом старинный город, слишком красивый, чтобы казаться настоящим.

Давайте мысленно сядем в воображаемый «Мерседес», посадим за руль неизбежного в таких случаях спутника, располагающего необходимой информацией, и отправимся в Рур.

Как обманчивы порой слова. Р — У — Р! Грубейшее сочетание звуков! А на деле — женское имя. Это имя носит нарядная речка, впадающая в Рейн. Шириной с нашу Москву-реку и такой же длины, если точно — 235 километров; она петляет среди пологих, покрытых лесами гор, среди цветущих лугов, среди зеленеющих пашен, приютив на своих берегах городки, деревни и даже рыцарские замки. Чистенькие, аккуратные, словно соскочившие со страниц старинных книжек, смотрятся они в воды Рура. Глядишь на них и начинаешь верить, что действительно были времена, когда не существовало ни плотин, превращающих речку в цепь водохранилищ, ни пестрых кемпингов, рассыпанных по их берегам, ни самого Рура — полулегендарного района, символизирующего на протяжении последнего столетия промышленный потенциал страны.

Речка, давшая имя этому экономическому региону, условно считается его южной границей. Северной же служит другой приток Рейна. Еще более живописная, чем Рур, красавица Липпе, заблудившаяся среди заросших вереском и соснами песчаных откосов. Текут обе речки с востока на запад на расстоянии тридцати — тридцати пяти километров друг от друга. Текут, омывая район, именуемый индустриальными джунглями, угольным ящиком, дремучим царством Круппов, Тиссенов, Стиннесов…

Сильна инерция понятий! Воображение рисует чащобу заводских труб, огнедышащие плавильные печи, курганы антрацита, нагромождение заводских корпусов, заломленные руки домен…

Итак, пусть будет утро. Лучше, если вокресенье. И обязательно зимнее. Просторней! Вот уже час, как мы покинули Кёльн и мчимся на север. Серая, аккуратно разграфленная полоса автобана. Зеленые, местами покрытые инеем или микроскопическим слоем снега склоны, откосы, луга, леса. Ажурные опоры высоковольтных линий. В колонне «по одному», «по два», «по четыре», «по семь»! Большие, синие щиты с названиями городов, поселков и вмонтированными зрачками телекамер.

Где же Рур? Машина вылетает на эстакаду. Далеко-далеко внизу широкая долина. Змейка реки, коробочки домов, словно прореженные гребешки шеренги труб, ажурные стрелы подъемных кранов… Наш спутник ловит мой вопросительный взгляд, отрицательно покачивает головой и поясняет: «Нет. Это долина реки Вуппер. Город Вупперталь. Родина Фридриха Энгельса. Дом, в котором родился Энгельс, не сохранился. На его месте установлена мемориальная плита. Но музей, посвященный жизни и деятельности этого самого прославленного уроженца Вупперталя, в городе имеется».

Минута. Другая. Третья. И вновь отлогие откосы автобана, обсаженные кустарником и цветами. Сейчас невзрачные, бурые кочки. Весной, летом, осенью — ярмарка красок и форм! Праздные, отдыхающие пашни. Зелень лугов. Луга разгорожены проволочными оградами на участки. На участках коровы, похожие на небольшие цистерны.

Где же Рур? По времени мы должны быть в Руре. Неужели эта живописная округа и есть самая изрытая, искромсанная, забетонированная, застроенная, заселенная часть Западной Германии?

— 1200 человек на 1 квадратный километр, почти и пять раз выше средней плотности, — это вступает в разговор наш спутник. — Здесь, — продолжает он, — на площади, составляющей менее двух процентов территории страны, производится десятая часть всего национального продукта. Три с половиной тысячи квадратных километров. Из них три десятых — пашни и сады, две десятых — луга, одна десятая — леса, четыре десятых — заводы, дома, дороги! Рур многолик. Здесь его, гак сказать, сельские кулисы… Обычно путешествие по Руру начинают с его западной окраины, с города Крефельда. Формально он к региону отношения не имеет, так как расположен на левом берегу Рейна, но ведь Рур но административная единица! Именно от Крефельда и начинается первый автобан: Дуйсбург, Мюльгейм, Эссен, Бохум, Дортмунд, Хамм… Сто километров индустриального пейзажа. Местные господа не очень-то раскошеливались на архитекторов. Это пришло потом. Вначале было дело. Строили там, где выгоднее, так что у природы шансов не оставалось…

Высокие, темные ели, стоящие на самой обочине автобана, прислушиваются к разглагольствованиям нашего водителя, покачивают зелеными шляпами-треуголками и смущенно разводят мохнатыми руками.

Когда-то давно, лет шестьсот — семьсот назад, люди начали добывать здесь уголь. Черный, блестящий камень, дающий жаркое пламя, столь необходимое мастерам, изготовлявшим под веселый звон наковален снаряжение и оружие для доблестных рыцарей. Вокруг угольных ям селились те, кто их раскапывал, — непонятный народ — бывшие крестьяне, будущие пролетарии. Тут же шла и торговля. Добывался уголь открытым способом, а потреблялся главным образом для кузнечных горнов. Значительно меньше для отопления.

Проходили столетия.

В конце прошлого века наступил промышленный угар. Германия забредила углем и железом. Здесь, в Руре, оказалось и то и другое. И Рур стал покрываться шахтами, плавильными печами и поселками. Поселки превращались в города. Города набухали, расползались и наконец слиплись в какую-то чудовищную мешанину доменных печей, сталелитейных заводов, угольных шахт, машиностроительных, химических, пищевых и десятков и сотен других предприятий, жилых массивов, учебных заведений, стадионов, каналов, сельскохозяйственных угодий…

О существовании Рура знает любой школьник, но напрасно искать его на административной карте ФРГ! Есть Нижний Рейн. Есть Вестфалия. Этнографические районы. Есть земля Северный Рейн-Вестфалия. Есть семнадцать практически сросшихся друг с другом городов: Бохум, Ботроп, Кастроп — Рауксель, Дортмунд, Дуйсбург, Эссен, Гельзенкирхен, Гладбек, Хамм, Херне, Люнен, Мюльгейм, Оберхаузен, Реклингхаузен, Ванне — Эйккель, Ваттеншейд, Виттен, в которых проживает около четырех миллинов человек. Есть еще четыре сельских округа с двумя миллионами жителей.

«17+4» — имеется и такое наименование региона. И только нет самого наименования: Рур! Добыв горы угля и руды, Рур так и не сумел добыть себе административной самостоятельности.

За стеклами машины тянется унылая равнина с разбросанными то тут, то там группами строений и перехлестнутая лентами дорог. Дороги сбегаются, разбегаются, перекрещиваются, взлетают на путепроводы, подныривая друг под друга, свиваются в хитроумные петли, выписывают лепестки. Засилье дорог. Торжество дорог. Нашествие дорог.

Бензоколонка. Тормозим. Останавливаемся. Заправляемся. Разминаемся. Трогаемся и снова останавливаемся, чтобы подобрать двух парней, примостившихся на обочине пути, выводящем на автобан. «Голосуют» на западногерманских дорогах редко. В основном это путешествующие студенты. А что им, собственно, остается делать? Душа просит простора. И рад бы шагать, да негде. Не по чему. По автобану нельзя. А за его обочиной — тем более — Частная земля!

Ребята держали в руках кусок картона с надписью «Дортмунд». Издали они казались заблудившимися малолетками. Впечатление оказалось обманчивым. При ближайшем знакомстве выясняется, что вполне зрелые молодые люди. Традиционные, в псевдозаплатах джинсы. Кожаные, нараспашку куртки. Раскрытые чуть ли не до пупка рубахи. Растрепанные по плечам, свалявшиеся хвостики волос. Парни как парни. Пройдитесь по улице любого крупного западногерманского города, и встретите тысячи таких же парней. Таких же, да не таких! В упор рассматривать незнакомого человека считается неприличным. Но потихонечку можно.

Ребята расположились на заднем сиденье, поставив на колени чемоданчики, на которых они восседали в ожидании транспорта и которые оказались вовсе не чемоданами, а плетенными из прутьев корзинами, точнее, коробами, и закурили, не сделав даже попытки согласовать этот вопрос с нами.

Глянем, как бы по необходимости, в зеркальце, что над водителем. Нет, отличаются чем-то лица наших новых спутников от сотен ежедневно мелькающих перед глазами лиц молодых бундеснемцев! Лежит на них четкая печать какой-то нездоровости и не то чтобы неинтеллигентности, а скорее отчужденности, безразличия.

«Рысаки маленьких людей?» — обращается к ним наш водитель.

Какие рысаки? При чем тут рысаки? Однако ребята отвечают. Лица просветлели. Говорят о чем-то интересном. Со знанием дела. С достоинством. Почти со снисходительностью. Говорят по-немецки, а о чем — непонятно. Диалект. Попытаемся перейти на нормальный «хохдойч». Не получается. Водитель в роли переводчика. С немецкого на немецкий. Постепенно все проясняется. Голубятники. Голуби — традиционное увлечение жителей Рура. По-нынешнему — хобби. Голубятников здесь много. Называют цифру сто тысяч. Раньше было еще больше. Теперь «гонять» голубей все труднее. Прежде всего мешает высотное строительство. В многоэтажном доме голубятню пристроить трудно, но при желании удается. С противниками голубиного хобби ведется организованная борьба. Имеются союзы: «Воздушный посланец», «Счастливого пути!», «Рурский передатчик».

— А при чем тут «рысаки»?

— Ну как же! На спор. Чья птица быстрее вернется домой. Как на ипподроме. Ставки, тотализатор!

Рур начинается там, где кончается чистое небо. Нет, это не просто крылатое выражение!

В год на Рур падает до полутора миллионов тонн ныли, пепла, сажи. Жерла местных заводских труб выбрасывают в воздух до четырех миллионов тонн серного диоксида… Свыше двух миллиграммов яда на кубометр воздуха. Опасная концентрация!

Летчики свидетельствуют, что даже при самой ясной, солнечной погоде над Руром легко различим плотный купол смога.

И в эту гигантскую душегубку со всех концов страны, со всех городов, и не только немецких, но и датских, бельгийских, голландских, французских, каждое воскресенье летит полмиллиона голубей.

Голуби, голуби! Чарующая душу птица, прирученная уже в древнем Вавилоне!

Я по-новому приглядываюсь к лицам наших пассажиров. Я стараюсь отыскать в них столь свойственные юности следы свежести, живости, одухотворенности.

Свежесть! Ее ли напитаешь концентрированным раствором десятков солей, который по старинке здесь продолжают называть питьевой водой?

Живость! Здесь даже растения принимают карликовые, уродливые формы. У людей это называется рахитом.

Одухотворенность! Какая уж тут одухотворенность, где каждый четвертый ребенок либо вовсе не оканчивает начальной школы, либо исключается из профессиональных училищ.

Постой, приятель, постой. Ты скатываешься к стереотипу. Потешавший своими привычками, безграмотностью, жаргоном десятки лет всю страну «шахтер Антон» — человек немецкого Дальнего Запада» — уходит в прошлое, становится анекдотом, достоянием эстрадных остряков. Впрочем, чего гадать…

— Где учитесь, молодые люди?

Парни переглядываются. Мнутся.

— Не. Вкалываем. Я вкалываю.

— На шахте?

— Ну!

— А товарищ?

— Переквалифицируется. Из шахтера в полотера.

— А родители шахтеры?

— Были шахтерами. Пока углем топили.

Да, углем топят все меньше и меньше. Стремительный выход на экономическую сцену нефти оказался для рурских шахт роковым. Из полутора сотен штолен, действовавших тут в конце пятидесятых годов, осталось четыре, от силы пять десятков. Это значит, что полмиллиона горняков должны были подыскивать себе другую работу.

Говорят, что бытует великая идея газификации Рура, превращения угольных пластов с помощью ядерной энергии в газ. Но от осуществления этого заманчивого проекта отпугивают не столько астрономические цифры капиталовложений, сколько незначительные — увы! — запасы угля. Шахты не бездонны. Поговаривают, что окончательно их выскребут уже в нынешнем веке.

Похоже, что к памятникам старины — рыцарским замкам, соборам, крепостям — прибавляется еще один — заброшенная угольная шахта!

Но вернемся из абстрактных предположений на твердую землю. В данном случае на футбольное поле. Парни немедленно вступили в спор относительно достоинств и шансов клубов «Шальке-04» и «Боруссия» Посыпались имена футбольных знаменитостей, восстанавливались и смаковались эпизоды футбольных баталий, давались характеристики, высказывались предположения, прогнозы…

…Согласитесь, что в наш нервный, восприимчивый пек футбол играет роль главного зрелища. Футбол играет роль… Нет. Это уже не рурские парни. Это выдержка из газет и журналов, телеобозрений и радиопередач…

…Согласитесь, что футбол сегодня и кухня, кормящая тысячи и тысячи людей, и одновременно кулисы, скрывающие аферистов, дельцов, мошенников и проходимцев разных мастей и сортов…

…Согласитесь, что розыгрыш первенства мира по футболу — это настоящая война! А мы ее выиграли!

Это миллионнотиражная местная пресса. Это миллион телеэкранов, радиоприемников. Это сквозная тема, пронизывающая сознание бундеснемцев, еще долгое время после окончания последнего футбольного чемпионата.

Дорогой кожаный мячик, не пора ли выпустить из тебя воздух? Ты слишком раздулся и загораживаешь стекла, за которыми проносится рурская земля.

— Ну, а если бы вы выиграли миллион в «тото» (футбольный тотализатор). Что бы купили?

— Спортивный «Мерседес»! Огород…

— Домик с землей…

Заветная мечта рурца о клочке земли, о кустике зелени, о небе над головой. Все меньше незастроенного пространства. Вместо былого куста сирени перед окнами сиреневое облако из труб ближайшего комбината. И человек тоскует по земле и тянется к ней. И лепятся у насыпей автобанов, под бетонными лентами виадуков, у стен заводских корпусов жалкие лоскутки возделанной земли. Грядка цветов, грядка капусты, грядка картофеля… Много ли нужно «маленькому человеку»? Главное, чтобы не уходила из-под ног земля. А ее становится все меньше. И в поисках ее люди поставили на колеса жизнь. И крутятся, и вертятся, и мчатся колеса. Тысячи, миллионы автомобильных колес. По всем дорогам. Во всех направлениях. В поисках клочка земли, незастроенной, незатоптанной.

Здесь не редкость стоящая возле дома на особой тележке парусная яхта, или морской катер, или прицепной домик. На автобанах полно лошадей, но не везущих, а везомых. Для конных прогулок места не остается, и кто еще хочет скакать, должен отвезти скакуна в специально на то отведенные места. Автомобильные заводы выпускают специальные передвижные стойла. И прежде чем стать всадником, человек обязан быть шофером.

В урочный час стойло, или яхта, или домик будут прицеплены к автомобилю и проедут десятки, а то и сотни километров и будут поставлены в урочном месте (кемпинг) или спущены на воду рядом с десятками таких же катеров и яхт.

«Маленький человек» хочет жить.

Если все дороги и ведут в Рим, то только через Дортмунд. Скопище, клубок, неразбериха дорог. Завязки, развязки. Ответвления. Чехарда, разноголосица указателей. Свист пролетающих машин. Шорох шин. Мурлыканье мотора. И ни души. Насколько хватает глаз — ни одной живой души.

Соскальзываем на нужную ленту. Описываем плавную дугу и мчимся навстречу 220-метровой бетонной телевышке, символизирующей сегодняшний Дортмунд, город, насчитывающий около шестисот пятидесяти тысяч жителей.

Никакого Рура тут нет и в помине. Какой Рур? Здесь Вестфалия! Вестфальский банк, Вестфальское транспортное общество, Вестфальская печать, Вестфальские новости. Вестфалия. Вестфалия. Вестфалия.

Духовным, политическим и административным центром этой области или земли остается дряхлеющий, забитый церквами Мюнстер. Набирающий силы Дортмунд выступает в роли претендента. Его обычно называют «молодым городом». Это верно лишь отчасти. Не такой уж молодой этот претендент, расположенный на естественном перекрестке дорог, связывающих Рейн с Эльбой и Одером, если о нем упоминают хроники IX века. Правда, мало что осталось от имперских и ганзейских времен.

Дороги приводили в город не только купцов и ремесленников, но и солдат. Вместо традиционных замков и церковных шпилем дортмундский центр встречает нас гигантской бетонной башней знаменитой пивоварни «Унион бир» и рощей заводских труб еще более знаменитого гиганта — сталелитейного концерна «Хоеш».

Второе рождение Дортмунда произошло во времена гак называемого «грюндерства». Германия, как известно, вышла на капиталистическую арену довольно поздно, в конце девятнадцатого века. Но выход был бурным. Именно в те времена и был заложен фундамент ее тяжелой промышленности. Этот период вошел в историю под термином «грюндерство» (от глагола gründen — основывать, учреждать).

В самый разгар «черной лихорадки» местные пивовары изобретали, по мнению специалистов, выдающийся напиток — «светлое пиво». «Лихорадка» прошла, давно уже никто не занимается здесь углем. А пиво осталось и принесло городу мировую славу. И вовсе не столица хмельной Баварии Мюнхен, а рурский город Дортмунд уже давно держит первенство по производству столь популярного в этой стране напитка[10].

Унылые развалы улиц. Пустыри. Промышленные строения. Строительные площадки. Все это вперемешку, бессистемно. Строительство шло бурно, и у отцов города до реставрации уничтоженных бомбардировками исторических зданий руки так и не дошли. Дело ограничилось несколькими мемориальными досками, повествующими о том, что на данном месте стояло то-то и то-то. Так, рассматривая одну из витрин, я наткнулся на чугунную плиту, из текста которой следовало, что здесь располагалась старинная ратуша, та самая, в которой в течение десятилетий хранилась корона английских королей, попавшая сюда в качестве обеспечения за полученные от дортмундских купцов кредиты. Было это, впрочем, давно, в XIV веке.

Стиль зданий, которыми начинен торговый центр сегодняшнего Дортмунда, лучше всего выражается словом «витринный». Здесь сосредоточено около семи тысяч «торговых точек», среди которых с полдюжины настоящих гигантов, уже знакомых нам по Леверкузену.

Что манит людей в города? Наверное, жажда удовольствия, веселья. Поэтому Дортмунд старается быть веселым. Господа из пивоварен позаботились о широчайшей сети ресторанов, столовых, кафе, закусочных, как дневных, так и ночных, рассчитанных на все вкусы.

Веселиться так веселиться. В парк! Мимо нового стадиона, мимо спортивного зала на шестнадцать тысяч сидячих мест, мимо огромной пивной, мимо «романтических» ресторанов, вделанных в остатки городской стены. К башне. Скоростной лифт за минуту взвивает на высоту двести метров. Здесь ветер, панорама и ресторан. Ресторан крутящийся. Шесть оборотов в час. Каков оборот торговый — неизвестно. Сегодня во всяком случае замедлен. Погода! Займем столик у самого окна, закажем по потребности светлого пива и по горшочку местного блюда, так называемого pfeffer potthast (перец и лук с чем-то мясным), и окинем взглядом окрестность. Увы, ее не видно. Разве что близлежащие кварталы. А дальше все тонет в дымке. Она покрывает равнину и быстро сливается с небом. Постепенно начинает казаться, что это вовсе не равнина и не земля, а утреннее, белесое море. Оно движется, бурлит, наваливается на борт нашего судна. Открой окно, и помещение наполнится грохотом волн. Вот вдалеке показался силуэт небольшого острова, и еще одного, и еще. Целый архипелаг. Острова утыканы пальмами, группами пальм, увенчанных, правда, не зелеными кронами листьев, а черными, бурыми и желтыми полосками дыма. Погода здесь ни при чем. Даже в самые ясные дни видимость тут плохая. Делу помогают подзорные трубы, установленные по краям обзорной площадки. Раскошелимся на двадцать пфеннигов, прильнем на одну минуту к медным окулярам. И убедимся, что наши острова всего лишь обыкновенные, разбросанные по равнине заводы и рудники. Но горизонт раздвинется, и, если повезет с погодой, на востоке, на краю зеленого круга вестфальских лугов, можно будет разглядеть башни и шпили какого-то зеленого города. Ото Зост. Когда-то, веков пять назад, один из многолюднейших немецких городов, могущественный соперник Дортмунда, а ныне — окаменевшая древность, вмещающая в своих степах не только площади и улицы, но и сельские угодья. И это в часе езды от Рура, города, расползшегося на сто километров! Зост неправдоподобно красив. Чего никак не скажешь о Дортмунде! Древние стены Зоста, его башни, церкви, сложенные из удивительного по расцветке ядовито-зеленого камня, привлекают полчища художников и туристов. Насколько я понял, это какая-то разновидность мергеля. К сожалению, запасы этого камня исчерпаны.

Но минута прошла. Объектив подзорной трубы задернулся экраном, и мы возвратились в крутящийся ресторан на дортмундской телебашне. Глянем последний раз вниз. Под нами как раз тот механизм, который приводит в движение всю деловую жизнь города, — стальной концерн «Хоеш». И обороты нашего ресторана, и обороты местных, и не только местных, банков, и скорость наслоения новых этажей, и количество выпитых бокалов пива, и число спетых эстрадной звездой куплетов находятся в самой непосредственной связи со скоростью вальцов прокатных станов концерна «Хоеш». К их скрежету прислушиваются уши не только пятидесяти тысяч рабочих, занятых на этом производстве, но и остальных шестисот тысяч жителей Дортмунда. Остановись они, и город тут же замрет, погрузится в спячку, как его восточный зеленокаменный сосед.

Но Дортмунду такая участь пока не угрожает. Бундесреспублик не мыслит себя без стали и, разумеется, без пива. Дортмунд принадлежит к очень небольшому перечню рурских городов, которые в период угольного кризиса 60-х годов не только не потеряли, но и прибавили в числе своих жителей, предоставляя безработным шахтерам место в других отраслях хозяйства.

На Дортмунде Рур не обрывается. Восточной границей региона принято считать город Хамм, печально известный грандиозной катастрофой 1908 года, унесшей жизнь 348 горняков. Но наш путь теперь на запад, сквозь толщу Рура. Конкретнее — в город Ванне-Эйккель, который более всего знаменит плотностью своего населения: около пяти тысяч человек на квадратный километр! Где начинается Ванне-Эйккель и где он кончается, установить трудно — настолько он спрессован соседями.

В недавнем прошлом добрая половина Эйккеля состояла из шахтеров. Стандартные двух-трехэтажные домики составляют стандартные улицы, стандартные улицы кристаллизуются в стандартные кварталы, скученные и скучные. И среди них или, точнее, над ними тоскливо возвышаются копры с застывшими колесами.

Ванне-Эйккель не имеет собственного кладбища. Оно арендуется у соседей. Зато здесь есть другое кладбище. Я видел кладбища паровозов. Кладбища пароходов. Теперь увидел кладбище шахт. Шахты здесь, как корабли, носят имена: «Каролина», «Князь Бисмарк», «Рассвет»…

Остывший паровоз. Покинутое судно. Не правда ли, грустное зрелище. Остановленная шахта — еще грустнее. Ее копр и впрямь напоминает рубку выброшенного на сушу корабля — огромного, беспомощного!

Шахтеры ищут применения своим силам на других предприятиях города или в соседних городах — Бохуме и Херне. «Соседних» — это условность. Табличка на перекрестке в лучшем случае.

История Бохума — это история средневекового городка, переросшего в центр металлургического, машиностроительного, стекольного и многих других производств, включая отливку церковных колоколов. Именно здесь, в Бохуме, был отлит «Колокол мира», находящийся ныне в Хиросиме.

Деловой центр Бохума встречает нас, как и подобает деловому центру, широкими проспектами, обсаженными стеклянно-бетонными параллелепипедами небоскребов, украшенными названиями фирм, банков, страховых обществ и универсальных магазинов. По тротуарам движется поток людей, по мостовым — еще более густой поток автомашин. В лабиринтах этажей умные компьютеры день и ночь подсчитывают результаты деятельности. Ведь все здесь сводится в конечном счете к прибыли и убытку. Все заняты своим делом. Даже пастушок трубит в рог, собирая стадо, которое пасется на опушке бескрайнего букового леса[11], давшего название близлежащему городку…

Строго говоря, Рур начался в Бохуме. Потому что именно здешнему механику Францу Диннендалю удалось первому приспособить паровую машину для откачки воды и тем самым проложить дорогу в глубь угольных пластов. Случилось это всего лишь в прошлом веке.

Горняцкая профессия Рура уходит в прошлое. Это факт. И одним из памятников ему — Бохумский горный музей, размещенный на территории одной из остановленных шахт. Но прошлое напоминает о себе не только музейными экспонатами. Смещение почвы, трещины в стенах домов, провалы, кратеры, колодцы… Это обваливаются покинутые штольни.

Это — прошлое. А сейчас мимо нас проскакивают бесконечные корпуса автомобильного концерна «Опель», фирмы «Крупп» и по меньшей мере трех сотен других, не столь знаменитых.

И вдруг начались луга! Настоящие луга с зеленой (даже зимой) травой и до неправдоподобия породистыми коровами. Сорок процентов городской площади Ботума отведено под сельское хозяйство!

Путь наш строго на запад. Клочки полей. Обрывки каких-то каналов или речек. Клочки поселков. А в общем впечатление, что едешь окраиной необъятного города. Словно театральные кулисы, колеблются на близком горизонте клубящиеся кратеры градирен, шагают стальные шеренги высоковольтных линий, изломанные, точнее, нервные сплетения стальных конструкций, труб, скелеты подъемных кранов, конусы терриконов. И всюду, всюду бетонные термитники поселков. Да еще серая асфальтовая лента дороги. И ни души вокруг! Ни собачьего лая. Ни песни. Ни крика. Лишь равнодушные в споем полете автомашины. Колонна туда. Колонна сюда. II кажется, нет конца-края этой унылой, расползшейся по равнине окраине. Коробочки автомобилей. Коробочки домов. Ящики корпусов. «Крупп»? «Тиссен»? «Сименс»? Копры с застывшими колесами. Шеренга двухметровых бетонных труб. Кварталы домов, складов, гаражей. Километр. Второй. Десятый. И растет уверенность, что никогда не раскрываются начищенные до черноты окна этих домов. Никогда не показываются в них людские лица. Да и вообще людьми ли заселены эти здания? Вот они — сбегаются, прижимаются друг к другу, ползут в небо.

Площадь. Бесцветные фасады. Слева. Справа. Впереди. Одну сторону площади ограничивает церковь. Невдалеке бронзовая фигура поджарого, энергичного человека в рабочей куртке и высоких сапогах. Это Альфред Крупп — «пушечный король». Мы в Эссене. Других Круппов здесь не осталось. Не осталось и самого Эссена. Из стертого в порошок города уцелело единственное здание — «Хюгель» (вилла Круппов). Едем в «Хюгель». Теперь этот дом принадлежит муниципалитету и используется по мере надобности в качестве музея, концертного зала, места встречи высоких гостей и т. п.

Полотна картин, развешанные в залах виллы, воссоздают историю знаменитой династии Круппов фон Боленов и Гальбахов, последний отпрыск которой проживает свою ежегодную ренту — говорят, семь миллионов западногерманских марок (примерная стоимость тысячи автомашин «Жигули») — где-то в далекой Бразилии.

Самая крупная во всем капиталистическом мире частная (в смысле: принадлежащая одной семье) фирма «Фридрих Крупп» закончила свое существование в 1967 году с долгом, превышающим три миллиарда марок. Нынешний «Фридрих Крупп» — это так называемое общество с ограниченной ответственностью. Безликое, но процветающее.

Со стен четырехсот залов виллы «Хюгель» на нас смотрят ее бывшие владельцы. Вот он — родоначальник фирмы, бородатый кузнец Фридрих Крупп, вот его сын Альфред, а вот и последний из «пушечных королей» — военный преступник и банкрот Альфред… Просторная комната. Огромный, но без всяких затей письменный стол. Примитивное по нынешним понятиям кожаное кресло. Это рабочий кабинет владельца фирмы. Книжные шкафы. Еще портрет. С холста на нас смотрит миловидная молодая женщина. Это фрау Берта, имя которой было присвоено знаменитой в свое время пушке, обстреливавшей в первую мировую войну Париж.

Пушек фирма «Крупп» больше не производит. У входа на виллу установили гигантский пароходный винт, как бы символизирующий новое плаванье. Сегодняшний «Крупп» — это суда, машины, прокат, то есть сталь, сталь и сталь.

О Круппах ходят легенды.

Энергия. Смекалка. Труд. Труд не может быть не коллективным. Цель труда — общее благо! В этих словах философия Круппов — основателей фирмы. Да, это верно: в эпоху безудержной эксплуатации пролетариата, еще не организованного, еще не обретшего оружия, рабочие Круппа находились в привилегированном положении. На предприятиях фирмы было введено больничное страхование, существовала пенсионная касса, больница, клиника, дом для престарелых рабочих… Владельцам фирмы хотелось классовой гармонии.

Классовой гармонии не получилось.

Получилось вот что. Бурное развитие германской промышленности привело к усилению экономического господства буржуазии, к росту финансового капитала и его влияния. Главным итогом этого процесса явился классовый блок милитаристов, главенствующих в политике, и капиталистов, господствующих в экономике. Основой этого блока были боязнь организованного пролетариата и жажда захватов.

Прусская военщина проводила широкую захватническую политику, немыслимую без тяжелой промышленности, обеспечивающей агрессора оружием, снаряжением, боеприпасами.

Ярчайшим примером, иллюстрирующим историю этого процесса от его начала до неизбежного логического конца, могут служить и история самой фирмы «Крупп», и история фамилии Круппов… Войны, фашизм, крах.

Фасады наступают на дорогу и постепенно загоняют ее под землю. Так даже удобнее. Тот же бетон, теперь нс только по сторонам, но и сверху.

Километры туннеля выливаются наконец в узкое бетонное ущелье. Бетон сменяется кирпичом. Это заборы предприятий, складов, шахт. Дно ущелья ползет неуклонно вверх, и вот уже стеклянные стены банков, правлений, страховых обществ. Ни деревца, ни кустики, пи травинки. Асфальт и этажи. Размер стекол увеличивается. Окна превращаются в витрины. Проезд закрыт. Зона пешеходов. Здесь начинается торговый центр города. Сити. Закупочный центр.

Новизна радует глаз. Всегда ли? Всегда ли хороши чистота и порядок? Вот мы шагаем по центру Эссена, вдоль бесконечность витрин, по вылизанному асфальту. Я взираю на безупречную рациональность выштампованных зданий и чувствую себя то ли в музее, то ли и закупочном центре Леверкузена либо Дортмунда… Об этой ли экзотике незнакомых городов мечтал я мальчишкой…

Когда-то Эссен считался крупнейшим угольным центром Европы. В его границах двадцать одна шахта. Их копры возвышаются над серой корой крыш. Но большинство их уже закрыты. Двор одной из таких шахт виден нам из окна рабочего локаля (столовой), куда мы зашли выпить по стакану пива. Известно, что неработающий, отстраненный от дел человек, как правило, опускается. Становится неряшливым, поникшим, заброшенным. Точно такое происходит и с закрытым предприятием.

Заросший кустами двор. Разбитые стекла. Запустение. На крышу одноэтажного флигелька какой-то чудак затащил автомашину. Может, для рекламы?

— Вот, закрыли шахту. Говорят, убыточна. Неужели все в жизни только и сводится к одной прибыли?

Это, очевидно поймав мой взгляд и как бы подслушав мысли, произносит наш случайный сосед по столу. Старый, по всему видать, шахтер. Нет, он совсем не производит впечатление бедного, тем более опустившегося человека. Только грустного. Только, пожалуй, одинокого. Что ж, жизнь шагает вперед. Старое уступает место новому. Эссен остается бастионом промышленности, и многочисленные параллелепипеды небоскребов, начиненные управлениями и отделами бесчисленных объединений и фирм, подпирают купол мутных рурских небес ничуть не хуже старых копров и заводских труб. И они, и этот Сити, сконцентрировавший на пятачке, чуть превышающем полгектара, свыше тысячи магазинов и складов, кричат о том, что город уже не желает котироваться ни как шахтерский поселок, ни как индустриальный центр. Сегодняшний Эссен желает быть центром, неофициальной столицей всего рурского края. Того же, впрочем, желают Дортмунд и Дуйсбург.

Похоже, что безрадостный промышленный стан, из которого деловые люди с окончанием рабочего дня уезжали, лучшим достоинством которого считалась его близость к Дюссельдорфу, уходит в прошлое, туда, куда уже давно канул ничтожный средневековый городок, прозябавший столетия под властью епископов, изгнанных лишь в начале прошлого века. Впрочем, Эссен и сегодня — резиденция епископа Рурского…

В самом центре фантастического храма менял и торгашей, каким представляется Сити, притулилась средневековая церковь, построенная еще в 852 году, разумеется, восстановленная после 1945-го, так называемая Мюпстеркирхе. Толстые, очень толстые каменные стены ее не пропускают городского шума. Трепетное, удивительно мягкое пламя свечей. В нише, за толстой стальной решеткой, золотая фигура богоматери. Самая древняя из всех известных в Европе изображений девы Марии. Ее немигающие черные глаза смотрят в темноту. На ее коленях непропорционально большой, толстый младенец — Христос…

Вечереет, и Эссен зажигает огни.

В принципе любое слово — образ. Вечерний Эссен, точнее, его торговая сердцевина ассоциируется у меня со словом «оргия». В густую, влажную, лучше потную темноту льются потоки света. Тысячи, десятки, может быть, сотни тысяч трубок, лампочек, фонарей, прожекторов искрятся, вспыхивают, сияют, расплываются, гаснут и снова зажигаются ярчайшими цветами в бесчисленных штрихах фантастической, огненной, затопляющей мир и сознание феерии.

И снова дорога. Теперь на Дуйсбург.

В надвигающихся сумерках скорее угадываются, чем различаются, ставшие уже привычными глазу пустыри, клочки зелени, силуэты заводских корпусов. И вообще вся окрестность представляется гигантским, не очень хорошо прибранным двором невидимого и невиданного завода. Впечатление усиливается заревами оставленного Эссена и другим, пока еще бледным, но все сильнее разгорающимся по мере нашего продвижения вперед.

На дорожных знаках замелькало новое имя: «Рурский центр». С основного ствола автобана соскальзывают ручейки съездов. Оставим их без внимания. Нам в Дуйсбург. А на «Рурский центр» полюбуемся издали. Стеклобетонная коробка. Десяток суперунивермагов под одной крышей.

— Почему не в городе? — спрашиваем у нашего спутника.

— Потому что в городе нет места!

— А как же покупатель?

— А на автотранспорте!

Можно ли представить любой современный крупный город без транспорта? Нет, нельзя. Вот точно так же нельзя представить Бундесрепублик без автодорог. Словно щупальца неведомого космического чудовища, расползаются они по земле, ползут, выбрасывая все новые и новые отростки. Оплетая и ощупывая землю слов но в поисках чего-то очень важного, главного.

Все ближе, все плотнее, все ярче надвигающаяся полоса электрического света и висящее над ней крова-во-медное, не похожее на эссенское зарево. Все гуще стволы заводских труб: «классических» кирпичных, бетонных, стальных, сдвоенных, строенных, оплетенных какими-то конструкциями, обросших стенами зданий. Неразбериха, кажущийся хаос труб, конструкций. Ажур словно шагающих колоннами вдаль подъемных кранов. Пространство наполнилось освещенными окнами. Это Дуйсбург.

Немецкое слово «бург» (замок, крепость) — женского рода. В силу этого огнедышащий Дуйсбург величают королевой, точнее, «стальной королевой». Действительно, это одна из крупнейших сталеварок мира! Здесь, в ревущем огненном царстве Тиссена и Маннесмана, производится более трети всей западногерманской стали. Здесь же, где Рейн встречается со своими притоками Руром и Эмшером, разместились гавани. Говорят, что общая длина их причалов составляет около пятидесяти километров! Здесь ежегодно пришвартовывается и отчаливает шестьсот судов, обеспечивающих ежегодный товарооборот от тридцати до пятидесяти миллионов тонн.

Морские ворота Рура. Зерно из Канады, шерсть, хлопок, рыба из Англии, руда и фрукты из Испании, мясо, кофе, нефть из Азии, руда, шерсть из Австралии, целлюлоза, руда, дерево, рыба из Скандинавии.

Как над Эссеном витают тени Круппов, так над Дуйсбургом витают тени Тиссенов. Тени, не более. Самих Тиссенов здесь нет. Друг Гитлера Фриц Тиссен угодил в Бухенвальд, а благородная наследница «стальной» фамилии графиня Анита Амелия Тиссен де Зихи обитает в каком-то модерновом замке, вдали от Рура, благополучно снимая дивиденды со своих акций, составляющих сумму двести пятьдесят миллионов.

Заводы фирмы «Тиссен» на севере. Заводы фирмы «Маннесман» на юге. Чудовищные легкие города, от дыхания которых гибнут деревья и чахнет все живое.

С понятием «королева» все-таки связывают нечто изящное, возвышенное, благородное… Здешняя короле-пл — исключение. Трудно придумать город более унылый, бесформенный, безликий. Из старых построек здесь сохранились ратуша да стоящая рядом с ней церковь. Оба здания, правда, очень хороши.

Впрочем, понятие о красоте — дело сложное! По-своему красив и Дуйсбург. Во всяком случае впечатляющ! Этого от него не отнимешь! Взгляните на карту. На тридцать километров растянулся он по правому берегу Рейна. Но что карта: черные фигурки и значки. Заменим эту карту цветной фотографией, сделанной, как говорили в старину, с птичьего полета. Где же город? Бурая, скорее, оранжевая, «горящая» земля. Оранжевые кирпичи корпусов, оранжевые горы рудных пород, оранжевые черепицы крыш, оранжевая пыль, пропитавшая воздух и землю. Жерла труб, жилы железнодорожных путей, оранжевые составы. И ровная, широкая голубая, серая или оранжевая, в зависимости от погоды, лента Рейна.

Батюшка-Рейн! Нет тебе равной по красоте реки во всей Западной Европе. Сколько городов, деревень, поселков разместилось на твоих берегах. Но нет, наверное, среди них такого другого огнедышащего города, как Дуйсбург — морские ворота Рура.

Лента дороги начинает круто уходить вверх. И вот обрывается берег, город, Рур. Под нами Рейн. Выхваченная из темноты прожекторами бурлит рейнская вода. Бурлит под винтами сотен самоходок, причаливающих и отчаливающих. Громадные и одновременно легкие, даже грациозные портовые крапы наклоняются над водой и потрошат железные туши барок.

Вы слышите? В рурских городах грохочут прокатные станы, скрежещут зубья угольных комбайнов, шуршат ленты конвейеров. Уголь превращается в кокс, анергию, химикаты. Руда становится сталью, трубами, рельсами, машинами и тысячами других хороших и полезных вещей. Вот их подхватывают стальные руки крапов и осторожно опускают в трюмы длинных барж. Они доберутся до Роттердама, Антверпена, Бремена, Гамбурга и, перегруженные на океанские суда, разойдутся по всем странам света. А потом, неважно когда и где, воплотясь в руду, шерсть, дерево и тысячи других хороших и полезных вещей, возвратятся в дуйсбургскую гавань.

Темнота слизывает контуры. Остаются цвета. Сигнальные фонари барж, факелы труб, голубые всплески прожекторов, а над ними — широкая червонного золота полоса. И чем гуще темнота, тем ярче разгорается эта кровавая полоса огня. Вот она опрокидывается в Рейп и зажигает его. И отсюда, с высокого моста, ясно различимы два широких золотых кольца с вкрапленными драгоценными камнями: рубинами, сапфирами, бриллиантами. Это и есть корона «стальной королевы», главной сталеварки страны.

— Город Гёттинген, — объяснял я своему приятелю, счастливому обладателю казенного «Мерседеса», — расположен совсем рядом с самой красивой во всей Западной Германии горой Гарц. Эту гору посетили многие выдающиеся писатели.

— А чем еще знаменит этот Гёттинген?

— Колбасами, университетом, обсерваторией, историей и погребком, где пиво превосходно! Город очень красив. И всего двести километров.

Разговор этот происходил между нами ранним воскресным утром в Кёльне, а продолжение его имело место а Касселе, после четырехчасовой бешеной гонки, во время которой мой товарищ неоднократно грозился повернуть назад, но угрозу выполнить не мог, поскольку свернуть с автобана некуда. Именно на это я и рассчитывал, преуменьшая расстояние между Кёльном и Гёттингеном ровно вдвое.

Случай соскочить с целенаправленной магистрали представился лишь где-то возле Касселя. Мы им воспользовались и очутились вскоре перед бесконечно длинным кирпичным корпусом, над которым красовалась гигантская, под стать самой фирме, эмблема — соединенные в одну две буквы: фау и дубль вэ, символизирующая самое крупное в Западной Германии предприятие — «Фольксваген», далеко опередившее по обороту таких китов западного рынка, как «Сименс», «Даймлер-Бенц», «Крупп»…

Полукилометровый кирпичный корпус знаменитой фирмы окружала небольшая асфальтовая пустыня, расчерченная на аккуратные прямоугольники и дорожки — места стоянок автомашин, закрепленные за сотрудниками фирмы. Можно себе представить, что творится здесь в будничные дни в минуты, предшествующие началу работы! Вместе взятые, они образовывали подобие лабиринта, вырвавшись из которого будешь радоваться любой дороге, независимо куда она ведет. Нас она привела в Кассель.

Существует предположение, что наименование города происходит от римского слова Castellum — замок, хотя первые письменные упоминания о его существовании относятся лишь к X веку. Удачно расположенный на естественном пути между Рейном и Везером, Кассель быстро превратился в значительный центр средневекового мира. В период наполеоновских войн он становится резиденцией вестфальского князя. Положение обязывает. Торговый и промышленный Кассель обрастает дворцами, галереями, библиотекой, парками. Получилось все наоборот. Обычно средневековые города начинались именно с дворцов, замков. Говорят, что до войны дворцовый Кассель не уступал по своей роскоши Версалю. Правда, Версалю без Парижа.

Однако богатое оформление не изменило индустриального содержания города. Кассель подвергался массированным бомбардировкам и был сильно разрушен. Даже и сейчас, треть века спустя, город напоминает не дворцовый комплекс, а скорее площадку для строительства. Однако за ненадобностью дворцов капиталовложения производятся ныне главным образом в промышленные и торговые предприятия.

Сегодняшний Кассель представляет собой плод союза блистательной изысканности абсолютизма с жадным бизнесом послевоенного периода. Уцелевшие, частично восстановленные дворцовые сооружения разбросаны, как обломки нарядного корабля, в море фабричных корпусов, складских помещений, скороспелых построек, бараков, заводских территорий и т. п.

Подкрепившись в одной из пивных точек, мы продолжали наш путь. Как всякий разумный человек, мой спутник думал об обратном пути. Стрелка спидометра нервно дрожала у цифры «160» и, честно говоря, здорово отвлекала меня от любования окружающим пейзажем. По обеим сторонам автобана простирался лес. Ранняя весна, уже оставившая там и сям свое дыхание, яркое солнце и ветер превращали монотонную зелень в живую, вспыхивающую бликами самых необычных расцветок поверхность неведомого океана, роль ноли которого заменяли набегающие друг на друга холмы, заросшие деревьями.

Автобаны, как правило, обходят стороной мелкие города и деревни, показывая их издали, убирая несущественные подробности, то есть поступают как истинные художники. Оттого, возможно, и преувеличивалась красота или, лучше сказать, эффектность окружающего нас пейзажа. Глядя из окна автомобиля, можно подумать, что здешние места совершенно безлюдны. Постепенно ото мнение укрепляется так, что рощи заводских труб, показывающихся иногда из-за складок местности, или гигантские телевизионные башни кажутся заброшенными сооружениями иных эпох.

К моему удивлению, по мере нашего продвижения к Гарцу горы отодвигались от дороги, мельчали и наконец исчезали вовсе. Вокруг нас расстилалась плоская, частично распаханная, частично застроенная равнина. Сплошь новенькие, кирпичные, крытые красной черепицей домики, то сгруппированные в небольшие поселки, то разбросанные поодиночке, создавали впечатление большого, искусно выполненного макета. Я начал было сомневаться в правильности нашего маршрута: настолько открывшийся пейзаж не соответствовал моим представлениям. Однако вскоре все сомнения отпали. На железном щите, стоявшем сбоку полотна автострады, белым по синему значилось: «Гёттинген». А еще через десяток-другой метров под колеса машины бросился мост с укрепленной табличкой: «Река Лейне». Мы были у цели нашего путешествия. Посуровевшее лицо моего приятеля красноречиво говорило мне о том, что он разочарован, что никаких обещанных мною красот он не видит. Я и сам был расстроен, но пенять мне было не на кого. Разве на Генриха Гейне. Подстерегавший нас третий дорожный указатель: «Сити» (торговый центр) — несколько приподнял наше настроение. Что ж, город как город. В конце концов лучшее украшение города — его магазины. Как-то незаметно слепились улицы. Составлявшие их дома становились все старее и все живописнее. Вскоре мы очутились в лабиринте средневекового города. Пробираться по нему в автомобиле было бессмысленно. Мы остановились у какой-то церквухи и вышли из машины.

Город Гёттинген под именем Гутинга существовал уже в X веке. Можно подумать, что многие из его построек с тех пор так и сохранились в неприкосновенности, поскольку любое прикосновение рассыпало бы их в прах. Большинство домов старого города построено по излюбленному здесь в прошлом методу: сооружается деревянный каркас, который забивается каменной кладкой так, однако, чтобы бревна каркаса оставались видны. Стены закрашиваются в светлый, чаще всего в белый цвет, бревна остова — в черный или темно-коричневый. Сооружение прикрывается остроконечной крышей из красной черепицы. На окна укрепляются ставни, чаще всего зеленого цвета. На подоконники ставятся герани. Вот, пожалуй, и все. Такие дома создают особый, непередаваемый колорит. Но дерево, как известно, материал непрочный. С течением времени стены кособочатся. Крыши нависают над улицей, придавая ей не столько романтический, сколько угрюмый характер.

Славу города до настоящего времени составляет университет. Основанный в 1737 году, он через сто лет стал самым крупным высшим учебным заведением Германии, сосредоточив до полутора тысяч студентов. Сколько их сейчас — неизвестно. Университет разросся — сегодня его корпуса (факультеты, кафедры, лаборатории) занимают многие кварталы и в самом городе, и вне его. Несмотря на все превратности судьбы, готическое здание ратуши сохранилось в целости и сохранности, равно как и погребок, упомянутый в «Путешествии по Гарцу» — произведении, вот уже полтора века остающемся образцом подражания бесчисленных авторов «Путевых картин». В погребок нас загнал начавшийся проливной дождь, собственно и закончивший наш осмотр города. Мы метались по вымершим улицам в поисках нашей машины, не обращая внимания ни на медные таблички, украшающие стены многих домов, в память выдающихся ученых, некогда обитавших в их стенах, ни на другие достопримечательности. Почему-то запомнился старинный колодец на базарной площади с фигурой Эльзы-гусятницы, якобы самой красивой девушки города. Запомнился, я полагаю, потому, что мы, запутавшись в улицах, неизменно на него выскакивали. Потом, уже в машине, мы, как заклятые, долго кружили вокруг стрелки с надписью: «Домик Бисмарка». Действительно в нем когда-то проживал студент Отто Бисмарк. Однако до самого домика добраться мы не сумели.

Распрощаться с городом оказалось делом нелегким. Выяснилось, что он окружен не только кварталами институтов, но и крупными промышленными предприятиями. Наконец нам это удалось, и какое-то время мы мчались по обсаженному густыми деревьями шоссе, как вскоре выяснилось, в направлении прямо противоположном от Кёльна. Ошибка была обнаружена, курс изменен. Моя тайная надежда повидать Гарц на сей раз оказалась недосягаемой.

Прошло полгода. Мечта встретиться с Гарцем не ославляла меня, наоборот, грозила перерасти в навязчивую идею. Поэтому вполне логично, что однажды поздней ночью я очутился в поезде, спешащем на восток. Спутника себе теперь я выбрал максимально надежного — собственную жену. Кроме нас в купе находилась дама того возраста, который принято называть «лучшим».

В Дюссельдорфе наше общество пополнилось еще одним пассажиром, молодым, с густой черной шевелюрой, в потертом, явно не индивидуального пошива костюме. Незнакомец был обременен багажом, состоящим из двух картонных коробок. Расставив по полкам имущество, он смахнул со лба испарину, достал пачку сигарет и широким жестом, сразу выдавшим его иностранное происхождение, предложил нам всем угощаться. Мы с женой отрицательно покачали головами, а соседка плотнее закуталась в шаль и демонстративно уставилась на табличку с надписью: «Для некурящих». Вновь прибывшего это не обескуражило. Он щелкнул зажигалкой, затянулся и обратился ко мне с какой-то фразой, из которой я не понял ни слова. За окном в предрассветной мгле прорезался рурский пейзаж: дома, корпуса, трубы. Пытаясь поддержать беседу, я начал с неопределенного: «Много строительства…» На что мой собеседник, замахав руками, возразил: «Почему Бильбау? Я не из Бильбао, а из Барселоны…»[12] Наша попутчица фыркнула, зажала рот ладошкой и выскочила в коридор, а жена сказала: «Неужели ты не понимаешь, что человек говорит с тобой по-испански». И, перестроив тон, перешла на франко-португальское наречие, безусловно более близкое испанскому уху, чем русско-немецкое.

Наш спутник оказался испанцем, прибывшим в ФРГ на заработки. Так сказать, рядовым двухмиллионной армии иностранных рабочих: югославов, итальянцев, турок, испанцев, греков… Фактически их здесь больше, так как многие остаются после истечения контракта. На нелегальном положении.

Проблема использования иностранных рабочих непроста. В условиях массовой безработицы особенно.

Как-то на стене одного общественного заведения в Кёльне появилась надпись: «Иностранные рабочие, убирайтесь вон!» Вскоре она дополнилась следующим:

— А кто будет работать?

— Мы. Как прежде.

— Чего захотел!

В этих четырех фразах суть проблемы. Да, в стране насчитывается миллион безработных. И в то же время без импорта рабочей силы Западная Германия обойтись не может. Не очень-то много находится пока местных граждан, желающих приложить силы в качество мусорщиков, разнорабочих, мелких торговцев.

Наш испанец подвизался в качестве рабочего на железной дороге. Сейчас он ехал на новое место жительства.

— Вот так, второй год. Месяц поживешь и дальше… Семья? Конечно, есть. В Испании. Жена, двое детей. Родители…

Незаметно рассвело. Куда девалось преследовавшее нас от самого Кёльна скопище заборов и крыш. За окном до горизонта — изумрудный простор полей. Редко-редко — окруженное группой деревьев хуторское хозяйство. Приземистый, словно вросший в землю дом с огромной, словно нахлобученной черепичной крышей. Хозяйственные постройки. И снова зеленый простор. Это начиналась сельская Вестфалия, столь разительно и сличающаяся от Вестфалии промышленной, включающей в себя половину Рурской области.

Я любовался развертывающейся идиллией и вспоминал пожелания автора «Зимней сказки», увы, не осуществившиеся:

Застучали по стрелкам колеса. Замелькали огородные участки. Высыпали строения. Мы подъезжали к Мюнстеру.

Несмотря на потерю своего экономического положения и сравнительную малочисленность населения, которое в настоящее время едва ли превышает двести тысяч человек, Мюнстер продолжает оставаться не только историческим, но и административным центром всей Вестфалии. Из названия города следует, что произошел он от монастыря. Действительно, несмотря на сильнейшие разрушения, причиненные последней войной, Мюнстер и сейчас поражает обилием церквей, которые наряду со множеством восстановленных старинных зданий придают городу средневековый облик. Хотя этот край помнит и более отдаленные события, историки предполагают, что именно на этой равнине были разгромлены римские легионы Варра. В честь данного события, имевшего столь важное историческое значение, на одной из вершин невысокого хребта, известного под именем Тевтобургского леса, в 1875 году была воздвигнута гигантская (даже по нынешним временам) статуя герою сражения. Шестидесятиметровый бронзовый Арминий одиноко возвышается, размахивая мечом, над окрестностью, чудом сохранившей свои чудесные буковые леса.

В Оснабрюке, промышленном, транспортном центре, застроенном промышленными предприятиями, малопривлекательными туристическому глазу, мы распрощались с нашим испанцем, а затем и с попутчицей. То, что мы остались единственными пассажирами в вагоне, а может быть, и во всем поезде, нас нисколько не удивляло. Давно известно: если бы железные дороги Западной Германии принадлежали частной компании, она давным-давно бы разорилась. Но они — собственность государства.

Гремя пустыми вагонами, наш состав мчался на восток. Промелькнули скалистые, покрытые сосновыми лесами берега Везера. Миновал известный своим собором Минден. Остался позади зеленый край вросших в землю хуторов.

За Везером начиналась федеративная земля — Нижняя Саксония. Было около полудня, когда мы прибыли в ее столицу Ганновер. Здесь делали пересадку. Нужный нам поезд отходил через час — время как раз достаточное, чтобы осмотреть привокзальную площадь, украшенную первоклассными магазинами, которые отличались от всех других западногерманских магазинов лишь тем, что перед ними возвышалась конная статуя короля Саксонского, а не какого-либо другого.

Наша любознательность была наказана. Когда мы очутились перед ожидавшим нас составом, он оказался битком набитым такими же путниками, как и мы, с той принципиальной, как вскоре выяснилось, разницей, что ехали они «по путевкам». В основном контингент состоял из пенсионеров, точнее, пенсионерок. Социально-возрастные особенности путешественников обусловливались в данном случае скидками на билеты, установленными правлением железных дорог на зимний период.

Пенсионеров в ФРГ около десяти миллионов, то есть каждый шестой! Пенсионеры — разные. Пенсии — тоже. В среднем около пятисот марок в месяц. Неплохо? Нет, плохо. Ровно такую сумму я платил за ординарную двухкомнатную квартиру. Очень даже плохо, если учесть, что килограмм картошки здесь стоит около двух марок. Нужен, однако, острый глаз, чтобы под аккуратной прической, шубкой и элегантной шляпой разглядеть нужду.

Оставляя одну станцию за другой, наш поезд трусил по гладкой равнине Нижней Саксонии, не дававшей ни малейшего повода подозревать близость гор. Поэтому, когда состав остановился у платформы с названием «Гослар», я крайне удивился. Это означало, что мы находились в самом сердце Гарца, или Гарта, как его называли в старину, или Гарцинского леса, известного еще древним грекам.

Tie видя Гарца, мы тем не менее были в Гарце. Этот горный массив одиноко возвышается среди равнины. Отсутствие предгорья делает его склоны особенно внушительными. Гарц — первое препятствие на пути наступающих с океана воздушных масс. Благодаря этому обстоятельству он часто окутан облаками и туманами, скрывающими истинную высоту гор и придающими им самые фантастические очертания. Все это набрасывает на Гарц покров таинственности и величия. Очень долго, например, существовала легенда, что Брокен — высшая точка Гарца — является высочайшей вершиной всей Германии[13]. По этой же причине народная фантазия щедро заселила всяческой нечистой силой именно Гарц. В самом деле, трудно представить себе более подходящее место для проведения такого мероприятия, как шабаш, чем засыпанные фантастическими каменными обломками, заросшие громадными елями, окутанные полосами тумана террасы Блоксберга, как иногда называют Брокен.

Впервые попав в Гарц, я тем не менее не мог отделаться от мысли, что уже когда-то видел эти места. Это чувство преследовало меня до тех пор, пока я не вспомнил великолепные декорации Большого театра к опере III. Гуно «Фауст». Сцена Вальпургиевой ночи.

Согласно же географическим и геологическим описаниям, древние породы Гарца, состоящие из гранита и иных вулканических пород, образуют продолговатые хребты, вытянутые с юго-востока на северо-запад. Наиболее крутые из них, например гигантский гранитный утес Ильзенштейн, относятся к так называемому Нижнему Гарцу, расположенному в пределах Германской Демократической Республики. В отличие от Верхнего Гарца он покрыт лиственными лесами и несколько уступает ему в высоте[14].

Освободившись в Госларе от большинства своих пассажиров, поезд двинулся дальше. Минут через пятнадцать мы оказались у цели своего путешествия — в городе Бад-Гарцбурге. Поток прибывших, вынесший нас на небольшую привокзальную площадь, забитую автобусами для организованных туристов, быстро рассосался. Автобусы соответственных санаториев и пансионатов, обдав нас выхлопными газами, укатили, и мы остались одни. Путевок у нас не было. Предстояло где-то устраиваться на ночлег.

Было то самое время дня, когда утренняя прохлада полностью растворилась, а вечерняя не наступила. Мартовское солнце стояло в зените абсолютно голубого неба и жгло немилосердно. Мы огляделись и направились по безлюдной улице к зеленой пузыреобразной горе, громоздящейся над городом. Улица привела нас к необычайно звонкому ручью, на берегу которого мы увидели то, что искали, — двухэтажный, обшитый досками, как и большинство местных зданий, дом, украшенный вывеской: «Отель». Толкнув небольшую дверь, я очутился в помещении, весьма типичном для сельских харчевен этой страны: большая комната, заставленная нарочито простыми деревянными столами, такими же стульями и украшенная орудиями крестьянского труда: граблями, деревянными лопатами, цепами… В помещении никого не было, если не считать черного пуделя, лежащего прямо на стойке. При нашем появлении он поднял голову с развернутого перед ним журнала и внимательно оглядел нас. Точь-в-точь, как это делают оторванные от дремоты за газетой старички. Глаза у пса были такие выразительно-печальные, что у меня чуть было не сорвалось с языка извинение за причиненное ему беспокойство. Как будто поняв, что нам требуется, пудель осторожно спустился со стойки, скрылся в дверях, ведущих в кухню, и привел хозяйку заведения, дородную женщину с такими же печальными глазами, только не черными, а голубыми.

С нас не потребовали ни паспортов, ни свидетельств о браке, ни заполнения бланков, ни аванса. Нам просто вручили ключ. Наша комната располагалась на втором этаже. Ее убранство составляли: квадратная деревянная кровать, рассохшийся шкаф и два приставленных к нему стула, удерживающих его дверцы от самооткрывания. Крошечное оконце оказалось задраенным ставнями. Когда их раскрыли, в комнату влетел золотой сноп солнечных лучей и напомнил нам, что на улице день и что время не ждет.

Переодевшись и наскоро перекусив захваченными бутербродами и горячим кофе из термоса, мы покинули наше пристанище и зашагали по уходящей вверх улочке, которая весьма скоро привела нас к подножию горы. Город здесь резко обрывался. Начинался лес. Некоторое время мы карабкались по крутой тропинке. Тропинки влилась в широкую тропу. Вокруг пас стояли еще голые, необычайно мощные и высокие буки. Солнце пробивалось сквозь густую путаницу ветвей отдельными пучками. Словно прожектора, выхватывали они покрытие лишайниками стволы, заставляли их вспыхивать изумрудным огнем. Но вот тропа расширилась, деревья расступились, и мы оказались на открытой террасе. Внизу, прямо под нами, коробясь черепицей крыш, лежал Бад-Гарцбург. Несколько церковных шпилей, несколько голубых прямоугольничков — открытых бассейнов, наполненных минеральной водой, создавшей городу славу курорта.

Тропа круто повернула. Город остался за спиной, а взору открылась зеленая даль, ограниченная волнистой линией гор. Дорога вывела нас на широкую поляну, в середине которой возвышался мощный мост. От него разбегалось несколько тропинок. На деревянных стрелах-указателях значились места, куда эти тропинки воли, но наименования их нам ни о чем не говорили. Мы выбрали ту, что вела вверх, и вскоре очутились на вершине. Помимо небольшого ресторана здесь оказалась внушительная груда камней — развалины замка, служившего пристанищем печально знаменитому императору Генриху IV.

Именно отсюда и начался его позорный путь к Каноссу, итальянский городок, где располагалась одна из резиденций всесильного тогда папы римского, у которого отлученный от церкви император унизительно просил прощения. В более близкие к нам времена по соседству с руинами замка был воздвигнут мемориальный обелиск в честь основателя Германской империи Бисмарка. Памятник с выбитым на пом изречением «В Каноссу мы не поедем» в отличие от самой империи сохранился до наших дней.

Отсюда, с вершины Бургсберга (так называлась паша гора), открывалась панорама широкой, заросшей лесами долины, ограниченной с противоположной стороны горой, резко отличавшейся от всех других. Ее лысая вершина была покрыта широкой шапкой снега, на фоне которого четко вырисовывалось здание, увенчанное четырехугольной башней. Это и был знаменитый Брокен. Если своей славой он обязан поэтам, то лысиной — холодным северным ветрам, век за веком выдувающим его почву. Отсутствие леса облегчает разрушительную работу времени. Выветривающаяся порода образует странные острые шпили и множество осыпей, так называемые «каменные озера», или «проклятые камни» — излюбленное место нечистой силы и туристов.

Мы покинули нашу вершину и смело двинулись по одной из тропинок, логично рассудив, что все они ведут вниз. Как-то совсем незаметно лиственный лес уступил место хвойному. Мохнатые, сумрачные ели сдвинулись и скрыли за собой долину. Склон горы становился все круче. Все чаще встречались нам большие гранитные столбы, когда-то катившиеся в долину и каким-то чудом удержавшиеся от падения. В некоторых местах стройные ряды елей, так напоминавшие ряды солдат, казалось, были прорежены, выхвачены картечью. И как смыкают строй солдаты, заполняя места павших товарищей, так поступали и деревья. Оплетая корнями камни, они, казалось, спешили со всех ног заполнить собой образовавшиеся бреши. А между их корнями, словно разбуженные, вызванные к жизни, пробирались тонкие нитки воды. Они то сплетались в ручьи, заявляя о себе звонкими, серебристыми голосами, то, вдруг испугавшись чего-то, разбегались и исчезали под камнями. Небо оставалось безоблачным. Солнечные лучи, прорываясь через растопыренные лапы елок, свивались в бесчисленные струны, которые, казалось, вот-вот должны зазвучать.

Красота вдохновляет. Просмоленный воздух растворял усталость. И мы бодро шагали вперед, памятуя, что скорость — единственное средство притормозить время. Неожиданно лес расступился, и перед нами открылась почти ровная площадка. С трех сторон ее окружали мрачные склоны. Зато четвертая являла захватывающую панораму. На безбрежной, уходящей за горизонт равнине, словно рассыпанные игрушечные домики, игрушечные дороги, игрушечные заводики. И только солнце никак не хотело быть игрушечным. Оно неумолимо клонилось к земле.

В центре площадки возвышался огромный деревянный крест. У его основания наша тропа обрывалась. Возвращаться назад было поздно. Мы ринулись вниз.

Что это был за спуск! Мы цеплялись за корни, скользи-III по камням, царапались о колючки. И совершенно неожиданно очутились на улице Гарцбурга. К гостинице добрались как во сне. Но зато спали без снов.

Горный воздух сделал свое дело. Проснулись мы свежими и голодными. Тем вкуснее показался нам завтрак. Рассчитавшись с хозяйкой, мы двинулись по дороге на Гослар, твердо решив проделать этот путь пешком, и проделали его, хотя порой были близки к капитуляции. Но потому, что дорога была трудной. Потому, что ее не было вовсе. Нам рисовались горы, а дорога шла по равнине — отличная асфальтированная дорога, предназначенная для автотранспорта. Можно себе представить, какое нелепое зрелище являли мы, плетущиеся по обочине, владельцам элегантных автомобилей, пролетающих в нескольких сантиметрах от нас. На нас таращили глаза. Нам гудели. Обдавали выхлопными газами. Но никто не остановился, не предложил подвезти. Другое дело, что мы не воспользовались бы предложением. Но сам факт характерен. Наконец среди окружающих шоссе полей показалась тропинка, ведущая к горному хребту. На нее мы свернули и вскоре уже шагали по широкой пешеходной тропе под сенью мощных буков и ясеней. Новая наша дорога медленно поднималась вверх, но оставалась, как нам казалось, параллельной шоссе. Это успокаивало. Мы радовались осуществлению задуманного плана, слушали бойкое чириканье птиц и раскланивались с редкими пешеходами, вероятно обитателями соседних пансионатов. Так прошагали мы пару часов, вполне достаточных, чтобы достичь Гослара. Нам уже давно никто не встречался. Тем сердечнее поздоровались мы с нежной пенсионной парочкой, примостившейся на поваленном стволе. Наш вопрос, далеко ли до Гослара, вызвал на лицах этих мирных людей тревогу. Нам осторожно объяснили, что Гослар находится в направлении, противоположном нашему маршруту, и, если мы действительно хотим в него попасть, нам необходимо развернуться, достичь города Бад-Гарцбурга или Окера и там взять такси.

Когда мы, усталые и несколько взвинченные, добрались до Окера, солнце стояло уже в зените.

Говорят, что природа не терпит резких переходов. Здесь было исключение. Заваленный гигантскими терриконами, застроенный заводскими корпусами, ощетинившийся длинными трубами, Окер как бы представлял собой другой Гарц. Гарц рудокопов и металлургов.

Был воскресный день, и город казался вымершим. Мы долго блуждали среди бесконечных заборов и таких же унылых, как заборы, домов, пока не выбрались на центральную магистраль. По одну сторону ее располагались бараки, населенные иностранными рабочими, по другую — высокая кирпичная стена какого-то металлургического комбината. Нам ничего не оставалось, как пуститься вдоль нее. Если бы не попадавшиеся время от времени указатели, подтверждающие, что до Гослара оставалось: 8… 7… 6 километров, можно было бы подумать, что мы не в Гарце, а в Руре. Мы шли, стиснув зубы, чтобы, во-первых, не сердиться, а во-вторых, поменьше глотать вздымаемую автомобилями пыль. Но всему есть предел. Впереди виднелся навес автобусной остановки. Мы ускорили шаг. И вскоре достигли цели. А когда отдышались, то обратили внимание на стоявший поодаль дорожный щит с надписью: «Гослар». В подоспевший автобус мы садились как победители.

Великое дело — автомобиль! Водитель спокойно разобрался в шоссейной путанице и минут через пятнадцать — двадцать высадил нас на вокзальной площади Гослара. Мы сунули паши сумки в камеру хранения и сразу кинулись в лабиринт изломанных улочек и переулков, вымощенных брусчаткой и булыжником. Дома, их составляющие, были такие странные, что город казался старше своих лет. Наш бурный век, кажется, обошел эту местность. Ни гигантских универмагов, ни модерновых зданий, пи оставленных войной пустырей.

Как истинный средневековый город, Гослар озеленен слабо. Вернее, никак. Просто при закладке города было оставлено несколько деревьев. Некоторые из них дожили до наших дней. Определить их возраст невозможно, поскольку вся внутренность давно сгнила. Осталась лишь заполненная бетоном кора да регулярно обрастающие листвой ветви. Стены Гослара и большинство башен давно снесены, во оставшиеся ворота дают представление о его укреплениях. А императорский дворец, гильдейский дом, аббатство — о лучших временах города.

Если сегодня Гослар знаменит стариной, то в старину он был знаменит серебряными и другими рудниками, расположенными на близлежащей горе Раммельсберг. Серебряные руды были открыты здесь в X веке. Так что рудокопы Гослара — пионеры этой трудной и романтической профессии, по крайней мере в Европе.

Прежде чем стать музеем, Гослар был городом, даже «голицей, резиденцией некоторых германских императоров. От тех далеких времен сохранился «Царский дом», используемый ныне под отель. Церквей в городе достаточно, но старинный собор не сохранился, еще в IS 19 году он был продан на снос. В залах ратуши желающие могут осмотреть несколько картин старых мастеров, коллекцию кубков и кружек, относящихся к XI веку, и множество различных поделок из серебра.

Центром города, как и подобает, является базарная площадь, окруженная старинными домами, смело раскрашенными и покрытыми великолепной резьбой.

Прямая улица ведет от центра к городским воротам, остатки которых — в виде двух круглых, приземистых башен под конусообразными крышами — внушают достаточное уважение и сегодня.

Наше созерцание этих ветеранов средневековой архитектуры было прервано грянувшим духовым оркестром. В город входила длинная колонна пестро разодетых граждан, представлявших все существующие здесь профессии или, лучше сказать, цехи. Каждый цех был одет в присвоенную ему форму. Например, рудокопы вышагивали в черных парадных костюмах, в шляпах с длинными желтыми перьями или же в длинных рубахах, подпоясанные кожаными передниками, перевернутыми почему-то назад.

Замыкали шествие крестьяне. Парни в синих блузах с длиннющими кожаными кнутами, которыми они ловко щелкали в такт музыке. Каждая группа имела свой флаг, оркестр и песню. Трубы гремели, кнуты хлопали. Из окон домов, выходящих на улицу, высовывались любопытные. Прохожие присоединялись к шествию, и вся эта пестрая толпа двигалась к базарной площади.

В честь чего было устроено это торжество, нам, к сожалению, выяснить не удалось.

День уходил. Гослар зажигал вечерние огни. Улицы, площади, многочисленные кафе и даже перрон вокзала сделались вдруг необычайно оживленными.

Пришел поезд. Перрон опустел. До новой субботы, до нового воскресенья.

За окнами темно. Лишь редко-редко появляются сгустки света. Это деревни, разбросанные по склонам Гарца. Но вот горы отступили, и глазам открылась за литая озерами огней равнина. Это новостройки.

Ограниченный городами Госларом, Брауншвейгом и Хильдесгеймом район хранит в своих недрах два миллиарда тонн железной руды, небогатой, но при сегодняшней технологии вполне пригодной для обработки. Сейчас добывают здесь ежегодно свыше пяти миллионов тонн. Трудно сказать, что ожидает этот край завтра. Но сегодня он бурно развивается. Там, где вчера была пустошь, вырастает поселок. Завтра он превратится в город. Правда, так и оставаясь поселком. Пусть гигантским, но поселком, в то время как старинные города, иногда уменьшаясь до размеров поселка, остаются городами. Одним из таких гигантских поселков, возникших под боком романтического Гарца, является новый город Зальгиттер, насчитывающий свыше ста тысяч жителей. Все они — пришлые люди. Все чужаки этому краю, как и рисунок самого города с его современными доменными печами, стволами заводских труб, небоскребами и тому подобными реквизитами XX века.

Таково официальное название этого города-земли. При слове «Гамбург» воображению рисуются водные просторы, корабли, горы товаров… В общем, что-то морское. Все правильно, только моря в Гамбурге нет. До моря сто десять километров. А пароходы приходят. Двадцать тысяч в год! Товарооборот порта — в среднем тридцать девять миллионов тонн. Это и много и мало. Много, потому что это второй по обороту морской порт Европы. Мало относительно, если учесть, что грузооборот первого (Роттердама) составляет сто пятьдесят шесть миллионов тонн.

Гамбург почему-то всегда связывают с Ганзейским союзом, как-то упуская, что до образования Ганзы город существовал уже свыше семи веков. Возникновением своим Гамбург обязан не купцам, а солдатам — гарнизону крепости, основанной Карлом Великим на небольшой речке Альстер, близ саксонской деревушки Гамм, в 825 году.

Гамбург — это и порт, и город, и государство — одна из десяти федеральных земель, входящих в состав ФРГ. Численность его населения — около двух миллионов человек, к которым следует днем добавлять еще сто тысяч здесь работающих, но не проживающих. Почти половина территории Гамбурга находится под сельскохозяйственными угодьями — садами, пустошами, лесами, остальное — под жилищно-индустриальными джунглями. Я не припомню другого города, который бы вмещал в себя столь контрастирующие друг с другом районы, одновременно связанные, друг без друга немыслимые.

Заманчивее всего было бы попасть в Гамбург на пароходе. Не стоит пренебрегать и другими видами транспорта. Пусть это будет поезд. Пять часов назад он покинул Кёльн, пересек Рурскую область, Вестфалию, Бремен (тоже союзная земля), Нижнюю Саксонию и вот подбирается к Гамбургу. За окнами еще мелькают леса, но они редеют, редеют. Все чаще появляются поселки, «индивидуальные огороды», садики, дачки… И все это вдруг разом обрывается. Ни грядок, ни лужаек. Стальные фермы железнодорожного моста, за которыми широкая гладь реки. Это Эльба. А за Эльбой — железобетонные дебри промышленной окраины: хитросплетение трубопроводов, вышки, градирни, газгольдеры, курганы Вторчермета… Но этот в общем-то привычный пейзаж отличается существенной деталью — огромными, отражающимися в зеркале реки пароходами.

Город наваливается сразу, всей массой. Ошеломляет. Давит. Поезд плетется среди бесконечных складов, депо, пакгаузов и наконец заползает под стеклянный колпак вокзала. Мы покидаем вагон, вливаемся в людской поток, который выносит нас на привокзальную площадь. Гамбургский вокзал огромен. Он занимает целый квартал и фактически имеет не одну при вокзальную площадь, а все четыре. Мы с вами на той, где виднеется большое, серое, прикрытое куполом здание. Это новая часть выставочного зала, славящегося собранием полотей современной живописи; мы их непременно осмотрим когда-нибудь потом. А пока эскалатор затаскивает нас под землю прямо в лабиринт одного из универмагов-гигантов. Выберемся поскорее пи улицу. И здесь нас преследуют товары. Не будем обращать внимания на зеркальные стекла витрин. Луч-ню полюбуемся старейшей гамбургской церковью Святого Петра. Ее позеленевший от времени шпиль, острый и узкий, как шпага, вот уже девятый век пронзает влажный гамбургский воздух. Это, впрочем, скорее аллегория. Церковь была дважды уничтожена: один раз а 1842 году, во время грандиозного пожара, а второй — его один год спустя. Впечатление от Сан Петри усиливается, когда за ним показывается другой, такой же пиленый и острый шпиль, принадлежащий церкви Сан Якоби, известной своим великолепным органом, на котором играл И.-С. Бах.

Еще сотни метров витрин, и мы на обширной площади. Большое, живописное, выстроенное в стиле так называемого немецкого ренессанса с неизменными зелеными башнями и шпилями здание и есть гамбургский ратхауз (ратуша), сооруженный в самом конце прошлого века и призванный передать дух ганзейских промен, что, по-моему, удалось. Под его крутой зеленой крышей заседает правительство города-земли. Первый бургомистр является одновременно и министром-президентом. А городской сенат — Советом министров. Говорят, что для укрепления фундамента, несущего этот дом, в болотистую землю потребовалось заколотить несколько тысяч (!) дубовых стволов.

За роскошной ратушей притаилось ничем внешне не примечательное здание Гамбургской биржи, одно из немногих, переживших и пожар 1842 года, и бомбежки 1943 года.

Перед нами набережная. Небольшое, забранное в камень почти правильной четырехугольной формы озеро, окруженное респектабельными, нависшими над водой зданиями. Бесконечные аркады, сбегающие к воде ступеньки, повисшие в воздухе чайки, колеблемые волнами светотени. Все это, сливаясь, составляет какую-то странную гармонию. Странную, потому что сей пасторальный пейзаж расположен в самом центре самого промышленного города, самой промышленной страны Западной Европы. Этот так называемый Внутренний Альстер, пожалуй, самый импозантный район города, служащий на протяжении веков местом встреч, свиданий, прогулок… Неслышно, вкрадчиво трется о высокую стену вода, опрокидывает ее на себя, ломает изображение, вечно живая, вечно подвижная. Зыбкая и одновременно цепкая. Это памятник. Надгробный камень сорока тысячам гамбуржцев, погибших в первую мировую войну.

Мы на распутье. Направо за аркой моста — простор Внешнего Альстера. Налево, за старыми шлюзами, район так называемого Малого Альстера. Что такое Альстер? Шестидесятикилометровая речка, берущая начало где-то в Гольштейне и впадающая в Эльбу. Когда-то на ее берегу поселилась семья нижнесаксонского рыбака, потом было построено укрепление, получившее наименование Хаммабург. Собственно город был заложен в 1188 году графом Адольфом III Голыптейнским на правом берегу Альстера, вполне удовлетворявшего тогдашним потребностям. Уже в XIII веке он был перекрыт плотиной и превратился в озеро. В середине XVI века, не довольствуясь глубиной Альстера, гамбуржцы прорывают через болото канал к Эльбе, а еще через полвека ухитряются заставить Эльбу сменить русло, прийти к городу. В последующие годы были проведены сложные работы по углублению, расширению и расчистке речного русла, ставшего достаточно просторным, чтобы нести корабли практически любой осадки.

Так Эльба превратилась в море, а Гамбург — в одну из крупнейших морских гаваней.

Альстер, ставший теперь большим водохранилищем, пяти километров в длину и трех в ширину, очутившись в центре города, оброс парками, садами, виллами, особняками. Теперь это район богачей, дорогих клубов, консульств, а также место отдыха тысяч и тысяч горожан. Голубой оазис среди асфальтовой пустыни. Он всегда хорош, во все времена года, но особенно летом, в белые ночи или солнечные дни, когда на его поверхности появляется неисчислимая армада лодок, яхт, байдарок, плотов и других самых разнообразных посудин.

А Малый Альстер — это, собственно, нижнее течение реки, точнее, система шлюзов, рукавов и каналов, соединяющая водохранилища с Эльбой. Когда-то служившая водной артерией, сегодня она выполняет скорее всего роль декорации, напоминая уголок прославленной Венеции особенно тем, кто в ней не был.

Эти три Альстера, не похожие друг на друга, по-своему все красивые. И невозможно представить без них Гамбург, и трудно какому-либо из них отдать предпочтение. Первый радует, второй восхищает, а третий наводит грусть. Лично я выбираю третий.

Гамбург — город молодой. Молодой в том смысле, но дважды за одно столетие по существу строился заново. Естественно, что каждое поколение строителей пожелало оставить потомкам свои вкусы и идеи, не всегда созвучные с последующими традициями. Откровении говоря, многие районы Гамбурга представляют собой довольно пеструю мешанину стилей и школ. И вместо с тем город имеет четко выраженное лицо. Старых построек сохранилось немного. В основном это церкви. Католические — Петра, Якова, Екатерины и протестантские — Святого Михаила, в просторечии — «Михель». Именно ее колокольня, увенчанная медной, позеленевшей башенкой, очень напоминающей поставленную на колонну каску с шишаком, и олицетворяет обычно город, являясь его, так сказать, неофициальным гербом.

Новое время в лице Фрица Хёгера оставило Гамбургу оригинальное десятиэтажное здание, известное под именем «Чили-хауз». Несмотря на свои внушительные размеры, дом создает впечатление необычной легкости, даже стремительности, вызывая образ разогнавшегося корабля.

Очевидно, от сегодняшнего поколения в памяти Гамбурга останутся: высотный дом на Гриндельберге, новый Ломбардский мост через Альстер и, конечно же, мост через Эльбу, получивший название «Коль — Брандт» — по имени лидеров двух крупнейших политических партий нынешней Западной Германии.

А теперь нам пора к самой главной «достопримечательности» города, благодаря которой и образовался и существует весь этот невообразимый лабиринт улиц, немыслимо накрученный клубок железных дорог, автобанов, подъездных и объездных путей, имя которой — гавань.

До порта нас может доставить метро, лучше сказать, подземка». Это очень мрачное сооружение, и попасть и него не так-то просто. У входа — целый выводок автоматов. Стоимость проезда зависит от расстояния. Надо точно знать, куда едешь и сколько стоит проезд. Не дай бог взять неправильный билет. Автоматы не выпустят, и обратиться за помощью не к кому. Допустим, что мы все знаем и не боимся заблудиться. Этот состав не наш. А вот этот наш. Садимся. Грохочут рельсы. Мелькают тусклые лампочки. И вдруг туннель обрывается. Мы на высокой эстакаде. Под нами крыши домов, провалы улиц. Невдалеке проплывает зеленая беседка. Очень знакомая. Да это же купол Михеля. В уличный пейзаж как-то естественно вписываются пароходы. Огромные и неуклюжие, они стоят, прижавшись друг к другу, ощетинясь мачтами и лебедками, похожие на обычные дома. Нашу «подземку» накрывает стеклянный колпак станции. Выходим на платформу. Опускаемся вниз по лестнице. Мы на набережной. Мы в Гамбургском порту. Перед нами дремучий лес подъемных кранов, стальные кружева верфей, гигантские туши плавучих доков. Все это сливается в одно целое. Это и есть порт. Можно облокотиться о перила и часами наблюдать его жизнь. Но стряхнем с себя гипноз воды, сядем в небольшой катер и отправимся в путешествие по гавани.

Затарахтел мотор. Матрос (он же и механик) отдал концы (в буквальном, конечно, смысле). Капитан (он же штурман, он же гид) взялся за штурвал и включил микрофон.

— Гамбургская гавань занимает семьдесят пять квадратных километров. Общая длина ее причалов свыше шестидесяти километров. Она оснащена более чем девятьюстами портальными кранами. Кроме тоге, имеется около полусотни подъемных устройств грузоподъемностью до двухсот тонн. Имеется шестьдесят зернососов… Склады механизированы… тысячи…

За кормой упругая, черная в белой накипи води. Все дальше высокий берег. Все шире простор. Легкая, невесомая башня Михеля. Рапиры церковных шпилем. Бетонный фронт города. Идем вдоль берега. Набережная плотно забита народом. Это известный здесь Альтонский рыбный базар. Сюда действительно рыбаки доставляют свежую рыбу. Ио не только рыбаки и но только рыбу. Здесь продается все: и цветы, и продукты и ремесленные поделки, и чучела, и заморские штуке вины, словом, все, что можно продать, и даже больше.

Справа — крутой, заросший зеленью склон, застроенный красивыми особняками. Слева — лес труб, подлесок подъемников, лебедок, пароходных палуб. Мы плывем вниз по Эльбе.

— В Гамбургском порту занято около двадцати тысяч человек. В год сюда прибывает до двадцати тысяч судов, то есть в среднем пятьдесят пять в день. Их обсуживают свыше полутысячи буксиров, баркасов…

Цифры впечатляют, разумеется. И видимо, защищаясь от чрезмерной информации, организм приспосабливается их просто фиксировать, воспринимать без особых эмоций. Как, скажем, мы не чувствуем атмосферного давления. Поэтому и существует искусство. Оного и снимает равнодушие и заставляет человека чувствовать.

Мимо нас проплывают черные корпуса судов. Каких наций? Да всех, какие существуют на земле или, точнее, на море. Цепь зеленых островов и бесконечные, бесчисленные рукава, пароходы, каналы. Эльба предстает здесь запутаннейшим лабиринтом водных рукавов, бухт, каналов, разобраться в котором способны лишь многоопытные лоцманы. Над нами нависает усеянная рядами иллюминаторов стена пассажирского лайнера. Незнакомые, пестро одетые люди машут нам приветственно руками, мы задираем повыше головы и весело им отвечаем. Вокруг белого гиганта суетятся буксиры, тянут какие-то тросы. Крики матросов. Крики чаек. Все вертится, движется, живет своей непонятной для посторонних, но сложной и содержательной жизнью.

Я смотрю на прикрученный к причалу так называемый «десятитысячник» — судно водоизмещением десять тысяч тонн. Странно. Людей не видно. Лениво покачиваются длинные шеи подъемных кранов. Издали они кажутся большими болотными птицами с длинными клювами, любопытно заглядывающими в люки трюмов: нельзя ли чем поживиться?

Наш катерок резко меняет курс. Мы углубляемся к один из заливов, пробираясь между берегом и торчащими из воды сваями из связанных огромных бревен. На берегу сооружена гигантских размеров клетка. Сквозь решетку проглядывается остов будущего корабли. Это верфь. Здесь рождаются суда.

— На восьмидесяти гамбургских верфях работают тридцать две тысячи человек. Они производят суда для всех стран мира. Свыше семидесяти процентов этой продукции идет за границу, иностранным заказчикам.

Остов рождающегося судна напоминает мне скелет гигантской рыбины. Еще безымянный, еще бесформенный, но уже существующий, уже судно. Над нами покачивают клювами долговязые краны, по его бокам ползают, как мухи, люди. То здесь, то там вспыхивает слепящий свет автогенов. Какая судьба ожидает тебя, кораблик? Какие страны ты увидишь, какие повезешь грузы? Пройдет несколько месяцев. Твои ребра обрастут стальной шкурой. На ней большими белыми буквами выведут твое имя. Пусть это будет имя достойного человека, сделавшего на своем веку много хорошего. Разнеси это имя, пароходик, по всей планете. И пусть твоя жизнь будет долгой и бурной!

Мы проплывали узкими и глубокими ущельями, облицованными высокими бортами бесчисленных пришвартованных к бесконечным пирсам судов. И казалось, что им никогда уже не будет ни предела, ни края.

— Чтобы обеспечить заданный оборот погрузочно-разгрузочных работ, ежедневно требуется сто пятьдесят товарных составов по пятьдесят вагонов каждый. Но это лишь часть грузооборота. Значительная доля поступавших в порт товаров перегружается на другие суда большого или малого каботажа или отправляется по внутренним каналам.

Мы оторвались от пирса и теперь плывем параллельно стенке исполинской стальной коробки, на которой удобно разместился средних размеров теплоход. Вытащенный из воды, оп кажется здесь странным, беспомощным существом, даже не особенно большим. Это оптический обман. Судно огромно, но док, его поднявший, еще больше. И снова причалы. Суда. Подъемные краны. Порт.

Но вот обрывается стенка причала, и перед нами чистое, широкое, даже очень широкое русло Эльбы. И над его простором высоко в воздухе изящно изогнутое, слов но взмывшая пружина, полотно моста. В первое мгновение как-то не верится, что это сооружение — дело человеческих рук: настолько оно неправдоподобно. Катер выруливает на середину реки, и мы получаем возможность разглядеть эту феерическую постройку в деталях.

— Перед вами новый мост через Северную Эльбу, вступивший в эксплуатацию в 1975 году. Его общая длина — пять тысяч метров, максимальная высота полотна над уровнем воды — пятьдесят четыре метра. Мост дает возможность…

Но светло-серой ленте моста непрерывно друг за другом, как муравьи, ползут, ползут, ползут автомобили. Полотно, разумеется, висит в пространстве не само по себе, а на паутине стальных канатов, перекинутых через вершины двух пилонов. По форме каждый из них напоминает, пожалуй, воткнутую в землю иголку, сквозь ушко которой свободно проходит не только верблюд, но и целые караваны в миллионы верблюжьих сил. Катер делает петлю почета, и все мы, кто на его палубе, словно подсолнухи, повертываем лица к чудо-мосту.

Я не представляю, как вообще можно разобраться и лабиринте этой гавани, казалось пронизавшей своими рукавами весь Гамбург. Мы проходили под мостами, поднимались шлюзами. Мимо нас проплывали самые разнообразные гавани: фруктовая, хлебная, нефтяная, оборудования и машин. И всюду бездонные элеваторы, склады, холодильники. И всюду покачивающие головами подъемные краны.

Нас запирают в старый шлюз. Поднимают и опускают в очередной канал. Он очень узок. Словно плывешь каньоном. С обеих сторон кирпичные многоэтажные стены складов. Эти крытые черепицей острокрышие склады, словно сошедшие сюда с иллюстраций старых книжек, мы уже видели. В районе Малого Альстера, напоминающего сегодня о временах, когда морская торговля была не только бизнесом, но и романтикой. Эти каналы-улицы, столь характерные для старого Гамбурга, носят специальное название «флееты». Когда-то они были забиты барками, подвозившими товар прямо к нависавшим над палубой дверям. Основная масса складов перекочевала на Эльбу, а роль барок переняли грузовики. Но, странное дело, чем больше пустели флейты, тем больше становилось на их мостах и набережных людей. Занятые, суетливые, вечно торопящиеся, они теперь находили время, чтобы бесцельно тратить его на созерцание какого-нибудь ничтожного, случайно наплывшего сюда суденышка. Да, мы в Малом Альстере, можно сказать, в центре города.

— Гамбург, который вы видите сегодня, начинался здесь. Весь огромный порт, который вы видели, — это дело рук многих поколений гамбуржцев. Благодарю за внимание.

Капитан-гид выключает микрофон. Матрос-механик наводит трап, и мы сходим на берег.

До второй мировой войны фундамент экономики Гамбурга составляли торговля, судостроение и отрасли, с ним связанные. Они и сейчас играют выдающуюся роль.

Еще больше развелось связанных с внешней торгов лей учреждений: различных агентств, банков, страховых обществ, контор, транспортных фирм. Однако сего дня все настойчивее пробиваются к жизни отрасли промышленности, не связанные непосредственно с портом. Роли меняются. Если промышленность работала на порт, то теперь он стал работать на промышленность, Это станет понятнее, если вспомнить, что сегодняшний Гамбург — это прежде всего крупнейший индустриальный город всей Западной Германии. Именно здесь сконцентрировано девять десятых табачной промышленности, две трети нефтеперерабатывающей, половина всего производства маргарина, значительная доля пивоварения и так далее.

По числу занятых на первом месте стоит машиностроение — 14 %, затем электротехника — 12 %, а судостроение — лишь 9 %. Как это ни парадоксально, но именно его будущее все более становится проблематичным.

Известно, что порт накладывает отпечаток на весь город, порождая порою виды деятельности, к морю, казалось бы, никакого отношения не имеющие. А пока мы пробираемся довольно узкими, изломанными улицами к еще одному району города. Этот огромный гранитны и монумент — памятник Бисмарку. «Железный канцлер» изображен здесь в рыцарских доспехах, опирающимся на большой меч. С высоты холма он хмуро поглядывает на широкую улицу, что шумит у его ног. Называется она Реепербан и известна морякам всего света, а также всем, кто хоть однажды побывал в Гамбурге. Когда-то она считалась задворками гавани. Здесь ютились мастеровые, производящие канаты. Она так и звучит и переводе: «Канатная». Гавань росла. Росла и требовала не только канатов. Производство потеснилось и уступило место другим заведениям — увеселительным. Канатчиков сменили артисты. Слобода обросла густой сетью театров, концертных залов, мюзик-холлов, варьете… на любой вкус. Ведь гостями были люди всех стран, в основном моряки, люди, соскучившиеся за время плавания по земле и ее радостям. Только не надо упрощать дело и думать, что подвизавшиеся на местных подмостках артисты являлись какими-то третьесортными посредственностями. Отнюдь. Здесь выступали, например, Франц Легар, Мануэль Фалл, Чарли Чаплин. Еще в период между мировыми войнами Реепербан котировался как несколько легкомысленная, но вполне респектабельная улица, необходимая и характерная для больших, промышленных городов. Этот Реепербан был погребен во время бомбардировок 1943 года. И когда пришло время восстановления, оказалось, что место зрелищных предприятий — театров, концертных залов, мюзик-холлов прочно занято заведениями совсем иного рода — игорными и публичными домами.

Но мы целый день на ногах. Мы устали и проголодались! Пожалуйста, в эту дверь! Перед нами большой, обставленный дубовыми столами и такими ясе стульями зал. Большая сцена, которую занимает духовой оркестр. Давайте сядем и оглядимся. Это пивной зал. Особых яств тут нет. Пиво и сосиски. И еще музыка и общество. Сюда приходят пообщаться люди самых разнообразных слоев, профессий и возрастов. Вот музыканты потянулись за инструментами, дирижер взмахнул палочкой, и все обширное помещение до отказа наполнилось пленительной мелодией старинного вальса. Вот выходит пара, за ней другая, третья, и через минуту вся середина зала забита танцующими. Люди шли с работы. Люди хотят отдохнуть. Почему, собственно говоря, отдыхать надо лишь дома. Гремит музыка. Нога невольно выбивает такт. Уплывает усталость.

Здесь уютно, тепло, весело и, согласитесь, неплохо. 1[о вот пиво выпито, сосиски съедены, и нам пора. Нас ждет Гамбург. Уже вечерний Гамбург. На дворе темно. И как изменился наш Реепербан. Его не узнать. Куда девалось убожество как бы наспех сломленных зданий, составляющих эту улицу. Все утонуло в море огней. Гирлянды лампочек всех цветов, «неоны», «блитцы», прожекторы, наименования заведений: «Красный фонарь», «У пиратов», «Якорь дружбы». Из полуоткрытых дверей вырываются вопли включенных на полную мощность динамиков.

Шире шаг, читатель. В этих заведениях не играют старомодных вальсов. Здесь нам с вами делать нечего.

Тема Реепербана не нова для местной печати. И правой, и левой, и «независимой». Выступают поли тики. Репортеры делают опросы. Мнения? Разные. Все зависит от того, кто кого спрашивает.

В конечном счете рассуждения сводятся к сакраментальной фразе:

— Бизнес есть бизнес!

Гамбург — огромный, сложный город со своими достоинствами и недостатками, со своими привлекательными и отталкивающими сторонами.

Мне этот город нравится, поэтому, когда приходится здесь бывать, я стараюсь затянуть расставание и, как правило, уезжаю под вечер. На закате. Когда поезд выползает на мост, я всегда прилипаю к окну, стараясь удержать в памяти открывающуюся панораму. Низкое, расползшееся по горизонту солнце. Пылающая Эльба. Четкие, почти черные силуэты пароходов. Частокол шпилей, узких и длинных, как поднятые рапиры. Некоторых из них я знаю: Петри, Якоби, Николай… но большинства не знаю. Это трубы гамбургских заводов и фабрик.

Гамбург слишком велик и многообразен, чтобы уместиться в одной главе. Даже затянувшейся. Я это понимаю и ограничиваю себя одним эпизодом.

В городе тысячи улиц, и, называя адрес, я боялся, что шофер такси не знает той, что мне требовалась. Тарненбекштрассе, 66.

— Вы в музей Тельмана?

— Да.

— Боюсь, что опоздаем, но попробуем.

Я знаю, как умеют ездить таксисты, когда захотят. Мы словно уходили от погони. Избегали широких магистралей со светофорами, пробираясь переулками, визжали тормозами. На одном из перекрестков он остановил машину и, не говоря ни слова, оставил меня одного. Мне было видно из окна, как он подошел к какой-то молодой женщине, что-то объяснил ей, вернулся ко мне и жестом показал, что я должен выйти.

— Все в порядке, пойдемте.

Мы подошли к поджидавшей нас женщине. Она протянула мне руку и сказала: «Еще минута, другая, и вы бы меня уже не догнали. Вы хотите посетить музей Эрнста Тельмана? Проходите».

Я взглянул на таксиста.

— Не беспокойтесь. Я вас обожду.

Мы вошли в высокую стеклянную дверь и очутились и большом, светлом помещении. Плакаты. Стенды. Фотографии. Книги. Немногочисленные личные вещи Тельмана. Известные с детства по фотографиям и плакатам: гимнастерка, фуражка, портупея…

Да. В этом доме жил Эрнст Тельман — вождь немецких коммунистов. А сейчас здесь музей, посвященный деятельности партии.

Мой таксист честно ожидал меня в машине. По пути мы разговорились. На мою шутку о том, что в Гамбурге мило памятников, в частности нет памятника Эрнсту Тельману, ответил совершенно серьезно:

— Будет.

В Западной Германии около двадцати трех тысяч насоленных пунктов. В том числе: насчитывающих свыше одного миллиона жителей — три, свыше пятисот тысяч — десять, от двухсот до пятисот — восемнадцать, ну и так далее. Всех не объедешь. Тем более не осмотришь. А жаль! Почти каждый из них имеет свои неповторимые черты. В этом, пожалуй, одна из главных особенностей всей страны. Естественные внутренние границы предопределили локальное развитие ее областей. Это нашло свое отражение не только в диалектах, но и в характерах людей и архитектуре построек, дошедших до наших дней. Без изображения этих особенностей невозможно добиться не только живости портрета ФРГ, но и простого сходства. Как, например, не упомянуть древнюю столицу империи Карла Великого — Аахен с его фантастическим великолепием собора, старинной ратушей, источниками минеральных вод, его изломанные по вертикали и горизонтали улочки, украшенные бронзовыми фигурами литературных героев. Или, скажем, Бремен — прославленный сказками братьев Гримм и огромным морским портом. Или курортный Висбаден, и котором, кстати говоря, проживает прапраправнучка А. С. Пушкина. Или веселый и жизнерадостный, несмотря на свое средневековое обличье, студенческий Марбург. Или отгороженный от центральных областей страны виноградными полями, окруженный терриконами Саарбрюкен. Или Бамберг. Или… но таких «или» должно быть несколько сот. Ничего не поделаешь, границы жанра четко ограничены, приходится выбирать. И я выбираю.

Попреки своему немецкому имени город Нюрнберг не германского происхождения. Он был основан славянскими колонистами вандами, когда-то проживавшими в этих краях, о чем свидетельствуют многие географические названия, в частности река Пеглиц — приток реки Пеглиц, являющейся в свою очередь притоком Майна, и падающего в Рейн. Современный Нюрнберг расположен по обоим берегам Пеглица. Эта совсем небольшая, доступная лишь водоплавающим речка используется сейчас для декорации. Изогнутые мосты, нависшие над подои террасы, дома на сваях, великое множество цветников — все это придает прилегающим кварталам очень нарядный и эффектный вид.

Наличие многочисленных старинных церквей наводит на мысль об особой набожности нюрнбержцев. Это заблуждение. В Нюрнберге никогда не было монастырей, и в средние века он числился так называемым имперским городом, противостоящим воинствующему рыцарству. Что касается нашествия богомольцев, действительно имевшее место в этот период, то необходимо сказать следующее. Во-первых, во все времена были досужие люди, склонные к туризму. И во-вторых, привлекали их в Нюрнберге отнюдь не «святые места», а промышленная инициатива и торговая сметка его граждан. Именно об этом свидетельствует дошедшая до нас пословица: «Нюрнбергские ручищи загребают всюду тыщи» (дословно: «Нюрнбергская рука тянется через всю страну»).

Название города обманчиво еще и в том смысле, что никакой сколько-нибудь заметной горы здесь нет[15].

Но местность действительно сильно пересечена. Создается впечатление, что улицы как бы скачут и соединяются друг с другом не иначе как посредством ступенек или наклонных плоскостей.

Центральная площадь города, вымощенная брусчаткой, как, кстати сказать, и большинство центральных улиц, расположена близ реки и украшена двумя сооружениями. Это старинный колодец и церковь. Колодец…

Он представляет собой скорее всего шпиль готического собора, снятый и поставленный на землю. Шпиль этот — сплошная резьба по камню — украшен несколькими десятками фигур, представляющих, видимо, выдающихся деятелей христианства. Колодец действует и поныне, и вода в нем превосходна.

Что касается церкви, то описать ее, мне думается, просто невозможно, настолько она кажется хрупкой, воздушной, как взбитые кружева, или, еще лучше, как сильно увеличенный иней, выступающий у нас зимней порой. Просто не верится, что это все-таки камень. Церковь носит имя Богородицы и сооружена в XV веко, давшем миру столько выдающихся мастеров искусства.

Что говорить, церкви до настоящего времени остаются лучшими памятниками старинных городов, отличающими их друг от друга, создающими их неповторимость и своеобразие. Нет ничего удивительного, что именно эти, казалось бы, не первостатейной важности в наш деловой век здания и восстанавливают предельно рациональные и расчетливые граждане Федеративной Республики.

За площадью улицы становятся еще круче. Город, оправдывая-таки свое название, начинает карабкаться в гору, и взору наконец открывается общий вид бывшего «Императорского дворца» — местного, так сказать, кремля. Именно этот древний замок придает Нюрнбергу горделивый и мрачный вид. При ближайшем рассмотрении пристанище германских императоров представляет собой скопление каменных построек, частично используемых под музеи, частично под жилье, окруженное крепостными стенами и башнями — массивными, круглыми, как бы перехваченными наверху толстыми поясами. Они походили бы на обыкновенные шахматные ладьи, если бы их не прикрывали конусообразные крыши, очень напоминающие вьетнамские шляпы. Только те из соломы, а эти из черепицы. Внутренние дворы замка всегда забиты туристами. Повинуясь инстинкту стадности, я присоединился к одной из групп. Нас завели вскоре в какое-то помещение, показавшееся мне поначалу часовней, очевидно, из-за старинного подсвечника, установленного на круглом каменном подиуме, расположенном в центре помещения. Однако впечатление это оказалось ошибочным. Заманивший нас сюда молодой человек запер тяжелую дверь, собрал с каждого присутствующего по одной марке, узаконил эту финансовую операцию выдачей билетов и сказал следующее: «Перед вами колодец, снабжавший замок водой. Он выбит в скале, и глубина его — шестьдесят пять метров. Можете себе представить, каких это потребовало усилий. Колодец не иссяк и поныне, и наполняющая его вода прохладна, чиста и вкусна. Сейчас я опущу горящие свечи, и вы убедитесь сами». Действительно, прикрепленный к стальному тросу канделябр через некоторое время оказался у поверхности воды. Перегнувшись через каменный край барьера, можно было любоваться весьма эффектным зрелищем — пылающей двойной короной. После того как светильник был извлечен на поверхность, хранитель колодца налил из обычного водопроводного крана кастрюлю воды, предложил нам вслух отсчитывать секунды, после чего выплеснул воду в зияющее жерло колодца.

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Ше-е-е… Из шахты понесся громкий всплеск. Довольный произведенным аффектом, молодой человек вылил остатки воды с перерывами: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Тишина — и громкие, чередующиеся всплески…

Представление окончилось. Засовы с двери сняты, и мы выпущены на свет божий. Выданные нам билеты пивали право на посещение главной башни. Разумеется, и этим правом воспользовался и в течение десятка минут вышагивал по деревянным ступеням винтовой лестницы, довольно, впрочем, пологой. Не в пример, скажем, постнице Кёльнского собора, напоминающей больше всего штопор в сотню метров высотой.

Вид, открывающийся со смотровой площадки, безусловно стоит всех понесенных затрат. Отсюда, с высоты, особенно четко просматривается индустриальное кольцо города. В дымах труб, блестках стеклянных крыш, неразберихе железнодорожных путей и тому подобных атрибутах промышленности.

Все указанные в путеводителях по Нюрнбергу достопримечательности, числом до пятидесяти, сконцентрированы на сравнительно небольшом пространстве «старого города». В основном это здания и сооружения, относящиеся к XII–XV векам. Практически все они во время последней войны были разрушены, но к настоящему времени восстановлены. Так что, как говорят, город сохранил свое лицо. Но не фигуру! Нюрнберг давно разорвал довоенные границы и расползся по окружающей его песчаной долине, заросшей густым хвойным лесом.

Эстеты жалуются, что промышленное окружение стирает индивидуальность городов и вообще не украшает их. О вкусах не спорят. Лично мне все эти корпуса, трубы, газгольдеры, силовые установки не кажутся монотонными. В их изломанных линиях своя красота. И без этого окружения многие города, я в этом убежден, потеряли бы в своей выразительности, они просто превратились бы в дряхлеющие музеи. Все эти в полной мере относится и к Нюрнбергу.

Именно благодаря своему индустриальному окружению он и имеет возможность существовать не только историко-этнографически, но и экономико-географически. Нюрнбергская сталь, нюрнбергские игрушки, нюрнбергские пряники. Это средневековье. Тонкая, ювелирная работа принесла местным ремесленникам сладу умельцев, которая живет и поныне. К традиционным отраслям время добавило производство многих машин электротехнического оборудования, радио- и телеаппаратуры, стекла, мебели и… карандашей. Карандашное производство удовлетворяет потребности местного рынка чуть ли не на девяносто процентов…

Однако отсутствие трудовых резервов и весьма ограниченные водные ресурсы города четко очертили пределы его индустриального развития. Поиски выхода из наступившего застоя велись на путях «облагораживания» производства, то есть усложнения и, следовательно, удорожания выпускаемой продукции, треть которой, кстати сказать, идет на экспорт.

Итак, ощетинившаяся заводскими трубами окружность окраин. В центре — башня старинного замка. А что между ними? А между ними крыши. Кажет я нигде и никогда не встречал такого скопления крыш. Это оттого, что крыши в Нюрнберге особенные: сплошь черепичные, крутые и оснащенные многими рядами слуховых окон. Порой начинает казаться, что это вовсе не крыши, а великое множество перевернутых вверх дном старинных кораблей.

Спустившись на землю, я разыскал одну из основных достопримечательностей города — дом, в котором родился самый выдающийся нюрнбержец — художник Альбрехт Дюрер. Это типичный для старой Германии дом с вынесенным наружу деревянным каркасом, облицованный белой штукатуркой оказался расположенным прямо у подножия крепостной стены. Его фасад выходит на живописную площадь, окруженную такими же домами, щедро украшенными скульптурами и цветами. Теперь таких домов не строят. Даже в деревнях.

Чем больше бродишь по Нюрнбергу, тем острее чувствуешь пережитую катастрофу. На многих перекрестках здесь выставлены своеобразные «трептихи». Три увеличенных фотографии данной улицы: до войны, в книце войны, сейчас. Я думаю, что немного найдется произведений антивоенной пропаганды, которые бы могли тягаться по силе воздействия с этими простыми фотографиями. По-моему, они говорят много и постороннему взгляду, вроде моего. А глазу уроженца Нюрнберга еще больше. Само собой разумеется, что, говоря о Нюрнберге, нельзя не упомянуть о Нюрнбергском процессе над уголовными нацистскими и военными преступниками, проходившем в этом городе в 1945–1946 годах. Я нашел это здание. Эго комплекс домов, занимающий целый квартал. Все строения окружены высокой каменной стеной и объединены одним названием — Дворец юстиции. Я не пожалел времени и пошел его по периметру. Оно расположено за чертой старого города, на унылой улице. Коричневые каменные стены. Высокая черепичная крыша. Фасад главного здания, выходящий на улицу, несмотря на разбитый перед ним парк, выглядит чрезвычайно мрачно, если но сказать угнетающе. Его стены хранят во многих местах следы пуль и осколков. Но само здание особых повреждений во время войны не получило. Сейчас здесь размещается несколько юридических учреждений, и также заведения, относящиеся к системе министерства внутренних дел.

Я не уверен, что весь этот комплекс административных зданий открыт для осмотра частным лицам. Я не уверен также, что помещение, где произведена казнь главных нацистов, сохранилось в том самом виде, как было в ночь на 16 октября 1946 года.

В общем, во Дворец юстиции я не попал, да и сам он не значится в числе рекомендуемых к обозрению достопримечательностей города. А жаль!

Разумеется, местные власти вольны включать в списки исторических достопримечательностей все, что им заблагорассудится. Но ни местные, ни даже самые высокие власти не вольны переделать саму историю. Ни путем «включения» тех или иных объектов, связанных с историческими событиями, ни путем замалчивании этих событий.

То, что происходило в стенах этого здания в 1945–1946 годах, далеко выходит за рамки истории и городи Нюрнберга, и даже истории самой Федеративной Республики. Я думаю, что немного отыскалось бы на земле «исторических» мест, обладающих такой же силой воз действия, как «Музей истории процесса над главными нацистскими преступниками». Так он, очевидно, будет называться в будущем.

Моя первая встреча с этим городом состоялась глубокой ночью и, естественно, в памяти ничего не оставила. Когда же я на следующее утро выглянул из окна своего гостиничного номера, мне показалось, что я нахожусь в Чикаго.

Я никогда не был в Америке, но Чикаго представляю себе именно таким, каким вижу Франкфурт. И дело здесь не только в небоскребах, хотя, само собой разумеется, и в них тоже. Все гораздо сложнее. И чем больше я узнавал Франкфурт, тем тверже утверждался в своем первоначальном мнении: Чикаго — это факт, и вот является ли этот факт исключением или предтечей, не знаю и отвечать не берусь. Хочется верить, что исключением. Но мало ли во что хочется верить…

Изрытый, строящийся, перестраивающийся, неуютный, деловой, разношерстный, разноязычный, неопрятный, растущий, развивающийся, деятельный, он никак не влезает в привычную обойму представлений о сред нем западногерманском городе: чист, опрятен, патриархален. Строго говоря, сегодня уже многие здешние города не соответствуют вложенному в память клише, но не в такой мере. При всей своей внешней несхожести, зачастую разительной, они тем не менее содержат нечто общее, единое, по которому безошибочно можно определить их национальную принадлежность. Франкфурт — будем считать — исключение. И оно, мне кажется, не порождение послевоенного времени. Оно — и самом основании города, в его назначении, в его, если так можно выразиться, рождении. Многих городов могло бы не существовать вовсе. Многие могли бы стоять в других местах, скажем на сотню километров южнее или восточнее. Франкфурт же не мог не появиться и притом именно там, где он стоит. А стоит он чуть ли в географическом центре страны, можно подумать, в специально выбранном месте. Но это не так. Хотя бы потому, что, когда возник Франкфурт, никакой страны здесь не было. Был древний естественный торговый путь, что шел на восток от Рейна. Этот путь пересекался с таким же естественным, древним и важным путем, образованным Майном, и от него на север, к истокам Везера. Майн — главный приток Рейна — привязывает к нему посредством своих многочисленных рек равнину Баварии, тяготеющую в той же мере и к Дунаю— главному водному пути Южной Германии. Короче говоря, здесь был перекресток важнейших естественных дорог древней Европы. Если вспомнить, что Майн впадает в Рейн как раз в середине его судоходной части, то можно сказать, что Франкфурт — та точка, где встретились север, юг, восток и запад… Нет ничего удивительного, что уже римляне основали здесь свое поселение. Но честь основателей города остается все же за франками. Здесь, где террасы подошвы Таунуса, пробитые Майном, образовали многочисленные острова, издревле существовал брод, переходивший от галлов к римлянам, от римлян к франкам. Так произошло название города: «Брод франков».

В средневековье он стяжал себе известность ярмарками. За купцами шагают солдаты и приводят полководцев. Полководцы становятся князьями. Князья выбирают императоров. Здесь, во Франкфурте, их и выбирали, а с середины XV века и короновали. Здесь, кстати говоря, жил Карл Великий…

Расположенный вдали от политических центров, (Берлина и Вены), он тем не менее в 1816 году стал местом заседаний сейма Германского Союза, а в революционном 1848 — Учредительного собрания.

Политические привилегии «вольного города» на ка ком-то этапе развития страны должны были вступит в противоречия с тенденцией централизации политической власти. Это произошло в 1866 году. Франкфурт, лишенный своих «вольностей», был присоединен на правах простой деревни к округу Висбадена и обложен громадным денежным штрафом — свыше пятидесяти миллионов тогдашних золотых франков.

Репрессии уже не могли остановить роста экономического значения города. Эти мероприятия вызвали совершенно непредвиденные последствия. Он становится центром банковского капитала, представленного многими солидными учреждениями во главе со знаменитым «домом Ротшильдов»… Место ежегодных ярмарок заняли постоянно действующие базары — прототипы современных универсальных магазинов. Их недельный оборот превышал общий оборот былых ярмарок, чему весьма и весьма способствовали давно уже облюбовавшие этот город ювелиры. Разноплеменный, разноязычный, манящий своим рынком, обещающий применение способностей, деловой Франкфурт еще в большей степени стал играть роль пристанища энергичных натур, желающих либо умножить свои капиталы, либо образовать их. Дух деятельности, оборота накладывает отпечаток и на внешний вид города. Он рано расстался со средневековыми укреплениями. На их месте появились сады и бульвары. Старые, скученные кварталы средневекового еврейского гетто были снесены, а само гетто уничтожено. Место дряхлых, опирающихся друг на друга, провисших домов заняли нарядные особняки. Законы, искусственно препятствующие притоку иностранцев, были отменены. Город обрел новое кольцо — пояс заводов и фабрик.

Прошло сто лет. Не так-то уж много для города, по долгожитель, покинувший Франкфурт в юности и вернувшийся сюда на склоне лет, вряд ли узнал бы родные места. Разве что собор, памятник готики XIV века, — мощное и одновременно легкое, воздушное здание из старинного бордового песчаника. Или старинную ратушу, в зале которой был помазан на царствование Карл Великий. Или флигелек караульного помещения, так называемую «вахту». Все эти здания подняты из руин, и которые город был превращен к концу войны. Но восстановленные и реставрированные, они, увы, не смогли занять своего былого положения и не определяют уже лица города. Они сами похожи на долгожителей и скорее присутствуют, чем живут. Центр города сместился, и давно уже роль его символа исполняет отнюдь не соборная башня и не старинный ратхауз, так называемый «римлянин». А что?

Думаю, что любая из центральных торговых улиц. Те стеклобетонные ущелья, куда свозятся груды товаров, куда стекаются реки покупателей, где располагаются истинные храмы современного здешнего общества — банки, управления концернов, биржи.

Особенно хороши и впечатляющи эти улицы вечером, когда зажигаются рекламы, когда темнота скрывает грязь, недоделки, примитивность, скороспелость, убожество, когда яркие лучи выхватывают и подносят к глазам только то, что нужно, только то, что впечатляет в данный момент. Точь-в-точь, как это делается на сцене театра. Разве существенно, что прекрасные дали гор и лесов всего лишь навсегда разрисованный холст да картон. Зритель не хочет этого знать. Он живет и своем другом мире, он живет в сказке.

Если бы меня спросили, что я вспомню при слове «Франкфурт» прежде всего, я бы ответил: улицу. Да, вечернюю, исхлестанную стремительными огнями реклам улицу, составленную из заваленных товарами витрин. Она живет. Она переполнена мчащимися автомашинами. Она забита пешеходами. Она как артерия неизвестного, но сильного существа. Она и есть артерия. Артерия города Франкфурта.

Когда говорят: город восстановлен, подразумевают восстановление его функций. Прежнего города восстановить нельзя. Беспомощны музеи. Бесполезна реставрация. Бессильны памятники. Бронзовая фигура немецкого литератора, критика и публициста XIX века уроженца Франкфурта Людвига Берне по мере роста нависающего над ней небоскреба превращается из величественной в жалкую, словно наглядно подтверждая когда-то высказанную им мысль: «Постоянна только изменчивость». Да, постоянна только изменчивость. В данном случае изменчивость цен, курсов, спроса, предложения. Именно этим и живут банки и биржи. Штормовой ветер века не выветрил из города банкирский дух, но сконцентрировал его до предела. Там, где вчера лежали груды развалин, сегодня тянутся в небо ажурные руки подъемных кранов, а завтра будут громоздиться этажи, подпирающие лаконичную вывеску: «Рейн-Майнц-Банк», или «Коммерч банк», или «Дойче банк».

Новые господа предпочитают теперь селиться на золеных склонах Таунуса, за чертой города, оставляя и нем место для контор, управлений, банков и других таких же учреждений, определяющих общий облик Франкфурта.

Возьмите в руки любой справочник или путеводитель по городу, и на вас посыпятся всяческие «центры». Биржевой центр, банковский центр, железнодорожный центр, международный центр, расчетный центр, полиграфический, издательский…

Статистические выкладки показывают, что торговые и кредитные обороты города, равно как выпуск продукции и численность его населения, давно превзошли довоенные показатели. Все это верно, но неполно. По числу убийств, ограблений, насилий Франкфурт прочно держит первенство и уверенно несет сомнительную славу центра гангстеров, наркоманов и алкоголиков.

Но уж коли мы взяли в руки путеводитель, то есть смысл пройтись по городу. Прогулку эту целесообразнее всего начать с вокзала — необъятно широкого здания, прикрытого стеклянной крышей и украшенного позеленевшими от времени фигурами поддерживающих земной шар атлетов да изображениями орлов. Вокзал пришел прямо из XIX века. Как это ему удалось — непонятно. Но таким он представляется с привокзальной Кайзерштрассе — оживленной и нарядной улицы. Если присмотреться, слишком оживленной. Но лучше не приглядываться. Здесь район ночных ресторанов, порнографических кинотеатров (существуют и такие) и тому подобных заведений. С витрин смотрят такие кадры, что становится дурно. Особенно впечатляющи эти кварталы вечером. Но безопаснее побывать здесь днем. Безопаснее… Однако не безопасно!

И при свете дня маячат у входов в «заведения» мрачные потертые личности. При вашем приближении такая «личность» делает широкий гостеприимный жест: «Только у нас!» Исчерпывающую информацию о том, что бывает «только у нас», можно получить из соответствующих газет, по старинке называемых «бульварными».

Чтобы не вынести превратного представления о Кайзерштрассе, не будем глазет!» по сторонам, а устремимся к замыкающему улицу небоскребу «Дойче банк», этажей под пятьдесят. По мере удаления от вокзала улица принимает все более респектабельный характер, обрастая роскошными витринами и вывесками солидных учреждений. Оканчивается она площадью, украшенной скульптурной группой трех первопечатников: Гутенберга, Фауста и Шеффера. Площадь перевита транспортными путями, перейти ее невозможно.

Мы ныряем под землю и попадаем в… универмаг. Надо хорошо знать город, чтобы выбрать нужное направление в лабиринте подземных торговых рядов. Мы не знаем города и отдаемся воле случая. Случай выводит нас к одинокой башне, нелепо торчащей среди стеклобетонных блоков, набитых товарами и бумагами. Повернем направо, минуем «Бриллиантовую биржу» и остановимся у железной решетки, окружающей обычный школьный двор. От всех прочих школьных дворов он отличается тем, что у одной из его стен лежит надгробная плита, на которой написано: «Здесь покоится мать Гёте».

Франкфурт-на-Майне — родина величайшего немецкого поэта. Дом, где он родился и жил, переоборудован в музей. Точнее сказать, на месте, где стоял дом Гёте, сейчас расположен музей, призванный воссоздать обстановку, окружавшую поэта в годы его детства и юности.

Пять этажей музея заполнены старинной мебелью, предметами тогдашнего быта, картинами, утварью, музыкальными инструментами. Надо полагать, что из окон мансарды, приспособленной под домашнюю библиотеку, во времена, о которых идет речь, открывался чудесный вид на Майн и собор — тот самый, где короновались на царствование повелители Священной римской империи. Собор был дотла разрушен в годы второй мировой войны. Работы по его восстановлению не закончены и по сей день. Огромное здание скрыто, как вуалью, густой сеткой строительных лесов, и оценить красоту его форм не удается. Но, несмотря на это, посетить соборную площадь следует. Здесь начинался город. В нынешнем состоянии значительная часть площади — это огороженный замысловатыми бетонными перилами глубокий котлован, на дне которого можно разглядеть остатки римских построек. Здесь же, на противоположной от собора стороне, располагаются прекрасно реставрированные здания красивой церкви Николая Угодника и старинной городской ратуши. Последняя носит прозвище Рёмер (римлянин) — явный намек на высокое звание и преемственность германских императоров, дававших, по вступлении на трон, в залах этого дома свой первый пир. Неподалеку от ратуши расположена другая, внешне ничем не примечательная, но тем не менее историческая церковь Павла, в здании которой происходили заседания первого немецкого парламента в бурные революционные дни 1848 года.

А теперь послушаемся совета авторов путеводителя, переберемся на левый берег Майна и посмотрим на Франкфурт со стороны.

Пусть это будет вечер, лучше всего весенний, когда листья деревьев, покрывающих длинный остров и набережные, еще не загораживают панорамы, а лишь оттеняют ее, точь-в-точь как это делают с нашими достоинствами талантливые портные и критики. В такой вечер не сидится дома. Еще светло. Рекламы и витрины не зажглись, и ноги сами несут тебя к природе, к набережной Майна. Больше некуда.

Плотная толпа принарядившихся граждан. Лебединые силуэты пришвартованных пассажирских пароходов. Проворные легкие лодки. Причудливо отражаются в темном зеркале воды стальные фермы мостов. Над ними стаи горластых чаек. А надо всем этим на фоне темнеющего неба плывут острые шпили старинных церквей. И если отвлечься от торчащих, как незажженные свечки, небоскребов, то ничего как будто бы не напоминает здесь о деловом бурлящем котле, в котором день за днем, год за годом варятся семьсот тысяч человек, составляющих население этого финансового центра страны. Не видно ни американских казарм, ни бьющихся в постоянной лихорадке бирж, ни молчаливых, как спруты, банков, ни шумных, переливающих десятки тысяч посетителей ярмарок. Не слышно свиста и воя самолетов, ежедневно проносящихся над гигантским франкфуртским аэродромом, крупнейшим в Западной Европе. Не слышно грохота составов на обволакивающей город плетенке железных дорог. Даже не ощутим запах бензиновой гари тысяч и тысяч автомобилей, копошащихся в бетонном лабиринте дорог.

Ничего этого нет. Есть старый город, возникший на перекрестке торговых путей очень давно, очевидно, тогда, когда появились здесь сами торговые пути.

…Меня всегда раздражают заявления вроде: «Это самая живописная область во всей…» или: «Это самый красивый город…» Как будто имеется какая-то мерка, которая, будучи к чему-то приставленной, с максимальной точностью покажет степень живописности. Или, может быть, существует утвержденный список сравнительных красот. Я не очень доверяю эмоциям путешествующих авторов, в том числе и своим, и буду стараться придерживаться голых фактов.

Расстояние от Кёльна до Мюнхена — шестьсот пятьдесят километров — поезд преодолевает за восемь с половиной часов. Как раз чтобы выспаться. Стоимость проезда в одноместном купе — двести марок. Сумма эквивалента стоимости более чем четверти тонны бананов, или сорока чашечкам кофе, подобных той, которую мне утром принес проводник вместе с известием, что до Мюнхена остается полчаса езды.

За окном мелькала Бавария — слабопересеченная равнина с разбросанными тут и там рощами, полями и лугами. Все это могло бы сойти за ставший уже привычным пейзаж Рейнской области, если бы не заросли хмеля, вьющиеся на специальных сооружениях, напоминающих скорее всего приспособления для просушки белья. Да еще острые шпили деревенских церквей сменились луковицами куполов.

Незнакомые названия отлетающих платформ. Дачные, типичные, видимо, для всех крупных городов места. Сады. Огороды. И как удар тока: Дахау. Острые, черепичные крыши. Густые кроны яблонь. Я перевожу взгляд на красную рукоятку тормоза. Остановить поезд? Или, лучше, время? Возвратить его на тысячу лет назад. Он и тогда уже существовал — город Дахау. Чистый, аккуратный, средневековый. Украшенный старинным королевским замком и еще более старинной церковью, он, может быть, никогда бы и не всплыл на поверхность истории, если бы 22 марта 1933 года на близлежащем заброшенном заводе боеприпасов не был учрежден первый немецкий концентрационный лагерь, ставший не только образцом многих других, но и символом нацистского террора вообще.

Вот так они и шли, бесконечными, нестройными колоннами, 266 000 зарегистрированных и, кто узнает, сколько тысяч неопознанных, безымянных узников. Вот сюда. Вот сюда!

Окруженный сторожевыми башнями и рядами колючей проволоки, прямоугольный участок земли. Гравий. Восстановленный макет барака. Музей. Экспозиция: «Историческое прошлое третьего рейха». 1933 год. 30 января — «Принятие власти», 22 марта — «Основание ее фундамента» и символы: «Концлагерь Дахау», «Дахау — высшая школа СC»[16]. Места расстрелов. Транспорты инвалидов (конечная остановка — газовая камера). Крематорий. Освобождение. Суд над палачами… Много ли разглядишь сквозь толщу сорока четырех лет… Вот он, знакомый по многочисленным фотографиям мемориал жертвам лагеря: стена колючей проволоки, но если присмотреться повнимательнее, то оказывается вовсе не колючая проволока, а человеческие тела — худые и острые, сцепленные друг с другом в одно неразрывное, единое целое. Комплекс служебных зданий. Единственные ворота, решетчатые, украшенные выкованной надписью: «Труд делает свободным». Лагерная «улица», по обеим сторонам которой располагалось по пятнадцати жилых бараков. В каждом 160 арестантов. Здесь же, в бараке (№ 5), находилась лаборатория доктора Рашера, в которой проводились опыты над беззащитными людьми в условиях чрезвычайно низкого давления или низких температур. Здесь же экспериментировал доктор Шиллинг, искусственно заражая подопытных различными болезнями. И голое, голое, голое поле. Тогда оно было утрамбовано сотнями тысяч ног…

Как клеймо на теле преступника, выжжено на теле страны слово «Дахау». Никакой поток событий не смоет его. Никакое время не зарубцует. Давно отлетела, скрылась ничем не примечательная железнодорожная платформа, а перед моими глазами все маячил и маячил белый жестяной щит с черным словом «Дахау». Так бывает, когда взглянешь на яркий огонь. Напрасно потом закрываешь глаза. Он горит и под закрытыми исками. Жжет, ослепляет, и никуда от него не укрыться.

Дахау. Конечно, никто не спрашивал согласия граждан этого городишка на устройство лагеря. Разумеется, что если бы они даже и захотели, то не смогли бы помешать его сооружению. И естественно, что город Дахау несет за нацистский период истории Германии такую же долю ответственности, как и любой другой немецкий город. Не меньше, но и не больше! Вот что страшно. Ведь если вдуматься, Дахау не исключение… Лишь случайный символ.

Защелкали стрелки. Замелькали огни семафоров. Заскрипели колеса. Наш состав вкатывался под стеклянный свод главного мюнхенского вокзала.

Я сижу в ресторане привокзальной гостиницы, изучаю в ожидании завтрака врученный мне администратором рекламный буклетик и получаю следующую информацию. Мюнхен — столица Баварии. Бавария — самая крупная по территории из земель, входящих в Федеративную Республику. Ее площадь — около семидесяти тысяч квадратных километров, из которых свыше шестидесяти тысяч занимают сельскохозяйственные угодья и леса. Население — десять с половиной миллионов человек, в том числе население Мюнхена — миллион четыреста. Далее говорится о достопримечательностях Мюнхена и об особом патриотизме баварцев, под которым следует понимать их наследственный консерватизм и стремление к сепаратизму.

Не берусь судить о причинах этих явлений. Но думаю, дело тут не в характере баварцев, а в политических и экономических условиях, в которых формировалась Бавария. Ее крестьянское нутро. Ее отдаленность от политических центров. Ее естественные границы. О баварцах, кажется, еще коренится представление как о людях, которые хотят, чтобы их оставили в покое. В наш век это значит желать невозможного. Но я отвлекся от брошюрки.

В столицы Мюнхен, можно сказать, попал случайно, по прихоти баварского герцога Генриха Льва, пожелавшего заняться организацией торговли солью. Для размещения складов был выбран поселок на берегу реки Пзар, расположенный на дороге, ведущей к большому монастырю. Селение так и называлось: Мюнхен (монахи). Было это в году 1158-м.

Но у городов, как, впрочем, и у людей, прошлое но всегда гармонирует с настоящим.

Боюсь быть оспоренным, обвиненным в отсутствии вкуса и других грехах, но скажу прямо и откровенно: не нравится мне этот город. Мне кажется, что в чем-то он фальшив. Или, скажем мягче, странно противоречив. Нет, он не безлик, как многие современные города, по и не национален. Скорее космополитичен, аморфен и при всей своей кажущейся оригинальности не оригинален, лучше, не самобытен. Смесь юга с севером, востока с западом. Вкуса с безвкусицей, столичного с провинциальным. Может быть, именно здесь, более чем в каком-либо другом городе Западной Германии, чувствуется иностранное влияние: итальянское, французское, голландское. Но оно не бросается в глаза как нечто чужеродное. Скорее наоборот, именно оно и присуще городу, именно оно и определяет его лицо. Короче, Мюнхен — не характерный для ФРГ город, хотя сегодня самый притягательный в стране, особенно для молодежи. Он и не музейный город, хотя нашпигован музеями, да и сам как музей. Он не театральный город, хотя по количеству сцен и созвездию актеров он, безусловно, держит первенство. Мюнхенский университет и Высшее техническое училище самые крупные в стране, но нет в нем ничего, абсолютно ничего от университетского города. Он носит славу города художников. Но где его великие мастера? Крупнейший книгоиздательский центр. Но где его поэты и писатели? Казалось бы, кому, как не ему, перенять если не административное, не политическое, то культурное, научное наследство Берлина. Но этого не случилось. Почему? Чего-то не хватает этому гиганту, несмотря на кажущееся изобилие и процветание.

Чего? По-моему, самобытности, возникшей на национальной основе.

Говорят: кто ищет, тот находит. А кто приходит без вопросов, тот уходит без ответов.

Мой первый вопрос здесь был: «Как попасть в «Хофбройхауз»[17]. Подозреваю, что я был не оригинален, Многие приезжие начинают именно с этого вопроса. Потому что «Хофбройхауз» и есть та самая главная пивная… И вот пожилой господин, переживший то самое время, охотно растолковал мне путь к этому почтенному заведению, не только стены которого, но, думается, и многие клиенты помнят залихватские речи основателей «тысячелетнего рейха». Кажется, спроси и услышишь: «Вот здесь сидели все они…» Но мало уже кто спрашивает. Утратился как-то интерес к истории.

«Пивной дворец» — так следовало бы переводить имя этого заведения — имеет три этажа. На третьем — парадный зал, на втором — респектабельный ресторан, и на первом — то, что составляет славу всей пивной, если это понятие приемлемо для помещения, вмещающего уж и не знаю сколько сотен питухов. Обстановка здесь, конечно, самая «романтичная». Низкие сводчатые потолки, под которыми плавают непроницаемые тучи табачного дыма, длинные, крепко срубленные дубовые столы, такие же лавки, никогда не пустующие. Все огромное помещение наполнено десятками самых разнообразных звуков. Обрывки разговоров, песен, брани, криков весьма органично сплетаются в пеструю пауковую ткань, переливающуюся всеми цветами радуги. Время от времени эту оргию как бы подминает под себя грохот духового баварского оркестра. Компании сколачиваются мгновенно и так же быстро рассыпаются. Любители выпить шатаются по залу в поисках единомышленников, выясняют отношения, постукивая, как правило, кружками об стол, как бы вбивая мысли и собеседника. К хору густых мужских голосов время от времени примешиваются вибрирующие тона кельнерш, «пивных девушек», как их здесь величают. Говорят, что в Мюнхене существует то ли орден, то ли цех таких официанток, принадлежать к которому не так-то просто, как не просто работать в «Хофбройхаузе», особенно на его знаменитом первом этаже, известном более под именем «Конюшня»[18]. Нужно, утверждают знатоки, по меньшей мере обладать моральной устойчивостью, огромной выносливостью, физической силой, пониманием мужских слабостей и всепрощающей материнской добротой. Без этих качеств здесь делать нечего.

Стол, за которым я расположился, был почти свободен, если не считать двоих граждан на противоположном конце. Один из них, положив голову на скрещенные руки, спал. А другой приветственно поднял кружку и попробовал было, передвигая задом, перебраться ко мне, но на полпути утомился, а может быть, предпочел остаться в одиночестве. Из сиреневого облака выплыла «девушка», неся в каждой руке по четыре литровых кружки. Пиво пьют здесь только литровыми кружками. Кружки бывают стеклянные, бывают фаянсовые. И то и другие массивные и увесистые. Поставив передо мной пару таких сосудов, кельнерша было двинулась дальше, но я удержал ее, сказав, что желаю рассчитаться сразу. Женщина, кстати сказать, совсем не молодая, поставила ношу на стол и взялась за большой кожаный кошель, висевший у нее на поясе. Я подарил ей две марки и был удостоен беседы, из которой выяснилось, что данное пиво называется «Масс», что в среднем и день его расходится до двенадцати тысяч литров. К сожалению, на этом наше знакомство оборвалось, так как моя собеседница неожиданно бросилась к дверям и вцепилась в какого-то бородатого господина, как я понял, на предмет выяснения финансовых отношений.

«Пивной дворец» расположен в центре так называемого старого города, вместившего в себя множество архитектурных и исторических памятников. Их здесь так много, что город напоминает лавку древностей. Архитектоника Мюнхена весьма своеобразна. Видимо, к типичному средневековому центру когда-то был просто присовокуплен совершенно новый город с широкими, пересекающимися под прямыми углами проспектами, застроенными зданиями самых разнообразных стилей и эпох — от чистого классицизма до модерна. Неподалеку от белокаменных пропилей, словно вывезенных из Эллады, возвышается черный чугунный обелиск — в память о тридцати тысячах баварских солдат, погибших в России в 1812 году. Триумфальная арка, скопированная со знаменитых триумфальных ворот Константина, соседствует с готическими шпилями церкви Людвига. Разбросанные статуи из бронзы и мрамора поражают если не талантом исполнения, то числом и размерами. Особенно хороша в этом смысле колоссальная фигура «Бавария». Красивая, полная дама в греческом хитоне. Одной рукой она удерживает льва, в другой — лавровый венок. Стоит она на высоком пьедестале. У ног ее шевелится листва деревьев, а над головой проплывают облака. От этого движения оживает и сам монумент. Выспренняя и дородная фигура становится простой и выразительной.

Среди хаотического нагромождения копий и слепков с чужих шедевров, как нечто живое среди манекенов, возвышается старинная церковь Богоматери — некрасивое, но оригинальное, мощное и одновременно изящное здание из обычного красного кирпича. Кажется, единственное во всем городе, которое имеет право сказать: «Я — Бавария». Церковь была сооружена в XV веке мастером Йоргом фон Хальсбахом и с той поры остается неофициальным символом города.

В музеях и галереях Мюнхена сосредоточены интереснейшие экспонаты, в том числе произведения величайших мастеров всех времен и народов. И это весьма содействует созданию мифа о Западных Афинах — новом, современном пристанище муз. Увы, музы всегда славились ветреностью, предпочитая дворцам чердаки. В этом я еще раз убедился, посетив очередную выставку местных живописцев, разместившуюся в прекрасном Доме искусств. Дом этот расположен на опушке большого зеленого массива, носящего название «Английский сад». Его аллеи привели меня потом в знаменитый квартал города, известный под именем «Швабинг» — обитель местной богемы — древнего племени, живущего надеждами на реализацию еще не созданных шедевров. Поскольку современное абстрактное искусство счастливо предоставляет возможность причислить себя к мастерам вне зависимости от наличия элементарных способностей, племя это весьма многочисленно. От неприятностей голодовки «художников» спасает традиционная страсть мюнхенцев к организации различных празднеств, карнавалов, шествий, гуляний, непременно сопровождающихся обильными возлияниями, объеданиями, увеселениями… Для проведения очередного праздника сооружаются многочисленные балаганы, оформлением которых и занимаются будущие гении.

Если «духовный» центр находится некоторым образом в районе Швабинга, то «материальный», безусловно, на Мариенплац — самой красивой площади города, окруженной живописными сооружениями, из которых в первую очередь следует упомянуть здание новой ратуши, выполненное в стиле так называемого «немецкого возрождения». Неподалеку от ратуши расположена старинная церковь св. Петра. Я не поленился подняться на ее высоченную башню, чтобы насладиться обещанной соответствующим объявлением панорамой Мюнхена. Ожидания не оправдались. Расстояние снимает детали, оставляя главное, определяющее. А определяющим в сегодняшнем Мюнхене оказались его промышленные окраины. Они определяют лицо города. Ради них он и существует. Их никуда не денешь, никуда не спрячешь.

Примерно сотню лет назад о Мюнхене писалось следующее: «В нем много мастерских для приготовления изделий из железа, бронзы и других металлов. Искусные рабочие заняты производством предметов, необходимых для живописцев, математиков, натуралистов; литографское искусство, возникшее впервые здесь в конце XVIII столетия, продолжает процветать и поныне… Но из всех отраслей промышленности наибольшей славой здесь пользуется производство пива».

В 1875 году в Мюнхене было двадцать пивоваренных заводов с производством 117 236 400 литров в год.

Прошло сто лет. Город увеличился более чем на миллион жителей. Казалось бы, лишенный всяких предпосылок индустриализации, не обладая торговыми традициями, он тем не менее сделался крупнейшим центром того и другого. Сегодня это самый значительный оптовый рынок фруктов и овощей всего юго-востока Западной Европы. В сфере торговли здесь занято свыше ста тысяч человек. Заложенная еще в XIX веке оптическая и механическая промышленность дополнились в нашем веке машиностроительной и электротехнической, которые и определяют сейчас характер города. Из ста восьмидесяти тысяч рабочих мест предприятиям названных отраслей принадлежит не менее ста тридцати тысяч…

Я стоял на смотровой площадке колокольни и смотрел на расстилающееся подо мной море домов, над которым, как башня маяка, возвышалась серая игла телевизионной вышки, а у ее подножия поблескивала чешуя олимпийского стадиона. Об этом сооружении писалось много. Его идея — шатер. Бетонные руки лебедок натягивают или поддерживают над овалом стадиона крышу, склеенную из кусков полупрозрачной пластмассы. Все это оригинально, смело, непривычно. К собранию архитектурных памятников город прибавил еще один.

В хорошую погоду из Мюнхена видны снежные вершины Альп. С погодой мне не очень повезло, и горы я увидел лишь на следующий день из окна автомобиля одного местного коммерсанта, с которым у нас были кое-какие дела и который, в порядке любезности, выразил желание показать мне высочайшую точку Западной Германии — вершину горы Цугшпитце.

Преуспевающим людям, а мой спутник являлся, безусловно, человеком преуспевающим, бывает присуща страстишка побахвалиться. Неважно чем. Квартирой — самая удобная. Коллекцией бутылок — самая полная. Горой — самая высокая.

— Конечно, не во всем мире, но в Бундесрепублик…

Можно было подумать, что это его собственность, которую он собирается реализовать.

— Все 2974 метра. Хороших 2974 метра!

Уверен, что будь это «чужая» гора, ее характеристика звучала бы совсем по-иному:

— Только 2974, каких-то 2974 метра…

Кстати, я справлялся в атласе. Высота Цугшпитце — 2963 метра.

Но это к делу не относится. Более того. За предоставленную возможность увидеть Альпы я великодушно прощал компаньону и его велеречивость, и коммерческую изворотливость, и даже знание дела.

Из Мюнхена мы выехали рано, как говорят, с первыми петухами, и я еще раз пережил идиллию сельского утра. Свернув с автобана, мы очутились на заброшенном проселке (впрочем, находящемся в отличном состоянии). Вокруг нас простиралась ровная, заболоченная низина. Она скорее угадывалась, чем проглядывалась. Вообще поначалу ничего не проглядывалось, поскольку над землей висела тонкая, но плотная пелена. Но вот она зашевелилась, поплыла, пошла на убыль. Словно из-под земли на глазах вырастали купы кустарников, копешки сена, какие-то коряги. Дорога резко метнулась в сторону, и перед нами открылась панорама озера. По черной, глянцевой поверхности воды, свиваясь в бесчисленные трубки, подвижные, колеблющиеся, живые, отступал туман. Замелькали дома. Мы въехали в какое-то селение, которое могло бы показаться вымершим, если бы не прибой петушиных голосов. За поселком местность изменилась. Дорога, и до этого не особенно ровная, сделалась еще извилистее. Огибая мягкие, покрытые изумрудной травой холмы, она неуклонно шла вверх. Перед нами все смелее раскрывалась обжитая, ухоженная земля. На небольших, разделенных проволокой загонах, разгуливали меланхоличные и тучные коровы. Луга сменялись полями, поля чередовались с огородами. И когда пейзаж сделался привычным и глаза утратили зоркость, показались горы. Суровые, скалистые, крутые, они словно сию минуту выросли из-под земли и властно заявили о своем существовании.

Наш проселок влился в широкую, так называемую федеральную дорогу, уже плотно забитую. Горы стояли не сплошной стеной, как я ожидал, а отдельными, как бы выставленными в дозор группами, отделенные друг от друга ровными, довольно просторными долинами, по которым там и сям были разбросаны населенные пункты, беленькие, чистенькие, игрушечные.

Я развернул карту. Горы: Аммергебире, Веттерштейн, Карвендель. Городки: Мурнау, Лабер, Эттель… Неожиданно мы пырнули в туннель, довольно, впрочем, короткий, и очутились в новой долине, окруженной со всех сторон плотной стеной гор или, лучше сказать, забором, острые зубцы которого поблескивали кристаллами вечных снегов. Мой спутник ткнул пальцем в пространство и объявил, что находящаяся перед нами вершина и есть знаменитая Цугшпитце. Я понимающе кивнул, хотя совершенно не понимал, которую из вершин он имел в виду. Все они казались мне одинаково высокими и одинаково прекрасными.

Через четверть часа мы оказались у конечной цели нашей поездки — в городе Гармиш-Партенкирхен, получившем благодаря проходившим здесь зимним олимпийским играм, можно сказать, мировую известность. Несмотря на свое громоздкое наименование, это совсем небольшой городок, составленный в основном из двухэтажных каменных домов с характерными, широкими, нависающими над тротуарами деревянными балконами. В основном используемые, по-моему, для просушки перин. Крыши домов черепичные, весьма крутые. Не знаю, для каких надобностей на них раскладывают увесистые камни. Многие дома Центральной улицы щедро расписаны местными живописцами, отчего вся она напоминает картинную галерею. Несмотря на свои размеры, город весьма оживлен, в основном, конечно, за счет приезжих. Местные жители, особенно пожилые, продолжают носить национальные костюмы — привычка, в центральных районах страны почти утраченная. Приезжие господа и дамы предпочитают джинсовые нары, специально жеванные и вылинялые, или на худой конец что-нибудь попестрее. Все это в общем создает впечатление яркости и суетливости, отчего нависшие над городом горы кажутся еще суровее и величественнее.

Мы проехали еще километров десять к югу и добрались до местечка Грейнау, настоящей жемчужине или, уместнее, россыпи горного хрусталя — настолько этот городок красив. За Грейнау начинается Австрия, и, чтобы не очутиться за границей, мы свернули на дорогу, идущую параллельно стене гор. На крутых склонах лепились ярко-зеленые луга. Выше их начинались густые леса, которые по мере высоты постепенно редели и снизу казались жиденькими волосенками на мощной лысине Альп. И здесь луга были разбиты на участки, похожие на большие заплаты. На каждой делянке возвышался бревенчатый, крытый черепицей сарай или хижина. На вбитых в землю кольях сушились охапки сена. И если не считать млеющих под солнцем коров да проносящихся по дороге автомашин, вокруг не было ничего живого.

Дорога, перескакивая со склона на склон, бежала мимо альпийских лугов, альпийских деревень, альпийских городов, альпийских вилл.

Склоны становились все круче. Они как бы стряхивали с себя пестрый покров, чтобы предстать в суровой наготе. Отвесные стены ущелья — и перед нами огромная, наполненная до краев чаша горного озера Вальхен, безбрежного и бездонного. Бытует легенда, что в урочный час эта горная чаша расколется, наполняющая ее влага ринется вниз, соединится с соседним озером Кохель, расположенным значительно ниже, и затопит всю равнину до самого Мюнхена. А пока что воды Вальхен попадают в озеро Кохель через толстенные трубы, покрутив предварительно мощные турбины электростанции.

Если верить путеводителю, то самые эффектные места горной Баварии расположены восточнее, в так называемых Берхтесгаденских Альпах, «изюминкой» которых считается высокогорное озеро Кёнигсзе. Расположенное более чем на две тысячи метров ниже окружающих его высот, оно собирает в своем синем зеркале всю гамму альпийской природы: величие иссеченных временем серебряных вершин, наготу скал, увешенных жемчужными нитями водопадов, густой бархат лесов, опускающихся к самой воде.

Увы, красоты Кёнигсзе я списываю не с натуры, а с большой фотографии, правда мастерски исполненной, которая висит перед моими глазами на стене ресторана, где мы собираемся пообедать. Заведение это расположено тоже на берегу альпийского озера, только не Кёниг, а Кохель. Оно не столь знаменито, но достаточно красиво и, главное, легкодоступно. Большая часть его берегов отдана санаториям, пансионатам, отелям. Я смотрю на голубую поверхность озера, усыпанную лодками, на опрокинутые в нее вершины окружающих гор и прощаюсь с Альпами.

Дорога… Дорога… Не знаю слова ёмче. Не знаю образа ярче. Неподвижная, а бежит. Слепая, а ведет. Как морщины лицо, покрывают дороги землю. А может быть, это венозные сосуды человечества? Или смутные контуры таинственного понятия «время — пространство»?

Дороги. Дороги. Дороги.

Сдайте в архив ваше представление о сегодняшней Западной Германии, если оно не начинается со слова «автобан»!

Авто — это автомобиль. Бан — дорога, путь, полотно. Нет, не автомобильная дорога, а дорога автомобилей. Не людей, не каких-то других экипажей, а именно автомобилей. Здесь их среда, стихия, царство. То, что не удалось лошади, удалось машине: оседлать седока, поработить рабовладельца!

Принято считать, что автомобили питаются бензином. Это и неточно, и несущественно. Завтра им потребуется мазут. Послезавтра — какая-нибудь кислота пли щелочь. Не бензином питаются автомобили, а пространством дорог. И сводятся леса, отступают поля, луга, пашни. И ложатся, и ложатся на землю бетонные рубцы дорог. Идеалом был бы асфальтовый, расчерченный, покрытый указательными знаками шар… Но до этого еще далеко. Пока что автомобиль — средство транспорта, а вовсе не визитная карточка его владельца. Так по крайней мере принято считать. И поэтому с легкой душой выхожу на большую дорогу. Это, разумеется, аллегория. Ни на какую большую дорогу, не то что автобан, здесь не выйдешь. Собьют в два счета. Даже не выедешь, если не можешь держать скорость порядка сотни километров в час. Нам это по плечу. И поэтому мы спокойно следуем путем, освещенным сине-белыми табличками со схематическим изображением двух уходящих к горизонту дорог под перекинутым путепроводом.

Трудно придумать пример более разительного несоответствия формы и содержания, чем европейский город. Особенно отчетливо его различаешь сквозь стекла автомашины, продирающейся средневековой паутиной улиц. Рывками, от светофора к светофору, зажатые спереди, сзади, с боков сотнями машин самых различных моделей и марок, пробиваемся мы к большой дороге. Бросок. Еще бросок. И вот наконец плавный бетонный виток возносит нас на широкий путепровод, развалившийся над дюжиной городских кварталов. Перед нами размотанный рулон автобана. Мой водитель успокаивается. Выражение его лица приобретает торжественность. Не нужно крутить головой. Не нужно спрашивать: куда? Прямо! Только прямо. В первый ряд, и дави на педаль! Нагоняй упущенное время.

100. 120. 130. 150. 160. 180… Не довольно ли? В ушах сытое мурлыканье мотора, шелестящее шуршанье шин да посвист встречных машин. Впереди, метрах в двадцати, чей-то вздрагивающий багажник. Сзади, метрах в двадцати, чей-то вздрагивающий капот… Полотно уходит вниз, и взору открывается упирающаяся в горизонт темно-серая полоса, разделенная зеленым кантом газона и заставленная разноцветными кузовками автомобилей. Постепенно начинает казаться, что никакой это ни автобан, а просто две конвейерные ленты с игрушечными машинами, движущимися в противоположные стороны. Безобидные игрушки. В колонне по три на каждой лепте. Одни спешат сюда. Другие — туда. Семнадцать миллионов автомашин. Почти подмиллиона километров дорог. Из них около шести тысяч— автобаны. Тридцать две тысячи — так называемые федеральные, четыреста тысяч — всех прочих… — 4,4 % территории. 34 автомашины на каждом километре.

Зло посвистывают встречные машины. Стрелка спидометра дрожит у цифры «180». Не лопни, баллон! Не вырвись из рук, руль! Не бросься под колеса, заяц! По затормози, впереди идущий! Не. Не. Не… Не проще ли сойти во второй ряд? Нельзя. Почему? Время!

Время. Время. Время.

— Что ты, время? Душа мира? Тень вечности? Бесценность, которую нельзя ни купить, ни украсть?

Нажимай, водитель, на педаль!

14 000 смертей, 500 000 увечий в год. Невеселая статистика!

Водитель, внимание!

Увесистый зад бегущего впереди «Мерседеса» совсем рядом. Визжат тормоза. Подбородок стукается о грудь. Пристяжной ремень впивается в тело. Стоп! Кажется, пронесло. Лавина останавливается. Минута. Пятая. Десятая. Над застывшим скопищем автомобилей зависает полицейский вертолет. Сбрасывает высоту. Садится. Еще несколько минут. Прерывистый вой сирены. Ближе. Еще ближе. Это по четвертому ряду автобанного полотна, отделенного от остальных сплошной, а не пунктирной линией, спешат к месту происшествия две автомашины: полицейская и скорой помощи.

Пробка, кажется, прочная. Можно отстегнуться, открыть дверцу и выйти наружу. Вот она, под подошвами башмаков, шершавая, обеспечивающая максимальное сцепление с покрышками, твердая, как камень, несмотря на жару, поверхность автобана. Слева — широкая полоса газона с кустами шиповника, размежевывающая встречные потоки транспорта. Сзади, насколько хватает зрения, застывшие в колонне по три автомобиля. А справа, прямо за бетонным полотном, великолепная, заросшая маками и сочной травой опушка ельника. Такого таинственного и густого, какой бывает лишь на картинках, иллюстрирующих детские сказки. Может быть, и глубина этого ельника — дюжина-другая стволов. Да и протянулся он, дай бог, на полкилометра. А впечатление дремучего бора, по которому не ступала человеческая нога. Впрочем, очень возможно, что так оно и есть. Люди приходят сюда два раза. Первый раз — сажать. Второй — вырубать. И это в плотном кольце поселков, впритык к забитому машинами шоссе. Кажется, так естественно в душный летний день остановить на обочине машину, выйти и упасть навзничь в густую траву… Немыслимое дело! Не приляжет, будучи в трезвом уме и твердой памяти, местный гражданин на траву-мураву. Не направится к манящему тенью лесу. Между ним и лужайкой проведенная по краю асфальтового покрытия белая черта. И эту черту переступить нельзя. Нельзя посягнуть на частную собственность. Нарушителя мгновенно засекут, Дорога просматривается телекамерами. С ближайшего полицейского поста поднимется вертолет, а следом тронется в путь полицейская машина. Ну, а если авария? Тогда вызывай помощь. Вдоль дороги через кило метр — телефоны. Ну а если слипаются глаза и нет сил сидеть за рулем? Сворачивай с дороги. Паркуйся в специально отведенной для отдыха зоне. Столы, скамейки, тропинки среди кустов и деревьев. Иногда буфеты. От дохнул, размялся. И в путь.

Внимание!

Ожили стоящие впереди нас машины. Улучив удобный момент, мы вклиниваемся в соседний ряд и потихоньку просачиваемся вперед.

А вот и виновник «инцидента» — перевернутый вверх колесами «жучок» — так называют здесь старую модель «Фольксвагена». В таком положении он действительно похож на попавшего в беду жука. Двое полицейских замеряют рулеткой жирные, черные полосы, оставленные покрышками на асфальте. Поодаль, на лужайке, вертолет. К нему в сопровождении санитаров плетутся пострадавшие: мужчина и две женщины. Осторожно проскальзываем мимо полицейской машины и устремляемся в пронзительный простор автобана. 100, 120, 140, 160… Не достаточно ли? Подбадриваем себя статистикой. Наибольшее число несчастных случаев приходится не на автобаны, где скорость не ограничена, а на улицы провинциальных городов. В общем, так оно и должно быть. Не тот стал теперь местный пешеход. Не ожидает зеленого света при пустой улице. Не желает шагать до перекрестка. А здесь ни пешеходов, ни перекрестков, ни светофоров, чуть было не сказал: ни поворотов… Поворотов хватает. Автобаны, да и другие дороги в Западной Германии, довольно извилисты. На первый взгляд — недостаток. В действительности достоинство, сильно действующее средство против коварного врага быстрой езды — монотонности. Но не только это…

Странное дело, упомянут слово «автобан» и тут же цепляют к нему таблицу технических данных, стоимость работ, состав покрытия, пропускную способность… Словом, все, кроме главного… Автобан не морщинка, его не разгладишь. На тысячи километров растеклись бетонные реки. Растеклись и связали между собой деревни, города, государства, народы. Глубокими шрамами расползлись они по лицу земли и изменили ее. И обезобразили? Молчаливо отказывают дорогам занять свое место в архитектуре. Почему?

Разве мыслим Нью-Йорк без небоскребов. Венеция без каналов. Египет без пирамид. Но ведь это же все техника? Строительство. Деятельность людей. Хотим ли мы или не хотим, время оставляет следы. Лицо ребенка прекрасно, но, по-моему, не выразительно. Выразительным его сделает время морщинами, складками, шрамами. Разве постройки — здания, сооружения, корпуса, трубы, мосты — не есть те самые морщины, складки и шрамы на лице Земли? Разве дороги не относятся к самым непременным, четким, выразительным признакам человеческой деятельности, культуры, цивилизации? Думаю, что древние это понимали лучше нас. Римские дороги в аравийских пустынях. Высокогорные дороги инков… Это ли не искусство? А ведь древние зодчие были лишены возможности взглянуть на родную планету сверху. Окинуть взглядом сколько-нибудь значительный ее простор. А мы этой возможностью располагаем.

Есть дороги, украшающие землю. Есть — уродующие ее. Точно так же как монументы и здания в городе. Но здание можно снести. А дорогу?

Постоянно только развитие. Именно благодаря этому искусство вечно. Вечно неповторимостью, неизбывностью, неизбежностью нового. Запруженная бетонными громадами городов, архитектурная мысль не сегодня-завтра выплеснется в игрании всех своих красок на серый холст автобана. В стране, о которой я пишу, к этому, кажется, подошли. Красочное оформление зон отдыха, цветники склонов. Эстетические линии «развязок», мостов, эстакад. Это уже не голая техника, но еще и не искусство.

Доставляет ли эстетическое удовольствие вид Эйфелевой башни? А Бруклинского моста? А Аппиевой дороги? Значит, дело не в том, «что» построено, а в том. «как» построено. Почему одно сооружение «вписывается», а другие «не вписываются?» Кто должен на это ответить?

Эстетика, наука о прекрасном? Что касается дорог, то пока что, думаю, на это и за это отвечают лишь их строители.

Льется, льется асфальтовая река, огибая холмы, поселки, заводы. Иногда, впрочем, рассекая их, взлетая вверх, скользя вниз. Поворот. Почти вираж. И перед глазами, далеко внизу, пестрая, как лоскутное одеяло, равнина. Сколько цветов, сколько оттенков! Ровная, словно расчерченная аккуратистом-чертежником на квадратики и прямоугольники крестьянская земля. Странно знакомая, где-то виденная картина. Может быть, на холстах абстракционистов?

Квадратики полей. Кубики домиков. Палочки заводских труб на горизонте. И всюду, всюду голубые прожилки дорог. Вот так: от поля к дому, от хутора к деревне, от деревни к городу. Ручьи стекаются в реки. Реки сливаются в моря. И чем больше думаешь о дорогах Западной Германии, тем отчетливее рисуется взору море асфальта, застывшее, аккуратно расчерченное пунктирными и сплошными линиями. И бегут по расчерченным дорогам автомобили, автомобили, автомобили. Быстрые, железные, бездушные. Сколько ни шарь глазами, нигде не встретишь людской фигуры. Потому что нет здесь, на раскинутой земле, ни тропинки, ни стежки-дорожки.

Вильнул змеиным телом автобан, словно стряхнул с себя открывшуюся было глазу долинку, и вот уже втянулся в зеленые складки гор. Вверх, вниз, вправо, влево. Мосты, эстакады, туннели. Луга. Поля. Леса. Царство зелени. И растаяли серые мысли. И кажется, вовсе это не Западная Германия с ее концентрацией и централизацией, а забытая богом и бизнесом глухомань.

Поворот. Еще поворот. И никаких лесов, лугов, полей. Бетонный лоток автострады перерастает в бесконечно длинный, повисший в воздухе мост. Словно смотришь из самолетного иллюминатора. Далеко-далеко внизу широкими серебряными кольцами убегает за волнистый горизонт речка, а с крутых берегов катятся, катятся к ней бесконечные серебристо-зеленые волны виноградников, омывающие дряхлые, но все еще стройные и величественные стены средневековых замков и башен…

И снова гладкая равнина с разбросанными там и сям то ли деревнями, то ли поселками, то ли городами. И леса. И холмы. И горы. Как сконцентрирована здесь природа. Считанные часы. Автобан. Надежная, хорошо отрегулированная автомашина. И вся страна как на ладони.

Нежно-серое, скорее перламутровое, а еще лучше, опаловое Балтийское море. Его здесь называют Восточным. Озера. Реки. Каналы. Исцарапанная когтями отступающего ледника земля. Ее изумрудно-зеленые лоскутья словно нитками сшиты, сцеплены, сметаны друг с другом стежками дорог. Отлетают назад мосты. Отталкиваются паромы. Меняются формы домов. Камышовые крыши уступают место черепичным. Остается дорога. Ровная, гладкая, неизменная. И вот вьется она около белых, поросших редкой, высокой травой дюн, за которыми беспокойно ворочается неприветливое Немецкое море. Здесь его называют Северным. Полоска прибоя. Полоска пляжа. Полоска дюн. Полоска асфальта. Полоска аккуратных курятников-домиков, среди которых, как слоны среди цыплят, возвышаются бетонные массивы современных отелей и пансионатов.

Приливы-отливы моря. Приливы-отливы людей. Людей и море связывают дороги. Давно осталось за спиной море. Кажется, едешь степью. Зеленая, нет, сиреневая от цветущего вереска степь. Но это никакая не степь. В ФРГ степей нет. Это Люнебургская пустошь. Через века пронесла она свою первозданную болотную красоту. Но вот пришли дороги. И на месте поросших вереском, мхом да чахлыми деревцами кочек появляются золотистые поля пшеницы или зеленые, засеянные нужной травой луга. Многоструктурная область сельского хозяйства.

Где-то за рощицами горбятся городские крыши. Торчат гребни труб. Словно колонны пленных, шагают с поднятыми к небу руками опоры высоковольтных линий.

Шорох шин. Свист встречных экипажей. И не хочется никуда смотреть. Только вперед, на бросающееся под колеса шершавое асфальтовое полотно да на дорожные знаки. Будут леса. Будут болота. Будут широкие реки, отвесные скалы. Но никому не удержать дороги. Не пройдет и дня, и она приведет нас к южным границам страны, к Альпам. Или к восточным. Или к западным. Могут меняться кулисы, климат, диалекты, пейзажи, мундиры полицейских, архитектура зданий, архитектоника городов.

Неизменной останется дорога. Широкая, ровная, своевременно отремонтированная, разлинованная и достаточно забитая машинами таких же путников, как мы сами.

Проторенные лапами и подошвами, выбитые копытами и колесами, вымощенные булыжником и брусчаткой, залитые асфальтом, закованные в бетон, разбрелись, разбежались по Земле дороги. Связывают они города, ведут к деревням, стойбищам, кочевьям. Они связывают вчерашнее с сегодняшним и ведут в завтрашнее. И нельзя остановиться. Нельзя развернуться, поехать вспять. Ни человеку, ни народу, ни человечеству. Ведь у него тоже своя дорога. Правда, не такая ровная и благоустроенная, как автобан.

Мы сидим в купе скорого поезда. Мы — это я и пять моих попутчиков, граждан ФРГ. Мы не знакомы друг с другом. Нас свел случай. Глупо сидеть глаза в глаза и молчать. Кто-то о чем-то спросил. Кто-то что-то ответил. Завязался разговор. На общую тему. Я в принципе понимаю, о чем речь. Но на каком-то этапе понимать перестаю. Мне кажется, что и сами собеседники не всегда хорошо понимают друг друга. Я присматриваюсь к своим соседям. Мой визави — здоровенный, с иссиня-черной бородой и такой же шевелюрой здоровяк. Широкое лицо. Мясистый нос. Рядом с ним — лысоватый господин с длинным узким лицом, которое почему-то принято называть интеллигентным. Две дамы. Друг против друга. Плотная, почти квадратная блондинка. И очень тонкая, изящная брюнетка. Рядом со мной горбоносый рыжий юноша, тощий, как скелет. По странной иронии, единственный из всей нашей компании, кто хоть частично удовлетворяет сложившимся представлениям о внешности «среднего» немца, — это я. Строго говоря, так оно и есть. Я и есть «немец». То есть немой, не говорящий. Так на Руси называли всех иностранцев. Лишь потом, по мере развития связей, появилась детализация: француз, итальянец, англичанин. А немцы оставались немцами. Почему не германцами? По-моему, в силу своей неоднородности. Есть конкретная страна Англия. Италия. Франция. А Германия? А Германия всю свою историю была чаще этнографическим, нежели политическим, понятием. Где она начинается? Где кончается? Естественных границ со своими соседями она почти не имеет, а политические слишком зыбки, слишком были зависимы от военного счастья… В то же время внутренние области Германии оказались разделенными массивами и реками на отдельные бассейны, довольно четко разграниченные, как бы предназначенные для обособления. Не потому ли феодальные порядки задержались здесь особенно долго, а политическая карта пестрела десятками, а то и сотнями цветов. И было это сравнительно недавно. А давно? Какие народы прошли по этой благодатной земле, не попытавшись осесть на ней? А еще дальше. Кто такие неандертальцы? Кто такие гунны? Куда они девались? Каким народам дали жизнь?

Ну ладно, все это история. Далекое прошлое. А настоящее? Кто ate они, эти граждане, населяющие страну ФРГ? Каков он, «типичный» бундеснемец? Думаю, что, как такового, нет его вообще. И, более того, никогда и не было. Мне вспоминается виденная в одном из здешних журналов карикатура, относящаяся к началу тридцатых годов, потом неоднократно перепечатываемая. На ней было изображено уродливое существо с неандертальским черепом Гитлера, туловищем Геринга и ножками хромого Геббельса. Подпись: «Чистокровный ариец». Статистика, относящаяся к довоенной Германии, говорит, что среди школьников белокурых детей с голубыми глазами было лишь 32,5 %. Как известно, волосы с годами темнеют. Так что говорить о «белокурой бестии», подразумевая под ней эталон «типичного» немца, как это делали расисты, — значит оскорблять прежде всего самих немцев.

Нет, не внешность объединяет людей в нации и государства. А совсем другие факторы.

Вот и постараемся без широких обобщений, ни в коем случае не претендуя на законченность суждений, а тем более на их непогрешимость, описать то, что, по нашему мнению, отличает граждан ФРГ от других представителей рода человеческого. Думается, нам надо спешить. Похоже на то, что молодое поколение западных немцев, варящееся в котле «Общего рынка», хочет сдать в музей заодно с дедовскими костюмами и национальные черты характера, и обычаи, и образ жизни.

Немцы и западных и восточных земель, провинций на протяжении истории заявляли о себе не раз решительно и громко.

Нужно ли говорить, что этот народ подарил миру книгопечатание и порох. Немцами были Гёте, Моцарт, Гегель, Энгельс. Но немцем был и Гитлер. Обе мировые войны, поставившие под угрозу цивилизацию, были развязаны немцами. Нет, кажется, на земле парода более противоречивого, более непонятного. Ни в мировой, ни в самой немецкой литературе нет недостатка в злейших нападках на всю нацию в целом, равно как нет недостатка в безудержном ее восхвалении.

«Германия разгромлена и лежит в руинах. Ее промышленный потенциал сведен к нулю. Единственное, что осталось у Германии[20], — это трудолюбие, прилежание и золотые руки немецкого народа». Эти слова принадлежат Аденауэру. Они сказаны в одной из его первых речей, в 1949 году, после вступления на пост канцлера. Ну что ж, к этому можно добавить: пунктуальность, настойчивость, тяга к порядку, дисциплине. Все это верно. И все это требует уточнения. Известные местные поговорки: «Злой до работы», «Швабы не знают праздников» или утверждение, что в Штутгарте не встретишь праздного человека, — для меня старые анекдоты. Я знаю другое. Западногерманские специалисты, работающие на строительстве нефтеперегонного завода в Ливии, на вопрос корреспондента о главной причине, побудившей их подписать контракт, все до единого ответили: «Деньги». Я не припомню ни одного случая, чтобы кто-либо из сотрудников фирмы, в которой мне довелось работать, задержался на работе без соответствующего оформления сверхурочных. Может быть, я неправ, но думаю, что истинное трудолюбие и деньги — компоненты плохо совместимые.

Часто говорят о немецкой пунктуальности. Вспоминаю незначительный, но характерный эпизод. Рабочие грузового такси переносят мебель. Наступает время полдника. Работы осталось буквально на пять минут. Неважно. Они ее доделают потом, а сейчас время отдыха. Это пунктуальность. Но эти же рабочие приехали к месту работы с опозданием. И (дело прошлое!) я бы не сказал, что мои западногерманские коллеги поражали меня примерами трудовой самоотдачи.

Откройте здешний букварь — книгу, с которой начинается становление характера. Что за программу закладывает она в детскую душу: «Работать. Чистить. Экономить». При этом слово «работать» употребляется здесь в смысле «творить, создавать», «чистить» — «поддерживать чистоту», а «экономить» — значит «сберегать».

Да. Все, что делает бундеснемец, он делает добросовестно. Я не знаю в немецком языке слов, равнозначных словам «халтура», «штурмовщина», «показуха».

Да. Первое, что поражает в здешних квартирах, — чистота. Блестят стены. Блестят стекла. Раковины и унитазы доводятся до состояния стерильности. Это дома. У себя. А на улице? А на улице по-другому. Ребенок, выходя из дома на улицу, во двор, преображается. Он бежит по газону, бросает обертки от сладостей куда попало. Трамвайные билеты, окурки, порожние пачки, пластмассовые бутылки валяются на улицах, городов в изобилии, хотя здесь нет недостатка ни в мусорных ящиках, ни в соответствующих призывах поддерживать чистоту.

Гордость страны — автобаны. На них выбраны в наиболее красивых по возможности местах зоны отдыха. Это естественно. Путешествующие должны иметь возможность размяться, перекусить. Столы, скамейки. Нс забыты и урны для отходов. Увы, мусор остается лежать под столами.

Вы выехали «на природу». Густой, почти непроходимый лес. Вы с одобрением читаете надписи, вроде такой: «Гуляйте по дорожкам. Оставьте лес зверям!» Действительно. В нем немало зайцев, лис, белок, косулей… Но почему же по этим великолепным живописным тропинкам разбросано столько мусора. Кто-то не поленился, притащил (подъехать ведь нельзя) и свалил под куст банки из-под масляной краски. Кто-то приволок большой полиэтиленовый мешок со всяким мусором. Что это, пренебрежение к труду мусорщиков, которые здесь в большинстве своем — иностранные рабочие? Да, нет. Не думаю. Скорее пренебрежение к общественному достоянию. Вот дома у меня чисто, уютно, аккуратно. Дома я убираю сам. А улицу должен содержать в чистоте муниципалитет. На это я плачу налоги. Остальное меня не интересует. Таков, примерно, ход мыслей.

В одну из пятниц я возвращался в Кёльн из Гамбурга поездом, забитым солдатами. В бундесвере практикуются отпуска на субботу и воскресенье. Солдаты есть солдаты. Молодость есть молодость. Было бы неестественно требовать от них тишины. Пусть песня. Пусть споры. Но не рёв. Не вопли. Страшно вспомнить, что оставили после себя эти отпускники в коридорах и купе вагона.

Возможно, я невольно сгущаю краски и все мои примеры случайны. Я жил в основном лишь в крупных городах, жизнь которых резко отлична от сельской местности. Но ведь именно им принадлежит будущее.

Так обстоит дело с хваленой, вошедшей в поговорки немецкой чистотой.

Теперь о бережливости.

Где бы вы ни были — на стадионе, в трамвае, в магазине, в телефонной будке, вас повсюду преследует слово «шпарен» (копить, экономить, сберегать). Экономьте на отдыхе — значит, путешествуйте зимой, это в два (!) раза дешевле. Экономьте на мясе — значит, покупайте его в нашем магазине, это на полпроцента дешевле. Экономьте на трамвае — значит, пользуйтесь им с 9 до 15 часов. Экономьте на спичках — значит, пользуйтесь электронной зажигалкой «Ронсон». И так далее… Все это, как видите, экономия весьма своеобразная. Все эти добрые советы в прозе, стихах, музыке и картинках просто-напросто реклама. Но построена она на психологическом фундаменте — привычке к бережливости, всосанной с молоком матери. «Экономная супруга — находка для супруга» — изречения такого рода украшают тарелки, стены домов, кружки и воспринимаются всерьез. Знаменитый расчет «по-немецки» отнюдь не злая выдумка. Молодой человек приходит с девушкой в пивную. Ничего необычного в этом нет. Пивные здесь вроде клубов. Необычное в том, что держащий весь вечер свою подругу в объятиях ухажер на вопрос официанта: «Как вас рассчитать?» (я думаю, что нашему официанту и в голову бы не пришло задавать подобный вопрос) — спокойно отвечает: «Поврозь». И девушка не обижается. И официант не удивляется. Это в порядке вещей. Семью, устроившуюся за соседним столом, он тоже будет рассчитывать поврозь. Мамаша с папашей отдельно. Сынок отдельно. Ну и, естественно, домашняя бухгалтерия: «приход», «расход», «сальдо». Все, как полагается, подтверждено надлежаще оформленными документами.

Нам, русским, все это кажется скверным анекдотом. Но, позвольте, почему?

Девушка, рассчитавшись за себя сама, не чувствует себя абсолютно ни в чем обязанной своему кавалеру, может быть, действительно «бедному» студенту. Родители дали возможность своему великовозрастному чаду показать свою экономическую независимость. Учет всегда способствовал наиболее рациональному ведению хозяйства… Все это верно, скажете вы, и все же непривычно, неприятно, неестественно…

И я с вами соглашусь. Так в чем же дело? Да просто в обычаях, в психическом складе национальных характеров.

Известно, что формирование привычек, характера происходит в первую очередь в семье. В данном случае нас интересуют дети. Вот несколько цифр из официальной статистики ФРГ (в процентах к общему числу жителей).

Приглядитесь, вдумайтесь в данные этой таблички. Прямо скажем, неутешительные цифры. Здесь и «старение» населения, и сокращение его численности, и «кризис» семьи.

Еще совсем недавно положение женщин в бундес-семье определялось традиционными «дети, церковь, кухня»[21]. Это «совсем недавнее» сегодня кажется «давно прошедшим». Эти «три К» сейчас забыты. Здесь в моде сейчас разговоры об эмансипации женщин. При этом слову «эмансипация» придается явно ограниченный смысл, а именно свобода от моральных предрассудков. Проще говоря, свободу от семьи. Симптом сам по себе тревожный.

Таких «эмансипированных» мы оставим в покое, а попытаемся разобраться, чем занимается семейная женщина. В настоящее время в ФРГ всего лишь 10,5 миллиона семей, состоящих более чем из двух членов! Следовательно, семейная женщина помимо наведения чистоты и экономии еще и трудится, в смысле работает на производстве. Та же статистика говорит нам, что за период с 1970 по 1975 год число домохозяек уменьшилось на восемнадцать процентов. Это значит, что значительная часть матерей, устраиваясь на работу, вынуждена перепоручать воспитание ребят частным лицам, поскольку широкой сети яслей и детских садов не организовано, а здешние бабушки-дедушки, как правило, почти не знающие исключений, проживают отдельно и непосредственного участия в воспитании внуков не принимают.

«Свертывание» роли семьи, безусловно, сказывается на формировании характеров, привычек, да и мировоззрения молодого поколения, все в большей и большей степени предоставляемого «улице», телевидению, кино, прессе. Этот процесс убыстряется тем, что посторонние взрослые почти не вмешиваются в поведение «чужого» ребенка. Здесь не принято делать замечаний, наставлений, давать советы, выражать неудовольствия, вообще проявлять свои эмоции.

Западногерманские дети в нашем понимании явно невоспитанны, невежливы, недисциплинированны и некультурны. Убедиться в этом нетрудно. Попробуйте сесть в трамвай на остановке, расположенной близ школы, в час окончания занятий. Уверяю вас, не сядете. Если вы, конечно, не спортсмен или не боитесь скандала. Немцы вообще не признают очередей. Это взрослые. А дети и подавно. Но, допустим, вам удалось проникнуть в салон вагона. Допустим, вы пожилой человек. Думаете, вам уступят место? Много думаете! Всю дорогу вас будут донимать хохот, вопли, гиканье, сопровождаемые возней, маханием рук, кривлянием, беготней. Да, многие взрослые будут возмущенно пожимать плечами, переглядываться и… молчать. Никто не проронит ни слова. В чужие дела не вмешиваются.

Я очень часто пользовался городским транспортом и за три года не могу припомнить ни одного случая, чтобы кто-нибудь из пассажиров одернул распоясавшегося юнца. Напрасно думать, что все это лишь безобидные шалости, баловство. Уступить место инвалиду? Никогда. Хотя такие места предусмотрены и над ними висят соответствующие надписи. Вы спросите: а полиция? А полиции практически нет. На миллион населения Кёльна приходится, как мне сказали, около восьми тысяч полицейских, которые заняты в основном надзором за уличным движением и поддержанием порядка при демонстрациях…

Может быть, следует упомянуть, что школьной формы здесь не существует. Родители одевают своих детей согласно собственному вкусу и, разумеется, достатку.

Я не хочу быть понятым превратно и еще раз оговариваюсь, что подавляющая часть моих наблюдений приходится на Кёльн и на другие крупные центры. Хочется верить, что в небольших городах и в сельской местности дело обстоит иначе.

Я незнаком ни с методами обучения в местных школах, ни с объемом школьных программ. Мне известно лишь, что система образования в ФРГ весьма сложна. Достаточно сказать, что помимо основных школ имеются реальные училища, гимназии (в том числе вечерние), колледжи, профессиональные училища, институты, университеты…

В конечном счете важна не система, а результат. Выше я уже говорил о добросовестности местных граждан в работе. Все, что делается, делается на совесть. Эта традиция, на мой взгляд лучшая из всех существующих, передается пока из поколения в поколение неукоснительно. Но будет ли это продолжаться и в будущем, я не знаю. Судя по поведению молодежи — нет. Не может разболтанный, несобранный человек стать хорошим работником.

Общеизвестно, что западногерманские высшие учебные заведения дают хороших специалистов, знающих и любящих свое дело, производящих впечатление культурных, образованных людей. Но это впечатление быстро улетучивается, как только разговор переходит со специальной на «общую» тему. Многие весьма уважаемые мной за их опыт и знания люди, которые и по роду своей деятельности, и по положению безусловно должны быть причислены к интеллигенции, порой прямо-таки поражали меня, если выразиться совсем мягко, своим равнодушием ко многим явлениям искусства, литературы. Мои элементарные знания, например, основных событий германской истории вызывали в собеседниках неподдельное удивление. Русской истории здесь, как мне кажется, вообще не уделяют внимания. Мы были однажды приглашены на парфюмерную фабрику одной из очень старинных и известных фирм. К нам был приставлен сотрудник, который удивительно интересно и исчерпывающе (насколько это допускают коммерческие и производственные секреты) рассказал о деятельности его предприятия, о достоинствах товара, о связях. Очевидно, чтобы доставить нам особое удовольствие, он сообщил, что его фирма торгует с Советским Союзом с самого момента своего образования, а произошло это знаменательное событие в 1795 году!

— Не может быть! — воскликнул кто-то из наших.

— Нет, нет. Совершенно серьезно. Именно с этого года и существуют наши связи с СССР.

Человек, которого я глубоко уважаю за его знание дела, однажды в нашей частной беседе признался мне, что из произведений русских писателей он читал лишь «что-то» Достоевского и… все. Такие имена, как Пушкин, Лермонтов, Толстой, ему знакомы, но чего-либо конкретного из их сочинений он не помнит.

Разговор о русской культуре обычно ограничивается воспоминанием о «большом балете», Чайковском.

Возможно, я обязан оговориться, подчеркнуть, напомнить, что я был связан с довольно ограниченным кругом людей, по профессии и интересам далеко отстоящим от искусства.

Но вот уже не мои субъективные восприятия. В каждом крупном западногерманском городе существуют музеи, выставки, содержащие порой редкостные экспонаты. Но не они поражали меня при осмотрах, а отсутствие посетителей. И мне всякий раз вспоминались многочисленные очереди людей, желающих попасть в нашу Третьяковку, Эрмитаж, Пушкинский и Русский музеи… Отчего это? Я не знаю. Может быть, это равнодушие следует объяснить обилием информации, ярмарок, выставок…

В 1974 году в Кёльне был открыт интереснейший Римско-Германский музей, располагающий уникальными экспонатами, обнаруженными в большинстве своем совсем недавно и относящимися к истории Древнего Рима и германских племен. Первое время музей посещался. Но вот любопытство публики было удовлетворено, и интерес к нему пропал.

Я хочу быть понятым правильно. Я нисколько не сомневаюсь в том, что в Западной Германии имеется достаточное количество знатоков, любителей, ценителей, равно как и высококвалифицированных специалистов по искусствоведению, истории, археологии и т. д. и т. д. Я свидетельствую лишь, что нет здесь того непосредственного, массового, стихийного интереса, даже влечения к искусству, той неутолимой жажды прекрасного, которую охотно отмечают почти все иностранцы, побывавшие в нашей стране.

Бундеснемцы в большинстве своем замкнуты и живут в общем-то узкими интересами своей семьи, своего дома, своей работы, своей фирмы. Большая политика интересует «маленького» человека здесь лишь постольку-поскольку. В массе своей он аполитичен. Думается, лучшим доказательством тому является, по крайней мере на данном этапе, популярность центристских, реформистских политических партий.

Социально-политическая обстановка в ФРГ сложна и изменчива. Это хочется повторять и повторять. С этим сталкиваешься ежедневно, на каждом шагу. Относительно высокий уровень жизни ни в коей мере не снимает социальных проблем. Число безработных давно перевалило за миллион человек. Особую остроту приобретает безработица среди молодежи. Неудовлетворительно обеспечение пенсионеров. Все это не может не отражаться на общем состоянии общества. Взрывоподобный рост терроризма, ограблений, похищений, насилий. Не проходит дня, в самом буквальном смысле этого слова, чтобы каналы информации не известили об очередном крахе, убийстве или скандале в самых высших сфеpax. Западногерманское общество бьет лихорадка. Болезнь установлена. Давно известен и ее носитель — капитализм.

«Общество потребления». Магические, ласкающие слух обывателя слова. Вчера: двухкомнатная квартира, малолитражная машина, телевизор. Сегодня: «Мерседес», четырехкомнатная квартира, стереозвук. Завтра: два «Мерседеса», дом, цветной телевизор… А я — все тот же. Не лучше, не хуже.

Откуда берутся «мерседесы», домики, цветные телевизоры, потребитель не знает и знать не хочет. Что его ждет если не завтра, то послезавтра, он тоже не желает знать. Он смутно понимает, что так будет не всегда, и спешит «насладиться» жизнью в той форме, которая ему доступна. Отсюда и поп-музыка, и порнография, и алкоголизм, и суррогат литературы. Здесь в избытке книжные магазины, книжные отделы, ларьки, киоски. Здесь не устанешь восхищаться качеством книжной продукции, чудесами полиграфии, оформления книг… Ну а содержанием? Если, конечно, отвлечься от великой классики и от специальных научных и научно-популярных изданий, то придется признаться, что средний уровень современной бундеслитературы гораздо ниже, чем принято понимать под словом «средний». Монументальных, ставящих острые проблемы произведений я за последние годы что-то на местном книжном рынке не встречал. Хотя, казалось бы, кому-кому, а народу, пережившему такую грандиозную трагедию, есть что осмысливать и есть над чем рассуждать.

Этот упрек литераторам ФРГ я распространяю и на ее деятелей в области музыки, театра, эстрады, кино. Слушая многие телевизионные передачи, невозможно отделаться от мысли, что тебе все время стараются всучить в блестящей упаковке гнилой товар.

Искусство всегда было политичным и классовым. Оно не может не звать, оно не способно не вести. Куда же оно зовет нынешнее поколение западных немцев?

День 9 Мая не входит в число официальных праздников страны. И вместе с тем игнорировать эту дату нельзя, поскольку невозможно игнорировать всех связанных с ней событий.

Вот что показал опрос, произведенный среди местной молодежи (от 12 до 20 лет) в год тридцатилетия разгрома нацистской Германии. На вопрос: «Чем, по Вашему мнению, является для Германии день 8 мая 1945 года?»[22] — были получены следующие ответы:

1. Освобождением от фашизма — 41 %.

2. Военным поражением — 19 %.

А 40 % опрошенных оставили вопрос без ответа.

Цифры, заставляющие задуматься. Как ответят на поставленный вопрос эти молчаливые «40 %» завтра?

Нет такого города в Западной Германии, где бы ни стоял памятник в честь солдат, погибших в первую мировую войну. А во вторую? Со второй дело сложнее. Про нее избегают говорить, но не писать! Могила «Неизвестного солдата», расположенная в старой крепости Эренбрейтштейн, близ Кобленца, не относится к особо посещаемым местам. Ордена, медали гитлеровского периода — всего лишь объекты торговли на «блошиных» рынках. При этом эмблема свастики зачастую заклеивается бумажкой…

У меня создалось впечатление, что рядовые бундес-немцы, участники войны, стыдятся этого периода своей биографии. За три года наших общений тема «былых походов» если и затрагивалась, то лишь вскользь, мимоходом, хотя большинство моих случайных собеседников не знали, кто я и откуда. Военная тема не популярна, как не популярна и военная форма. Человека в мундире бундесвера можно, и то крайне редко, встретить лишь на вокзале. Насколько мне известно, ношение ее во внеслужебное время не рекомендуется.

Посторонним не полагается заглядывать за ворота казарм. Пусть это делают в целях рекламы бундесвера и привлечения в военное училище молодежи местные кино- и телекорреспонденты. Из их хроник следует, что западногерманская армия оснащена самым совершенным оружием и является основной ударной силой натовского воинства в Европе.

Вопрос расовый или национальный с повестки сегодняшнего дня якобы снят. Он растворился в вопросе классовом. Тому, кто занимает в гостинице номер стоимостью в двести марок, будь то негр, китаец или индиец, портье улыбается более приветливо, чем тому, кто занимает номер за десять марок. Пример этот, впрочем, следует рассматривать не как иллюстрацию, а только как образ. Черта подобострастия, заискивания, умиления перед чужим богатством бундеснемцам, по-моему, несвойственна. Равно как к ним не подходит и эпитет «гордый».

Человеку, впервые направляющемуся в ФРГ, воображение рисует страну небольших городков с аккуратненькими домиками, ухоженными цветничками, чистенькими улицами. Знаменитый «индустриальный потенциал» представляется в виде смутного Рура… Действительность несколько разочаровывает. Есть, конечно, и ухоженные садики, и даже ухоженные, вылизанные городки, есть и прекрасная природа. Но есть и кое-что другое. Например, унылость и неопрятность вокзалов или значительное число опустившихся людей. Алкоголики, наркоманы, нищие, побирушки — все это, увы, обычные типажи местных улиц и площадей. Статистика называет поистине страшные цифры потребления спиртных напитков, никотина, наркотиков.

Официальное количество алкоголиков — каждый двадцатый. Но ведь это в среднем. В действительности в крупных городах их во много раз больше. Нет, ни государство, ни общество к этому вопросу не безучастны. Соответствующие службы организуют борьбу. Но тем не менее число алкоголиков неуклонно растет, растет довольно быстро и в основном за счет молодежи.

Разве может прийти в голову, что в богатой стране, где не встретишь бездомной собаки, существует масса бездомных людей. Но это факт! Протянутая рука нищего — зрелище не из приятных. И символизирует оно не только нищету духа побирающихся, но и моральную нищету общества, к которому этот человек принадлежит, общества, его породившего.

Говорят: сколько людей, столько и судеб. Это верно. Верно также, что опускаются люди по разным причинам. Но только не от здоровой, содержательной жизни.

Бич «свободного» мира — безработица. И первый, кто принимает его удары, — молодежь. Они — вчерашние школьники, студенты. Скажи в споре с местным оппонентом: безработица. И тут же услышишь ответ: «Да. Безработица. Но наши безработные получают пособие более высокое, чем во многих странах заработная плата высокооплачиваемых…»

Это не совсем так. Но пусть будет так. Но разве хлебом единым? Но разве выстаивание в очереди, но разве обивание порогов, разве унижающее достоинство ожидание и есть лучшее использование молодой энергии, лучших, счастливых лет, так скупо отмеренных человеку природой. Пособие по безработице, кто расскажет, какие рубцы оставляешь ты на душе, какие болячки. Я этого сделать не могу. Я безработным не был.

Все эти набившие оскомину факты давно известны, и не хотелось бы их повторять. Но от них никуда не денешься. Они на каждом шагу. Они — действительность, они почва, которая и питает мировоззрение, психику, мораль. Мораль. Вот ее образчик. Разговор на улице:

— Ты хочешь со мной спать?

— Девочка, да сколько же тебе годков…

Оказывается — девять. Это не фантазия. Это «из газет». Много чего интересного можно вычитать в здешних газетах, специализирующихся на «житейских проблемах», выходящих миллионными тиражами. Здесь и объявления: «Восемнадцатилетняя ищет пикантного знакомства», и «последние известия» гамбургского Ренербана, и сводка изнасилований, ограблений, убийств, самоубийств, тут и «семидесятидвухлетний (15 000 марок) ищет знакомства на предмет женитьбы. Старше двадцати лет могут не беспокоиться…», тут и «Печальный рекорд — девятилетняя мама!»… Чего только тут нет. И самое страшное, что это не ложь!

Я мог бы взять дюжину-другую номеров бульварной газетки и за час скомпоновать не то что главу — целую книгу под каким-нибудь хлестким названием. Но разве этим интересен народ Федеративной Республики Германии?

Два слова о быте.

Полтора года я прожил в Кёльне. Остальное время в небольшом городке Рефрате, удаленном от Кёльна на пятнадцать километров. Кёльнская квартира ничем особым не примечательна, а о рефратской стоит сказать.

Наш дом стоял на опушке довольно крупного лесного массива, населенного косулями, лисами и даже, говорят, кабанами. В осеннюю пору в нем за два-три часа можно было набрать корзину грибов, и не каких-нибудь, а белых. Достигалось это «изобилие» очень просто — люди гуляли по дорожкам. По чащобе никто не ходил. Вот и все. Два подвала дома были отведены под гаражи, там же располагались комната со стиральными машинами и большой бассейн для плавания с раздевалками, душевыми и финской баней. За пользование всеми этими благами взималась дополнительная плата. И не малая — двести марок в месяц. Надо ли удивляться тому, что многие квартиры в местных городах пустуют?

Мы, разумеется, были знакомы со многими из наших соседей. Однако в гости никогда не приглашались. И, думаю, не потому, что мы иностранцы. Просто это мероприятие здесь не особенно популярно.

Происходит что-то вроде самоизоляции. Общение сводится к необходимому минимуму. Люди, живущие годами на одной лестничной клетке, зачастую попросту незнакомы друг с другом. Вспоминается незначительный, но очень характерный эпизод.

Однажды, возвращаясь поздним вечером домой, я увидел сидящую на ступеньках у дверей нашей квартиры женщину. Рядом с ней в такой же позе, подперев подбородок руками, сидела девочка лет четырех-пяти. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять суть случившегося. Довольно банальная вещь — захлопнулась дверь. Оказалось, что это наша соседка.

— Чего Вы сидите на лестнице? Позвонили бы моей жене или другим соседям.

Она взглянула на меня непонимающе. Ей эта мысль — обратиться за помощью к незнакомым людям — просто не пришла в голову.

Основное времяпрепровождение. В молодости немного спорта, если, конечно, человек не готовится в профессионалы. В зрелом возрасте — телевизор, копание на собственном клочке земли, если он есть. В старости — телевизор плюс пешеходные прогулки. Остальное время — работа, экономия. Экономия и работа.

Обстоятельства, правда весьма печальные (болезнь и больница), позволили мне довольно близко познакомиться с «внутренним миром» местных граждан и уяснить себе некоторые его особенности. В частности, задевающее меня равнодушие к иностранной, в том числе и русской, литературе.

Вот рассуждения на эту тему одного владельца фирмы. Человека, с которым у меня связывается понятие о современном бизнесмене, энергичного, знающего, культурного.

— У литературы, в широком смысле этого слова, три основных врага: работа, телевидение и иллюстрированные журналы. Наука, техника развиваются так стремительно, что без непрерывного пополнения знаний моментально дисквалифицируешься. Сколько времени занимает работа, вы знаете сами. Практически все!

Вы должны быть в курсе дел, что происходит на Земле, получать непрерывную информацию. Об этом заботится телевидение. Оно же обеспечивает ваш отдых. Имейте в виду, что наши телевизионные программы признаны лучшими в мире (западном, естественно. — В. Б.).

Если же выдается свободная минута, вы погружаетесь в один из десятка выходящих в ФРГ иллюстрированных журналов. Ведь вы и получаете информацию, и удовлетворяете любопытство, и, наконец, любуетесь опять-таки первоклассными иллюстрациями. Здесь же, кстати говоря, печатаются бестселлеры…

Если уделить еще час прогулке, чего мы (увы!) не делаем, то приходится удивляться, как мы вообще умудряемся втискивать сутки в двадцать четыре часа…

Мне не хочется комментировать это высказывание. В своих узловых моментах оно правильно.

Однако некоторых черт характера и поступков моих местных знакомых я объяснить не мог и никогда не смогу. Один пример. Грибы здесь относительно дороги. Белые — около двадцати марок килограмм. В лесу полно грибов. Но там их собирают лишь немногие любители. Большинство предпочитает гулять по дорожкам. «Почему вы не собираете грибы?» — спросил я однажды одну из наших местных знакомых. Ответ был для меня поразителен: «Невыгодно». «Но почему?» — удивился я. «Да потому, что на это дело я должна затратить пять-шесть часов. Да бензин. В час я могу заработать десять — пятнадцать марок. Это значит — девяносто марок. Сколько я могу купить за них на базаре грибов?» На возражение, что поиск грибов — это тот же отдых, мне ответили пожатием плеч. Так взрослые обычно отвечают детям на вопросы, не требующие, по их мнению, ответа.

Я специально привел этот эпизод, потому что он, как мне кажется, дает кое-что для проникновения в бундес-немецкий характер.

Каков характер, такова и жизнь. И жизнь эта представляется мне в общем и целом скучноватой. Ярчайшие события: получение кредита на приобретение собственного домика, повышение по службе, выигрыш в одну из бесчисленных лотерей, футбол, магазины, телевизор.

А что, собственно говоря, другое может предоставить «общество потребления», как не потребление. И надо признаться, эта жизнь засасывает ласково и беспощадно, как болото. Наступает состояние сытости, когда не хочется ничего. А больше всего — перемен.

На этом я мог бы поставить точку. Но, пожалуй, добавлю еще следующее.

В нашей литературе — и классической, и советской — прочно утвердился тип «немца». Но вот что интересно: все эти «немцы» непохожи друг на друга. Случайность? Несовпадение мнений авторов? Конечно, нет! В конечном счете автор, вводя в действующие лица иностранца, дает типичное, а не частное представление о нем. Никакого противоречия в изображении «немецкой» души тут нет. Все дело в том, что разные писатели акцентировали внимание не на разных чертах характера, а изображали разных немцев, различных типичных представителей одной и той же нации: служаку пруссака, хитрого гессенца, открытого вестфальца, консерватора баварца, сверхтрудолюбивого шваба… Но все это уже разговоры о вчерашнем дне.

На наших глазах происходит усиленная консолидация нации, вырабатывается, не может не вырабатываться, единый психический склад характера… Вот этим молодым бундеснемцам, послевоенному поколению, свободному, будем надеяться, от бредовых идей расового превосходства, и воссоздавать новую нацию. Именно ее, эту молодежь, а не одиноких, переживших себя старцев я и имею в виду, говоря о бундеснемцах.

Все, что имеет начало, имеет и конец.

В силу этого положения и некоторых других я пакую свои вещи. Работа несложная, если привык жить на чемоданах. Гораздо труднее выдержать ритуал проводов. Но и они не бесконечны, хотя, как правило, сильно затягиваются.

И вот все позади. Легкость. Словно сброшен груз. Многое из того, что еще вчера казалось важным, значительным, сегодня улетучивается из памяти ненужным пустяком. Трудно сказать, чему мы больше радуемся — приобретениям или потерям.

Обычно крупные города располагают несколькими аэродромами. Кёльн довольствуется половинкой. Точнее, одним на двоих. С Бонном. Не потому, что некому летать. Просто слишком много здесь городов. Аэродром так и называется: Кёльн — Бонн. Аэропорт как аэропорт. Стекло, бетон, сталь. Пассажиры. Персонал. Элегантная кассирша играет клавишами компьютера и выдает мне билет. Пограничники вежливо ощупывают карманы. Самолет взлетает и, прежде чем лечь на курс, входит в глубокий вираж, как будто специально давая возможность полюбоваться на прощание панорамой Кёльна. Острые зазубрины церковных шпилей. Бурая кора крыш. Рубцы улиц. Муаровая лента Рейна. Четкие прямоугольники полей. Бахрома лесов. И уже смываются детали. Исчезают подробности.

«Боинг» выходит из виража. Земля уплывает вниз, покрывается дымкой и как бы растворяется, а небо все темнеет, темнеет и наконец становится фиолетовым.

Жизнь на борту идет своим чередом. Авиасвязь Федеративной Республики с Западным Берлином осуществляется американскими, английскими и французскими компаниями. Наш самолет — американский. Американские стюардессы тянут тележку, загруженную пузырьками спиртного, банками пива, бутылками лимонада. По радио что-то объявляют. По-английски. Потом по-немецки. Оказывается, мы покидаем границы Западной Германии. Когда я допивал пиво, объявили, что самолет пошел на посадку. Смотреть в иллюминатор при посадке — все равно что проявлять фотокарточку. Все явственнее, все четче контуры. Под нами Берлин — огромный, запутанный лабиринт улиц, парков, каналов, озер…

Спускаемся. Лес. Жилые кварталы. Посадочная полоса. Самолет подруливает к зданию аэровокзала. Сложнейшее нагромождение стеклянных кубов, набитое аэродромными, таможенными и всякими другими службами, компьютерами, пассажирами, ресторанами и опутанное сложнейшей системой подъездных путей. Это аэропорт «Тегель».

Когда-то неподалеку отсюда, на северном берегу Шпандауского озера, в красивом особняке, носящем имя замка Тегель, жил молодой исследователь Александр Гумбольдт.

Сегодня в одном Берлине есть институт Гумбольдта. В другом — аэродром «Тегель». Какая здесь связь? Никакой! С аэродрома «Тегель» в другой Берлин самолеты не летают. Не летают они отсюда и в Москву. Чтобы улететь в Москву, мне надо сначала попасть в Берлин. Не в Западный, а просто в Берлин — столицу ГДР. Это сделать нетрудно. Можно сесть в метро и выйти на соответствующей станции. Но у меня в запасе несколько часов. Поэтому я занимаю место в автобусе, который направляется к зверинцу, по иронии истории ставшему центром некоего политического образования, носящего название «Западный Берлин».

Трогаемся. Водитель распутывает клубок подъездных путей и выруливает в город. Унылые, тусклые, скороспелые кварталы. И как оазис среди пустыни — Шарлоттенбург. Загородная резиденция супруги первого прусского короля. Желто-белое, трехэтажное, как бы распахнувшее навстречу гостям руки-флигеля здание. Центральный корпус увенчан пышным куполом, напоминающим прическу, известную под именем «мадам Помпадур». Его изысканная игривость, на мой взгляд, не вполне увязывается со стремительными фигурами античных воинов, установленными на воротах. Но противоречие это несущественно, если иметь в виду, что к сооружению дворца приложили руки почти все известные прусские архитекторы.

Дворец восстановлен. Парк сохранен. Только теперь его окружают не бескрайние пустоши, а корпуса концерна «Сименс», а вместо лебедей по Шпрее плавают по-своему изящные самоходные баржи.

Трудно себе представить, что относительно недавно, в начале прошлого века, на месте этих кварталов индустриальных джунглей расстилалась песчаная и одновременно заболоченная равнина, оживленная тощими ивами да убогими хижинами крестьян, изрезанная дорогами: черными от грязи весной и осенью, белыми от пыли летом. Грязь на улицах города была такая, что придворные, желая попасть в королевский дворец, вынуждены были пользоваться ходулями.

Трудно сказать, что побудило Гогенцоллернов перенести в середине XV века в захолустное местечко, расположенное на речном острове, свою столицу. Ход истории, однако, показал, что выбор был сделан правильно.

Чем дальше оставался аэропорт, тем шире становились улицы, наряднее дома, солиднее витрины. Оживленнее толпа, гуще поток транспорта.

Я не видел Берлина 1945 года. Но слишком многочисленными были его фотографии, многочисленными и выразительными, чтобы не врезаться в память всех тех, кто пережил войну.

Я смотрю в широкое стекло автобуса и вместо аккуратных флигелей вижу разбушевавшееся, ненасытное в ярости, неповторимое в переплетении линий и красок, взметнувшееся к небесам и как бы на миг застывшее, окаменевшее море. Взорвавшийся хаос… Неужели это было здесь, на этой земле, на этих самых улицах!

Спокойно, Плавно, величественно плывет за окошком автобуса похожий на бульвар проспект Курфюрстердам. Зеркальные стены витрин. Россыпь пестрых зонтиков над столиками кафе. Беспечная, неуловимая в своем движении толпа. Новый, ухоженный, сытый город. И даже специально оставленное разрушенным, в назидание потомкам, здание одной из церквей своими причудливыми зазубринами и шрамами скорее производит впечатление недоснесенной руины, чем памятника.

Проспект Курфюрстердам, или, как его здесь называют, Кудам, по замыслу отцов города и их покровителей из НАТО должен был исполнять сегодня роль центральной магистрали процветающего города. Центральная магистраль получилась, а процветающий город — нет. Получились дорогостоящие кулисы к неинтересной пьесе. Получился город не ведущих никуда улиц, отрезанных от сырья и потребителей заводов, пустующих домов. Растение без корней и листьев. Чем больше приглядываешься к уличной толпе, тем прочнее укрепляется мнение, что находишься в заповеднике, может быть, в музее, но не в естественном экономическом, культурном или хотя бы историческом центре, генерирующем идеи, задающем тон… Я догадался наконец, что с самого начала смущало меня в западноберлинцах. Возраст! Подавляющее большинство составляли здесь либо совсем молодые люди, в которых было трудно распознать туристов, либо глубокие старики.

Западный Берлин, как город, умирает. Умирает, несмотря на упорные старания западных правительств вдохнуть в него жизнь.

Несколько цифр. В 1969 году в Западном Берлине родилось 21 456 человек, а умерло 42 382. Это соотношение продолжает оставаться. Из 2197 тысяч, составлявших население города в 1961 году, к 1971 осталось 2 130 тысяч. В то же время в ФРГ за этот же период население увеличилось почти на пять с половиной миллионов человек. Если на каждую тысячу жителей города в 1960 году занятых приходилось 305 человек, то в 1974 — всего лишь 225.

В неестественном городе все должно быть неестественным. Действительно, на сельскохозяйственные угодья, лес, парки, озера и каналы здесь приходится чуть ли не две трети всей площади. Под улицами и зданиями занято всего лишь семнадцать с половиной тысяч гектаров из сорока восьми!

Неизвестно, сколько времени я проблуждал бы по тропинкам раскинувшегося в центре города леса, если бы не набрел на круглую площадь, в середине которой вздымалась огромная колонна, увенчанная фигурой богини победы — златокрылой Ники. Я разбудил дремавшего в будке с надписью «Касса» инвалида, вручил ему предусмотренные таксой полмарки и в течение последующих пятнадцати минут карабкался по бесконечной винтовой лестнице, упираясь носом в стену, украшенную снизу доверху автографами и краткими высказываниями посетителей, думаю, на всех существующих в мире языках.

В отличие от башни Вавилонской это башня действительно приводит к богу, точнее, к богине. Я добрался до ее бронзовых ступней и был вознагражден божественным видом. Внизу, омывая площадь-островок, колыхались зеленые воды лесопарка. Сзади, на западе, причудливыми скалами громоздилась бетонная кубатура промышленных и жилых зданий. А на востоке за игрушечными пропилеями Бранденбургских ворот угадывался центр гигантского города. Когда-то, волей истории, на небольшом пространстве, представлявшем собой почти правильный квадрат со стороной в полтора километра, были скучены: ратуша, арсенал, университет, академия, библиотека, биржа, театры, музеи, дворцы и все лучшие здания города. Но там, за Бранденбургскими воротами, был уже не Западный Берлин.

Лесная улица привела меня к причудливому стеклобетонному, напоминающему морскую фуражку зданию заседаний западноберлинского конгресса, за которым начинался большой и ровный, как взлетное поле, луг. Слева его ограничивала река. Справа — лес. А с противоположной стороны — одинокое, словно покинутое строение, которое я, собственно, и искал.

И вот оно передо мной, здание германского рейхстага. Несчетное число раз виденное на фотографиях, картинах и киноэкранах, казавшееся знакомым и привычным, оно вдруг предстало неожиданно, как открытие, опрокидывая все выношенные представления. Очутившись на окраине города, лишенное своего 75-метрового купола, взорванного при восстановлении, оно стало приземистее, незначительнее, незаметнее. Менее всего к его определению подошло бы сейчас слово «величественный», хотя именно этого его строители и добивались более всего.

Шесть закопченных колонн, хранящих многочисленные следы осколков и пуль, несут классический фронтон с надписью: «Германскому народу». Других надписей не сохранилось. А жаль!

Восстановленное через двадцать семь лет после окончания войны, здание рейхстага ныне приспособлено под выставку «Вопросы немецкой истории». Выставка большая, хорошо экспонированная. В специальном кинозале демонстрируются ленты, сохранившие практически все узловые моменты новейшей истории Германии. Выставка призвана дать ответы на проклятые вопросы: «Что же здесь произошло?», «Кто виноват?» Я внимательно осмотрел выставку и пришел к убеждению, что лучшим экспонатом является ее помещение. Опаленное двумя пожарами 1933 и 1945 годов, лишенное своей презентабельной внешности и значения, это искалеченное здание вдруг показалось мне удивительным символом соорудившей его страны.

Здание немецкого парламента строилось в течение десяти лет и было закончено в декабре 1894 года, спустя двадцать четыре года после учреждения самого рейхстага. Все это время представители народа заседали в приспособленном для этой цели здании фабрики по производству фарфора и имели достаточно времени убедиться, что немецкий парламентаризм — вещь еще более хрупкая, чем фарфор.

Объединение Германии «железом и кровью» под эгидой феодальной Пруссии и последовавшее бурное развитие промышленности привело, с одной стороны, к усилению экономического господства буржуазии, к росту финансового капитала, а с другой — сделало возможным уничтожение конституционной законности и укрепление военного деспотизма, что в конечном счете и породило чудовищный союз немецких феодалов и буржуазии против немецкого пролетариата. Вот почему за все время существования рейхстага в кайзеровской Германии он всегда оставался лишь придатком абсолютистской власти Гогенцоллернов. Особенности империализма Германии наложили отпечаток и на партию германского пролетариата. История немецкой социал-демократии — это история борьбы ее революционной части с оппортунизмом, закончившейся победой последнего. Беспомощность рейхстага перешла в его агонию. В гитлеровский период заседания превратились в фарс, а депутаты в статистов, которым поручалось сопровождать речи диктатора аплодисментами да петь гимн. Правда, до составления этого высокого дружного хора около двухсот депутатов были брошены в тюрьмы и лагеря. Более тридцати из них нашли смерть под пытками или на виселицах. Шесть человек покончили с собой. Более ста эмигрировали. И лишь тридцать, переживших «третий рейх», смогли встретиться в новом парламенте Западной Германии — бундестаге.

Будущее не падает с неба, а рождается прошлым. И зря, мне думается, стерты надписи со стен этой руины несостоявшейся демократии. Они красноречивее всех, вместе взятых, экспонатов выставки ответили бы на ее основной вопрос: «Кто виноват?»

Трагическая судьба отдельных представителей немецкой социал-демократии не снимает с нее ответственности за судьбу страны. Может быть, поэтому так решительно звучали слова тогдашнего вождя партии К. Шумахера на ее учредительном съезде в 1946 году: «Германия никогда не может быть восстановлена как капиталистическая страна, она может быть создана только на социалистической основе». И вот прошло двадцать с небольшим лет. Социал-демократы стали правящей партией Западной Германии, а Западная Германия — второй по значению страной капиталистического мира.

Несколько десятков шагов отделяют здание бывшего рейхстага от Бранденбургских ворот. Точнее сказать нельзя, потому что между ними граница — знаменитая на Западе стена, отделяющая западные районы города. Стена невысокая: несколько положенных друг на друга бетонных балок. Прямо за стеной возвышается символ прусского классицизма — Бранденбургские ворота, увенчанные крылатой фигурой Победы на колеснице, запряженной четырьмя конями, над которой развевается государственный флаг Германской Демократической Республики. За воротами начинается знаменитая Унтер ден Линден[23], обсаженная, как ей и полагается, развесистыми липами. На правой стороне улицы виднеется большое белокаменное здание. Это наше посольство. Между ним и Бранденбургскими воротами — полотно газона, зеленое и ровное.

Когда-то много лет назад я стоял у здания советского посольства в ГДР и разглядывал мрачный силуэт рейхстага, еще не восстановленного, но и не обезображенного реконструкцией. Над Бранденбургскими воротами, как и сегодня, развевался трехцветный флаг. По-моему, это были единственные сооружения на всей улице, если можно называть улицей пространство, расчищенное от обломков и обозначенное зеленым пунктиром тоненьких саженцев. А на пустыре, разделявшем здание посольства и Бранденбургские ворота, виднелась большая яма — вход в подземелье — последнее убежище Гитлера.

Мой самолет уходит вечером. С аэродрома «Шёнефельд». Это в ГДР. Но у меня в запасе еще несколько часов. Мне хочется посмотреть западноберлинский зоопарк, витражи мемориальной церкви, театр Шиллера, тюрьму Шпандау, где доживает в одиночке свою жизнь Рудольф Гесс — «заместитель фюрера». Да мало ли чего интересного на этой своеобразной «витрине Запада» — безусловно самой дорогостоящей из всех когда-либо существовавших на земле витрин. Кто знает, попаду ли я еще когда-нибудь в Западный Берлин. Поэтому мне надо наиболее рационально использовать оставшееся время. Конечно, я все здесь осмотрю. Только надо отвлечься, освободить воображение от запавшего когда-то давно образа: силуэт обгоревшего рейхстага, мрачный вход в гитлеровский бункер, жалкие саженцы вдоль расчищенной от обломков улицы. Это прошлое. В него не возвратиться.

Я останавливаю подвернувшееся такси и усаживаюсь рядом с водителем. Он выжидающе на меня смотрит. Я понимаю, что должен сказать адрес или пункт… Надо же куда-то ехать. В зоопарк, к мемориальным руинам, к воротам тюрьмы Шпандау… Из окон автомашины мне виден высокий памятник, воздвигнутый в честь наших солдат, павших в боях за Берлин. У его подножия двое советских часовых. Может быть, внуки тех, в память кого сооружен монумент.

Мне становится вдруг невыносимо тяжело. Как будто оборвались какие-то нервы, и усталость, что накапливалась день за днем в течение последних лет на душе, неожиданно материализовалась и навалилась на плечи. Я ловлю взгляд водителя и как-то неожиданно для себя самого говорю: «Пожалуйста, ближайший пропускной пункт на Восток».

Таксист еще какое-то мгновение задерживает на мне взгляд и включает счетчик.

Нем.: «Вино и пиво».

На всем протяжении Рейна по обоим его берегам установлены километровые отметки. Цифра «688» означает, что от Боденского озера, откуда берет начало судоходный Рейн, до данной отметки 688 километров.

Ни стальные двери, ни сигнализация не помогли. В 1976 году кладовая была ограблена. Многие драгоценности исчезли.

Я могу привести дюжину немецких слов, обозначающих понятие «закусочная». Думаю, достаточно одного — «локаль».

Однако студенты имеют на этот счет другое мнение. Они выпустили специальную эмблему — портрет поэта в обрамлении слов: «Дюссельдорфский университет имени Генриха Гейне». Эту эмблему я видел на многих автомобилях, и не только в Дюссельдорфе.

К. Маркс, Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр. 3.

Там же, стр. 5.

Там же, стр. 2.

Нем. «просить и цениться».

Для сведения: восемь дортмундских пивоварен производят в год семь миллионов гектолитров пива.

Название Бохум происходит от слова «бук», нем. Buche.

Игра слов: испорч. нем. viel Bau (много строительства) и Bilbao (название испанского города Бильбао).

Фактически таковой является одна из вершин Альп — Цугшпитце высотой 2962 метра. Высота Брокена — всего 1141 метр.

Средняя высота Верхнего Гарца — 630, Нижнего — 480 метров.

«Берг» по-немецки — гора.

Нем. Schutzstaffel — сокращенно СС (дословно: охранный отряд. Привилегированные войска фашистской Германии).

Дословно: Придворный пивной дом.

Нем. Schwemme — дословно: место для мойки лошадей.

Граждане Федеративной Республики Германии в обиходе называют свою страну сокращенно: Бундесреспублик (Bundesrepublik). Отсюда и наименование настоящей главы.

Имелась в виду Западная Германия.

Нем. Kinder, Kirche, Küche. Отсюда — «три К».

Днем окончания войны здесь принято считать 8 мая 1945 года.

Дословно с немецкого: «Под липами».