Всем, кто пытается постичь такой феномен, как корсарство[26] в Средиземном море – регионе, знаменитом своими путешествиями и торговлей, – прежде всего необходимо отойти от привычной историографии (узницы государственности), и от предлагаемых ею гомогенных социальных блоков. А теперь – обещанный фейерверк: вопреки тому, как принято считать, не все османские пираты – турки и мусульмане с деда-прадеда. Так что, не забывая про наш курсив, – и не бросаясь в крайности, – перейдем к изучению переменчивой этники, религии и географии корсарства, пришедшего в оживленные порты Магриба со всего Средиземного моря. Кто же занимался пиратством в «Америке исламского мира»?

Корсарство расцвело в портах Алжира, удаленных от главных торговых путей (те проходили севернее) и обреченных на нищету по сравнению с Барселоной, Марселем и Генуей[28], – и важнейшей причиной этому стало завершение Реконкисты в 1492 году[29]. Впрочем, не следует предполагать, будто «отвоевание» завершилось, когда христиане Кастилии уничтожили на Иберийском полуострове последнюю мусульманскую монархию. Изабелла и Фердинанд, которым приходилось растить и питать своих авантюристов-аристократов, неизменно пламеневших духом священной войны, перенесли Реконкисту в Северную Африку. Вследствие политики, которую проводил кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос, важные порты Северной Африки один за другим переходили в руки кастильцев: Мелилья (1497), Мерс-эль-Кебир (1505), Оран (1509), Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомера/Бадис (1509), Пеньон-де-Алжир (1510), Беджайя (1510), Триполи (1511).

Когда же свободу вероисповедания, обещанную мудехарам в 1492 году, начали попирать, некоторые из них, оставив Испанию, сформировали «первое поколение» корсаров. Да, порой мудехарам удавалось влиться в экономику региона, но многим приходилось становиться наемниками или пиратами. Они прекрасно знали пиренейский берег, они владели языком, и из них получались прекрасные проводники и шпионы. Стоило лишь надеть христианские одежды – и мудехары беспрепятственно странствовали по испанским землям в самом сердце Пиренейского полуострова[30]. К примеру, как сообщал в апреле 1595 года вице-король Валенсии, корсары, пройдя две лиги (ок. 10 км) от берега, убили в Теуладе Антонио Вальеса и взяли в плен его жену, двоих детей и еще четверых юношей. В этом им содействовали двое провожатых-мудехаров, давние враги Вальеса. Эти двое иберийских мусульман уехали в Алжир, там сделались пиратами и впоследствии без всяких стеснений использовали «коллег» в решении личных дел. Спустя одиннадцать лет пираты снова будут свирепствовать еще в одной деревне в глубине полуострова – и их вновь приведут туда бывшие жители упомянутой деревни[31].

Похоже, миграция мудехаров, которая медленно шла на протяжении целого века и завершилась в 1613 году их окончательным переселением, создала угрозу не только для берегов Испании, но и для Нового Света. Та легкость, с какой мудехар мог выдать себя за испанца, весьма тревожила одного испанского капитана, попавшего в алжирский плен. Этот пленник, капитан Серебряного флота (или «флота Индий»), чьи корабли курсировали между Америкой и Испанией, направил испанскому королю Филиппу III письмо, в котором упоминал, что благодаря мудехарам османские корсары могут достичь даже Америки[32]: мудехары могли наняться матросами на испанское судно и выучить семафорную азбуку. Вряд ли такая новость обрадовала короля, ведь закон 1576 года воспрещал неиспанцам не только служить рулевыми и капитанами (maestre) на кораблях, идущих в Новый Свет, но и владеть любыми картами, чертежами и книгами (descripcion), связанными с Америкой: Мадрид ревностно оберегал свои океанские маршруты от подданных чужих стран[33].

К 1627 году относится другой пример того, насколько трудно было и христианину, и мусульманину отличить испанца от мудехара на корабле. Когда гази захватили судно у Канарских островов, один из его испанских гребцов-невольников обвел их вокруг пальца, притворившись мудехаром; те сочли его мусульманином и отпустили[34]. Интересно, что даже гребцы, вместе с которыми испанец сидел на веслах, не заметили его ловкого обмана и не предупредили пиратов. Неужели культурные различия между выходцами из одного региона, говорившими на одном языке, но исповедующими разные религии, и правда были столь незначительны?

Но не следует – по крайней мере, если мы говорим о ХVI столетии, – преувеличивать доход мудехара от корсарства, которое Стенли Лейн Пул романтически назвал «местью изгнанника» (exile’s vengeance)[35]. Это пиратство ничем не отличалось от обычного разбоя. По сути, некоторых его представителей правильнее назвать не корсарами, а пиратами или просто морскими разбойниками. Их доля в магрибском корсарстве всегда оставалась незначительной, пусть даже христиан и донимало то, что пираты грабят деревни и похищают людей. Едва в дело вмешивался испанский флот, у алжирцев начинались проблемы, и им требовалась помощь. А когда Реконкиста перешла на берега Северной Африки, жителям Алжира волей-неволей пришлось сотрудничать с мусульманскими корсарами из Восточного Средиземноморья.

Появление мусульман-гази, «второго поколения» корсаров, мгновенно изменило баланс сил в регионе. В военном опыте это поколение несравненно превосходило первых мудехаров. Именно из его рядов вышли такие знаменитые реисы, как Хызыр, Оруч, Тургуд, Салих, Айдын, Курдоглу Муслихиддин и Чифут Синан. Они проявили себя не только как адмиралы, но и как полководцы на суше[36].

Благодаря турецким воинам, которых регулярно, с разрешения султана, набирали в Анатолии, и пиратам-авантюристам, чьи ряды пополнялись ежедневно, братья Хызыр и Оруч завладели таким важным портом на средиземноморском западе, как Алжир, и объединили под одним знаменем корсаров – выходцев из Восточного Средиземноморья, вначале действовавших независимо друг от друга[37]. В 1529 году корсары захватили наскальную крепость на острове Пеньон-де-Алжир. Остров располагался прямо напротив порта и постоянно угрожал заходившим в него испанским судам. Это сыграло особую роль в расцвете Алжира как корсарской базы. А затем, взяв под контроль другие близлежащие порты с городами, корсары даже создали свое государство, отныне спокойно нападая на испанский берег.

Следует отличать деятельность второго поколения корсаров, в основном пришедших с берегов Западной Анатолии, от скромного пиратства мудехаров ХVI века. По словам Антонио Сосы[38], очевидца эпохи, мудехары постоянно курсировали возле испанских берегов на маленьких судах вроде бригантин[39] и фыркат[40]. Вооруженные гребцы, служившие и солдатами на таких чектири, легких лодках, присыпали их песком на берегах или же прятали в пещерах, а затем, переодетые, появлялись на взморье. Они отлично владели испанским, и никто не узнавал в них иностранцев. А ночью мудехары шли по тайным путям, зная их как свои пять пальцев, и легко проходили мимо прибрежных дозорных башен, не вызывая у часовых никаких подозрений. Пираты действовали по ситуации: или грабили, или брали в плен встречных христиан, а когда им казалось, что добычи достаточно, они выводили корабли из укрытий и вместе с «трофеями и невольниками» возвращались в Магриб[41].

Мудехары базировались и в Алжире, и в девяноста километрах к западу от него – в порту Шершель. Как говорил Пири-реис, они «сделали себе ставку, построив крепость в величественном городе»[42], хотя от него остались одни руины. Но мы хотим еще раз подчеркнуть, что упомянутые мудехары совершали крайне незначительные операции. Например, в 1606 году восемь человек (да, всего лишь восемь!) напали на свою былую родину, деревню в испанской провинции Альтеа[43]. Еще один документ сообщает, что некий мориск по имени Бланкилльо командовал отрядом мудехаров чуть более чем в двадцать человек[44]. Впрочем, подобные операции, проводимые на быстрых и легких кораблях, имели свои преимущества. Недостаток древесины в Северной Африке позволял строить там лишь такие суда, а не галеры и не кальетэ; собственно, поэтому мелкие пираты и обосновались в Шершеле, богатом древесиной. Но, в отличие от великих корсаров, мудехарам было незачем строить огромные корабли из дерева, разбирая для этого захваченные суда. Не приходилось им и ждать милости далеких султанов. К тому же их легкие лодки, рассчитанные на малый экипаж, можно было, в отличие от больших чектири, задействовать и зимой.

Настоящие корсары, как правило, плыли большим флотом или по крайней мере группами по два-три корабля. Они действовали намного искуснее – и причиняли намного больше разрушений. На палубах больших чектири, помимо гребцов, находились опытные солдаты и стояли пушки, а среди капитанов на протяжении ХVI века не было ни одного мудехара. Все слегка изменится только в ХVII столетии. В 1609–1613 годах из Испании депортируют последних мудехаров, которые оставались вопреки всему; выдворят даже тех, кто принял христианство, – неудивительно, что впоследствии еще больше мудехаров стали корсарами. Монах ордена тринитариев[45] Пьер Дан, ищущий средства для выкупа пленников, открыто осуждал испанского короля Филиппа III, изгнавшего мудехаров из страны вместо того, чтобы крестить или же истребить их род (exterminer la race); ведь они не только познакомили неверных (то есть мусульман) со многими ремеслами и, к слову, научили тех делать огнестрельное оружие, – они еще и поделились с корсарами знанием языка и рассказали о положении дел в их бывшей стране (la situation & la langue du pais)[46]. Мудехаров было все больше, они становились все активнее – и, видимо, это открыло им путь и к широкомасштабному корсарству. Им уже не хватало простых высадок – они могли совершать набеги вместе с алжирским флотом [см. флотский перечень в разделе 4].

История Джулиана Переза, эмигранта последней волны, покажет, как мудехар мог пополнить ряды корсаров в Алжире, и раскроет связь между морским грабежом, рабством и торговлей. Перез, не имея ни гроша за душой, решил стать купцом, преуспел и быстро вошел в число богатейших торговцев Андалузии. Однако в 1609 году его вместе с семьей изгнали, и он поселился в Алжире, где занялся работорговлей. Идеальный промысел для человека, который имеет связи на обоих берегах Средиземного моря и владеет культурными кодами обоих миров! Работорговля обеспечила Перезу благосклонность правящей элиты Алжира, и ему позволили оснастить под корсарство два корабля. Однако привилегия к добру не привела. Корсарский путь Переза завершился рано: в 1618 году, в одном из рейдов, когда он лично стоял на носу корабля, его взяли в плен испанцы[47].

И состоятельный Перез – не исключение. Как видно из таблицы 2, в 1625–1626 годах в Алжире из 54 реисов, чье происхождение удалось подтвердить документально, мудехаров было всего пятеро (9,2 %). А перечень в разделе 4 покажет, что в конце столетия в числе реисов были мудехары из Валенсии, Арагона и Каталонии[48], записанные как «тагарины» – «Tagarim», «Tangareene» или же «bin Tagarin»[49]. В Триполи все примерно так же: в середине века здесь среди реисов тоже был некий Тагарин[50]. Трудно сказать, был ли мудехаром или местным арабом реис, обозначенный как «Мавр» («Moor») в перечне английского консула Томаса Бейкера (1679 год); по-моему, более вероятно первое[51]. И опять же, не стоит забывать, что из мудехаров, по сравнению с другими группами, вышло гораздо меньше реисов. Если вкратце, несложно сделать вывод, что к ним не принадлежали те капитаны фыркат и бригантин, которые, по словам Антонио Сосы, вскоре вознеслись на волне успеха и возглавили галеры и кальетэ. А что же помешало мудехарам покорить Алжир – страну возможностей, османскую Америку?

Эллен Фридман дает свой ответ: у мудехаров не было не только важной военной поддержки, но и экономических преимуществ[52]. Я же хочу заметить, что совершенно не согласен с ее аргументом, пусть даже он и имеет основания. Во-первых, военные возможности мудехаров не были настолько ограниченными. Они не раз пополняли ряды алжирских войск. В одном из писем от 1536 года говорится, что среди алжирских солдат было семь-восемь тысяч андалузцев и лишь две тысячи турок. Двадцать лет спустя Филипп II, рассказывая французскому послу о пятнадцати тысячах аркебузиров в Алжире, добавил, что шесть тысяч из этих «великолепных солдат» – андалузцы – и разве на это можно не обратить внимания?[53] Конечно, сложно объяснить, почему эти андалузцы не сумели обеспечить себя необходимым капиталом. Ведь, как мы покажем в разделе 10, многие корсары, начав с нуля, после прибыльных набегов сменили фыркаты и бригантины на кальетэ и галеры.

Повторим вопрос Меруша: ввело ли второе поколение корсаров – турки, пришедшие в эти края после 1520-х годов и взявшие власть, – эмбарго против мудехаров?[54] Возможно, да; на это указывает и тот факт, что местное население нисколько не было причастно к корсарству. Похоже, новые пришельцы решили монополизировать пиратство и ни с кем не делиться прибылью. Чего еще ожидать от людей, прибывших с другого конца Средиземного моря, чтобы рисковать жизнью ради наживы? Да и алжирские янычары, гораздо сильнее мудехаров влиявшие на политику, завоевали право совершать набеги на пиратских кораблях и получать свою долю добычи лишь в 1568 году, после долгой борьбы, – столь искусно и стойко защищали корсары свои привилегии. Если для таких мудехаров, как Джулиан Перез, и делали исключение, то лишь потому, что зажиточные рабовладельцы имели тесные связи во властных верхах. А еще отметим, что корсары, в большинстве своем – турки и новообращенные мусульмане, не просто видели себя единственными властителями, но и к мудехарам относились с подозрением. Кое-где испанских переселенцев подозревали в шпионаже и в пособничестве Габсбургам. А впрочем, разве часть изгнанников не осталась христианами?[55] Кто мог поручиться, что завтра они не станут сотрудничать с врагом, если вдруг нападут испанцы?

А никто! После того как мудехаров изгнали из Испании и они начали пиратствовать в Алжире, произошло одно событие, и оно убедит нас в том, сколь сильную тревогу вызывали новые пришельцы у старых элит. Некий шпион, неофит-мусульманин, пойманный в 1618 году, сознался под пытками в таком, что это отразилось на всех мудехарах. Он рассказал, что испанцы заключили союз с вождем пустынных кочевников-бедуинов – эмиром поселения Куко, – а также с мудехарами и некоторыми мусульманами, недавно принявшими ислам. Как только шпион предупредил, что вскоре испанский флот нападет на Алжир, городские власти не упустили долгожданной возможности. Они не только обезоружили тех мудехаров, в чьей преданности сомневались, но и заперли во внутренней крепости даже мудехаров-мусульман, запретив тем одеваться по-турецки и носить усы. Во имя безопасности следовало отделить предателей от турок – правящей элиты, чья надежность не вызывала сомнений[56].

Разъяренные изгнанники-мудехары селились не только в портах Алжира. Они обосновались в марокканском Сале и начали разбойничать на побережье океана. По сути, мудехары жили в Сале еще с ХVI века, хотя там и не было порта, подходящего для корсарства[57]. Затем, в начале ХVII века, к ним пришли еще 1200 переселенцев из села Орначос (орначерос), что в Эстремадуре. Те приплыли туда незадолго до изгнания и смогли перевезти имущество. Гораздо меньше повезло мудехарам, прибывшим из Санлукара, Кадиса и Льерены в «последней волне». Бедным переселенцам ничего не оставалось, кроме как присоединиться к орначерос, построившим крепость на другой окраине города, на левом берегу реки Бу-Регрег.

Новоприбывшие мудехары были обречены на корсарство. Впрочем, они и принадлежали к оседлой, но разбойничьей культуре. Большинство из них еще в Испании учиняло грабежи вместе с пиратами[58]. Кроме того, напомним, что за 30 тысяч дукатов орначерос получили от Филиппа II право носить оружие. А кроме того, они чеканили фальшивую монету. И удивительно ли, что такое племя пополнило ряды пиратов на новой родине? К этим мудехарам в 1614 году примкнули и христианские пираты, вынужденные покинуть Эль-Мамуру (современная Мехдия), когда город перешел в руки испанцев. В результате Сале в мгновение ока преобразился в корсарский порт[59]. Сами же его обитатели, вначале приняв покровительство султана, потом восстали и в 1627 году даже создали независимую республику; правда, постоянное соперничество между орначерос и мудехарами не позволило ей долго просуществовать.

Теперь возвратимся ко второму поколению мусульманских корсаров – к выходцам из Западной Анатолии, властвовавшим в Магрибе и с конца ХV века все чаще (и все заметнее) нападавшим на христианские побережья. В западных источниках их обозначают как турок, однако здесь надо принимать во внимание не этнический, а религиозный смысл (именно так его понимали в Западном Средиземноморье). Между прочим, часть пиратов происходила из знатных греческих родов, принявших ислам несколько поколений назад. Скажем, матери реисов Хызыра и Оруча – христианки. Однако большинство корсаров, как, например, реисы Кара Дурмуш, Кара Хасан, Курдоглу Муслихиддин, Кемаль, Бурак и Пири, были мусульманами, как говорится, с деда-прадеда.

Всех их объединяли берега Анатолии. Мусульманское пиратство в регионе расцвело после турецко-венецианской войны[60]. В ХVI веке пираты начали искать новые территории для охоты. Со временем скромные грабежи на море переросли в организованное корсарство и приняли очертания, подобные знаменитому «циклу пиратства» (piracy cycle), о котором писал Филип Госсе[61].

Впрочем, ровно за три с половиной столетия до английского историка этот трехэтапный процесс уже подробно описал Мустафа Али. Он тоже не был в восторге от моряков с запада Анатолии и называл их «Mellahîn-i gâret-pesend» (моряки, любящие грабить и расхищать). Али сообщает, что в большинстве своем те были турками, уроженцами предгорий Каздага, что на северо-западном побережье Малой Азии. Эти турки сперва прославились как лучники, а потом, сбиваясь в шайки по пять-десять человек, начали похищать христианские «сандалы» – лодки. Спрятав такой сандал где-то в заливах между Эгейскими островами, разбойники усаживали в него и гребца из подданных падишаха-зимми[62] – точнее, порабощали христиан, охраняемых исламским правом, – и начинали пиратствовать, нападая на те торговые корабли, которые привлекли их алчный взгляд (осм. «gözlerine yeğdirdikleri rencber gemilerün basub»). Какое-то время они совершали подобные набеги, пока не разживались на фыркату. Чем сильнее пираты приумножали богатство и опыт, тем быстрее переходили на новый уровень. Наступало время еще немного расширить судно или же купить новое, а еще лучше – получить кальетэ «по желанию» у одного из капитанов Мореи (Пелопоннеса). Накопив капитал и обретя мастерство, моряки прекращали разбойничать: они были готовы стать корсарами, а значит, им предстояло плыть в Магриб. Став корсарами, они обязались следовать определенным правилам: не нападать на мусульман и неверных из хараджгюзар[63], не нарушать пределы джихада и газы и, раскаявшись в грехах, «следовать за благой верой, по возможности совершая намаз»[64]. По крайней мере так все было в теории.

Итак, в начале ХVI века корсары укрылись в Магрибе, пользуясь выгодной для них обстановкой на Западе. Между тем они нисколько не разорвали связей с Восточным Средиземноморьем и, участвуя в газавате Хайреддина, нередко возвращались на «истинную родину» – берега Эгейского моря[65]. Например, в 1510-х годах Хызыр и Оруч зимовали на острове Мидилли (греч. Лесбос)[66]. Опять-таки, в 1551 году, когда реисы Синан, Каид Али и Тургуд вместе с флотом плыли в Стамбул из морского дозора, некоторых реисов, подчинявшихся последнему, возле них не оказалось – походы кончились, и те отправились в Анатолию, к семьям[67].

Второе поколение корсаров, уроженцы анатолийских берегов, остро чувствовали свою идентичность. Местное население их презирало – ведь они турки[68], – а сами они от местных тщательно отгораживались. А кроме культурных различий, приходилось заботиться и о том, чтобы местные не занимались ни пиратством, ни военной службой, – то были занятия, уготованные правящей элите, к которой турки себя и относили. Поэтому когда Оруч-реис, отказавшись от установленного в Алжире владычества, присоединит свой вилайет к османской административной системе в качестве бейлербейлика[69], он попросит у султана Селима разрешения набирать солдат из турок в Западной Анатолии. Однако кроме турецких солдат-иноземцев требовалось найти и корсаров в экипаж. И здесь на первый план выходят христиане – или пленники, или добровольцы, прибывшие в Алжир и принявшие ислам.

Но разве в Анатолии недоставало моряков? Почему анатолийские корсары, ревностно защищая свои привилегии, принимали клятву верности от подозрительных неофитов? Бесспорно, здесь сыграла главную роль вечная проблема: да, моряков не хватало. В Средиземном море мало рыбы, и пусть это искажает популярный образ «благоденствующего края», но это так. Главная причина в том, что глубочайшему Бахр-ы Сефид (Белое море, так по-османски называют Средиземное), образованному вследствие геологических разломов, недостает континентальной платформы с более мелким дном, пригодным для живых существ. Достаточно немного отдалиться от берега – и море мгновенно становится глубже; в нем очень мало платформ с глубиной, необходимой для водных обитателей (менее 200 метров)[70]. Более того, воды Средиземного моря очень древние, и биологически они истощились[71].

К тому же из-за испарений, превышающих осадки, Средиземное море высыхает, а его поверхностные воды солонеют. Атлантический океан компенсирует нехватку на 71 %, но океанская вода не подходит для фитопланктона. Ее притягивают соленые воды Средиземного моря, а глубинные океанские воды, богатые нутриентами, не могут пройти: их не пускает мелкое дно Гибралтара, – и Средиземное море, обмениваясь водой с океаном, оказывается в проигрыше. Если из пролива в него проникают поверхностные океанские воды, богатые планктоном, то обратно уходит вода из морских глубин. Этот дисбаланс образует нехватку нутриентов, что делает Средиземное море голубым и прозрачным; и из-за этой олиготрофии в нем, в свою очередь, мало и рыбы, и рыбаков[72].

Одним словом, в Средиземном море нам не встретить северных рыбацких флотилий; их заменяют ловцы кораллов. И, повторим, там мало моряков. Даже венецианцы – самая опытная и организованная сила на Средиземном море – страдали от недостатка моряцких рук. Что за поразительное противоречие?! В 1589 году адмирал критского флота Филиппо Паскуалиго жаловался на крайне ощутимое отсутствие моряков (notabilissimo mancamento)[73]. И венецианцы учитывали эту нехватку, убивая османов, захваченных в битве при Лепанто, и советуя сделать то же самое Риму с Мадридом.

«Нехватка рук» издавна определила космополитическую суть корсарства; ни один влиятельный политик не позволял себе роскоши отказаться от опытных моряков из-за их религии или расы. Сами византийцы, прибегнув накануне Четвертого крестового похода к покровительству пиратов-католиков из Западного Средиземноморья, в следующем столетии начнут сотрудничать с мусульманскими корсарами. К тому же еще в ХІІ столетии можно было встретить немало мусульманских моряков и пассажиров на пизанских судах[74]. Точно так же греческие моряки подчинялись властям анатолийского бейлика Айдыногуллары[75]. В подобной обстановке правит тот, кто больше платит, и когда анатолийским корсарам требовались экипажи, ничто не мешало им привлечь новообращенных мусульман[76].

Впрочем, следует подчеркнуть, что не только нехватка моряков повлияла на возникновение упомянутого космополитизма. И в других регионах на корсарских кораблях присутствовали представители разных этносов и религий. И пусть китайское слово «вокоу» означало «карликовых» или же «японских» корсаров, это еще не значит, что мы должны забыть, как их ряды пополняли и китайцы, и тайцы с малайцами, и испанцы с португальцами, и даже африканцы[77]. Управляющие японскими портами в предвкушении потирали руки, с улыбкой встречая китайских, нидерландских, английских пиратов и даже голландскую Ост-Индскую компанию (Verenigde Oost-Indische Compagnie)[78]. Не стоит забывать и о карибских буканьерах, получавших патенты на пиратство от местного начальства, если им не удавалось найти покровителя среди колониальных губернаторов[79]. В команде флагманского корабля «Уида» (водолазы нашли его в 1984 году) наряду с представителями всех морских наций Европы находились индейцы, а также чернокожие из Америки и Африки, и все оттого, что демократически настроенные пираты, поборники равенства (egalitarian) и свободы (libertarian), не знали другой родины, кроме моря и палубы. Напомним мы и то, как в Атлантике с 1715 по 1726 год 25–30 % из более чем тысячи пиратов-христиан составляли африканцы, и ни к кому из них, вопреки определенным мнениям[80], не относились как к матросам второго сорта. Порой они даже командовали белыми людьми, исполняя обязанности капитанов. Все это несомненно демонстрирует космополитизм и свободу корсарского мира[81].

Нет смысла приводить примеры, отбирая время у читателя. Главная мысль заведомо понятна: прагматичный мир пиратов, бывший вне официоза и правил, умел решать любые разногласия лучше самой амбициозной империи. Вот идеальный феномен пограничья!

И сколько бы ни преувеличивал Бельхамисси, утверждая, что почти все алжирские реисы были европейцами[82], мы сами видим, как на протяжении столетия среди корсаров становилось все больше неофитов-мусульман. Если не брать во внимание мелких пиратов, в основном мудехаров, которые пиратствовали на фыркатах и бригантинах (такие пираты сохранились до наших дней), то благодаря источникам, в которых перечислены капитаны больших чектири, легко понять, кто стоял на самом верху корсарского общества.

Судя по шпионскому рапорту 1534 года, в кругу ближайших помощников Барбароса[83], покинувшего Стамбул во главе пятидесяти двух галер султанского флота, находилось всего три турка (Салих, Айдын и Таваджо). Остальные были мусульманами-неофитами: Мурад-ага, выходец с острова Лопуд, входящего в состав Дубровницкой (Рагузской) республики; Хасан-ага, уроженец Сардинии, наместник Барбароса в Алжире; генуэзец Хамза-реис; испанцы Леван и Эль-Кади Бали (Alcady Bali); неаполитанец Халчмат Сетан и грек Рамазан[84]. Возможно, мы и преувеличиваем, но это значимое наблюдение, и оно показывает, как мусульмане-неофиты пополняли их ряды восточно-средиземноморских корсаров с самого появления последних.

Как видно из таблицы 1, в 1581 году из тридцати пяти реисов, возглавлявших алжирский флот, всего лишь десять (28 %) были настоящими турками (по выражению Антонио Сосы, «turco de nación», то есть «турок от рождения»). Также вместе с тремя реисами, чьи отцы обратились в ислам, 13 человек (37 %) родились мусульманами. Остальные 22 (63 %) – новообращенные мусульмане (turco de profesión, «турки по роду занятий»): шесть генуэзцев; три грека; два испанца; два албанца; два венецианца и по одному представителю Венгрии, Франции, Корсики, Неаполя, Сицилии и Калабрии. Обратим внимание, что один реис обратился в ислам из иудаизма.

В ХVII веке османским корсарам пришлось приспособляться и к прогрессу кораблестроения, и к переменам на торговых путях. Из Америки в Европу шло все больше таких товаров, как драгоценные металлы и сахар, кофе и хлопок, и начиная с конца ХVI века это привело к возникновению мощного корсарства в океане. Корсары – прежде всего алжирские, имевшие базы недалеко от Гибралтарского пролива, а также на берегу океана в Сале – не замедлили устремиться в охотничьи угодья своих английских и голландских коллег.

Вот только осуществить свои планы им было не суждено, ведь походные условия в Атлантике непохожи на средиземноморские. Да, в Средиземном море есть и опасные места, скажем, Мессинский пролив, но походы в нем, как правило, легки. С конца марта до конца октября небо безоблачно и путь удается определять по звездам. В штиль можно без проблем бросить якорь невдалеке от берега. И как бы ветры ни беспокоили суда, особенно у Магриба, основные охотничьи территории корсаров всегда оставались относительно безопасными. Средиземное море – маленькое, там не встретить столь больших волн, как в Атлантическом океане. Кроме того, оно повсюду усеяно островами, отчего выходить в морские походы было еще легче[88]. В море непросто было потерять из вида сушу – суда были обречены причаливать к берегу. Не это ли побудило Броделя сравнить его открытые воды с песками Сахары?[89]

Галеры, тесные и с низкими палубами, не подходили для океанских волн. Там требовались галеоны, каравеллы или буртуны, парусники с пушками, с высокой грузоподъемностью, позволяющие долго маневрировать вдали от берега. С ними мусульман познакомят те северные пираты, которых мы причислим к «четвертому поколению». В исторической литературе много раз упоминалось, что голландский корсар Симон Дансекер показывал алжирцам, как ходить на парусных судах, а ренегат-англичанин Джон Уорд учил тому же тунисцев[90]. Что же касается Триполитании, далекой от Гибралтара, то там несколько позже такая честь выпадет греку Меми-реису[91], принявшему ислам.

Капитаны, привыкшие к плаванию в приятных водах, не могли и представить, как сражаться с переменчивыми волнами, враждебными ветрами и коварными течениями у берегов Северной Испании, Западной Франции, Голландии и Англии. И помимо прочего, там, в отличие от Средиземноморья, было трудно сойти на сушу. Проще говоря, корсарам требовались проводники, знавшие океанское побережье[92]. Сколь бы часто выходцы из Средиземноморья ни выходили за Гибралтар, в океан шли только мюхтэди-северяне, хлынувшие в магрибские порты с ХVII века. После того как в 1604 году Испания заключила мир с Соединенными провинциями, английские и голландские моряки, сидевшие без дела, вместе с пиратами устремились в Магриб. Вначале часть из них оказалась в Эль-Мамуре на берегах Марокко, но едва порт перешел в руки испанцев, перебралась в Сале[93]. Остальные взяли курс на Алжир и частично на Тунис.

Перечень реисов Алжира за 1625–1626 годы (табл. 2) убедит нас в том, что северяне «захватили» южные порты. В нем указано происхождение пятидесяти четырех из пятидесяти пяти капитанов: в противовес тридцати мусульманам (55,5 %) – двадцать четыре мюхтэди (44,5 %). Причем двадцать два мусульманина из тридцати – дети турок, еще шесть – мудехары или же потомки тех, кто эмигрировал из Испании в 1492–1613 годах. Еще двое – также мусульмане: каждого обозначили как «кулоглу»[94](«сын раба»). Вероятно, их отцы – принявшие ислам янычары. Однако не следует забывать, что ряды алжирских янычаров пополняли и мюхтэди. Сами мусульмане-неофиты распределены так: пять голландцев; пять французов; три англичанина; два португальца; два грека, а также поляк, фламандец, датчанин, немец, фрисландец, валлонец и испанец.

Если сопоставить данные об этническом происхождении в таблицах 1 и 2, нам откроется более подробная картина смены командования между северянами и южанами. Ведь речь не только о том, что доля мусульман выросла с 37 % до 55,5 %. В перечне за 1625–1626 годы почти не указаны итальянцы, хотя еще 38 лет тому назад они составляли 34 % аналогичного списка. В то же время в перечне 1581 года нет северян, за исключением одного француза; да и то весьма сомнительно, что он прибыл именно с севера Франции. Между тем список 1625–1626 годов ясно показывает, что в Алжир стремились моряки едва ли не со всего севера Атлантики. В целом 16 человек (30 %) из перечня – это представители Голландии, Англии, Португалии, Германии, Дании, Фрисландии и Валлонии.

Вероятнее всего, и единственный испанец, чье имя представлено в списке, родился на океанском побережье, поскольку он – выходец из Галисии. Опять-таки, согласно перечню, один из французов прибыл из Руана, другого называли «Гасконцем»; и высока вероятность того, что и третий из них – северянин. Достаточно прибавить их к выходцам из Севера, и доля последних возрастет до 41 %; если же прибавить двоих – до 39 %; одного – до 37 %. Наконец у нас остается всего два моряка родом из Средиземноморья, и они оба – греки, то есть выходцы с его восточной части. А ренегаты из Италии, Испании, Корсики, Сицилии и Сардинии, которых еще сорок лет назад мы бы увидели повсюду, совершенно исчезают.

Таблица 2Корсарские реисы в Алжире и их происхождение, 1625-1626

Поляк[95].

Ходжа[96].

Окончание табл. 2

Кючюк[97].

Конечно, можно убеждать, что перечень Корнелиса Пейнаккера неполон и сам голландец позабыл имена средиземноморских капитанов, поскольку более тесные отношения поддерживал с северянами. Но это противоречит здравому смыслу, ведь имена тридцати мусульман он внес, да еще и дописал имена их отцов и происхождение. И не стоит преувеличивать влияние землячества. Все друг с другом видятся – иначе как объяснить визит измирского грека Али-реиса к Пейнаккеру в 1621 году? Он тогда сошел на берег, едва шторм прибил его корабль к Гааге[98].

Подсчеты Меруша также подтверждают, что северян-мюхтэди из четвертого поколения со временем стало больше, чем представителей третьего, выходцев из Средиземноморья. Так, с 1580 по 1649 г. семьдесят из ста четырех мюхтэди вышли из Средиземноморья, а тридцать четыре (33 %) прибыли с Севера. Однако во второй половине ХVII века северяне уже составили большинство[99]. Сохранившийся с 1660 года другой перечень определенно демонстрирует, как их число среди мудехаров неизбежно умножалось. Новообращенными мусульманами были не только реисы тринадцати из восемнадцати кораблей, отправившихся из Алжира на священную войну (шесть греков; два француза; генуэзец, англичанин, швед, валлонец и датчанин), но и капитаны трех кораблей из четырех, оставшихся тогда в порту (англичанин и португалец)[100]. Если же от неофитов отнять греков – возможно, османских подданных и, в любом случае, выходцев с Восточного Средиземноморья, – станет еще понятнее, что западные моряки в основном прибывали с севера. Достаточно причислить французов к северянам – и доля представителей Средиземноморья снизится до 10 %. Но самое главное – эта доля не превысит 30 %, даже если мы прибавим французов обратно.

Незачем рассказывать, что пираты Атлантики грабили и собственные страны. Упомянем лишь об их нападениях на Исландию (1627) и ирландский Балтимор (1631). Ведь если такие нападения были – значит, в портах Магриба оказалось много пленных протестантов, опять-таки выходцев с севера. Часть из них, став мусульманами, не упустила возможности испытать себя в корсарстве. Сэмюель Пёрчес в 1619 году пишет, что за последние десять лет 857 немцев, 300 англичан, 138 жителей Гамбурга, 60 датчан и истерлингов, 250 славян (поляков, венгров и русов)[101], 130 голландцев и множество французов отреклись от веры, приняв ислам[102]. Даже среди пленников, захваченных в Исландии, двое «удостоились света ислама». Один из них, Джон Асбьямарсон, займет важный пост при дворе своего алжирского дяди по матери; тем временем его земляк Джон Джонсон Вестманн, достигнув успеха как корсар, возвратится в Европу и лишится жизни в Копенгагене[103].

Пожива – вот что притягивало к Алжиру ренегатов почти со всего Средиземноморья. Для безземельных крестьян, лишенных каких-либо перспектив из-за отсталого аграрного производства и феодального строя южноевропейских побережий, корсарство, по выражению Бартоломе Беннассара, было трамплином для социального продвижения (tremplin de la promotion sociale)[104]. Труженики-реайя[105] благодаря ему могли перейти в военное сословие, свободное от налога, вызывая извечную неприязнь османских интеллектуалов. Не стоит удивляться, что Гелиболулу Мустафа Али, принадлежащий к последним, тоже возмущался этой особенностью корсарства[106].

Корсарство уничтожило традиционную иерархию, перемешало карты[107] и стало Америкой средиземноморского пограничья, которую Эмилио Сола описал в романтическом духе, с интересными метафорами и меткими определениями[108]. О ней писали и Фернан Бродель[109], и другие. Антонио Соса, свидетель ХVI столетия, говорит о том, что бессмысленно искать лучшей доли в Новом Свете, который где-то там, за тысячи фарсахов; лучше пиратствовать в Алжире – и можно разбогатеть за несколько месяцев. Ведь не напрасно турки называли эти края «наши Перу и Индия» (sus Indias y Perú)! Одним словом, Алжир – это Америка Средиземного моря: «На Балканах, в Турции, Анатолии и Сирии только и слышно что об Алжире, точно так же, как мы говорим о португальской и кастильской Индии» (…allá por toda Turquía, Romania, Anatolia y Suria, hablan todos hablan de Argel, como nosotros acá de las Indias de Castilla y Portugal)[110]. Этот порт влек словно магнит, так сильно, что даже во второй половине ХVII века, когда корсарство уже понемногу приходило в упадок, во Франции один из чиновников рекомендовал Жан-Батисту Кольберу, министру финансов, запретить экипажам сходить на сушу, если корабли приблизятся к Алжиру; ведь, оказавшись на берегу, провансальцы вместо ночных колпаков сразу же надевают тюрбаны, то есть, ни минуты не колеблясь, превращаются в мусульман[111].

Отток новых сил в корсарские порты никогда не ослабевал в таких местах, как Корсика, где опорой колониальной рыночной экономики служило сельское хозяйство, ориентированное на экспорт, и где хроническая бедность и экономическая отсталость дополнялись еще и плохим управлением. Когда в 1552 году Кальви сдался османам, многие корсиканцы решили перебраться в Северную Африку вместе с Чифут Синаном и Тургудом[112]. А ровно через десять лет, едва Сампьеро – легендарный лидер корсиканцев, восставших против Генуи, – прибудет в Алжир, его встретят в порту земляки[113]. И солдаты, нищавшие в испанских крепостях (presidio) Северной Африки, придут в Алжир и предпочтут голодной смерти обращение в ислам[114]. Причем вряд ли все они пиратствовали, если учесть, что большинство из них ничего не понимало в морском деле. Интересно другое: среди мусульманских корсаров находились перебежчики даже с Мальты, базы их главных врагов – рыцарей-госпитальеров. Так, в начале ХVII века перед нами появляется некий «дерья-бейи»[115] по имени «Мустафа-бек[116], известный как сын Сендживана»[117] (его другое имя – Сендживанзаде[118]). Упомянутый «Сан Дживан» – не кто иной, как Сен-Жан, или же Сан-Джованни (если сказать по-итальянски, а не так, как привыкли османы). Даниэль Панзак также вышел на след еще одного мальтийского ренегата, причем в ХІХ веке, когда доля мюхтэди среди корсаров резко снизилась! С 1798 по 1816 год один из сорока восьми алжирских реисов оказался мальтийцем[119].

Мы привели примеры из Алжира, где их всегда удавалось лучше задокументировать, хотя ситуация особо не отличалась ни в Тунисе[120], который с 1574 года считался значимой корсарской столицей, ни в иных портах, зависимых от двух городов. Ренегатов везде было много. Даже в далеком от берегов Западного Средиземноморья и не особенно большом пиратском порту Триполи мы найдем французов и фламандцев – пусть даже это одиночки [см. табл. 3, 4].

Таблица 3Капитаны парусных судов в Триполи (1677 г.)Таблица 4Флотские реисы Триполи. 2 августа 1699 г.

Словом, если недоволен судьбой – беги в Новый мусульманский мир, стань моряком и набирай тысячи рабов с христианских берегов! Корсарство неумолимо превращало магрибские порты – и прежде всего Алжир – в ренегатский край. В прошлом историки, такие как Фонтене и Тененти, называли алжирское общество «кратким отпечатком социума эпохи» (un abrége de toute la société du temps)[121]. Побывавший в алжирском плену Антонио Соса рассказывал, что все ренегаты прибывают туда из пятидесяти двух разных стран, включая Бразилию, Новую Испанию (все испанские земли, что на севере от Панамского канала), Эфиопию (Хабашистан) и Индию. Напоследок он делает заключение: «…В мире нет такой христианской нации, выходец из которой не ренегатствовал бы в Алжире»[122]. Опять-таки, согласно Сосе, в конце ХVI столетия новообращенных мусульман там было намного больше, чем турок и мудехаров[123]. Затем, в 1630-х годах, Пьер Дан указывает число ренегатов в городе – 9500 человек[124]. Согласно Роберту Дэвису, это означает, что свободное население Алжира составляло восьмую часть всех его обитателей[125].

Кроме того, свободные горожане не только пиратствовали и служили моряками. Много мюхтэди было и в сухопутных войсках, причем и среди обладателей наивысших званий. В 1581 году двенадцать из двадцати трех каидов[126] Алжира были ренегатами[127]. Мусульмане-неофиты достигли высших званий и в янычарских полках. В 1628 году из тринадцати ротных командиров, назначенных диваном (высший совет Османской империи, состоящий из визирей) охранять Тунис, было двенадцать мюхтэди[128]. А разве не ренегатом-корсиканцем был Мурад-бей? (См. раздел 12.) Возглавляя военные подразделения, ответственные за сбор налогов в провинциях вилайета, он с их помощью захватил власть и основал свою династию.

С конца ХVII века доля мюхтэди среди корсаров постепенно снижается. Вот данные Колина Хейвуда: на 1694 год в Алжире шесть из двенадцати реисов, о которых удалось найти сведения, были турками, три – потомками янычаров, один – мудехаром, и всего два – ренегатами. В 1698 году последних насчитывалось пятеро – против уже семи турок, шести кулоглу, одного мудехара и выходца из Триполи. А в 1712 году на пять турок и три кулоглу приходилось и того меньше – только два новообращенных мусульманина[129]. В 1788 году уже все алжирские капитаны были турками и албанцами, за исключением одного мюхтэди из евреев; северяне, а также все средиземноморские мюхтэди полностью исчезают. Впрочем, не стоит удивляться, ведь в ту пору флоты европейских государств – прежде всего Франции и Англии – пытаются навести порядок в Средиземном море, а замена гребных кораблей на парусники уменьшает потребность в рабах, и все это делает корсарство менее прибыльным, чем когда-то. Поэтому, с одной стороны, в Алжир с Востока приходит больше турок, албанцев и даже выходцев из янычаров, с другой – представители местного населения впервые появляются среди реисов[130]. Похоже, и другие корсарские порты постепенно переходили в руки мусульман[131].

Не должна остаться без внимания и еще одна группа корсаров, пусть даже весьма немногочисленная. В сущности, пираты особо не обращали внимания на то, как евреи пополняют их ряды, хотя мюхтэди из иудеев, несомненно, придерживались маликитского, а не ханафитского мазхаба[132][133].

Тем не менее большинство из них отрекалось от прежней веры. Чифут Синан-реис – самый знаменитый из отступников. Лопес де Гомара – севильский историк, известный автор книги La Historia General de las Indias (исп. «Всеобщая история Индий») – утверждает, что «Чифутом» (османотур., перс. «еврей») Синан-реис стал не оттого, что был иудеем. Беспощадного корсара когда-то нарекли так потому, что он испугался христиан и убежал от них. Наряду с этим редактор, впервые готовивший произведение Гомары к печати в 1853 году, предлагает иную версию событий, взятую из других источников эпохи: согласно ей, Синан-реис взял себе прозвище «Чифут», так как увлекался астрологией[134]. Но что касается современных историков, то им эта версия либо не нравится, либо же они просто не обращают на нее внимания. Гульельмотти, корифей среди знатоков истории Средиземного моря, признал Синана иудеем[135], и Сальваторе Боно, предводитель исследователей корсарства, не замедлил последовать за ним[136].

Но даже если мы и признаем, что Синан-реис не был евреем, источники дают нам другие примеры. Возвратившись к таблице 1, мы вдруг обнаружим некоего ренегата из иудеев по имени Кади Мехмед (вариант имени Мухаммед). И даже еще позже, в 1788 году, вторым капуданом алжирского флота был еврей-мюхтэди по имени Хаджи Мухаммед эль-Ислами[137]. Несомненно, оба Мухаммеда были из мюхтэди. Но обратился ли в ислам корсар с иудейским прозвищем (le Juif), чье имя упоминается среди тех, кто в 1676 году приплыл в Алжир с пустыми руками?[138] Нам известен лишь один случай, когда иудей, выходец из Средиземноморья, не изменил своей вере. Как гласит приказ, отправленный в 1572 году из Стамбула бею Ментеше[139] Газанферу, назначенному охранять Родос, двадцать четыре христианина, добровольно ушедших гребцами к врагу (враг их не принял), были пойманы и сосланы к иудею Симону на кальетэ. Корабль Симон построил именно тогда, на острове, на собственные деньги[140]. Стало быть, наш иудей не занимался торговлей: гребцов ему на кальетэ предоставило государство, и Стамбул был заинтересован в этом деле. Кроме того, постройка кальетэ вместо мавны или галеры свидетельствует, что Симон был корсаром. Хотя снова напомним: эти два приказа, прописанные в отдельных параграфах, не указывают на связь Симона с Западным Средиземноморьем. Из этого можно сделать еще один вывод. Датировка стамбульского распоряжения напоминает, что оно выдано через год после того, как османы потеряли почти все свои военные корабли в морском сражении при Лепанто (в османских источниках – «Бой разбитого флота»). Но теперь мы понимаем и то, что оказавшийся в затруднении Стамбул без колебаний проявлял прагматичную терпимость, как и гази, уверенно пополнявшие свои ряды христианами в начале ХVII столетия.

Не следует удивляться и тому, что иудеи предстают перед нашим взором как кораблестроители[141]. Прежде всего они шли на военную службу, пусть даже и обратились в ислам. Это еще раз свидетельствует, насколько исключительным было пограничье Северной Африки. И это характерно не только для корсаров; среди каидов (беев, командиров) Алжира наряду с турками, мюхтэди и мудехарами тоже встречаются евреи[142]. По крайней мере до 1580 года им удавалось даже вступать в оджак янычаров[143]. В 1492 году евреев выгнали из Испании, в 1497 – из Португалии; если вспомнить, что испанская инквизиция не оставила в покое даже крещеных иудеев, еще труднее не одобрить алжирского гостеприимства.

Наше уникальное пограничье разрушает всю монотонную риторику о священной войне за веру, которую сильные государства и их безразличные элиты преподносят нам в выверенных литературных формах и в понятиях, неотделимых от политики. Безусловно, люди на границе выживали благодаря своим способностям, а не положению в обществе. Хаос средиземноморского Дикого Запада рушит исторические стереотипы. Среди воинствующих корсаров встречаются не только ренегаты с иудеями, но и кафиры, которые упорно держатся христианской веры. Примеры можно найти еще в начале ХVII в., когда на парусниках требовались искусные моряки с Севера. Скажем, один из них – голландец Клэс Герритсзон Компен, поселившийся в Африке после того, как достиг успеха, умело балансируя между героизмом и предательством, корсарством и морским грабежом[144]. Однако наиболее известная тройка из упомянутых пиратов-христиан – голландцы Симон Дансекер и Ян Янсон, а также англичанин Джон Уорд. Здесь уместно рассказать о них немного подробнее. Дансекер, уроженец Флисинга, в 1604 году, сразу же после заключения мира между Испанией и Англией, осел на юге Франции в порту Марселя, где женился и обзавелся семьей[145]. Но дух его не знал покоя, и в 1606 году Дансекер похитил из порта корабль, чтобы, выйдя в море, охотиться на христианские суда. Когда же он на одном из захваченных кораблей скрылся в портах Северной Африки, там никто даже не поинтересовался, откуда он прибыл. В ответ на такое великодушие гази Дансекер научил их управлять парусными судами. Похоже, корсарство голландца, которым он промышлял в Тунисе с Алжиром, было весьма прибыльным. Как рассказывал небезразличный к сплетням английский путешественник Томас Батлер, Дансекер в общей сложности захватил двадцать девять английских, французских и фламандских кораблей[146]. Он прославился как сумасшедший капитан[147], или же capitaine diable (фр. «чертов капитан»)[148]. По описанию Пьера Дана, шальной корсар всего за несколько лет захватил сорок судов. Причем, вопреки некоторым утверждениям[149], он явно не обращался в ислам, как бы ни убеждали алжирцы[150]. И через несколько лет, едва Генрих IV даровал Дансекеру прощение, тот, тайком уйдя из порта, возвратился в Марсель. Две бронзовые пушки, которые он захватил с собой, постоянно мешали ему в пути[151]. И все же Дансекер повстречает свою беду в Тунисе. Поддавшись увещаниям короля Людовика XIII и марсельских торговцев, бывший пират решил прервать отдых ради особой дипломатической миссии. В 1615 году он прибыл в Тунис, чтобы путем переговоров освободить французов, плененных «вопреки ахиднаме»[152]. Дансекера тепло встретили, но как только он имел неосторожность сойти на берег, его мгновенно схватили и казнили[153]. Великий корсар – и какая нелепая смерть!

Англичанин Джон Уорд – еще один известный пират-протестант. Как и Дансекер, он ушел в порты Северной Африки, когда кончилась война с Испанией. В 1604 году, прибыв в Алжир, Уорд, английский моряк, согласился взять на свой корабль янычаров – для гарантии возврата долгов. Так он свел на одной палубе мусульманских гази и «проклятых неверных»[154]. Со временем Уорд отправится в Тунис, где убедит дея Османа назначить его реисом. Первые годы корсар не принимал ислам, и лишь потеряв почти все шансы на возвращение в Англию, перешел рубикон, став мусульманином по имени Юсуф-реис.

История третьего известного пирата, Яна Янсона, во многом похожа на историю Уорда. В 1618 году, покинув северные воды, голландец прибыл в Алжир, где ему вначале удавалось оставаться христианином. Как и англичанин, Янсон добился от алжирских властей разрешения на пиратство, в обмен набрав янычаров к себе на корабль. Но как Уорд отправился в Тунис, так и Янсон поплывет в Сале, где, встав на путь ислама вместе с экипажем, возьмет себе имя, став «Малым» Мурадом-реисом, и как капудан флота Сале много лет будет продолжать свою деятельность в этих водах до Алжира.

Между тем речь идет не только о реисах; и у османских корсаров в экипажах были христианские моряки. Примеры, которыми мы располагаем, вновь относятся к первым годам появления парусных судов, то есть к периоду, когда опыт северных моряков требовался сильнее всего. Мы уже упоминали, что в экипаже Джона Уорда вместе с мусульманами было и много свободных христиан. Команда флибота[155]Gift («Подарок») состояла из шестидесяти семи христиан и двадцати восьми турок; причем последние, вероятнее всего, были солдатами. Что еще интереснее – наряду с англичанами и голландцами на корабле находились испанцы; значит, на судне несли службу и мусульмане, и католики, и протестанты[156]. Похожая ситуация сложилась и в команде Симона Дансекера; наряду с англичанами и голландцами в его экипаж входили турки[157]. В свою очередь английские ренегаты Джон Гудейл и Генри Чандлер (Рамазан), начав пиратствовать, взяли к себе в команду не только мусульман (турок и мавров, в общем шестьдесят три человека), но и девятерых рабов-англичан и четверых свободных голландцев[158]. Смешанные экипажи явно стали обычным явлением, ведь они настолько беспокоили французского посла, что тот получил от шейх-уль-ислама Мехмеда бин Саадеддина возбраняющую фетву[159]. Вместе с этим весьма наивно думать, будто бы распространение смешанных экипажей ограничивалось только западом Средиземного моря, когда северные торговцы с корсарами моментально заняли его целиком. Как-то раз венецианцам, бороздившим соленые воды между островами Китира и Сапьендза, попал в руки буртун водоизмещением 800 бот[160] – на нем оказалось целых 70 английских моряков и «только» 120 турецких янычаров[161].

Наконец, мы должны добавить, что в городах вроде Алжира и Сале среди корсаров не было местных. Все изменится только в ХVIII веке, когда сократятся пиратские доходы, а стремительно развивающиеся государства Нового времени приложат все усилия для наведения порядка в Средиземном море. Именно уменьшение прибыли и увеличение рисков неуклонно вело к истощению «страны возможностей». Согласно Панзаку, на исходе столетия почти все реисы в Алжире попали туда с османских, прежде всего магрибских берегов[162].

Но отчего в золотой век корсарства к этому занятию не допускали местное население – и как именно претворялся в жизнь этот запрет? Роджер Куиндро склонен считать, что пиратам вряд ли стоило ожидать пополнения от жителей Сале. Обитателям богатых долин к западу от Феса было совершенно незачем рисковать жизнью в суровых водах Атлантики, пусть даже они и промышляли рыбной ловлей у берегов океана, не выходя в открытые воды[163].

Если же вести речь о средиземноморских портах, то объяснить безучастность местного населения еще легче. Скудость рыбной ловли сокращала количество моряков, которых кормил берег; в ХVII веке с появлением парусных судов здешние немногочисленные мореходы даже не смогли соперничать с северянами. Это касалось не только корсаров-осман. Например, в конце ХVII века мальтийский флот всего на 10 % состоял из островитян – остальные пришли со всего Средиземного моря[164]. Как и множество обитателей средиземноморских островов, мальтийцы были недалекими и осторожными селянами, и избегали синих вод, чтобы не разгневать бога Посейдона.

В то же время в Алжире действовал еще один фактор. Столицей корсарства управляли иностранцы – чужаки. Причем принцип руководства – не пускать местных – был настолько важен, что янычарам не позволяли отдавать детей в свои же войска, лишь бы местные элиты не воспроизводили себя самих. За соблюдением запрета, принципиального и для иных институтов вроде мамлюков или девширме[165], в Алжире следили весьма сурово: в 1629 году «кулогуллары» даже поднимут из-за него кровавый, хотя и безуспешный мятеж[166].

Итак, коренное население Алжира не допускали к власти, и вилайетом управляли чужаки-«технократы» (пускай это и анахронизм). Мы уже рассказывали о том, какие препятствия чинили мудехарам; так и местным запрещалось пиратствовать: руководство вилайета поддерживало монополию на те сферы, которыми владело по праву. Ведь сколько бы ни управляли янычары Алжиром наравне с реисами, местные все равно считали, что для власти чужестранцев есть только одно законное основание – корсарство. В 1516 году алжирцы именно поэтому пригласили к себе пиратов, и если потом подчинялись им, то только благодаря продовольствию, рабам и обильным трофеям, – всему, что захватывали морские добытчики вместе с чужими кораблями. И санкция Стамбула – второго источника «законности» чужаков – также зависела от успеха корсарских набегов. Вероятнее всего, сам османский султан проявлял интерес к далекому и бедному Алжиру лишь потому, что пираты обеспечивали поддержку его флоту. Разве не они дважды воскрешали османский флот из пепла? Ясно как божий день, что не было никакого смысла делить эти привилегированные отношения с коренным населением.

Но ХVII столетие уходило – и с ним уходил золотой век корсарства. По списку реисов на закате этой эпохи можно проследить, как запрет на допуск местных давал трещину. Флоты центральных держав становились все сильнее благодаря сложной логистике – и непрестанно бомбили порты, не позволяя корсарам даже немного отдохнуть. Естественно, магрибское пиратство «открылось» и для местных, делаясь все менее прибыльным и все более опасным. Как свидетельствуют таблицы раздела 4, к концу века доля мюхтэди, нападавших на пиратские порты ради разбоя, уменьшилась, а кулогуллары становилось все больше. Количество турок-реисов из этой группы невероятно возросло (а ведь им до сих пор воспрещалось и пиратствовать, и состоять на государственной службе из-за связей с местными). Не говорит ли это о том, что корсарство сделало Алжир центром притяжения в Средиземном море?

Как видно, если назвать пиратов «османскими», мы затеним пестрое разнообразие. В этом разделе мы распределяли корсаров согласно религии и этнике, ведь их состав постоянно менялся в зависимости от международной дипломатии и от развития военного дела и торговли. И цель раздела – привлечь внимание к поразительному космополитизму Северной Африки в эпоху, когда империи сражались в священной войне, когда религиозные и конфессиональные различия играли решающую роль в построении идентичности, когда все яснее проступала грань между ересью и правоверием и когда общество строго контролировало религиозные отношения. Впрочем, упомянутый космополитизм не дает повода игнорировать религиозную составляющую пиратства. Да и некоторые историки, разделяя корсаров на карибских (англ. privateer) и средиземноморских (англ. corsair / фр. corsaire), отстаивают идею религиозного этоса как движущей силы последних. В таком случае во втором разделе нам предстоит рассмотреть вопрос: сражались ли за веру османские корсары-гази?

И в старинных источниках, и в современных работах, посвященных той же теме, пираты характеризируются как гази, а иногда – как моджахеды. В этом разделе мы обсудим, насколько уместно объяснять деятельность османских корсаров в рамках термина «газа», понятных лишь жителям Турции.

Собственно, газа – понятие, не ограниченное лишь корсарством; оно почти столь же древнее, как и османская историография. «Газа-тезис»[167], который в 1938 году выдвинул Пауль Виттек, изучая образование Османского государства, вскоре стал одной из самых важных парадигм османской истории и породил множество академических дискуссий[168]. С одной стороны, часть османистов рассматривает «этос газы» как одну из важнейших сил, побуждавших бейлик[169] расширяться на Балканах. Тем временем другие исследователи обращают внимание на космополитическую и неортодоксальную структуру раннего османского общества. Большинство статей и книг, связанных с этой дискуссией, написаны вовсе не на турецком языке – яркое свидетельство того, что теорию газы, ставшую главенствующей парадигмой в Турции, особо никто и не понял. Упорное подчеркивание роли этоса в турецких источниках и представление о «джихаде», возобновленное на закате Османской империи, еще сильнее закрепили господство «парадигмы газы» в Турции.

Довольно легко обнаружить сходство ранних османских налетчиков и османо-византийского пограничья с корсарами XVI века и другим пограничьем, османо-габсбургским. В обоих случаях группа воинов из поликультурного общества провозглашает себя священными борцами за ислам и вступает в борьбу с империей «неверных» – врагом Османской империи, – причем историки спокойно приписывают такой борьбе священность. Кстати, следы превалирующей парадигмы легко можно встретить и в малочисленных произведениях, посвященных раннему османскому мореплаванию и корсарству[170].

Столь древнее занятие, как пиратство, существовавшее еще до того, как османы, турки, испанцы, мусульмане и христиане впервые начали каботаж в Средиземном море и оттуда вышли в океан, упорно изучается в «османском» контексте и, соответственно, в рамках парадигм, которые в этом контексте главенствуют. Несложно представить, какая превалирующая парадигма кроется и за словами «морские гази», как называют пиратов.

Как видим, когда речь заходит о корсарстве, дискуссии весьма поверхностны и газа сводится к войне за веру. Тем не менее 25 лет тому назад Джемаль Кафадар показал, что историки на международном уровне превратили теорию Виттека в карикатуру и применяют ее только в связи с религиозным фанатизмом[171]. Положение не отличается и тогда, когда в исторической литературе заходит речь о пиратстве. Ни гази Виттека, принимавшие к себе всех и каждого (inclusivist), ни идентичности налетчиков, о которых говорит Кафадар, в ней не фигурируют; газа рассматривается лишь как священная война, вдохновляемая религиозным рвением.

К парадигме этой священной войны обращаются и западные историки – но с совершенно противоположными результатами. Под влиянием современных политических дискуссий их работы скорее переполнены не благоговейным трепетом, а критикой. В их преставлении гази, опьяненные религиозным фанатизмом, несовместимы с экономической рациональностью и военной этикой; они – всего лишь варвары, покорные воле джихада, который призывает их угнетать христиан[172].

Но неужели вера – это и впрямь главный мотив корсаров? Как оценить космополитическое общество Северной Африки и границу Западного Средиземноморья в пределах «парадигмы газы»? Можно ли говорить о периодах, когда эта религиозная мотивация ослаблялась или наоборот – усиливалась за те двести лет, которые нас интересуют?

Конечно же, роль гази для османских пиратов Средиземноморья – это не творение современной историографии. Корсары сами провозгласили себя гази, когда вошли в систему османской власти и прибыли с пограничья Северной Африки в Стамбул. А одним из самых важных примеров их усилий стал «Газават Хайреддина-паши» – произведение, написанное для Хызыр-реиса (он же Барбарос Хайреддин-паша) после того, как он прибыл в Стамбул. Собственно, с Хызыр-реиса и началось сотрудничество между столицей Османского государства и Алжиром. Несомненны и исламский тон текста, и его акцент на газе, который надлежит расценивать как пропагандистский. Братья Хызыр и Оруч в нем заняты скорее молитвой и служением Аллаху, а не корсарством; преданные исламу, они владеют обширными знаниями о нем и даже некоторыми мистическими способностями. Во многих местах «Газавата» подчеркнуты благородные черты братьев: вот «старец со светлым сердцем», явившись Оручу-реису во сне, желает ему терпения в Родосском плену[173] и советует начать газу, когда Оруч, потеряв руку, возвратится на остров Мидилли (Лесбос)[174]; вот Оруч говорит об исламе христианам, убеждающим его обратиться в их веру[175]; вот монах-католик восхваляет религиозные обеты Оруча[176]; вот Оруч по велению судьбы лишается руки[177]; вот братья Хызыра по вере, андалузские мусульмане, сбежав из Испании на корабле, совершают то, что до сих пор не удавалось османскому султану[178]; вот Хызыр побеждает в религиозном споре католического священника, и тот, ошеломленный ученостью корсара, почти принимает ислам[179]; вот, наконец, в 1529 году Айдын-реис (тур. айдын – светлый, просветленный) по дороге в Алжир видит Хызыра во сне – и, узнав от него о приближении вражеских судов, одерживает великую победу над испанским адмиралом Портуондо…[180]

«Газават», скорее всего, написан с целью укрепить позиции Хайреддина-паши и корсаров в Стамбуле, а не для того, чтобы очертить исторический фон первых лет их корсарства. Поэтому произведение надо оценивать в свете соперничества пиратов-авантюристов, не получивших классического османского образования, и хитроумных пашей Эндеруна[181] с их элитарным сознанием. Главные доказательства упомянутой конкуренции, которую мы рассмотрим более подробно в разделе 12, скрыты в самом «Газавате». Так, «некоторые мунафики»[182]в Стамбуле выступили против назначения Хайреддина на должность капудана-ы дерья[183] и нашептали падишаху, что тот сбежит в Алжир вместе с флотом (313b-314a). Еще через два года «господа визири» уговорят султана совсем снять Хайреддина-пашу с должности, убедив, что тот не возвратится в Стамбул. Сейид Муради, автор «Газавата», пишет об этом с тонким подтекстом, говоря, что в Стамбуле «тысячу завистников можно купить на один акче – и лишь Аллах поможет человеку» (340b-341a). В то же время о «племени двуликих господ», не стерпевших того, что падишах хвалил Хайреддина, говорит следующий бейт (350b):

Тревога, связанная с авторитетом Хайреддина, заметна еще там, где текст повествует о периоде, когда Хайреддин был primus inter pares в обществе османских корсаров Западного Средиземноморья. Если бы проблема заключалась только в оценке исторических фактов или же, по крайней мере, в описании газы, то в «Газавате» нашлось бы заслуженное место и другим влиятельным реисам, скажем, таким как Чифут Синан (он пиратствовал не меньше Хызыра, совершая свои набеги с базы на острове Джерба в 1520-х годах) или же Айдын-реис (он в 1529 году одержал важную победу над Габсбургами, о которой мы упоминали выше)[184]. Впрочем, как заметил и Роадс Мерфи, Сейид Муради стремился вывести на передний план только Хызыра и Оруча, что в очередной раз подтверждает: музыку заказывает тот, кто платит[185].

Итак, написанный в этих условиях «Газават» был попыткой создать вокруг Хайреддина ореол гази – и потому мир пограничья был описан через мотивы и метафоры, очень часто используемые в османских источниках классического периода. Ведь османские летописцы, в отличие от современных им европейских хронистов, составляли свои произведения не для того, чтобы о чем-то сообщить, что-то оценить и что-то уточнить – но, видимо, расценивали их как литературный жанр. По сравнению с текстами Санудо, Приули[186] или Сандоваля[187] произведения таких летописцев, как Лютфи-паша[188], Селяники[189] и Печеви[190] весьма проигрывают в детализации и точном описании событий. По сути, «Газават» принадлежит к той же традиции, что и сочинения указанных османских историков, а также составлен под патронажем, поэтому автор при необходимости спокойно игнорировал самые очевидные исторические сведения. Это произведение, непрестанно восхваляющее героизм гази, написано для чтения вслух перед аудиторией. Отчасти из-за этого автор не озаботился хронологической цельностью текста; он повествует о событиях в запутанной форме без контекста и связи с исторической последовательностью[191].

В предыдущем разделе мы упомянули о том, сколь разнообразны были религиозные и этнические истоки корсаров. И, наверное, нам было бы трудно нанести серьезный удар по «этосу газы», если бы мы просто сказали, что мюхтэди (отступники от мусульманской веры, позже вновь принявшие ислам) сыграли свою роль в корсарстве наряду с выходцами из мусульман. Но мы пошли дальше. Огромное множество выходцев из девширме, вошедших в число управителей Османской империи, еще не свидетельствует о том, будто ее воины не вели газы, – и наличия пиратов-мюхтэди недостаточно, чтобы доказать, будто религия не была основным мотивом корсаров.

Здесь следует обратить внимание на две особенности, отличающие корсаров-ренегатов от мюхтэди, воспитанных в Эндеруне. Во-первых, отметим, что наши корсары-мюхтэди не имели никакого образования – в отличие от девширме ХVI века, которых в Эндеруне или же оджаке янычаров знакомили с османской и исламской культурой. Мы знаем, что пленников, решивших принять ислам, обучал какой-либо учитель; однако это не идет ни в какое сравнение с образованием, получаемым во дворце или в армии. С другой стороны, если к толкованию произведений таких клириков-католиков, как Эро, который объявил реиса Али Биджинина безбожником, не знающим книг[193], действительно следует подходить осторожно, применить этот «осмотрительный» подход, скажем, к словам венецианского байло у нас уже не получится. Вопреки заверениям Эро, этот опытный дипломат не преследовал никаких пропагандистских намерений и в своей реляции обращался не к предвзятым читателям, а к узкому кругу сенаторов – закрытому олигархату. Так вот, байло признаёт, что адмирал османского флота Улудж Али (Кылыч Али-паша) на вершине своей славы оставался совершенно безграмотным[194]. В анонимном саркастическом стихе о нем с осуждением сказано: «Жесток и беспощаден // Кафир – и так суров // Как скажет „no“ – никто его // Не склонит на добро»[195]. Строки наводят на мысль, что Улудж Али очень плохо разговаривал на турецком. Улудж Хасан-паша, его преемник, на момент назначения бейлербеем Алжира в 1577 году знал всего двадцать пять турецких слов; получается, что четырнадцать лет, проведенные в Дар уль-Исламе (и из них пять – в Стамбуле) не очень способствовали делу[196]. Как мы видим, ренегаты из Западного Средиземноморья никогда не становились неотъемлемой частью османской системы и оставались чуждыми новой культуре даже после того, как поселялись в Стамбуле. Иначе почему Улудж Али, годами занимавший должность капудан-ы дерья, постоянно просил султана разрешить ему возвратиться в Северную Африку?[197]

Кроме того, большая часть мюхтэди из Западного Средиземноморья были бывшими подданными Габсбургов, и потому их обычно порицали османские девширме (как правило, уроженцы Балкан). Так, в 1561 году вместе с известным корсаром Винченцо Чикала, выходцем из генуэзской семьи, промышлявшей пиратством на острове Сицилия, в плен к османам попал и его сын – будущий Джигалазаде Юсуф Синан-паша (Сципион Чикала). Весьма интересно о нем отзывался великий визирь Дамад Ибрагим-паша. Обвиняя Джигалазаде в том, что тот испортил отношения султана с Венецией, Ибрагим-паша говорил так: он не христианин, но и не «турок» (читай «мусульманин»). Байло Джироламо Капелло в свою очередь, подстрекая пашу, уверял, что не стоит удивляться тому, как Джигала хорошо ладит с французским послом. Ведь он – испанец (то есть подданный Габсбургов), а тот – француз, разве не так? Похоже, Ибрагиму, боснийцу-мюхтэди, пришлись по душе такие слова. Раньше он совершенно не обращал внимания на испанское происхождение Джигала – а вот теперь понадобилось срочно донести об этом султану[198].

Однако самое яркое доказательство того, что османские элиты порой с сарказмом отзывались о прошлом мюхтэди, – это история, связанная с мечетью Кылыча Али-паши, которую записал Эвлия Челеби. Согласно потешному рассказу, «известному среди вельмож», то есть османских элит, Кылыч Али, «человек варварского происхождения» («улудж») и «говорящий по-европейски», после постройки мечети, носящей его имя, во время первого пятничного намаза в ней не понял касиды, восхваляющей посланника Аллаха (осм. na’t – нат), и перевернул все вверх дном, подняв крик: «Что это такое? Что еще за „гу-гу-гу“ и „хинку-ку“? Здесь питейный дом, что ли? Или, душа моя, бозаханэ?!»[199] Услышав, что это восхваление пророку, он опять спросил что-то вроде: «А наш Мухаммед-эфенди говорил[200], чтобы его этим „гу-гу-гу“ восхвалять?» «Говорил, о султан!» – молвили ему. Затем Кылыч Али, узнав, что «гугугушник», воспевающий почестный нат пророку Мухаммеду – мир Ему – получил десять акче, тогда как другой певец, прославляющий султана Мурада – сорок, поинтересовался, кто в таком случае выше: Его Святейшество пророк или же падишах? Получив ответ, который мы, без сомнения, легко предвосхитим, он велел выделить обоим по сорок акче[201]. Безусловно, эта история, которую вредный Эвлия поведал спустя почти столетие, – неправда. Не стоит полагать, будто бы реис, уроженец Калабрии, проведший столько лет в исламском мире, был так невежествен в вопросах религии, что спрашивал, кто выше, пророк или падишах, а тем более безразлично называл святого пророка Мухаммеда словом «эфенди». Для этого реису понадобилась бы самоуверенность улема[202] или мусахиба[203] вроде Эвлии. Но пусть побасенку и выдумали, она отображает ментальность османских элит, их тонкий юмор и отношение к ренегатам. Судя по всему, в середине ХVII века последние с трудом привыкали к османской столице. Наверное, им было нелегко в Стамбуле кадизадели[204] после своего пограничья.

Второй фактор, на котором нам следует остановиться, заключается в том, что мюхтэди никогда полностью не порывали ни с родиной, которую оставили, ни с собственными семьями, ни с религией, от которой отреклись. А теперь рассмотрим три этих связи поочередно.

Да, пираты-мюхтэди нападали на христианские корабли и европейские берега – но, отказавшись от своей страны, они, как мы увидим, вовсе не сжигали все мосты. Прежде всего можно сказать, что корсары, как бы им ни хотелось скрыть свои сложные отношения с прошлым (такое чувство, что по крайней мере в Алжире им не очень-то хотелось его ревностно оберегать), не теряли прежней идентичности. Например, Улудж Али без колебаний скажет венецианскому байло, что он сам – тоже итальянец. Возможно, реис просто притворялся большим другом Венеции, но скорее всего, в его словах была доля правды[205]. Как я отметил в другой моей работе[206], Улудж Хасан-паша (упоминаемый в документах Венеции как Hassan Veneziano, Хасан-венецианец) в разговорах со своим соотечественником-байло также часто вспоминал о родине (patria). Хасан, выучивший за четырнадцать лет всего двадцать пять турецких слов, был не простым венецианцем, а гражданином (cittadine), и в речи его мы слышим явное чувство причастности к республике.

Хорошим примером послужит и рассказ о бабюссаадэ-агасы[207] Газанфере, управлявшем империей за ее кулисами на протяжении тридцати лет. К слову, он тоже не получал образования в Эндеруне. Байло Джироламо Капелло разговаривал с ним на родном для обоих языке, и Газанфер утверждал, что до сих пор считает себя венецианцем (io ancora son venetiano perche ho interesse in quel sangue[208]) и постоянно упоминал о patria. Байло даже предложит влиятельному эфенди дворца Топкапы возвратиться на родину[209]. Точно так же не откажется послужить отчизне и Беатриче (Фатима), младшая сестра Газанфера, которую тот забрал из Венеции и обратил в ислам. Бабюссаадэ-агасы будет сообщать байло о том, какие государственные вопросы обсуждаются во дворце[210], и станет «обычным венецианским осведомителем» (solita confidente veneziana)[211]. Ничем не отличалось и положение еще одного мюхтэди, Джигалазаде, современника Газанфера и Улудж Хасана. Если только байло Маттео Зане не выдал желаемое за действительное (а венецианцам не требовалось лишних причин, чтобы подозревать жителей Генуи), то генуэзец Джигалазаде питал к Венеции враждебные чувства. По его собственным словам, он, вероятнее всего, родился в Мессине, но ведь родина (patria) – там, откуда происходит (discendere) твой род[212].

Слово «родина» часто присутствует в отношениях голландских корсаров с их правительством. К примеру, Сулейман-реис в переписке с представителями «Иштати Дженераль»[213] обязуется служить своей нации. Точно так же Мурад-реис в своих письмах называет жителей Сале «эти люди» и клянется до смерти быть верным отечеству[214]. Здесь следует заметить, что высказывания и Улуджа Хасана, и обоих реисов были частью их риторической стратегии. Но даже если это так, то их слова могли прозвучать убедительно, лишь если в какой-то мере соответствовали реальности; особенно во время таких встреч, как у Хасана с байло, – с глазу на глаз[215]. Кроме того, как минимум Мурад-реис не ограничивался простыми уверениями. Иначе как объяснить то, что он, нападая на разные испанские корабли, поднимал флаг принца Оранского и спускал красный с полумесяцем?[216] В конце ХVII века, когда мюхтэди понемногу начали уходить из Алжира, еще один реис украсил корму[217] своего корабля изображением французского короля Людовика IX[218]. Но к чему алжирскому гази на корабле тот Людовик, которого Церковь провозгласила святым? Не этот ли король запомнился крестовым походом на Тунис?

Как мы уже удостоверились, некоторые корсары не боялись поддерживать хорошие отношения с правительствами прежней родины. В порядке вещей было и то, что никто особо не протестовал, ведь посредничество пиратов могло приносить выгоду обеим сторонам. Такие влиятельные корсары, как Сулейман и Мурад, предпринимали в Алжире и Сале важные дипломатические действия ради своих стран. Сулейман-реис даже дерзнет поссориться с голландским консулом в Алжире и приложит все усилия, чтобы его заменить. Мурад-реис будет вести себя в Сале почти как голландский консул. Он добьется того, чтобы захваченные голландские корабли вместе с товарами и пленниками возвратили на родину; сам же получит оттуда огромное количество оружия[219].

Но если мюхтэди из дружественных держав удается открыто поддерживать доброжелательные отношения с соотечественниками, то для выходцев из вражеских стран ситуация немного сложнее. Например, контакты ренегатов – подданных Габсбургов – с императором Священной Римской империи Карлом V и Филиппом II скорее были не взаимовыгодным сотрудничеством, а предательством. Собственно, в этом была определенная логика: часть мюхтэди добровольно прибыла в Алжир в поисках лучшей жизни, но остальные приняли ислам, не выдержав неволи. Стоит ли удивляться, что они как минимум думали о возможности возвратиться к прежней вере? Но непросто узнать, кто и на каких условиях обращался в мусульманство, ведь вполне естественно и то, что ренегаты, общаясь с христианами, стремились внушить, будто бы их обратили силой. Мюхтэди, искавшие общий язык с христианами, видели несомненную выгоду в том, чтобы подчеркнуть преданность бывшей вере и желание вернуться в нее. Вместе с тем, даже если такого соглашения достичь не удавалось, подобные признания освобождали мюхтэди от душевных мук, – ведь тяжело было объяснять бывшим единоверцам, почему некто стал мусульманином. К примеру, упомянутая венецианка Беатриче Мишель, бросив мужа, добровольно прибыла в Стамбул к старшему брату Газанферу-аге, служившему дарюссаадэ-агасы. Уже там Беатриче жаловалась байло на то, что брат принудил ее обратиться в ислам, – а Эрик Дюрстелер в его последней работе настойчиво говорит о том, что на самом деле ее никто ни к чему насильно не склонял и она во всем действовала по собственной воле[220].

Можно привести целый ряд примеров того, как габсбургские агенты вели переговоры с предводителями корсаров-мюхтэди. В 1541 году они встречались с Хасаном-агой, уроженцем Сардинии, преемником Барбароса в Алжире, и уговаривали его возвратиться в христианство и сдать врагу осажденный город[221]. Сорок два года спустя уже другой бейлербей Алжира, Улудж Хасан, тоже вступит в подобные предательские переговоры; их тогда вел Мадрид, и то, что сам Хасан происходил из Венеции, этому совершенно не мешало[222]. Но несомненно, прежде всего стоит упомянуть переговоры, которые устроил калабриец Улудж Али. Габсбургские агенты постоянно обивали пороги корсара – и когда он был бейлербеем Алжира, и когда он поселился в Стамбуле, став капудан-ы дерья, – и призывали предать султана, обещая все что угодно. Улудж Али не внял посулам, однако весьма примечательно, что эти переговоры, обзор которых я дал в отдельной работе[223], тянулись годами. Очевидно, что Али пытался понять, куда дует ветер, и явно не желал закрывать перед агентами дверь; по крайней мере, он ничуть не возражал, когда те свободно возвращались на родину после своих предложений. Почему же герой-гази Улудж, чье имя сам султан заменил на «Кылыч» (тур. сабля), не заставил их прекратить попытки?

Кроме Улуджа Али, многие мюхтэди из его окружения попали под зоркое око тайной службы Габсбургов. Два ренегата, Синан (Хуан Брионес) и Хайдар (англичанин Роберт Древер), стали постоянными осведомителями; причем присылали свои письма с кораблей османского флота, бывшего в открытом море![224] В какой-то момент Синан даже решит сбежать оттуда, чтобы вернуться на родину[225]. Некий Педро Бреа, человек Улуджа Али, начнет передавать сведения Джованни Марльяни – неофициальному послу Габсбургов, прибывшему в Стамбул подписать с османами соглашение о перемирии^[226]. Вскоре он даже сделает то, чего не сумел Синан: сбежит из Стамбула, доберется до Неаполя, оттуда – до Испании, а затем габсбургским властям придется спасать его семью и увозить ее из Стамбула в Венецию[227]. Сам Педро Бреа еще возвратится в османскую столицу, но уже как шпион Габсбургов, – подговаривать Джафера-пашу предать султана[228].

Также Хуан Австрийский послал в Стамбул двух переговорщиков: Антона Авеллана и Вирджилио Полидоро – добиться снижения цены на выкуп габсбургских солдат, попавших в плен в Хальк-эль-Уэде. Те, возвратившись, подали ему рапорт, где уведомляли, какие контакты следует завязать тайной службе Габсбургов в османской столице. Среди них были влиятельные мюхтэди из окружения Улуджа Али: ломбардец Сулейман-ага; Антонио де Вале, уроженец Британии; англичанин Мурад-ага (Карло/Чарльз Дэниел), двое французов-госпитальеров, а также один испанец, сын капитана из Хальк-эль-Уэда (capitán de Goleta). Кроме них, важную роль в том, чтобы убедить Улуджа Али перейти на сторону Габсбургов, мог сыграть и его капы-кетхюдасы[229] (mayorduomo) Лукалы Мурад-ага. Филипп II, не доверявший подобные беседы перу и бумаге, сам написал Мураду-аге, и это свидетельствует о том, насколько важными считали Габсбурги переговоры с корсарами, и насколько высокими – шансы на их успех[230].

Интересно, что вовсе не обязательно было и принадлежать к мюхтэди, чтобы участвовать в такого рода заговорах. Хайреддин-паша тоже довольно долго поддерживал отношения с Габсгургами[231]. И сколько бы нас ни убеждали в том, что он вел переговоры по велению султана, стремясь запутать противника, все же секретность и меры предосторожности, которых придерживался опытный корсар, наводят на мысль, что эти встречи были совершенно искренними[232]. Опять-таки, еще один мусульманин, сын известного пирата Салиха-реиса, алжирский бейлербей Мехмед-паша (1565–1568) лично проявил инициативу и установил контакты с Габсбургами, не дожидаясь агентов. Когда бывшего бейлербея привезли в Стамбул, освободив из плена, куда тот попал в битве при Лепанто, он, осознавая, что опозорен, решил просить у Габсбургов тридцать тысяч дукатов. Он сказал, что поднесет их Соколлу Мехмеду-паше, а когда за это вновь получит должность бейлербея Алжира, то сразу же сдаст это корсарское гнездо Габсбургам, заключит союз со своим верным другом Абдюльмеликом, который взошел на марокканский трон, и выдворит османов из Северной Африки. Так бывший бейлербей, сын такого знаменитого гази, как Салих-реис, предложил себя на роль мусульманского вассала Габсбургов в Алжире. Когда же вероломный замысел провалился, Мехмед-паша уехал жить на Сицилию. Веру он менять не стал, оставшись мусульманином[233].

Итак, сын знаменитого воителя за веру, мусульманин от рождения, ставший бейлербеем, был готов с легкостью передать самый важный из центров морских гази Филиппу II, главному врагу ислама. Не исключено, что это мог быть и способ выманивания денег. Но это мало что меняет, поскольку самое важное в том, что и Мехмед-паша, и испанцы полагали, будто подобный замысел можно легко претворить в жизнь. Никто не посчитал глупостью желание прославленного гази сотрудничать с самым могущественным монархом христианского мира.

Реисы-ренегаты из северных стран, живших в мире с османами, получали поддержку от своих бывших правительств, несмотря на то что отреклись от родины и веры. Более того, даже если эти правительства не поддерживали корсарских капитанов, они им и не препятствовали, не желая злить ни Стамбул, ни Алжир, а тем более – попадать под ответные удары. Здесь уместно привести пример с голландцами-мюхтэди. В пределах прав, которые им гарантировали султанские ахиднаме, те часто возвращались на родину, где пользовались портами и верфями, а также набирали людей[234].

Например, Кючюк Мурад-реис (Ян Янсон) в 1623 году, во время одного из налетов на северные моря, укрылся от шторма в нидерландском городе Вере. Тогда родные Мурада и многих из его команды, придя на палубу, убеждали корсаров, что, если даже те и исчезли с их глаз, но остались в сердцах. Жены и дети умоляли супругов и отцов вернуться домой. Незачем писать, что алчные корсары их не послушали![235] Впрочем, об их визите благосклонно писали в тогдашних памфлетах, что свидетельствует об авторитете мюхтэди на родине[236]. Местные зеландцы постоянно оказывали им помощь или же пополняли их ряды. В любом случае, разве не эти герои нападали на испанские корабли? Причем Мурад-реис совершил такой рейс в Нидерланды не в последний раз. В 1625 году после боя с пиратами из Дюнкерка он, разбитый и усталый, найдет трем своим кораблям пристанище в Роттердаме и Амстердаме[237]. Вода в портах замерзнет, и экипажам двух кораблей под началом Мурада и его заместителя, капитана Маттейса ван Ботеля, придется зимовать в Амстердаме. Однако вряд ли непрошеных гостей там плохо приняли, – разве что повесили троих корсаров, которые домогались девушки-сироты, заманив ее на палубу и обещая угостить шелковицей[238]. В то же время амстердамские власти открыли для больных мюхтэди двери городской больницы[239].

А вот итальянцы и испанцы, принявшие ислам, порой оканчивали жизнь в подвалах инквизиции – или же рабами на галерах, если властям удавалось уберечь их от церковных карателей. Впрочем, в северных странах протестантов-ренегатов, кажется, не очень беспокоили, хотя и там не обходилось без конфликтов. По условиям перемирия от 1622 года голландские порты открыли для алжирских кораблей. Но что ожидало бывших на судне христианских рабов? Не следует ли спасти их от неверных? А голландцы-мюхтэди? Да, они сражались против ненавистных испанцев. Но вероотступникам нельзя свободно разгуливать по христианским землям. В конце концов попытались найти золотую середину. Рабов, которым удалось сбежать с кораблей и добраться до берега, велели освободить. А относительно вероотступников-христиан действовали двойные стандарты: сходить на берег разрешали только голландцам, а иноземцев брали под арест[240].

Проблема заключалась не только в религии. Открытие портов для земляков-корсаров, не отличавших друга от врага, повлекло бы и дипломатический кризис. Появление Мурада-реиса вместе с французским кораблем вызвало не только протест посла, но и конфискацию голландских судов в портах Франции. Генеральные штаты, стремясь сохранить лицо, решили сжечь возвратившихся ренегатов, однако наказания так и не последовало. Да и о какой смертной казни могла идти речь? Многих задержанных мюхтэди просто отпустят на волю, и даже дадут им проводника, чтобы помочь уплыть из Зеландии[241].

Были среди мюхтэди и те, кто возвращался на родину навсегда. Можно предположить, что большинство пленников, принимавших ислам, обратились не по своей воле. Если еще прибавить тех, кто тосковал по семье и родине, или же тех, кто не воплотил своих корсарских надежд, то мы еще быстрее поймем, почему часть пиратов при первой возможности бежала от сотоварищей. Те, кто бросался с галеры в море и не успевал доплыть до берега (подобно дезертирам, которые выпрыгивают из поезда, едва завидев родное село), почти всегда доживали свой век в тюрьме; такая судьба постигла, скажем, Мустафу/Луи[242]. Опять-таки, один из алжирских кораблей, спасаясь от шторма, укроется в Руссильоне, но весь его экипаж бросят в тюрьму по приказу местного губернатора из-за того, что реис не сможет предоставить паспорт, полученный от французского консула. В 1674 году пленных моряков освободят по настоянию дипломатов, но ренегаты из их числа не возвратятся. Мюхтэди-французы, снова став христианами, предпочтут остаться на родине, тогда как сам реис, ренегат-генуэзец, поплывет домой. Что еще хуже, останутся даже мудехары, которых Лоран Арвьё отдельно обозначил как рабов. Нам не до конца понятно, кем были эти рабы, но очевидно, что в Алжир возвратились только турки-мусульмане с мудехарами[243].

Некоторые возвращения на родину выглядят более спланированными. Яркий пример – история неких мюхтэди, которые покинули Алжир под предлогом корсарства, взяв с собой как можно меньше янычаров. Едва достигнув христианских берегов, они ночью, подав знак гребцам, которых освободили, вместе подавили сопротивление янычаров и вернулись в родные края[244]. Были и такие реисы, которые предусмотрительно не нападали на представителей тех стран, куда могли возвратиться. Скажем, фламандец Хаусс, пиратствующий в Алжире, пока его жена проживала в Марселе, забирал с захваченных французских судов только товары, не трогая экипажи и пальцем, – в общем, «инвестировал в будущее»[245].

Но кто-то из пиратов возвращался на родину и ради мести, ведь не каждый ренегат был обязан питать возвышенные чувства к тому, что оставил позади[246]. Как мы покажем на примерах в разделе 8, часть корсаров, оказавшихся в Северной Африке, считали, что с ними поступили несправедливо. И они, мечтая о том годами, не упускали возможности отомстить судьбе – направить корсарские корабли на собственные страны, обречь земляков на долгую неволю и разграбить сотни их «уютных уголков».

Много примеров свидетельствует о том, что ренегатство не устраняло связей между людьми, рожденными в одном краю[247]. Например, в Тунисе солидарность феррарцев переросла в «клановость»[248], а голландские капитаны старались набирать себе экипажи только из соотечественников. Вполне естественно и то, что землячество проявилось у корсаров на уровне «наставник-ученик». Так знаменитый Кючюк Мурад-реис воспитал Дансекера Сулеймана-реиса (Иван Дирки де Венбур), и тот в свою очередь стал спонсором учителя. Мурад-реис также последует примеру наставников и на своем долгом пути к успеху приведет в Северную Африку многих соотечественников[249]. Благодаря таким связям голландские моряки всегда осознавали свою этническую принадлежность. А еще лучше представить себе то, какую гордость испытывали нидерландцы, поддерживая алжирских корсаров, можно по именам, которые они давали кораблям, как то: «Самсон» (ум. 1624) или же «Симон» (Симон Дансекер, ум. 1615); притом стоит учесть, что со смерти легендарного корсара на тот момент (1682) миновало больше полувека[250]. Ситуация не отличалась и у англичан. Капитаны корсарского флота, напавшего на судно «Дельфин» (Dolphin), британские ренегаты Рамазан (Генри Чандлер) и Джон Гудейл, по сходному принципу подбирая себе моряков и пушкарей лишь из англичан и голландцев, совершат непоправимую ошибку, – и взбунтовавшиеся рабы погубят их, захватив судно[251].

Несложно догадаться, что мюхтэди, которые возвращались на родину в поисках помощи или убежища, поддерживали тесные отношения со своими семьями. У нас есть сведения, что когда-то вместе с Улуджем Али в плен попала и его мать; после семи лет неволи женщина возвратилась домой[252]. Однако младший брат Улуджа, плененный в семилетнем возрасте, предпочел остаться в Дерсаадет (Стамбул; осм. «Обитель счастья») и обзавестись там семьей[253]. В 1570 году разведчики, сошедшие на берег в Калабрии, чтобы выведать хоть что-нибудь о приготовлениях христианского флота в Мессине, поймали «языка», и тот оказался одним из родственников Улуджа Али. Не теряя ни минуты, они доставили задержанного к реису[254]. О связях свирепого корсара с его родными, вероятно, были осведомлены и Габсбурги: в 1569 году они решили подослать к реису одного из родичей, – перед тем как склонять его к измене. Однако родственники оказались то ли очень стары для путешествий, то ли настолько молоды, что не припоминали Улуджа, так что обошлось визитом лишь одного из друзей его детства[255].

Еще один из «державных» корсаров, Джафер – современник Улуджа Али, – также вывез в Алжир свою мать вместе с младшим братом. Но сколько бы та ни пыталась привыкнуть к магометанству, она, похоже, так и не смогла проститься со старыми привычками. Антонио Соса передал нам слухи о том, что женщина придерживалась скорее христианства, нежели ислама («es publico y notorio por todo Argel hacia mas profesión de christiana que de turca»)[256]. Подобно этому и другой бейлербей Алжира, Улудж Хасан-паша, позаботится о том, чтобы забрать к себе из Венеции своего кузена Ливио Селесте. Он пошлет родича шпионить в Дар уль-Харб, но тот, кажется, не очень преуспеет в новом ремесле. Ливио задерживали трижды: на Мальте, в Марселе и Неаполе. В 1590 году, узнав о последнем задержании, Хасан-паша начнет угрожать наместнику неаполитанского короля, обещая сжечь заживо всех жителей города вместе с испанцами, если только с головы его глупого кузена упадет хоть один волосок[257].

Другой алжирский капитан, живший во второй половине ХVII века, ренегат с Канарских островов Али Реис (Симон Ромеро), тоже не забывал знакомых. Обратившись в ислам, он спасся от рабства и начал успешный путь корсара. Немного разбогатев, реис тут же поможет семье: прежде всего выкупит из неволи отца, потом одолжит деньги своему брату Мельчору, тоже попавшему в плен. Тот обретет свободу; правда, не сможет отдать долг, и это обойдется ему намного дороже. Чуть позже, когда Мельчор – на этот раз вместе с сыном – попадет в плен, старший брат не поспешит ему на помощь. Однако Али/Симон был не из тех, кто бросает родных в беде из-за денег. Он не только дал деньги своей сестре Маргарите Пиньеро на выкуп ее сына Филиппа Джеймса, когда та прибыла в Алжир, но и щедро ее одарил. В то же время корсар материально поддерживал Луизу Эрнандес – жену своего второго брата Сальвадора. Его щедрость распространялась не только на семью: многие канарские невольники при разных обстоятельствах обрели в его лице настоящего друга[258].

Отметим и то, что такого рода семейные встречи были характерны не только для Алжира и Стамбула. Лизбет Янссен, дочь Кючюк Мурада-реиса, приедет в Сале, чтобы в декабре 1640 года встретиться с голландским послом Лидекерке, и пробудет там до августа[259]. Нам также известно, что генуэзец Уста Мурад, который в Тунисе достигнет поста дея, позовет к себе родственников. На протяжении полувека его близкие – купцы, капитаны, поработители, – будут мигрировать между Тунисом, Марселем, Генуей и Ливорно, или же, проще говоря, научатся зарабатывать деньги на связях Мурада[260].

Также, бывало, между членами корсарских семейств, разделенных двумя берегами морской границы, происходили неожиданные встречи. К примеру, в 1731 году на голландском корабле, прибывшем в Алжир, находился младший брат одного из здешних мюхтэди. И если тогда старшему брату-мюхтэди разрешили взойти на палубу, то младшему запретили выходить в город, опасаясь, что он сбежит и станет мусульманином[261]. Еще случай: в 1672 году какой-то алжирский корсар, сам родом из Генуи, увидит, что капитан французского корабля, которого он атакует, – его младший брат. Вот только встреча двух братьев, не видевшихся много лет, не спасет корабль от разграбления: корсары придерживались древних правил, и там, где волки терзали добычу, не было места жалости[262].

Часть мюхтэди, используя свои политические и финансовые возможности, поддерживала брошенные семьи. Так, английский ренегат Джозеф Паллач пересылал деньги и подарки своим родным в Плимут[263]. Но здесь, несомненно, самый удачный пример – Улудж Хасан, который при посредничестве байло не раз утруждал себя брокерством ради младшей сестры Джамиллы и ее мужа, проживавших в Венеции[264]. В 1590 году он попросил выделить для сестры дом. «Светлейшая»[265], дорожившая политическим влиянием ее гражданина в Стамбуле, решила помочь с арендой, выплатив сотню дукатов[266]. Эта сумма, почти немедленно возросшая до двухсот дукатов, тем не менее исправно выплачивалась до осени 1592 года, пока отношения между Венецией и Хасаном не испортились и выплата не потеряла смысл («essendo cessata la causa per la quale gli fu assignata il detto danaro»)[267]. В 1591 году наглый шурин Хасана заявится в Стамбул; в этот раз, уступив назойливости, Хасан попросит венецианцев выделить для родича секретарскую должность в сенате или по крайней мере жалованье, а для сестры – разрешение открыть пекарню на кампо Сант-Апонал[268]. Более того, Хасан будет покровительствовать не только родне, но и старым друзьям. Корсар попросит отменить наказание в виде ссылки для какого-то монаха, друга детства, – впрочем, байло Джованни Моро ему откажет. Между тем годами раньше, когда он просил о таком для своего кузена Ливио, байло Якопо Соранцо оказался более уступчивым[269].

Итак, мы изучили отношение гази-мюхтэди к родине, семьям и прежним соотечественникам. Однако еще важнее их отношение к «истинной вере», которой они пренебрегли; ведь если смысл обращения в ислам (осм., ислам. ихтида) – это «достижение пути истинного», то переход в другую религию (иртидад) означает «отвержение». Насколько наши мюхтэди позабыли свою прежнюю веру? Придерживались ли они всех требований новой?

Прежде всего следует отметить, что мы не согласны безоговорочно принимать свидетельства эпохи, связанные с мусульманством ренегатов. Обычно в произведениях священников и монахов, обязанных спасать невольников, легко заметны скрытые мотивы. Те, кто говорил, что мюхтэди были насильно обращены в ислам, пытались донести до сознания соотечественников, среди которых собирали пожертвования на выкуп пленных, как мучаются в Северной Африке их браться по вере. И это вполне нормально. Вот почему откровения вроде того, будто Али Биджинин был безбожником, или будто мюхтэди в Северной Африке не чтили ни пророка Мухаммеда, ни султана[270], надо воспринимать немного критично. Ведь иногда разного рода подозрения – скажем, сомнения в вере матери Джафера, – могли принадлежать скорее народным воззрениям, нежели наблюдениям самого автора. Впрочем, сами по себе эти сплетни еще тоже ни о чем не говорят: возможно, их распускали с целью опорочить родственников влиятельных политиков.

Свидетельства о том, что традиции большинства турок и мюхтэди в Алжире имели мало общего с верой и религией – и что те даже не переступали порог мечети[271], – тоже в некоторой мере можно воспринимать как пропаганду. Впрочем, есть и другие доказательства того, что даже турки-мусульмане были далеки от полноценного понимания ислама и что ренегаты, не порывая с прежней религией, воспринимали новую веру поверхностно. Например, некоторые мюхтэди-вероотступники, попавшие после возвращения в католические земли на допрос к инквизиторам, даже не знали шахады – исламского символа веры. И что же они излагали инквизиторам? Пьер Массиа, тринадцать лет пробывший в исламе, говорил: «Аллах – один, и нет ни святых, ни Его матери». Кристобаль Бенитес сказал: «Аллах есть и будет, и пророк Мухаммед – его доверенный (secretaire)». Другой мюхтэди, родом из Португалии, пойдет еще дальше и обожествит Его Величество Мухаммеда как пророка Ису: «Он – высочайший Бог на небесах». Кажется, совсем сбился с толку и португалец Симон Родригес, ставший на тот же путь: «Нет божества, кроме Аллаха, и пророк Мухаммед – выше Его». В то же время польский мюхтэди из Кракова Ян Корралки, похоже, занимает первенство в ереси: «Пророк Мухаммед – это Аллах, и слова ля иля́ха и́ллялла́х означают [sic!] Gloria Patris [sic] et Filio (Слава Отцу и Сыну)».

Еще один мюхтэди, воспринимавший Мухаммеда как Ису – Хуан Хосе дель Позо. Он исповедовал: «Я верю в Аллаха и в Его Высочество Мухаммеда, сидящего справа от Него». И не только он полагал, будто бы посланник Аллаха, как Его Высочество Иса, восседает справа от Него в раю. Джоан Гонсалес Кабана, мюхтэди из Каталонии, даже усадил с одной стороны от Господа – Иисуса, с другой – Мухаммеда. Антонио Джорди с Майорки был убежден, что Мухаммед воскреснет, а генуэзец Санторин де Касарачио называл пророка сыном Аллаха. Затем Жак Пугье заявит, что наш пророк – вторая личность Аллаха. Истинно оригинален окажется также Николас де Сперанца из Триеста: «Я благодарю моего Господа за то, что Он побудил меня отречься от этого прискорбного (triste) вероисповедания и избрать себе лучшее». А вот какие-то грек с поляком, не мороча себе голову, сразу же ответили: «Бог – на небесах!»[272]. В конце концов тем, кто попадал в руки инквизиции, приходилось думать о других, более животрепещущих вещах!

Завершение этих примеров вовсе не означает, что у них нет продолжения. Многолетние исследования инквизиторских документов, которые вели Беннассары, дали свои плоды. Бартоломе Родригес из Валенсии полагал, что ислам лучше христианства, когда ты живешь с мусульманами, а когда живешь с христианами – то все наоборот[273]. Каталонец Гильен Серда был убежден, что каждый может достичь пути истинного в пределах своей религии; если люди плохие, они идут в ад, хорошие – в рай[274]. Только посмотрите, как комментировал один из греческих мюхтэди веру мусульман в то, что Иисуса Христа не распинали на кресте и что он вознесся на небо: «Разумеется, иудеи распяли на кресте не пророка Ису, а турка по имени Мусизабба»[275]. Опять-таки много кто приравнивал абдест (ритуальное омовение в исламе) к исповеди[276]. Напоследок добавим, что двое корсиканских мюхтэди, вступая в брак с невестами, приносили клятву на Евангелии[277].

Кроме этого, первоисточники подробно сообщают о том, что некоторые ренегаты не порывали до конца с христианством. В частности, испанский монах Иероним Грациан, живший в Алжире на исходе ХVI века как пленник, принимал горы подарков от мюхтэди и в первую очередь – от служащих гарема паши. Один из ренегатов даже предложил монаху выкупить того из неволи[278]. Искренно хранящие свою веру, тайные христиане не просто просили падре молиться за них и проводить богослужение, они даже посещали его тайные проповеди[279]. Да что там! Некоторые источники утверждают, что мюхтэди посылали свечи с оливковым маслом в капеллы и оратории, устроенные в подземельях для пленников[280].

Нам также известно, что много корсаров, покаявшись, возвратились в христианство. Выше мы упоминали об экипажах, которые разбегались по всей Франции, как только задерживали их корабль, или же набирали как можно меньше янычаров, чтобы сбежать. Стоит прибавить к ним и Сулеймана-реиса, достигшего столь высокого поста, как капудан (адмирал) алжирского флота. Этот француз-мюхтэди из Ла-Рошели умчит на своей капуданэ[281] к Мальте, чтобы сдаться ордену Святого Иоанна, и продолжит свою корсарскую карьеру в качестве его рыцаря[282]. Согласно отцу Пьеру, суть истории такова: в 1621 году Сулейман, пиратствуя, попал в плен и оказался рабом на французских галерах. В плену он проведет пять лет, все это время будет вспоминать, как прекрасна его прежняя вера, и поклянется, что если обретет свободу, то пожертвует все свое добро в Алжире на благие дела. И едва Сулеймана обменяли на какого-то невольника из Марселя, он распродал имущество и, выйдя в грабительский рейс на корабле, начал искать пути к бегству из Алжира. Запасаясь продовольствием для кораблей в Сусе (на тунисском побережье), он разрешил янычарам сойти на сушу. Но капитан не швартовался в порту, и ему ничего не стоило, высадив янычар, исчезнуть в открытом море вместе с остальными мюхтэди и рабами. Естественно, последние мечтали убежать; однако решение реисов-мюхтэди присоединиться к побегу можно объяснить только предварительной договоренностью. Корабль направлялся к Марселю, однако неожиданная буря прибила его к Мальте. Интересно положение Сулеймана, который возвратился в прежнюю веру на этом скалистом острове, центре католического корсарства. Ведь он не только превратился из гази, гордящегося знаменем ислама, в крестоносца, чье сердце сжигает пламя священной войны. Родившийся в Ла-Рошели, твердыне французских гугенотов, Сулейман на самом деле был протестантом. Поэтому, чтобы пополнить ряды религиозного ордена, подчиненного папе, ему требовалось не просто вернуться в прежнюю веру, но и пройти катехизацию – изучить основы католического христианства. Впрочем, межрелигиозное путешествие Сулеймана продлится недолго, – несколько лет спустя, пиратствуя в османских водах, он лишится жизни в бою с родосскими галерами[283].

Безусловно, здесь стоит прерваться и перед тем, как обратить внимание на следующий раздел, сделать одно замечание. Религиозность Иеронима Грациана и Пьера Дана, а также причины написания их произведений, вероятно, побуждали обоих упрощать и даже искажать события; именно преувеличения и раскрывают предвзятость этих авторов. Тем не менее невозможно закрыть глаза на свидетельства о моряках, сбежавших на родину, или же об алжирском капудане, перешедшем на сторону врага, как и о многих соотечественниках-мюхтэди, зависевших друг от друга и не разрывавших отношений с семьями и прежними странами. Кроме того, сколь бы предвзятыми ни были тексты, которыми мы располагаем, они не делают из ренегатов самоотверженных мусульман, даже когда обвиняют их в жестокости сильнее, чем турок. Значит, вопрос не только в пропаганде.

Более того, христианство предпочитали исламу не только мюхтэди. Крестился и сын великого корсара Синана-реиса, попавший в плен к католикам в Тунисе в 1535 году[284]. Даже если мы полагаем, что «Чифут» Синан-реис был иудеем, его сын должен был от рождения считаться мусульманином; впрочем, когда в 1544 году османский флот появится в Тирренском море и сына возвратят отцу, первый опять обратится в ислам.

Персонаж еще более интересный – Мехмед Челеби, сын тунисского дея Узуна Ахмеда, один из секретарей дивана. Мехмед, женатый на дочери тунисского бейлербея, обожал европейскую музыку и театральные комедии. Однажды, снарядив корабль, он вместе с рабами сбежит на Сицилию, крестится под именем Дона Фелипе и переберется в Малагу. Впрочем, он вернется на родину со смертью отца – повидаться с матерью – и ему придется опять обратиться в ислам. Как ренегат, он, согласно шариату, заслуживал смертной казни, однако странным образом остался в живых. Он потерял все свое имущество и почет в обществе, но, бесспорно, это было несравнимо с тем, что ожидало его в любом ином из тех мест, где судили по шариату. Тогда Мехмед не просто спасся от руки палача, но и добился разрешения от дивана вновь заняться корсарством, то есть вести «газу». Он совершал набеги на галерах Бизерты, чтобы найти опору в жизни и не терпеть безденежья. Однажды он даже захватил чужой корабль и попытался силой обратить сына его капитана в ислам; вот она – мнимая религиозность отступника! Но, похоже, это ревнование не слишком убедило французского консула Арвьё. Мехмед/Фелипе подастся в Мекку дурачить народ, совершит хадж, начнет вроде бы меньше интересоваться балами и музыкой, – но, по утверждению французского дипломата, и дальше будет носить золотой крест, который ему подарил сам папа римский[285].

Здесь главный аргумент не в том, что мюхтэди не были мусульманами. Прежде всего они не разрывали – в полном смысле этого слова – связи со своей прежней верой, причем эта связь проявлялась и как муки совести; порой неистовствующие ренегаты доходили до того, что уничтожали христианские святыни. Например, в 1708 году, когда Оран попал в руки к османам, один из мюхтэди изрезал ножом икону Богородицы в местной церкви. Поступок ренегата не понравился некоторым мусульманам, туркам с арабами, и те решили, что вандалу надо отрезать язык в наказание за неучтивые слова, которые тот произносил[286]. По мнению Моргана, через подобного рода притворное рвение (mock zeal) мюхтэди пытались утвердиться в глазах новых единоверцев. В то же время Роберт Дэвис обращает внимание на психологические выгоды от такого ритуального насилия, которое он называет «злобной местью» (rancorous vendetta); иными словами, оно усиливало представление народа о корсарах как об исчадии ада и зебани[287] шайтана[288].

Похоже, в портах Северной Африки, где жили многие мюхтэди, христиане и иудеи, религиозные обычаи разных народов непрестанно подпитывали друг друга. В зарождавшемся народном исламе иногда проявлялась эклектика, далекая от книжных преданий. Мы видим, как начиная со второй половины ХVI века взаимодействие между двумя религиями, христианством и исламом, усиливается, и границы, расширившиеся и в Средиземноморье, и в других регионах Европы, начинают терять свой смысл.

Историки умеют читать между строк и готовы к ловушкам анахронизмов. И они нисколько не обязаны, как отец Грациан, связывать с незнанием догматов идеи алжирцев-мюхтэди – скажем, их представления о том, будто можно спокойно притворяться мусульманами в повседневной жизни и хранить в сердце любовь к Иисусу, сожалея о своем ренегатстве[289]. Здесь особенно уместно сравнение, которое приписывают капудан-ы дерья Улуджу Хасану-паше. По мнению этого венецианца-мюхтэди, который постоянно возвращается на страницы нашей книги, загробная жизнь мало чем отличалась от будней в большом городе. И неважно, кто находится в миле от потустороннего мегаполиса, а кто в пяти милях или даже в ста, ведь, как ни крути, каждый из нас рано или поздно окажется там. Достаточно всего-навсего избегать греха. Так невежда-ренегат не просто отдал всем религиям ключи от рая, но даже подверг опасному сомнению первенство ислама среди них. «Кто может знать, какая из религий быстрее достигнет совершенства?» – вопрошал он[290]. Впрочем, эти слова скорее принадлежат не Улуджу Хасану, а Люббенау, передавшему нам свои наблюдения за Стамбулом; и все же мы опять-таки полагаем, что такие воззрения были свойственны корсару под влиянием космополитической структуры османской столицы, в которой было много и протестантов, и мюхтэди.

Очередной пример, подкрепляющий этот немного спекулятивный тезис, мы находим у современника Люббенау – Сайделя. Этот немецкий путешественник встретил в Стамбуле бывшего протестанта, доктора Валентина, который ничуть не сожалел о переходе в ислам. Напротив, он заявлял, что, сменив веру, заслужил почет и познакомил османского султана с лютеранством[291]. Итак, несмотря на то, что Валентин стал мусульманином, он не упустил возможности поведать самому падишаху о протестантизме; похоже, его ренегатство скорее объясняется практическими соображениями, нежели итогом духовно-нравственных поисков, и ко всему прочему возникает мысль, что доктор-лютеранин не особенно обращал внимание на различия религий.

Религиозный эклектизм и беспристрастное отношение к любой вере[292] особенно проявлялись в море. Доказательством послужит предпочтение пиратов отчаливать из портов по пятницам и воскресеньям[293], а также то, что они не срывали с захваченных христианских кораблей ни тех кормовых символов, которые зримо напоминали о христианстве, – скажем, изображений Марии Магдалины, святого Иакова или чистилища, – ни образов, связанных с гуманизмом и не имевших аналогов в османской культуре (таким, например, был образ Нептуна [Посейдона])[294]. Также корсары два года подряд грабили католические храмы Сталетти – однако, разбивая статуи различных святых, не трогали изваяний Григория Чудотворца. Разве это не подтверждает, что гази относились с почтением (riverenza/rispettate) к некоторым из христианских святых?[295] Кстати, Барбарос Хайреддин, наводящий ужас на Западное Средиземноморье, сжег Реджо-нель-Эмилию, но как раз в день святого Петра обошел стороной папские земли. Кто-то приписывал это уважению капудан-ы дерья к апостолам – впрочем, при этом забывая добавить, что папа был обязан своим спасением вмешательству французского адмирала[296]. Да и объяснения такого рода скорее годятся, чтобы отобразить психологию напуганных христиан, а не правду. Однако нас выручит алтарь на острове Лампедуза – он с лихвой предоставит нам все, что мы ищем.

И магометане, и христиане – все моряки, навещавшие этот пустынный остров в центре Средиземного моря, – оставляли пожертвования в здешней пещере, где в одном углу стоял алтарь, посвященный Деве Марии, а в другом – гробница мусульманского святого. Нам неизвестно, кто этот мусульманский «мурабит», однако анонимная надпись на французском языке гласит, что для него предназначались два кувшина (cruche) с оливковым маслом, которые корсары из Триполи выбросили в море, чтобы привлечь удачу[297].

Какую бы из двух религий ни исповедовали моряки, они оставляли в пещере все, что было им дорого: галеты, сыр, соль, вино, оливковое масло, порох, пушечные ядра, сабли, ружья и даже деньги. По рассказам христианского корсара Алонсо Контрераса, единственная разница между пожертвованиями на двух алтарях заключалась только в том, что на мусульманской гробнице не оставляли засоленной свинины. К сожалению, Алонсо ничего не рассказал о вине. Но эти приношения не относились к суевериям – здесь проявлялась практичность. Алтари служили почти как лавки всевозможных товаров. Кстати, эти небольшие пожертвования могли совершенно изменить судьбу тех, кто потерпел бы здесь кораблекрушение и сумел выжить в море за сотни миль от материка (как и горькую участь экипажа поврежденного судна, нашедшего укрытие у безлюдного острова).

Как вы уже поняли, если с алтарей что-то забирали, то взамен оставляли другой товар или же деньги. В конце концов накопления увозили на мальтийских галерах в сицилийский порт Трапани, где их передавали в церковь Пресвятой Девы Марии (Maria Santissima Annunziata). Система работала и на суеверии: считалось, что если кто-то похитит с алтарей деньги или же возьмет что-либо, ничего не оставив взамен, то пропадет ветер и корабли никуда не уплывут. То же самое грозило и в случае, если кто-либо, кроме мальтийцев, решит погрузить пожертвования на свой корабль или же перевезти их из церкви Девы Марии в другое место[298].

Итак, приношения передавались в христианскую церковь независимо от религиозных различий. Этому не стоит особенно удивляться, учитывая, что языческий культ Афины, распространенный среди моряков, всего лишь сменился культом Девы Марии, пришедшим вместе с христианством[299]. Безысходность перед лицом водной стихии научила моряков не пренебрегать ни одной из обожествляемых сил, способных протянуть им руку помощи. Когда буря на море не утихала, мусульманский экипаж не гнушался попросить христианских рабов помолиться на их языках. Те должны были взывать к Матери Божьей, святителю Николаю (Посейдону православных) или же к тому, кого сами посчитают нужным[300].

Еще один пример того, как религии, разделенные в имперских столицах, в крепостях суннитов-ортодоксов и в «вычищенных от плевел» книгах культурных элит, сплетались воедино на средиземноморской ярмарке свобод, бросавшей свой вызов центральным державам, – это корсар Пьетро Зелалич, проклинавший святого Николая, когда в море не удавалось выловить корабль для грабежа. Зелалич был настолько удачливым моряком, что как-то раз даже захватил и привел к берегам Мальты османский санджацкий корабль, на котором некогда был рабом. Он на глазах у всех швырял на палубу икону святого Николая и бил по ней тростью; призывал больше не молиться могущественному покровителю моряков, если тот не посылал трофеев, или же винил того в плохой погоде, – всего этого было достаточно, чтобы привести инквизицию в ярость. Однако корсар пошел еще дальше: как-то в припадке гнева он восхвалил ислам и совершил откровенное вероотступничество, ужасая выражениями вроде: «да святится Турция» (benedetta la Turchia), «да святится шариат» (Benedetta la legge de’ Turchij) и – «да здравствует Мухаммед; я семь раз обратился бы в ислам, не будь я таким старым» (viva Maometto, se non sarei inoltrato in età mi sarei fatto Turco per sette volte)[301].

На протяжении веков, в течение которых религия поддерживала порядок в Европе и в Мемалик-и Махрусе (осм. «надежно защищенные владения», одно из названий Османской империи)[302], а также в ходе процессов, которые немецкие историки назвали Konfessionsbildung (Конфессионализация), в мире, где ослабевало взаимодействие между религиозными общинами[303], пограничье Северной Африки предстает перед нашим взором как аномалия, напоминая Анатолию ХІІІ-ХIV веков, Балканы ХV столетия, а также средневековую Испанию. «Потому что Тунис – страна свобод; здесь религия никого не волнует – человек молится Богу, когда пожелает, и разве что, когда придется, держит пост; завелись деньги – пьет вино, и если напивается, то допьяна»[304]. Можно ли представить себе такие слова французского консула Арвьё о Париже и Лондоне или даже Стамбуле ХVII века?

В таких местах, как Алжир, куда стекались христиане со всех четырех сторон мира, даже рабам разрешалось открыто исповедовать свою веру, ведь благодаря священникам и капелланам сохранялись все ее элементы, в том числе и проповедь, и милостыня. Соответственно, здесь было сложно установить границы между религиозными общинами, тем более, пока их постоянное взаимодействие обеспечивалось рабством и ренегатством. Многие христиане переходили в ислам, немало мусульман, тоже попадая в плен, годами жили в католических странах и на кораблях католиков.

Некоторых ренегатов даже причисляли к лику святых. Соса и Лосада не скрывают, что среди мурабитов Алжира встречались мюхтэди, пусть их и было значительно меньше, чем турок с арабами[305]. А если говорить о Европе, то отличным примером послужит интересная история Антония де Ното, чернокожего раба. В конце ХV века его привезли в Европу из Черной Африки. Он решил креститься, вслед за этим обрел свободу и зажил целомудренной жизнью. Так бы продолжалось и дальше, если бы он не угодил в руки пиратам и те не увезли его в Алжир… Там он принял религию новых господ, но не ограничился просто высоким званием мусульманина и вскоре, уже как мурабит, заслужил небывалые почести со стороны тунисцев и их султана. Но не тут-то было. Сорок лет спустя, когда ангел смерти Азраил постучит в дверь к нашему африканцу, вошедшему в новое столетие мусульманином, тот, терзаемый муками совести, заново крестится, – и на этой финальной ноте поплатится за свой героизм душой[306].

Не должно удивлять и участие мусульман Северной Африки на землях святых мюхтэди в религиозных обрядах христианского населения. Ничуть не робея, они с арабскими лютнямии цитрами (citaras) в руках присоединялись к его праздникам, а также раздавали парчу и шелк для украшения храмов с подворьями. Со слов отца Грациана, во время Пасхи целый город – в первую очередь невольнические тюрьмы – ел, пил и танцевал, поскольку Воскресение Христово здесь отмечали пышнее, нежели день рождения пророка Мухаммеда[307]. Отнеся это преувеличение фанатичного падре к его экстазу, с которым он был не в силах совладать, я все же не удержусь от последней забавной истории. Как-то в церковь заглянул один пьяница по имени Рыдван; он показал пальцем на крест посреди алтаря и спросил, кто это на нем. По-видимому, наш герой не слышал ни об Иисусе, ни о его Матери Марии, скорбящей у ног сына. Узнав, что Ису – мир Ему – убили иудеи, он не выдержал этого нового для себя открытия и, полыхая гневом, перевел дух только в еврейском квартале города, вздымая там пыль до самого неба. «Это вы, жиды, убили Иисуса!» (Chifutiguidi que matasteis a Cidnaiza), – орал во всю глотку Рыдван, избивая попавшихся под руку иудеев. И, даже протрезвев, он, кажется, не забыл трагическую историю 1600-летней давности, которую услышал в церкви. Время от времени возвращаясь в храм, Рыдван будет проверять, горят ли там свечи и хватает ли масла в светильниках, и жертвовать по нескольку акче[308]. Впрочем, незачем глубоко вникать в душевные противоречия мюхтэди, чтобы опровергнуть парадигму газы. Вспомним лишь, что к реисам-гази принадлежали христиане Дансекер и Уорд – пиратствуя, они нисколько не изменяли вере, как мы упоминали в разделе 1. Ко всему прочему, эти примеры – не единственные: в экипажах мы встречаем и мусульман, и протестантов, и католиков.

Смешанные команды кораблей явно свидетельствуют о том, что по крайней мере в начале ХVII века религиозные чувства не имели главного значения. Корсары позволяли себе брать в реисы даже иудеев – факт, который еще ярче покажет, что они не делали различий по вероисповеданию. Вспомним и то, как в ХVI веке иудеи эмигрировали из многих европейских стран, в первую очередь – из Испании и Португалии. Причем даже там, где евреям позволили жить (в Салониках, Стамбуле, Нидерландах), никто не пускал их на управленческие и военные должности. Но не от того ли инквизиторский кошмар и охватил Испанию, лежащую напротив Алжира, что ее парализовал скрытый страх перед иудеями?

Нельзя забывать о двух факторах, если мы хотим понять, почему алжирские корсары принимали к себе всех и каждого. Во-первых, мы должны помнить, как относились к иноверцам в Европе с точки зрения духа того времени. Иудеев постоянно откуда-то изгоняли, а мусульман в Европе почти не было[309]. Позволив христианским купцам после крестовых походов прибрать к рукам средиземноморскую торговлю, мусульмане едва могли проникнуть в их порты, в которых, как и во внутренних областях Европы, удерживались в рабстве мусульманские пленники, пускай их и было немного[310].

Испания, где в Средние века уживались три религии (convivencia), в XVI веке сделала радикальный разворот. В 1492 году оттуда изгонят иудеев, и никто не станет выполнять своих обещаний перед мусульманами, отдавшими Гранаду. По сути, с 1526 года, после указа Карла V, там не останется ни одной мусульманской общины, которой бы предоставили свободу вероисповедания. Не решит проблем и изгнание мусульман в начале ХVII века. И даже если кто решит креститься, этого не хватит. От тех, кто пожелает устроиться на какую-либо общественную должность, уйти в монастырь, поступить в университет или даже эмигрировать в Америку, потребуют подтвердить, что среди их предков не было мусульман с иудеями, – иными словами, что их «кровь чиста» (limpieza de sangre). Безусловно, этот закон, действующий с 1547 по 1865 год, обходили тысячами путей[311]; но даже аристократические династии теряли права из-за того, что среди их предков в десятом поколении состояли упомянутые иноверцы. И если сравнивать пограничье Северной Африки с такой Испанией, то удивительно повстречать среди корсаров даже мюхтэди, не упоминая о мусульманах с иудеями.

Второй момент, который следует отметить: гази, которые решались пополнять свои ряды иноверцами, делали все возможное, чтобы держать мусульман-единоверцев как можно дальше от пиратства. Алжирские янычары получили право на корсарство только в 1568 году, после тысячи и одной ссоры. Как мы показали в разделе 1, гази с дальновидностью монополиста запрещали местным уходить в пираты, – это изменится только в ХVIII веке, когда пиратство уже утратит свою привлекательность. Так верно ли изображать воителями ислама османских корсаров, столь рациональных и корыстных?! Принимая в свои экипажи мюхтэди, христиан и даже иудеев, они и близко не подпускали местных мусульман!

Как станет ясно благодаря некоторым вышеупомянутым примерам, в землях христиан, где гази были обязаны воздвигать знамя ислама, они встречались не только с врагами. Местные часто сотрудничали с ними или же как минимум были готовы торговаться в пределах обычаев, возникших в корсарстве за столетия.

Особенно заметную роль здесь сыграла Франция, традиционный союзник Османов в Европе. Мы вспомним лишь то, как в 1543 году османский флот под командованием Барбароса вместе с французскими солдатами осадил Ниццу и зимовал в Тулоне[312], а в 1550-х годах, когда корабли двух стран маневрировали в Тирренском и Лигурийском морях, к ним присоединились и корсары, – сам Тургуд-реис лично возглавлял флот в ряде совместных походов[313]. Вступая в союз с христианской Францией ради помощи христианам Корсики, восставшим против своих господ-христиан из Генуи, пираты заботились об одном: чтобы союзники не удерживали их от грабежей[314]. Им значительно проще было заключить союз с кафирами, чем отказаться от разбоя. Со своей стороны, французы тоже не медлили с помощью корсарам. В 1563 году во время осады Мерс-эль-Кебира наготове стояли 32 французских корабля[315].

И снова обратим внимание на широкие связи между Алжиром и Марселем, самым важным из французских средиземноморских портов. Османские корсары могли укрыться в Марселе от врага хотя бы в те годы, когда французы еще не принимали мер против них[316]. Что важнее, там можно было не только раздобыть провиант[317] и узнать новости[318], но и приобрести военное снаряжение и необходимое корсарам сырье, в котором нуждалась промышленность Северной Африки[319]. Похожими привилегиями пользовался и Тунис. Соблюдая договор, подписанный де Бревом в 1608 году, тунисцы не принимали в своих портах английских пиратов, а доставленные туда трофейные французские суда подлежали возвращению. Взамен французские порты открылись для «союзных и дружественных кораблей» (comme vaisseaux de confederez & bons amis): тунисских галер, кальетэ, фыркат и бригантин; а кроме того, их экипажам предоставляли продовольствие[320]. Сотрудничество окажется весьма прибыльным и для французов. Например, в ХVII столетии два марсельских судна, нагруженные дорогими товарами, наняли для охраны Самсона Меми и Меземорту Хюсейина, остерегаясь испанских пиратов. После того как конвой достиг порта, корсаров очень гостеприимно встретили, преподнесли им богатые дары, вино, фрукты, джем, roffoli и даже бренди (eau de vie)[321].

Карта 1. Лигурийское море

В 1580 году в результате этих коммерческих связей французы, воспользовавшись правами, которые им обеспечивали османские капитуляции (ахиднаме) 1569 года[322], откроют консульство в Алжире[323]; за ним последуют и другие – в Тунисе и Ливии[324]. Тесные отношения между Алжиром и Марселем заметят и тогдашние правители. В 1595 году марсельцы не признали власти Генриха IV, который завершил во Франции гугенотские войны и принял католицизм, объясняя это тем, что «Париж стоит мессы». Тогда османы, послав письмо алжирскому бейлербею, велели ему склонить корсаров на сторону короля, а если не удастся – применить силу. В ином султанском приказе, присланном в том же году, корсарам также велено помочь французам в их войне с испанцами[325].

Тесные отношения алжирцев с французами не ограничивались лишь торговлей и прибытием кораблей из Стамбула. В те дни, когда вслед за Лепанто черные тучи нависли и над холмами Алжира, местные, боясь нападения, вывозили из города и рабов, и имущество. Тогда морские гази призвали французского короля взять Алжир под свое покровительство. Но еще интереснее то, что их предложение пришлось по сердцу Карлу IX. И если бы не возражения его посла в Стамбуле, епископа Дакского, король взял бы Алжир под крыло[326]. Судя по документам архива Симанкаса, король уже намерился разместить гарнизоны не только в Алжире, но и в Тунисе с Аннабой[327]. Неужели и этот rex christianissimus, христианнейший монарх, чьи предки героически сражались против мусульман, и его младший брат герцог Анжуйский, для которого король готовил трон Алжира, почти записались в ряды славных гази?

Была еще одна страна, открывшая пиратам свои порты и стремившаяся выстроить с ними хорошие отношения – Англия. По желанию дея Триполи Абаза Хасана английский консул Томас Бейкер напишет рекомендательное письмо (a letter of introduction) одному из реисов Танжера, чтобы получить право на корсарство, и попросит вали[328] содействовать капитану в атлантических рейдах. Но прежде всего консул, выразивший эту просьбу как справедливое требование к местному правительству по условиям капитуляции («no more than what he may reasonably claim by our capitulations with this government»), желал натравить нашего гази на французские корабли[329]. Конечно, одно дело – открыть порты в Северной Африке, и совершенно другое – разрешить корсарам являться в Лондон или же близлежащие порты и вывозить из них все подряд. На деле, когда в 1686 году знаменитый канарец Али-реис доставил к берегам Лондона голландские корабли, застигнутые им в Ла-Манше, ему не позволили войти в порт. Сколько ни бунтовал реис, настаивая, что это противоречит 10-й статье соглашений о капитуляции, ему пришлось вернуться в Алжир[330]. К сожалению, нам неизвестно, что случилось, когда голландский корабль, где-то за десять лет до того захваченный в Ла-Манше, увели в Плимут[331]. Напоследок заметим, что гази швартовались для починки кораблей и закупки продовольствия даже в портах Южной Ирландии[332].

Похоже, корсары находили порты, с которыми могли иметь дело, едва ли не по всей «территории войны». Мы уже рассказывали о том, как голландцы-мюхтэди пользовались портами родины. И эта привилегия не зависела от их национальности. Когда в 1621 году буря прибила к Влиссингену корабль Али-реиса (грека-мюхтэди, уроженца Измира), реис сошел на берег и навестил Корнелиса Пейнаккера, алжирского консула[333]. Наши примеры относятся к государствам, поддерживавшим дружеские отношения с османскими пиратами. Но даже христианские центры пиратства не закрывали двери для мусульман. Ливорно, порт рыцарей ордена Святого Стефана (корсаров, зависимых от Флоренции), стал «средиземноморской столицей контрабанды в ХVII веке» именно благодаря османским пиратам[334]. Еще активнее сотрудничала с ними Мальта, принадлежавшая рыцарям другого католического ордена – Святого Иоанна, которые считали священную войну против мусульман своим призванием; по крайней мере так обстояли дела в начале ХІХ века, когда пиратство уже агонизировало[335]. Вероятно, все эти визиты наносились не под корсарским флагом, а под османским и, возможно, под флагом какой-либо из европейских держав; ведь нам известно, благодаря похожему примеру, что мальтийцы тоже подплывали к Стамбулу под английским знаменем. И даже если их «корсарская посудина» попалась в руки османам, то вовсе не из-за бдительности властей, а только потому, что об этом в Баб-ы Али[336] донес английский посол[337]. Османские пираты легко находили заинтересованных в сотрудничестве христиан и вне больших портов. Gazette de France пестрит новостями о том, как гази преспокойно запасались провиантом, водой и древесиной на берегах Франции, Ла-Манша и даже – Неаполя с Римом, где не оставляли камня на камне[338]. В начале ХVII века один из французских капитанов, отправляя доклад (mémoire) Людовику XIII, жаловался на жителей Марселя и Прованса, помогающих корсарам. Интересно, сумел бы без этой помощи Мурад-реис, самый известный пират эпохи, спастись от четырнадцати христианских кораблей, окруживших его со всех сторон?[339]

В следующем столетии новости Gazette de France уже явно свидетельствуют о тесном сотрудничестве пиратов с подданными Неаполитанского королевства. Спустя три года после восстания Мазаньелло (1647) здешние аристократы, воспользовавшись отсутствием испанских сил, буквально изничтожили провинцию; причем они привлекли и североафриканских гази, установив с ними связь через сограждан-мюхтэди. Сеньоров ничуть не беспокоило, что корсары будут разорять их же земли и увозить в рабство их собратьев по вере[340]. Похожие союзы между аристократами и пиратами имели место в Салерно (1663), а также в регионах Абруццо (1667) и Калабрия (1668)[341]. В 1687 году власти подчеркивают, что некоторые неаполитанцы не только шпионили на османских корсаров или играли роль провожатых; негодяи без зазрения совести продавали в рабство своих сограждан и сами брали их в плен[342]. Какому-то реису-христианину выдали берат[343], чтобы он не грабил на своей бригантине побережье Северной Африки, хотя потом и оказалось, что он был в сговоре с мусульманскими коллегами. Этот предатель окончил жизнь в неаполитанских тюрьмах. Он не стыдился продавать христиан в рабство и без зазрения совести выбрасывать их в море, чтобы никому не поведали о его «подвигах»[344]. Вместе с тем, едва вблизи Неаполя у корсарского судна «Золотой Лев» (Lion d’or), оснащенного 40–50 пушками, сломалась грот-мачта, наместник неаполитанского короля бросился за ним в погоню на четырех галерах и не поверил своим глазам: враги не только раздобыли у местных провизию – они умудрились привлечь их к починке корабля![345]

Как видно, отношения пиратов с христианами иногда могли быть настолько хорошими, что никак не вписывались в парадигму священной войны. И у нас много примеров того, как корсары сквернейшим образом относились к мусульманам, что совершенно не подобает гази.

Собственно, отношения между средиземноморскими пиратами и местным населением с самого начала были несладки – а точнее, кислы как лимон. В 1513 году, когда реисы Хызыр и Оруч еще только обосновались в Африке, им уже пришлось воевать со многими из здешних мусульман. Братья начали пиратствовать под покровительством тунисского султана – и первым, с кем у них испортились отношения, был именно их патрон. В этот момент алжирцы, испанские подчиненные с 1510 года, позвали к себе в город Оруча-реиса, и тот, приняв их приглашение, обустроил там базу. Однако отношения между морскими гази и мусульманским населением Алжира моментально «скисли». Оруч велел убить Селима эль-Туми, правителя города, из-за чего сын последнего Яхья сбежал в Оран и обратился за помощью к испанцам. Вслед за этим, едва отбив наступление Габсбургов (Яхья тоже, выжидая, принимал в нем участие), Оруч сразу же начал истреблять других мусульманских владык в этих краях. В 1517 году, после захвата Тенеса и Мильяны, он воспользовался междоусобицей в династии Абдюль-вади (Бени Зейян) и прибрал к рукам Тлемсен. Какое-то время христиане-Габсбурги даже спасали местных правителей-мусульман от османских «воинов моря». В 1518 году их войска, окружив Тлемсен, убили Оруча, однако на этом не остановились и в следующем году совершили еще один поход на Алжир, на сей раз безуспешный.

В таких обстоятельствах Хызыр-реис отправил послов к турецкому султану Селиму и номинально преобразовал Алжир в османский вилайет. К сожалению, ни легитимность, которую получил Хызыр благодаря своим политическим маневрам, ни две тысячи янычаров, присланных из Стамбула, не помогли ему удержать город. Реис был загнан в угол: он не мог усмирить габсбургскую крепость Пеньон (Peñon), выстроенную на скалах напротив города, а в Тлемсене Габсбурги убили Оруча-реиса. Если прибавить еще и то, что морские гази притесняли народ, а Ибн-уль-Кади, бывший союзник Оруча, объединился с султанами Туниса и Тлемсена, то несложно понять, почему в 1520 году Хызыр, покинув Алжир, отступил к Джиджелю. Оттуда он продолжит борьбу с мусульманскими правителями соседних областей: в 1521 году завоюет Эль-Кул, в 1522-м – Аннабу и Кусантин, в 1525-м возвратится в Алжир, а в 1529-м станет полноправным правителем города, захватив Пеньон.

Реис и его пираты сделают своей целью мусульман и христиан Северной Африки – такие условия диктовала местная политика. В 1533 году Барбарос был вызван в Стамбул, где его назначили на должность капудан-ы дерья. Первое, что после этого сделал реис, – захватил столицу бывшего покровителя, тунисского султана. И хотя он потеряет ее уже на следующий день, город захватят еще дважды: в 1569 и 1574 годах. Эти завоевания положат конец тунисской династии Хафси. В Тлемсене нашим корсарам тоже удастся покончить с местной монархией, однако они не сумеют закрепиться в Марокко, несмотря на то что займут его дважды[346].

Следует напомнить и о том, что алжирские корсары помогали мусульманам, которых угнетали в Испании. Но не стоит рассматривать эту помощь как поддержку единоверцев – скорее это был политический вопрос. Как мы уже отмечали, сотрудничество с этой «пятой колонной» на берегах Испании давало корсарам бесценные преимущества. Впрочем, современная историография, похоже, преувеличивает влияние этого союза. Не стоит смешивать габсбургские страхи и реальность. Например, накануне Рождества 1568 года, когда в горах Альпухарра (Известковых Альпах) вспыхнуло ожидаемое восстание мудехаров, ни османы, ни алжирцы не бросились им на помощь. Разве они не устремились к другим целям, увидев врагов связанными по рукам и ногам? Да, османы велели помочь Алжиру оружием – но какой был прок от нападения на Кипр? Мудехарам посоветуют ожидать окончания этой войны, но откажут в помощи, способной изменить ход сражения в их пользу. Точно так же Улудж Али, в ту пору бейлербей Алжира, предпочтет прибрать к рукам Тунис и нападет на мусульманскую династию Хафси, покорную Габсбургам, вместо того чтобы спасать единоверцев от христианского ига.

Османские корсары столкнулись с проблемами не только в отношениях с местными монархами или же арабскими и берберскими племенами, но и в собственном кругу. Личные счеты, борьба за власть и предательства среди морских гази ясно показывают, насколько те преследовали материальные и политические выгоды. Например, «Газават» утверждает, что накануне ухода из Алжира Хайреддин остался ни с чем и ему пришлось просить помощи у других «добровольцев» в своем окружении, то есть у пиратов. Вождь гази понимал, что даже большинство его «попутчиков» не последуют за ним. Лишь в 1530-х годах он объединит всех под своим знаменем и заставит признать себя предводителем[347].

Сколько бы пропагандисты эпохи ни провозглашали деятельность средиземноморских корсаров священным долгом, те еще со времен Средневековья не гнушались нападать на собратьев по вере[348]. Во времена, которые мы изучаем, христианские пираты – а с ними и те, кто разбойничал в облачении веры, как мальтийские рыцари, – нападали и на корабли единоверцев, даже продавали последних в рабство, чему имеется множество примеров[349]. Ко всему прочему, они без колебаний увозили плененных христиан в мусульманские порты, поскольку не могли продать их в Европе[350]. Порой, даже располагая возможностью продать добычу в собственных портах, они все равно скрывались в Магрибе, чтобы избежать налогов или не потерять право на владение судном. В ХVII столетии английские корсары продали свой первый захваченный корабль в мусульманских портах, и только уже второй доставили в Англию[351].

Европейские корсары иногда доходили даже до того, что нападали на христианские храмы. Насколько можно понять, в 1590 году английские пираты-протестанты, возмущенные суевериями католиков, осквернили (defile) алтарь в церкви на острове Китира и выбросили крест оттуда в море[352]. А что говорить о госпитальерах, нападавших на православные храмы, высмеивавших священническое облачение и продававших на Мальте священные масла, используемые для богослужений, в качестве древесной смолы?[353] Через 26 лет, в 1742 году, разбойниками, подчистую ограбившими церковь невдалеке от Санто-Сости, оказались те же «святые» рыцари, которые ничуть не стыдились носить одежды со знаком креста[354].

Не стоит удивляться, что османские корсары нападали на подданных падишаха, зимми[355]; однако у нас предостаточно примеров того, как мусульмане преследовали и своих единоверцев. Такие реисы, как Барбарос Хайреддин и Курдоглу Муслихиддин, не видели ничего зазорного в том, чтобы усадить на банки всех пленников, захваченных на тунисских кораблях[356]. Еще один пример из 1580-х: едва Хамди-бея (Энди), капудана Превезы, сняли с должности, он уплыл в Адриатику, затем – в Эгейское море, и повсюду причинял мусульманам вреда не меньше, чем христианам[357]. Опять-таки, Ахмед, один из капитанов, имевших базу в Дурресе и в начале ХVII века опустошавших эти края, словно чума, не только атаковал венецианские корабли, но и убивал мусульманских торговцев[358].

Корсары нападали даже на несчастных мудехаров. В 1561 году пираты освободили Алонсо Майордомо, уроженца Альмерии, только после выкупа[359]. Родственники, уплатившие за пленника пятьдесят дукатов, спасли его от судьбы троих плывших в Тетуан рыбаков-мудехаров, которых корсары захватили в августе 1553 года. Тем удалось сбежать в Сеуту спустя несколько месяцев[360]. Наконец, подчеркнем, что гази, воители моря, за весь ХVII век часто игнорировавшие приказы падишаха, не боялись развернуть свои пушки и ружья в сторону Мемалик-и Махрусе. Когда в 1624 году двое корсаров-мюхтэди, Али и Мустафа, осмелились напасть на порт Искендеруна, они не просто захватили французские, английские и голландские корабли, а разграбили город и разрушили здание таможни[361].

Начиная с ХVII века, когда господство Стамбула в регионе ослабло, разногласия среди османских корсаров начали перерастать в междоусобные войны. И пока те шли, гази без колебаний расценивали корабли и имущество других корсаров как трофеи. Вот еще один пример из начала ХІХ века. В 1811 году алжирский флот захватил флагман тунисского флота, дав под предводительством известного арабского корсара Хамиду кровавый бой, в котором погибло 230 человек, и в том числе – главнокомандующий противников. Остатки поверженного вражеского флота ушли к родному берегу, а Хамиду с захваченным кораблем помпезно вошел в алжирский порт[362]. Тогда алжирцы не только напали на тунисские суда, а еще и ухитрились поживиться добром с европейских кораблей, прежде остановленных тунисцами[363].

Несмотря на все религиозные различия и риторику священной войны в источниках эпохи, мы должны уяснить, что в корсарской среде наблюдалась и определенная профессиональная солидарность. Согласно Моргану, османские корсары, считавшие своих стамбульских патронов «женоподобными трусами», отзывались о мальтийских «коллегах» так: «Пускай они и наши враги, но заслуживали бы уважения, не будь они христианами, целующими крест»[364].

Многое свидетельствует и о том, что корсары избегали войн друг с другом, сколько бы ни проливали крови в междоусобицах. Ведь они были воинами и не желали убивать своих – в этом их можно сравнить с кондотьерами эпохи Ренессанса[365]. Андреа Дориа имел тайные соглашения с Хайреддином Барбаросом, что стало притчей во языцех для венецианцев. А венецианцы терпеть не могли генуэзцев, которым нанес поражение османский флот у Превезы, – к слову, европейский адмирал нес за это поражение личную ответственность[366]. Опять же, через три года Барбарос убежал из Туниса, и нельзя сказать, будто Джианеттино, племянник Дориа, ринулся вслед за ним, точно зверь. А в 1543 году османский флот, опустошивший побережье Неаполя и Рима, обошел стороной Геную, поскольку ее жители, не теряя времени, они отдали Хайреддину знаменитого корсара Тургуда-реиса, которого до тех пор держали гребцом на галерах. Так и в 1558 году генуэзцы будут спасать свои жизни, посылая деньги и еду османскому флоту, который появится в водах Тирренского и Лигурийского морей[367]. Напоследок скажем, что многие новости на страницах Gazette de France свидетельствуют о том, что в ХVII веке корсары избегали конфликтов друг с другом[368].

По существу, страны, чей главный доход составляла морская торговля, – такие как Венецианская республика, – относились к пиратам в равной степени сурово, независимо от того, какую религию те исповедовали. Венецианцы настолько ненавидели иоаннитов, постоянно нападавших на их корабли и грозивших мирным отношениям республики с османами, что в 1565 году не скрывали радости, когда турки захватили форт Сант-Эльмо[369]. Убивая или ссылая на галеры большинство захваченных мальтийских корсаров[370], венецианцы даже подумывали отдать самых свирепых пленников Улуджу Али, капудан-ы дерья османского флота[371]. Когда же великий магистр мальтийского ордена, узнав об этом, захватил у себя в порту корабль венецианцев, это переполнило чашу их терпения. В 1584 году сенат примет решение о начале войны[372], и разъяренные капитаны галер начнут без колебаний отрезать пальцы пленным госпитальерам[373].

И это не должно удивлять, ведь для венецианцев безопасность торговых путей на Средиземном море касалась не только экономики. Пиратские набеги в Адриатическом море (или в «Венецианском заливе», как его окрестили современники) вели к оспариванию тех прав, которые республика издавна заявляла на эти воды, считая их своими. Договор 1577 года гласил, что иоанниты не будут осматривать корабли венецианцев, а если это все же произойдет, то не станут отбирать у них товары. Распространялся договор и на товары мусульман и иудеев[374], – вот только госпитальеры его не придерживались. И даже если рыцари не трогали добра на венецианских судах, они устраивали дипломатические скандалы, нападая на османские корабли. Не надо забывать о том, что Критская война (1645–1669) началась из-за безответственности иоаннитов, и, пока все силы венецианцев были брошены на борьбу с османами, иоанниты и дальше нападали на венецианские корабли, изумляя единоверцев[375].

Впрочем, не только светские торговые города-державы – скажем, та же Венеция, готовая на все во имя своей рациональной и меркантильной внешней политики, – забыли о священной войне и направляли усилия на сужение территории корсарства в погоне за прибылью. Вмешивались и другие, религиозные государства, объявив войну морским разбойникам. Разве не пытались госпитальеры создать «регион без пиратов» от мыса Едибурун до Милета? А все ведь ради того, чтобы облегчить торговлю между Родосом и Анатолийскими берегами![376] Кажется, и сам покровитель ордена иоаннитов, римский папа, тоже не проявлял особого религиозного рвения. Сикст V запретит нападать на корабли, торговавшие в христианских портах; к их грузам не притронутся и пальцем, даже если те будут принадлежать туркам или иудеям[377].

Цель второго раздела – вовсе не в том, чтобы подвергнуть сомнению религиозные убеждения османских корсаров или же слепо следовать западным источникам, утверждающим, будто мюхтэди на самом деле не были мусульманами. Безусловно, часть из них пришла к новой религии неожиданно, поневоле или от склонности к наживе, но остальные искренне обрели себя в новой вере, «удостоенные света ислама». К последним принадлежали и двое из шести мюхтэди, попавшие в плен к испанцам в 1752 году; несмотря на все угнетения, они отказались возвращаться в веру отцов и пошли на смерть в костре инквизиции[378].

Конечно, ученый не должен измерять чью-либо религиозность. Но главную мысль, которую мы пытались передать, можно выразить так: религиозные устремления не следует считать основной мотивацией корсаров. «Парадигма газы», надолго сковавшая историографию, не способствует пониманию османского корсарства как феномена минувших веков. Мы не сможем отдать должное хаотическому плюрализму средиземноморского пограничья через понятия, навязанные элитами имперской столицы в форме, соответствующей литературным традициям прошедшей эпохи, – причем еще и слегка опасаясь за то, правомерны ли эти понятия. Пограничье Западного Средиземноморья – мир, тождественный «Дикому Западу» и противопоставленный «центральным» землям. В нем резко разграничивались конфессии; в нем ссорились католики и протестанты, сунниты и шииты, а религия, словно механизм, объединяла общество и поддерживала в нем порядок. В портах, ведущих жизнь паразитов, – поскольку сама мировая экономика обрекла их на разбой, – ренегаты, лишь вчера принявшие ислам, становились святыми, а мусульмане, христиане, мюхтэди и иудеи преспокойно делились друг с другом кораблями, добычей и даже храмами.

Нам немногое известно об османских кораблях до эпохи галеонов, прежде всего потому, что скудость свидетельств, предлагающих детальные описания, мешает нам понять, какие именно корабли обозначены терминами, используемыми в источниках, и каким образом эти термины (и эти корабли) изменялись со временем. Если в османских сведениях обычно недостает деталей и все они – размытые[379], то произведения западных экспертов еще не подвергались основательному и всестороннему анализу.

Не хватает нам и наглядного материала. По крайней мере, для изучаемых нами столетий в османских архивах отсутствуют аналоги детальных планов и чертежей европейских кораблей. Миниатюры – тоже не детальны и не вызывают доверия. Например, изображение гёке (огромного османского галеона) с веслами [см. рис. 11, цветная вкладка] в известном произведении Катиба Челеби «Дар великих мужей в морских походах» – полнейший вымысел[380]. Этот корабль, над рисунком которого помещена надпись: «Изображение гёке, построенного по велению султана Баязида-хана», в действительности – составленный в середине ХVII века совокупный образ из многих элементов, которых и близко не было в эпоху Баязида II. В годы его правления парусники не располагали ни четырьмя мачтами, ни более чем одним трюмом. Что еще важнее: таких дорогих пушек на судах в те времена не размещали; и пройдет еще немало времени, пока появятся штормовые крышки иллюминаторов, а по бокам парусников – огнестрельные орудия. Напоследок, если говорить коротко, наличие весел по бокам парусника с такой высокой палубой – просто невозможно. Перед нами – фантастическое судно, и оно возникло, поскольку художник неверно воспринял выражение Катиба Челеби: «Галеон – сверх шести мавн»[381]. В то же время до сих пор не изучены османские чертежи кораблей в европейских архивах, располагающих богатейшими первоисточниками, посвященными кораблестроению. Наряду с русскими и венецианскими архивами, откуда мы позаимствовали часть рисунков для книги, французские, испанские, английские, голландские, мальтийские и итальянские документы еще только ожидают исследователей.

Адмиралтейские и финансовые записи Высокой державы (тур. Devlet-i Aliyye – одно из названий османского государства) не отображают деталей, связанных с кораблестроением, а значит, все, что написано в Турции об османских судах, не выходит за черты «истории основания» и в большинстве случаев содержит материал, противоречащий той логике, в согласии с которой шло историческое развитие судостроения в ХVI-ХVII веках. Если даже поверхностно сравнивать эти публикации с такими работами, как «Когги, каравеллы и галеоны» (Cogs, Caravels and Galleons), «Эпоха галер» (The Age of the Galley), «Пятидесятипушечный корабль» (The 50-Gun Ship), «Акула» (Le Requin), а также «Шебека и другие виды средиземноморских кораблей» (Die Schebecke und andere Schiffstypen des Mittelmeerraumes) [все выходные данные ниже] – то невооруженным глазом видна пропасть, разделяющая турецкую и западную историографию. Чтобы проводить в этой сфере научные исследования сообразно современным стандартам, необходимо и следить за этой литературой, и владеть как минимум английским и французским языками, а если работа касается средиземноморских судов, то и итальянским[382].

Что касается исследований на Западе – локомотиве мировой истории мореплавания, – то исследования, если вести речь о ХVI-ХVII столетиях, уделяют внимание северным кораблям и указывают на значительный прогресс в технологиях. Как мы покажем в дальнейшем, когда будем говорить о корсарских кальетэ, отличия османских судов от их венецианских, испанских и французских аналогов пока еще очень слабо изучены[383]. И конечно же, то, что не сделано для Стамбула, еще труднее выполнить для североафриканского побережья. Тем не менее в этом разделе мы попытаемся рассмотреть «технический» аспект тех кораблей, которым отдавали предпочтение корсары. Наша цель – приблизить читателя к пониманию восьмого раздела, посвященного набегам, и показать то, насколько прогресс судостроения изменил методы пиратских нападений, протяженность охотничьих угодий и даже состав тех, кто занимался корсарством в Северной Африке.

Перед тем как изучать виды кораблей в порядке очередности, следует выделить два их основных класса. Первый – гребные суда наподобие чектири, также названные «длинными кораблями»; к ним принадлежат галера, мавна, баштарда, кальетэ, фуста, бригантина и фырката. Второй – «круглые корабли», как мы называем парусники вроде галеона, каракки, каравеллы, гёке, буртуна и фрегата. Эти суда с высокими палубами и широкими трюмами, способные перевозить огромное количество пушек, возникли в эпоху Великих географических открытий и с ХVI века использовались в Средиземном море. В ХVII столетии они распространились и среди корсаров – и гази устремились в Атлантический океан.

Прежде всего попытаемся понять суть чектири. Эти корабли создавались для особых условий средиземноморской географии и весьма отличались от океанских парусников. Обычно они располагали одной мачтой, но в зависимости от вида могли иметь мачты для тринкете[384] и бизани[385], а кроме того, от 10 до 36 банок (скамей для гребцов). Корабли называли «длинными», поскольку соотношение их ширины и длины варьировалось от 1:5 до 1:8. Их скорость зависела не только от весел; одним из факторов, влияющих на нее, была форма корпуса. К примеру, если сделать каркас шире, чем того требовало соотношение, передняя часть судна увеличивалась, и скорость падала, поскольку водорез (cutwater) оказывался под слишком большим давлением. Вес судна возрастал, борт опускался ниже, и сопротивление воды замедляло ход корабля.

Рис. 1. Галера. ХVI в.

Галеры, настолько же низкие, насколько длинные, чем-то напоминали гигантскую рыбу-меч. Главная причина, по которой их строили с низкой палубой, – удобное расстояние между веслами и поверхностью моря. Галеры планировались пропорционально наклону весел, чтобы максимально использовать кинетическую энергию, обретаемую при гребке. Высота носа[386] такого судна составляла 2,5 метра, и только половина его находилась над водой. В средней части чектири шли почти вровень с водой; на них было крайне трудно маневрировать в открытом море и бороться с волнами. Впрочем, под водой оказывалась меньшая часть судна, благодаря чему уменьшалось сопротивление воды (hydrodynamic drag), увеличивалась скорость, а корабли становились незаменимыми на средиземноморском мелководье.

По существу, средняя скорость чектири, не превышающая двух морских миль в час, или двух узлов (knot), была низкой. Поэтому их преимущества в сравнении с парусниками заключались не в быстроте, а в способности мгновенно ускоряться и маневрировать независимо от ветра. Но если корабли с длинным корпусом увеличивали на воде скорость, то корабли с коротким корпусом лучше маневрировали. Согласно Гилмартену, судно с полным экипажем и главной пушкой на борту, очищенное от водорослей, могло в среднем держать скорость в три с половиной и даже четыре узла на протяжении восьми часов, и за первые двадцать минут на воде даже разгонялось до семи с половиной узлов[387]. Ему возражают Бондио, Барлет и Зисберг, пришедшие к иным выводам в ходе тщательных экспериментов. По их мнению, капитаны, используя энергию гребцов оптимально – с поочередными гребками – могли вести судно по морю со скоростью четыре узла на протяжении десяти часов. Опять-таки, в первый час корабли могли развить скорость в пять узлов; пятнадцать минут максимальных усилий гребцов дали бы шесть узлов, но никак не семь[388]. Как мы еще убедимся, корсарские галеры были и быстрее, и легче обычных, но одинаковая конструкция давала им в среднем лишь незначительное ускорение. Впрочем, пиратам прежде всего требовалась стратегическая скорость и маневренность. Именно благодаря весельным судам, спроектированным с этой целью, им и удавалось независимо от ветра настигать и захватывать корабль-жертву.

Подобные рывки были не под силу парусникам. Но проблема состояла не только в этом. Такие достоинства парусников, как способность выдержать сильные волны и шторм, мало что значили в спокойном Средиземном море, а корпус с большой осадкой затруднял навигацию на мелководье. Парусные суда появились в Средиземноморье, когда корабли еще не оснащали пушками, а война и корсарство зависели от маневренности, и потому их единственным достоинством была высокая грузоподъемность. Оттого парусники обычно предстают перед нами как торговые корабли; причем даже в этом с ними до начала ХVI века соперничали мавны (galea grossa), чья грузоподъемность увеличилась.

На войне парусники могли служить лишь как часть флота. В большинстве случаев на них перевозили провиант и амуницию. Если же в бою требовались их высокие палубы или огневая мощь перевозимых пушек, приходилось или полагаться на ветер, или с помощью гребных судов выводить парусники на удобную позицию. Но даже так их пассивность могла дорого обойтись. Как показали маневры, которые в 1572 году устроили Дон Хуан Австрийский и Улудж Али, применение парусников на поле боя порождало целый ряд тактических проблем[389].

Навигация в Средиземном море, как правило, шла вдоль побережья[390]. Ветра постоянно дули в северо-западном и северо-восточном направлениях, и плыть с запада на восток и с севера на юг было легче, а вот держать обратный курс на запад и на север – труднее[391]. При попутном ветре галера из-за треугольного паруса с трудом сохраняла равновесие, а кроме того, палуба находилась очень близко к воде, и потому галеры были совершенно беззащитны перед суровыми ветрами в открытом море. К тому же, когда галеры шли против господствующих ветров, им приходилось полагаться на морской бриз и на прибрежные течения, направленные против часовой стрелки, – иными словами, плыть у берега. Более того, как мы убедимся чуть дальше, галерам по причине их низкой грузоподъемности приходилось постоянно причаливать к берегу, чтобы экипаж пополнял запасы воды и провизии[392].

Зимой выходить в море на чектири было очень рискованно. Корабли быстро теряли равновесие из-за низких палуб, почти параллельных морской поверхности. Помимо того, галеры не только были беззащитны перед волнами (как будто одного этого не хватало) – в корабли через открытый верх постоянно попадала вода, и гребцы промокали с ног до головы. Легко было плыть лишь при хорошей погоде, с апреля по сентябрь. Только новаторские изменения в кораблестроении, шедшие с ХІІІ по ХVII век, а также усовершенствование карт и компаса немного расширили этот период[393]. Подчеркнем, ссылаясь на Пьера Дана, что в 1630-х годах алжирские галеры очень редко выходили в море осенью, и навигация продолжалась с мая по сентябрь[394]. И проблему представляли не только волны. В плохую погоду невозможно различать ориентиры. В эпоху Античности и Средневековья мореплаватели, выходящие на галерах зимой, не могли рассмотреть ни звезд, ни берега сквозь дождь, туман и снег[395]. Поле видимости сокращали и низкие, по сравнению с парусниками, мачты галер (13 метров против 32-х); видно было лишь на 13 км (в отличие от 20 км на парусных судах), и тем самым было сложнее отслеживать объекты-ориентиры[396]. С ХІІІ века преодолеть две последние трудности помогали компас, квадрант (quadrant)[397] и астролябия[398] – и ими, в связи с новшествами в судостроении, пользовались все чаще. Но этим опасности зимы не ограничивались. Наряду с внезапными бурями морякам препятствовали суровые ветры – мистраль, бора, вардар (vardarac), особо опасные на южном мелководье[399]. Впрочем, мы вновь хотели бы подчеркнуть, что те, кто полагает, будто зимой в Средиземное море корабли не выходили, ошибаются. Алчные реисы настаивали на риске и морских походах даже в это время[400].

Наряду с соперничеством держав в развитии пушечных и корабельных технологий увеличивались и галеры. На них набирали все больше гребцов. В ХV столетии на галерах выделяли уже от шестнадцати до двадцати банок, по два человека на каждую; при этом длина судна составляла 38 м, ширина – 5 м. В ХVI столетии количество весел сначала возросло до двадцати пяти, затем сократилось до двадцати четырех; на каждую скамью приходилось уже по три гребца. Вследствие таких перемен размеры самих галер также увеличились, составив в длину 40–42 м, в ширину – 5,7 м[401].

Еще одна из важных перемен ХVI века – новый метод гребли, применяемый с середины столетия. Именно тогда свершился переход от системы alla sensile, при которой каждому гребцу выделялось свое весло, к системе a scaloccio, при которой все вместе тянули одно, длинное и тяжелое[402]. Прежде всего в системе alla sensile гребцы должны были научиться держать общий ритм, чтобы весла не задевали друг друга[403]. Однако в новой системе не требовалось обучать всех гребцов: хватало и того, чтобы ритм, слыша свисток надсмотрщика, соблюдал загребной (он же старший гребец); а остальные уже подстраивались сами, – в чем весьма помогали плети[404]. Это и стало причиной перехода к системе a scaloccio – технических преимуществ над alla sensile у нее не было[405]. В условиях, когда очень многие гребцы умирали, не выдерживая трудностей плавания[406], новая система стала настоящим открытием. Благодаря ей за весла можно было усадить невольников, что решило проблему поиска гребцов для центральных держав и проторило путь к развитию корсарства, – ведь теперь возросла потребность в рабах.

Новый метод повлек и вторую перемену: теперь на банке помещалось сколько угодно гребцов. Прежде каждый, обязанный тянуть свое весло, действовал отдельно от остальных; тому, кто занимал на скамье среднее место, приходилось вставать на ноги и вместе с веслом запрокидываться назад, находясь лишь в пределах 20–80 см от соседей [см. рис. 3] – ведь впереди находились весла двух других гребцов. Угол, под которым располагалось весло самого крайнего, составлял 24°, у среднего – всего 19°, и четвертый гребец не сумел бы помочь тройке ничем, даже просто собственной тяжестью[407]. А чтобы усадить на скамью четвертого гребца, требовалось изменить соотношение ширины и длины корабля в пользу первой, иначе говоря, – округлить корпус. И это сделали, но возникшие баштарды не сумели развить ожидаемой скорости. Все просто: чем больше расширялся корпус корабля, тем сильнее возрастало сопротивление воды его движению[408]. Тем не менее при новой системе гребли, не очень увеличивая галеру, можно было усадить на скамью по четыре, по пять, по шесть человек и даже больше. К примеру, если для галеры ХVI века, имевшей двадцать четыре банки, хватало сто сорок четыре гребца с местом для троих на каждой скамье, то уже через столетие, в эпоху Людовика XIV, на подобных французских кораблях их было двести шестьдесят, а на огромных адмиральских галерах – вдвое больше[409].

Однако пусть галеры и избегали открытых вод в Бахр-и Сефид – Белом море (так османы называли Средиземное), где трудно было упустить берег из вида, но это не значит, будто они плыли только на веслах, – эти корабли располагали и парусом. Как мы упоминали, на средневековых галерах парус был лишь один. Но на больших судах их могло быть больше[410]. Начиная с ХІІІ столетия по крайней мере два паруса, прежде всего тринкете (фок) и маистра (грот), стали правилом[411]. Удивительно, что парус использовался даже чаще, чем весла. По статистике Фасано-Гуарини, изучившей путешествия венецианского посла Леонардо Доны между Венецией и Стамбулом в 1595–1596 годах, галера дипломата в августе-сентябре провела в плавании 38 % времени. О 7 % этого времени неизвестно ничего, но остальные 31 % распределились так: 15 % (48 % от общего) пройдено под парусом; 11 % (35 %) на веслах; еще 5 % (16 %) – и на веслах, и под парусом. На обратном пути в феврале галера тоже шла под парусом дольше. Если из 31 % времени, проведенного в море, мы вычтем 4 % (неизвестность), то остальные 27 % распределятся так: 11 % (41 % от всего времени) – под парусом; 7 % (26 %) – на веслах; еще 9 % (33 %) – и весла, и парус[412].

Вероятно, не совсем правильно будет и называть эти корабли «чектири» (от тур. чекмек – тянуть). Весла скорее служили гарантией похода для судов, нежели их главной двигательной силой; кроме этого, они увеличивали маневренность. В то же время гребля при необходимости давала «чектири» возможность ускориться, которой не располагали парусники; как мы упоминали, при максимальных усилиях гребцов судно могло развить скорость до 6–7 узлов в час.

Но не это ли и требовалось корсарам? Даже в ХVIII столетии они не отказывались от весельных кораблей и приспосабливали весла к парусникам. Ведь такое сочетание означает оптимизацию скорости: ее средний показатель возрастал как раз оттого, что на парусах шли при ветре, а на веслах – в спокойную погоду; кроме того, порой весла и парус можно было сочетать. И не следует забывать, что паруса еще и позволяли гребцам отдохнуть.

На корме галер, имевших открытый верх, размещался «ют» – надстройка на корпусе судна. В этом сооружении, которое можно назвать и капитанским мостиком, отдельно от остальных солдат и гребцов (как и полагалось), находились реис с офицерами, а за ними стоял у штурвала кормчий. Рубки немного возвышались над судном, поскольку и капитану, и рулевому требовалось видеть, что происходит впереди; тем самым под ними образовалась дополнительная площадь – за счет нее удавалось добиться двух целей сразу. В нижней части юта реису и офицерам высшего ранга отводилось несколько кают. Впрочем, ни в излюбленных пиратских кальетэ, ни в их меньших версиях не было ни кают как таковых, ни самого юта. Чтобы обрести всю эту роскошь, наши гази должны были дожидаться того дня, когда они присоединятся к султанскому флоту.

Рис. 2, 3. На рисунках изображена система alla sensile, где каждый гребец тянет отдельное весло. В ХVI веке на банки посадят третьего гребца, а систему также нач-нут называть a terzarolo. Гребцы синхронно поднимались на ноги, становясь на скамеечку впереди, и вместе с веслами запрокидывались назад – это называлось monta e casca (встань и упади). Их требовалось обучать: лопасти весел должны были одновременно опускаться в воду и не биться друг о друга. Поэтому на галеры брали не только рабов и преступников, но и вольнонаемных. Система, идеальная для двоих гребцов, утратила смысл, когда на банке стало больше людей, и ей на смену пришла другая – a scaloccio. Для флотов, в которых не было невольников (таким был венецианский), новая система предвещала плохие новости, но империям была очень выгодна, а пираты, искусные в захвате рабов, жадно потирали руки.

Изображения: Ercole, Le galee mediterranee, 54, 78

Рис. 4, 5. Как понятно из рисунков, число гребцов на банке возросло до трех, и во время monta e casca средний не мог полноценно выдвинуться вперед, поймать импульс и создать необходимую кинетическую энергию. В результате увеличение числа гребцов не решало новых проблем, связанных с логистикой и дополнительным весом, а избыток весел увеличивал вероятность того, что они начнут сталкиваться. Опытных гребцов, способных работать в alla sensile, было весьма немного, и найти рабочую силу для многолюдных флотских экипажей оказывалось крайне трудно. Массу проблем решит лишь распространенная во второй половине ХVI века техника a scaloccio, при которой все гребцы будут тянуть одно весло. Новая система, позволив разместить по шесть человек на скамье вместо прежних трех, предвосхитила пополнение банок неопытными в гребле преступниками и рабами. Требовалось лишь сделать так, чтобы «загребной» – старший гребец – задавал ритм остальным. В противном случае ни Османы, ни Габсбурги, ни Франция времен Людовика XIV не смогли бы набрать на флот десятки тысяч необходимых гребцов. Рисунки Рене Барлета: Bondio, Burlet and Zysberg, «Oar Mechanics and Oar Power», 186, 188

От кормы до носа корабля тянулся проход, так называемый «мостик» (corsia); он разделял на две части банки гребцов и при ширине в полметра позволял проходить между рядами лишь одному человеку. Поскольку вверху над гребцами не было никакой платформы, коридор соединял нос и корму, служившую центром командования. Справа и слева устраняли по одной банке; со стороны штирборта, то есть справа, отводили место под печь[413]; слева, на бакборте, размещали спасательную шлюпку[414]. Если же офицеры находились на капитанском мостике, то солдатам приходилось сидеть между весел на доске, именуемой «манка» (исп. ballestra)[415]; кроме этого, они не имели права даже шевелиться, чтобы не трясти галеру, которая с трудом сохраняла равновесие.

На краю корабельного носа под легким уклоном вверх был вделан водорез, называемый итальянцами «спероне» (sperone); имея 6–8 метров в длину, он завершался железным или бронзовым концом[416]. Такие носы, в отличие от таранов древнегреческих кораблей, служили не для того, чтобы таранить вражеские суда, – иначе бы их водорезы крепились под водой, а не поверху. Многие историки повествуют о том, как такие водорезы стопорили вражеское судно при столкновении и облегчали абордаж; они могли исполнять и роль площадки, которая помогала солдатам заскочить на корабль противника[417].

По мнению Окая Сютчюоглу, такой прямой абордаж крайне усложнял бы позицию атакующих. Однако нам известно, что солдаты одной из мальтийских галер, нападая на османские торговые суда, запрыгивали на них именно с носа[418]. Такие детали ставят под сомнение утверждение Сютчюоглу, пусть даже и не опровергают его полностью, ведь в итоге нос ломался под их тяжестью (den esporen oder schnabel); кроме того, корабли, которые они захватывали, были торговыми, а не военными. В любом случае Сютчюоглу указывает на два назначения носа галеры; чтобы развеять сомнения, достаточно сказать, что кроме этих были и другие. И первое из них – служить точкой визирования, чтобы лучше наводить на цель пушки, установленные на носу; второе – создать точку опоры для натягивания паруса с тринкете – передней мачты[419]. Отметим, что на это указывает и известный историк Роджерс[420].

Еще одно новшество ввели на галерах в ХVI столетии, с распространением огнестрельного оружия. На галерах, лишенных верхней палубы, размещать орудия было очень сложно. В 1530-х годах проблему решат испанцы: они пожертвуют скоростью судна, разместив на его носу сооружение, называемое arrumbada (рамбада). На этой высокой платформе, расширявшейся в стороны (как и ют), находились солдаты; а под ними, внизу, ставили пушки (на галерах их располагали не по бокам, а впереди и сзади). Иначе говоря, если ют служил убежищем, то рамбада – военной платформой, оснащенной оружием. Галеры, потяжелевшие за счет нововведений, впредь окажутся беспомощны перед молниеносно атакующими пиратами, несмотря на все боевое оснащение. Тем не менее прочие народы Средиземноморья не замедлят взять пример с испанцев. В 1550-х годах Генуя и Папская область, а в 1560-х – французы тоже начнут достраивать на носу своих чектири рамбаду[421]. Тем временем османы, которые не размещали много пушек на кораблях, весь ХVI век будут избегать тяжелых ютов. На кормах галер, изображенных в книге Пири-реиса, мы видим лишь простенькую надстройку с навесом[422]. Она защищала капитана с офицерами от солнца; о какой-либо каюте здесь не могло быть и речи. Точно так же никого не должно удивлять то, что корсары, обожавшие скорость, считали лишними тяжелые платформы для пушек и не возводили ничего подобного на кальетэ.

Чектири располагали крохотным трюмом, поскольку имели узкую подводную часть. Кроме этого, по сравнению с парусниками, они были намного многолюднее: на каждом чектири находилось 150–200 гребцов, 20–30 моряков и 50–60 солдат. На кораблях приходилось перевозить много людей, вместимость трюма была ограниченной, и это не позволяло проводить долгих операций. Галеры могли продержаться в море максимум две недели, а потом экипажу приходилось сходить на берег за водой, провиантом и древесиной[423]. Да и упомянутый срок порой был меньше, а в ХVI веке постоянно сокращался ввиду возрастания размеров галер и количества людей на них. Это, как выразился Гилмартен, вело к «стратегической стагнации»[424].

И даже если оставить в стороне проблемы с провиантом и древесиной, прежде всего приходилось пополнять запасы воды. Она исчезала моментально: на галерах не было ни крытого верха, ни малейшей защиты от палящего солнца[425], гребцы страдали и от постоянного обезвоживания, и из-за потери сил, и из-за того, что питались пересоленным мясом, – его, как и многую другую пищу, держали в соли, ведь иначе его было не сохранить. Гилмартен допускал, что ежедневно на одного человека приходилось по полгаллона (1,9 л) воды[426]. Прайор находил его версию «консервативной»[427]. Что же касается других историков, то те существенно повысили показатель: до 7 литров[428]. Последняя величина кажется логичной и мне, и если взять ее за основу, получится, что недельная норма воды на человека составляла 50 литров. В таком случае всякую убедительность теряет версия, согласно которой экипаж галеры при таких условиях выдерживал двухнедельное плавание без пополнения запасов воды. Ради скорости моряки избавлялись от самого малого груза – и не было никакого смысла брать с собой еще 200–250 бочек воды (12–15 тонн), чтобы пробыть в открытом море две недели вместо одной. Бондио, Барлет и Зисберг пришли к выводу, что французская галера ХVII века, перевозившая 500 бочек, могла провести в открытом море не больше недели[429]. Кто-то говорит, что и того меньше; Гвидо Эрколе, один из наиболее компетентных исследователей галер, говорил, что корабль мог оставаться вне берега максимум три дня[430].

В плавании чектири требовалось регулярно промасливать. А чтобы галера хорошо удерживала смазку, ее следовало надежно проконопатить еще на стадии постройки. В отличие от античных галер, сооружаемых с обшивки, у средневековых чектири сперва делали корпус. Этот метод был менее затратным и не требовал мастерства; единственный его недостаток заключался в том, что в отверстия, которые оставались между древесиной, просачивалась вода[431]. Чтобы их законопатить, требовалось вырезать пазы между досками, заполнить щели паклей, сделанной из льна, конопли или клочьев изодравшейся веревки, и замазать все это сверху битумом/нефтью; если же их не было, годились и простой деготь с древесной смолой. А чтобы предотвратить проникновение воды, в заранее заготовленные отверстия вколачивали деревянные гвозди, и обработанная таким образом поверхность, соприкасаясь с жидкостью, разбухала и сводила просачивание к минимуму. Впрочем, деревянные гвозди и в наши дни служат для этого в конструкциях некоторых кораблей. Наконец, чтобы изолировать проконопаченный корпус от воды и облегчить его скольжение, проводили полировку[432]. Добавив в битум краску и нанеся эту смесь поверх законопаченных швов, можно было еще до промасливания обеспечить судну дополнительные изоляционные и гидродинамические преимущества.

Такие операции, выполняемые при постройке чектири, требовалось регулярно повторять и во время плавания, поэтому на судах держали паклю, смолу, деготь и животный жир. Корабль вытягивали на сушу и переворачивали набок, нижнюю часть очищали от водорослей и морских ракушек; затем заделывали трещины, затирали пазы и полировали доски перед промасливанием. Так устраняли шероховатость судна (не надо забывать, что тонкие, длинные и низкие корпуса галер были призваны уменьшить сопротивление воды)[433]. Затем трещины, возникавшие в дереве под разрушительным воздействием соленой воды, заделывали паклей и заливали сверху смолой, которую кипятили в казане[434]. В результате сквозь днище не просачивалась вода, жукам-точильщикам не удавалось добраться до дерева, и даже водоросли с грязью не цеплялись к гладкой поверхности. По словам Катиба Челеби, за время похода такую починку проводили дважды[435], а некий испанец в ХVI столетии утверждал, что ею следует заниматься ежемесячно или по крайней мере раз в два месяца[436]. Маркантонио Донини, секретарь байло, подчеркивал регулярность этого дела[437].

Само собой, починку повторяли и по возвращении в порт. Следует только заметить, что те, кто желал пришвартоваться на глазах у соотечественников на чистом, сияющем и победоносном судне, заблаговременно чинили его в чужом порту. Например, в 1533 году Хайреддин Барбарос промасливал свои корабли в Чанаккале перед тем, как причалить к берегам Стамбула, возвратившись из Алжира[438]. По мнению Сосы, алжирские корсары промасливали (порт. espalmar – «чистить корпус») суда на христианских побережьях, где и охотились, или же, по возвращении оттуда, в североафриканских портах. Естественно, они предпочитали порты, расположенные поблизости: если корабли отправлялись к испанским берегам или же Балеарскому архипелагу – Шершель, а если в сторону Корсики, Сардинии, Сицилии, Калабрии, Генуи, Неаполя и Тосканы, – то такие порты, как Беджайя, Аннаба, Бизерта, Гар-эль-Мельх, Келибия, Сус и гавани острова Джерба[439].

До сих пор мы изучали боевую галеру (galea sottile), которую предпочитали центральные державы. Однако существовали и другие ее типы, зависевшие от размеров. Какими же пользовались корсары? Здесь нелишни два комментария. Во-первых, следует признать, что у нас крайне мало сведений о том, как корсары пользовались кораблями, поскольку недостает источников, а исследования, связанные с подводной археологией, в магрибских водах не проводились. Во-вторых, совершенно непонятно, насколько можно обобщать и те отдельные факты, которые нам известны. Конечно, на берегах Магриба древесины очень не хватало, и корсары были рады любым кораблям, попадавшим к ним в руки, отчего и не следует ожидать от них стандартов, принятых на верфях Стамбула или же Барселоны с Венецией.

И все же мы можем кое-что рассказать о самых распространенных корсарских предпочтениях. Перед тем как продолжить изучение видов галер, напомним, что для охотников за кораблями самым важным критерием в морских набегах была скорость. Современники восхваляли корсарские суда за быстроту[440], а некоторые, тот же Сервантес, даже высмеивали корабли христиан, сопоставляя их с пиратскими[441]. Пьер Дан, сравнивая «рабов ветра» (esclaves des vents) с другими галерами, уподобляет их орлу и видит достойными титула «морских королев» (les Aigles & les Reines de la mer)[442]. Гилмартен классифицировал корсарские корабли, которые будто вели «морскую герилью в прямом смысле слова», как «стратегические рейдерские суда»[443]. Они стремились как можно быстрее захватить беззащитные суда противника и еще скорее удрать, если грозили неприятности, иначе говоря – при виде боевых галер, оснащенных пушками и неисчислимыми аркебузами в руках солдат.

Рассмотрим сначала габаритные вариации галеры. В 1294 году венецианцы, решив совместить ее маневренность и боевую мощь с размерами трюма «круглых кораблей» (galea da mercanzia), начали строить торговые галеры с более высокой палубой и, соответственно, внутренним отсеком. Такие суда, возившие даже пилигримов на Святую Землю, можно было в любой момент переделать в военные. Они получили название больших галер (galea grossa)[444]. В ХVI столетии эти же чектири, которые османы именовали мавнами[445], разрослись до пропорции 1:6 (47,8 х 8 м). Из-за своих габаритов они совершенно не подходили корсарам.

Карта 2. Охотничьи территории корсаров в Магрибе и Западном Средиземноморье

В первые тридцать пять лет ХVI века большие галеры исчезают, поскольку их постройка обходилась очень дорого, однако во второй его половине они опять появляются в видоизмененном облике. Эти галеасы (galeazza), возникшие с распространением огнестрельного оружия, османы все еще называли мавнами[446], хотя те уже мало чем напоминали прежние чектири. Ведь на гигантском «тучном» судне (52 х 9 м), стояло 23 банки, и на каждой пятеро гребцов тянули 18-метровое весло[447]; а впереди возвышалась рамбада намного больше той, какую ставили на кормеgalea grossa. Эту рамбаду строили в форме эллипса, и пушки, установленные в ней, стреляли не только вперед, но и в стороны. Ют, хоть и не имел аналогичной формы, отличался высотой. Палуба у галеаса тоже была очень высокой, и ее защищал планширь, отчего противнику было тяжелее брать величественный корабль на абордаж. Ко всему прочему, по бокам галеаса, в отличие от галеры, могли располагаться пушки[448].

Сражение у Лепанто – самый яркий пример того, насколько эффективен огонь из пушек и аркебуз, если его вести с высоких рамбад. Шесть венецианских галеасов, занявшие позиции впереди христианского флота и посеявшие панику в османских рядах, стали одним из факторов, определивших победителя в баталии. Вот почему они описаны и в источниках тех лет, и в работе Гилмартена, которая до сих пор считается классикой[449]. Османская галера, снабженная всего одной большой 30-фунтовой пушкой и двумя малыми, явно уступала таким плавающим крепостям, на каждой из которых стояло двенадцать 50-60-фунтовых колонборн (кулеврин)[450], баджалушки[451], 89 больших пушек под ядра весом по 14–30 фунтов (ок. 6-14 кг) и 58 малых пушек[452]. Кроме того, в отличие от галер, стрелявших лишь вперед, из рамбады галеаса, подобной эллипсу, удавалось вести огонь на 270°. Однако корабли были очень громоздкими – у Лепанто их понадобилось выводить перед остальными галерами при помощи гребных судов, – и понятно, что галеасы были непригодны для корсарского ремесла.

Среди них находились и статусные флагманские корабли, скажем, баштарда, капуданэ и рияле (см. глоссарий). На них могло быть от 27 до 36 гребцов. Такие корабли приличествовали славе военачальников и командиров (согласно иерархии доиндустриальных аграрных обществ); причем их первенство, на что указывает Филип Уильямс, заключалось не только в мощи и роскоши, но и в невероятной скорости, которую они могли развивать (впрочем, только если гребцы были опытны). Но чем больше становилось галеасов, тем выше оказывались финансовые и логистические трудности, поэтому их число всегда оставалось ограниченным. Быстрота способствовала долгим погоням, но галеасы не могли моментально разгоняться, поскольку несли более тяжелый запас воды.

Рис. 6. Чертеж галеаса

И не следует забывать, что они обладали более низкой маневренностью по сравнению с галерами, на которых было меньше банок[453]. И даже несмотря на быстроту, галеасы не вызывали у корсаров восторга. Впрочем, до ХІХ века эти корабли порой будут даже играть роль флагманов[454].

Корсары предпочитали более короткую и узкую версию галеры – кальетэ. Даже в походах с султанским флотом пираты шли в основном на этих кораблях. Документ из испанских архивов сообщает, что в 1565 году алжирский флот под предводительством сына Барбароса, алжирского бейлербея Хасана-паши, присоединился к османам, осадившим Мальту. В его состав входили 34 корабля, из них 7 галер и 27 кальетэ, причем три галеры были захвачены у мальтийских рыцарей[455]. А по рапорту испанских шпионов накануне сражения у Лепанто в порту Алжира стояло на якоре семь галер – и 22 кальетэ, на каждом из которых насчитывалось от 15 до 22 весел[456].

Впрочем, с кальетэ следует познакомиться подробнее. Распространенный взгляд, согласно которому корсарские кальетэ были меньше боевых галер (galea sottile) и на них насчитывалось по 16–20 банок, не соответствует истине[457]. В дневниках Санудо, составленных в начале ХVI столетия, упоминается кальетэ с 22 скамьями[458]. А в «Газавате», написанном примерно спустя полвека, говорится, что большинство пиратских кораблей располагало 18–24 банками. Одно из судов Барбароса на его страницах также именуется «большим кальетэ»[459]. Похожие факты приведены и у нас (табл. 1, раздел 1). Антонио Соса именует словом «кальетэ» 35 кораблей, которые видел в алжирском порту в 1581 году. Пятнадцать из них имели больше двадцати банок, два – по двадцать четыре, одно – двадцать три и двенадцать – по двадцать две[460]. В 1590 году и сам венецианский байло Джованни Моро говорил, что все пиратские корабли, пусть их и именуют как «кальетэ», имеют 23–24 скамьи. Возможно, байло представлял себе венецианские кальетэ длиной около 27 метров и с 18 банками, отчего стремился подчеркнуть, что корсарские кальетэ большие, как галера[461]. Пантеро Пантера тоже отмечает, что в 1614 году число банок на маленьких кальетэ равнялось восемнадцати, на больших – не превосходило двадцати трех, а в Магрибе их строили размерами с обычную галеру[462]. Еще один автор ХVII столетия, Катиб Челеби, говорит, что кальетэ имели от 19 до 24 весел[463].

В общем, отличать галеру от кальетэ по числу банок неправильно. В начале ХVI столетия кальетэ отличались тем, сколько гребцов размещалось на одной скамье, и это, в свою очередь, влияло на ширину кораблей. Из записей Санудо можно сделать вывод, что двое гребцов сидели на скамье кальетэ[464], и в отдельных случаях за каждым из весел, которым можно было дотянуться до печи, сидело двое, а за остальными – по одному[465]. В 1529 году венецианец Фаусто Веттор назвал галерой корабль с двадцатью скамьями, который он построил, взяв за пример римскую квинквирему – quinquereme (судно с пятью веслами на каждой скамье)[466]. Причиной тому послужило количество гребцов на корабле – по пять на банке – и, соответственно, его необычная ширина.

Время не стояло на месте, и чем чаще менялось число гребцов на скамье, тем сильнее стирались различия галер и кальетэ. Как мы увидим, на исходе ХVI века корсары сажали на скамью по четыре гребца. Все, что отличало теперь кальетэ от галеры, – это отсутствие паруса-тринкете, юта и носа, иными словами, тех надстроек, которые на протяжении века возводили на галере, увеличивая ее вес. Тот же Соса, называя кальетэ Улуджа Али «большой галерой» (galeras gruesas), предпочитает именовать баштарду, на которой благодаря 26 банкам было больше весел, не иначе как «баштардой-кальетэ» (galeota bastarda)[467]. Тем временем венецианский переводчик Джиованни Баттиста Сальваго обозначал словом «кальетэ» именно галеры с 25 скамьями. Вся эта путаница только подтверждает наш тезис[468]. Да, на этих проворных кораблях, нацеленных лишь на захват и побег (preste et a giongere et a fuggire) могло размещаться по четыре-пять гребцов на банке, и плавало на них по сто сорок солдат-левендов; вместе с тем, пока на этих судах не было надстроек и фок-мачты (тринкете), их называли не иначе как кальетэ.

В ХVI столетии упомянутым конструкциям, делавшим увесистые галеры еще тяжелее, не было места на кальетэ: ценились легкость и маневренность[469]. А рамбады, распространившейся с 1530-х годов, корсары избегали еще и потому, что им не требовалось стрелять из луков или арбалетов-аркебузов. Их молниеносные корабли делались с расчетом на абордаж. Оттого на этих судах и не было много пушек: пираты стремились захватить чужой корабль, а не потопить его. И пушка у них была всего одна, благодаря чему удавалось избавиться не только от лишнего веса рамбады, но и от тяжести двух ее дополнительных пушек, каждая из которых весила по две тонны, – не считая их 30-40-фунтовых ядер (ок. 14–20 кг). Куда тут еще рамбада! Не хватало места даже для тяжелой фок-мачты! Согласно Пьеру Дану, лишь на некоторых кальетэ сооружался ют; да и то самый скромный и простенький. Поскольку эти корабли, по сравнению с галерами, были легче и имели низкую палубу, ют мог нарушить их равновесие при сильном ветре. Тогда кальетэ мог и затонуть в плохую погоду[470].

Кроме того, вес судна уменьшали, следя за тем, чтобы его не украшали и не тянули на палубу лишние вещи. Так как набеги пиратов длились не больше сорока-пятидесяти дней, им не приходилось особо тревожиться о провизии. В 1662 году управляющий (Intendant-Général) верфью Тулона де ля Гетт писал королевскому секретарю Франции по делам флота Жан-Батисту Кольберу, что корсары берут с собой на корабли только легкие пушки и запасаются провизией лишь настолько, чтобы ее хватило от шести недель до двух месяцев[471]. Арвьё подтверждает, что пираты брали в поход очень мало вещей: боеприпасы, воду, галеты, овощи, лук, масло, сыр и разную солдатскую мелочь.

На их кораблях не было ни спальных мешков (branle) с матрацами (matelat), ни сундуков (coffre), ни другой мебели (autres meubles); каждый спал под своим плащом-бурнусом[472]. Антонио Соса упоминает еще об одной очень важной детали: оружие и боеприпасы особо аккуратно размещали в нижнем грузовом отсеке, чтобы удерживать равновесие судна; иногда туда для этого даже спускались солдаты[473].

Пиратские хитрости заметят и в Стамбуле: сразу после поражения у Лепанто там жаловались Улуджу Али, который отстраивал флот, что в старых галерах чрезвычайно большие нижние отсеки, и корабли не могут двигаться на воде из-за лишнего груза («море неподвластно им, они лишены свободы и не могут действовать»). И Стамбул, вероятно, приписав свое разгромное поражение, случившееся четыре месяца назад, именно увесистости галер, велит молодому капудан-ы дерья (командующему флотом Османской империи) переделать трюмы в галерах Терсане-и Амире[474] на такие же тесные, как и на судах Алжира, откуда капудан недавно прибыл[475]. Тем не менее, если провизия, оружие и боеприпасы еще давали возможность «сэкономить», то экипажи – ни в коем случае. На кораблях корсаров всегда было полным-полно солдат: они шли на абордаж ради удачной охоты – захвата чужих кораблей вместе с их экипажами и грузами[476].

Масса источников свидетельствует о том, как корсары, ломая захваченные галеры, переделывали их в кальетэ. Эти слова могут означать как то, что они разбирали судно в прямом смысле по доскам[477], так и то, что они лишь облегчали его вес, снимая те надстройки, которые отягощали галеры. К перестроенным кораблям могли принадлежать и «большие кальетэ», о которых идет речь в «Газавате», и те, которые в списке Сосы имели по 24 скамьи и принадлежали Буюк Мураду-реису с Джафером-пашой. Опять-таки, от самого французского посла де Брева мы узнаём, что в 1605 году на двух галерах Буюк Мурада-реиса, имевших по 26 банок, не было рамбады[478]. Скорее всего, дипломат описал те же большие кальетэ, о которых упоминал и Пантера; они лишь были похожи на галеры. И Соса, именуя словом «кальетэ» все большие чектири в Алжире, убедит нас, что так и называли галеры, лишенные рамбады. Однако несомненно, что часто встречаются и «малые кальетэ», снабженные 16–20 скамьями. В перечне Аэдо (1581) наряду с пятнадцатью большими кальетэ фигурируют и двадцать малых, из которых семь было оснащено двадцатью веслами, одно имело девятнадцать, десять – по восемнадцать и два – по пятнадцать. Эти корабли отличались невероятной быстротой. Если бы в начале ХVI века мы взяли за основу кальетэ, сделанное в Венеции, то пришли бы в изумление от его размеров: корабль, имевший 27 метров в длину и 3 метра в ширину[479] (пропорция 1:9), был необычайно узким[480]. Так сопротивление воды, которое препятствовало движению судна, сводилось к минимуму. Был и другой фактор, снижающий это сопротивление, – на кальетэ, по сравнению с галерами, расходовалось меньше пресной воды[481].

Гребцов на кальетэ было не меньше, чем на галерах. Корсарам-работорговцам не составляло проблемы их раздобыть. Но речь идет вовсе не о тех стандартах, которых придерживались на галерах. Данные источников переменчивы: от двух до пяти человек на скамье. В начале ХVІ века Санудо говорил о «двух»[482]; заметим, что в этот период, еще до перехода к системе a scaloccio, на одной галерной банке сидело не более трех гребцов. В испанских архивах также сохранились документы, согласно которым на малых кальетэ сооружалось по 20 банок, и на каждой из них трудились двое[483].

Есть источники, повествующие и о «больших кальетэ» с четырьмя-пятью гребцами на скамье. В 1574 году Дон Хуан де Замагуэрра составил рапорт об османском флоте, где указал, что именно на скамье такого корабля находилось по четыре-пять гребцов (à cinco y à cuatro a banco)[484]. По меньшей мере трое размещались на каждой банке кальетэ, внесенных в список Аэдо; на некоторых сзади сидело даже по четыре гребца – но были такие, где столько же размещалось и ближе к носу, и ближе к корме[485]. Собственно, будь по-другому – и все чектири с пятнадцатью веслами, приведенные в списке, пришлось бы называть не «кальетэ», а «фуста». В 1590 году венецианский байло Джованни Моро скупо уведомлял, что на каждой скамье османской галеры сидит по три гребца, тогда как на корсарском кальетэ – четверо или даже пятеро[486]. В 1620-х годах Сальваго называл те же цифры: по четверо и по пятеро гребцов на весло (vogano a quatro et a cinque al remo)[487]. Затем, уже в 1630-е годы, Пьер Дан рассказывает о двухстах гребцах на двадцати трех или двадцати четырех скамьях кальетэ; получается, что каждую банку там занимало по четыре человека[488].

Здесь важно помнить, что число гребцов на банке не могло постоянно возрастать, чему самый яркий пример – ситуация с баштардами. Потому неудивительно и то, сколь дотошно корсары подбирали себе гребцов из невольников. По словам секретаря венецианского посольства Маркантонио Донини, гребцы у пиратов были buonissimi uomini (великолепные люди); тех же невольников, которые оказывались непригодными к работе с веслом (alcuno che a ciò non sia atto), корсары продавали в рабство в Анатолию[489].

А теперь обратимся к Луиджи Фердинандо Марсильи, которому посчастливилось исследовать на Дунае легкий флот османов. От него мы сможем узнать о так называемых mezzagalera, то есть «полугалерах», которые часто фигурируют в источниках, однако до сих пор остаются для нас почти неизвестными. Как повествует этот опытный ученый и военный инженер, в 1694 году османы привели под стены Петроварадина восемь меццагалер, оснащенных 18–20 банками, на каждой из которых тянуло весло по три человека[490]. Собственно, его комментарий – лишь начало. Только, к сожалению, Марсильи не объясняет, чем полугалеры отличаются от кальетэ. Составленный в 1692 году план бранденбургской меццагалеры [см. рис. 7] указывает, что она была шире, чем кальетэ; отсюда понятно, почему в перечнях корсарских кораблей нечасто встречаются подобные корабли. Тем не менее, осознавая всю опасность сравнения магрибских вод с северными, оставим все прочие выводы будущим исследователям.

Были чектири и меньших размеров, нежели галеры с кальетэ – фуста, бригантина и фырката, самые проворные среди корсарских. Они насчитывали всего от шести до пятнадцати банок, каждую из которых занимали один-два гребца. Хотим обратить внимание и на то, что малочисленными гребцами здесь выступали свободные мусульмане – на единственное весло никто и не усадил бы неопытного в гребле раба. Кроме того, на таких маленьких кораблях от каждого ожидалось участие в бою. В схватке правоверные гребцы, взяв оружие, могли помочь товарищам. На галерах и кальетэ ситуация была иная: почти все сто-двести гребцов, в которых нуждался каждый корабль, были рабами-христианами. Этому несколько причин. Во-первых, в городах на магрибском побережье жило не так много людей, и тот, кто решил бы забрать в поход тысячи жителей, рисковал создать серьезные социально-экономические проблемы. Во-вторых, корсарские набеги обеспечивали регулярные и дешевые поставки рабов в регионе. К тому же на галерах с кальетэ был ниже риск восстания гребцов-невольников, поскольку корабли были намного больше, чем фусты и бригантины с фыркатами[491].

Рис. 7. Бранденбургская меццагалера. 1692. Гюнтер Шмидт. Schiffe unterm Roten Adler (Rochstock: VEB Hinstorff Verlag, 1986), Tafel 4

Небольшое кальетэ называлось фуста. Николас Ватин, посвятивший свои исследования Средиземноморью в начале ХVI столетия, полагает, что количество банок на чектири этого вида варьировалось от двенадцати до двадцати одного[492]. Тем не менее историки, в общем-то, согласились, что 20-метровые фусты имели всего 10–15 банок[493], на каждой из которых сидело по два гребца. Однако в целом эти корабли было достаточно трудно отличить от кальетэ. Например, в 1586 году, как сообщали во Флоренцию из Венеции, венецианский адмирал Тьеполо поймал какую-то fusta de corsari, оснащенную двадцатью двумя банками[494]. Опять-таки, в двух письмах, посланных во Флоренцию из Венеции на протяжении недели, идет речь об одном и том же корабле; но если в первом послании это фуста, то в другом – кальетэ[495]. По сути, фусту можно было переделать в кальетэ[496].

На таких кораблях, ходивших под единственным латинским парусом, не имелось надстроек; на носу размещалась только пушка «коуш» да еще несколько пушек поменьше – «эйнеки»[497]. Но сколько бы фусты ни проигрывали в плане возможностей тяжелым чектири, благодаря маневренности они были бесценны с точки зрения тактики «нападай и беги». И стоит отдать должное сорока-шестидесяти гребцам, всегда готовым сражаться плечом к плечу с тридцатью-сорока солдатами.

Что же до числа банок на бригантине, которая была еще меньше, чем фуста, здесь мнения историков расходятся. Ангус Констам, утверждая, что два упомянутых вида кораблей располагали одинаковым количеством скамей, приводит число в 10–15 единиц[498]. Действительно, когда в 1577 году поймали бригантину, оттуда вышло 28 «турок»[499]. Впрочем, в 1592 году на бригантине, которую захватил христианский флот, очищавший моря от корсаров, находился всего 21 мудехар[500]. Тем не менее иные свидетельства эпохи подтверждают версию Констама. Например, документ из испанского архива (1575) сообщает о бригантине с девятью банками[501]. Как сообщает Соса, в Алжире 1580-х годов на кораблях этого типа находилось по 8-13 банок[502]. Произведение Пантеры, еще один источник начала XVI столетия, указывает 8-16 скамей[503]. Впрочем, эти мелкие расхождения не столь важны, ведь бригантину от фусты отличали не сами банки, а количество гребцов на каждой из них. На бригантине скамью занимал всего один гребец. А это уже указывает на то, что экипаж состоял самое большее из 30 гребцов и 20 солдат.

Бригантины строили без мостиков[504], их оснащали всего одним латинским парусом и только легкими пушками «эйнек»; коуш почти не встречался. Мы до конца не уверены и в их размерах. Однако заметим, что венецианцы строили эти корабли по 16 метров длиной, а их ширина, похоже, составляла около 2 метров. Не следует забывать и того, что легкие версии судов именовались saetia[505]. Османы же, выговаривая это слово как «шехтие», называли так все чектири, ходившие под латинским парусом. Тем временем Аэдо отождествлял бригантину с фыркатой – ее уменьшенной версией[506]. Ведь фыркаты оснащались всего шестью-двенадцатью банками, предназначенными для одного гребца, их мостики оставались почти незаметными, а между тем эти корабли шли даже быстрее бригантины, несмотря на еще более низко посаженную корму[507].

В отличие от галер и кальетэ, фыркаты служили в мелком пиратстве. Им недоставало мощи для крупных грабежей и сражений с крепостями; единственным их преимуществом было проворство и крохотные размеры. Эти чектири неслышно и незаметно приближались к чужим берегам – никакие другие корабли не подходили столь же хорошо для высадки на сушу. Оттого в Алжире их предпочитали не мусульмане и не мюхтэди, а изгнанники-мудехары, заинтересованные в грабительстве прежней родины. Отлично зная испанские берега, мудехары иногда прятали чектири среди скал или в пещерах, а порой зарывали их в песок и неслышно высаживались, невидимые для солдат на сторожевых вышках. Дальше им оставалось переодеться в испанцев, под покровом ночи проникнуть на 10–20 километров вглубь земель неверных и с помощью родных или бывших земляков наконец-то пленить попавшихся христиан (см. раздел 8)[508]. В море они давно наловчились поджидать жертву в засаде и мгновенно нападать на беззащитные корабли, проплывающие невдалеке. В отличие от галер и кальетэ, эти корабли выходили на охоту не только летом, но и зимой. Соса, бесспорно, преувеличивает, говоря, что фыркаты причиняли христианам самый ощутимый ущерб; однако следует признать, что их комариные укусы все же доставляли немало беспокойства. По сути, из их экипажей выходили и будущие капитаны галер и кальетэ; в общем, в Алжире 1580-х годов бригантины с фыркатами – их насчитывалось 20–25 единиц[509] – исполняли роль своеобразной опоры корсарства.

В Средние века кораблестроителям Севера не удавалось строить столь же добротные суда, как в Средиземноморье, сколько бы они ни ломали голову, пытаясь обуздать морскую стихию. Типичным северным судном в этот период стал cog[510], – торговый корабль округлой формы с одной мачтой и плоским дном. С ХІІ века когги вошли в обиход в Средиземноморье; однако лишь в ХIV столетии на здешних верфях начнут строить их усовершенствованные версии, и когги заменят круглые торговые суда, оснащенные двумя кормилами и одним парусом[511]. Благодаря удобному прямому парусу[512] и судовому рулю новым кораблям еще меньше требовались многочисленные экипажи, и их постройка обходилась дешевле. Они быстро завоюют популярность в Средиземноморье.

Но спустя какое-то время однопарусные когги уже не подходили для региона, где ежедневно возрастал объем торговли. Кораблестроители, заинтересованные в навигационных преимуществах нового корабля, решили проблему, сочетая южные и северные методы судостроения. Они начнут строить более громоздкие корабли с пропорцией 1:3 или даже 1:5. У жителей Средиземноморья они позаимствуют латинский парус и образец нескольких мачт; у моряков Севера – судовой руль и прямоугольный парус. И в середине ХIV века перед нашим взором предстанут корабли, требующие меньшего мастерства в изготовлении, чем технология строительство судна с обшивки[513], и построенные по более дешевому принципу (вначале – каркас)[514]. Тем не менее на них будут возвышаться четыре мачты вместе с бушпритом (осм. дживадыра)[515]; на нем, как и на грот– и фок-мачтах, забелеет прямоугольный парус, и лишь на бизани останется латинский. Последний повышал мобильность судна, однако его было очень тяжело использовать на больших кораблях; он способствовал плаванию против ветра, но, когда тот был попутным, появлялись проблемы с равновесием корпуса. Так был создан корабль, на котором прямые паруса легко сворачивались с помощью гитовов[516]. Он мог и противостоять океаническим волнам и мощным течениям, и ходить по мелководью безветренного Средиземного моря[517]. В торговле Венеции и Генуи с Фландрией отныне будут преобладать только такие корабли.

Тем временем в Средиземноморье со второй половины ХIV века на смену названию «когг», которое когда-то употреблялось наряду с cocha, придет обобщенный для всех круглых кораблей термин нао, или неф; ведь теперь такие суда встречались повсюду, и они не были изобретением, позаимствованным с Севера[518]. Неизвестно, когда неф в регионе стали называть «караккой»; похоже, на Востоке переименование шло постоянно. Венецианцы построят более легкий вариант нефа и назовут его barza. Собственно, в османской терминологии это была «барча».

Преобразование терминов – коча, нао, барча, каракка – указывает и на изменения в структуре самого корабля. Его палубы постепенно повышаются, а вес увеличивается до 300–600 тонн. В первой половине ХV века каракки дополнились второй и третьей мачтами, а в 1470 году к ним присоединилась и четвертая – бонавентура[519]. Но если вначале паруса на всех мачтах были прямоугольные, то затем бонавентуру и бизань увенчают латинскими, стремясь повысить маневренность судна. Благодаря четырем мачтам, на которых теперь вздувались и «габья»[520], каракки предстают уже как «корабли с полной оснасткой» (full-rigged ship)[521]; их форму можно считать и знаком торговой марки. Рамбады каракк на 4–5 метров возвышались над ютами[522]. И в случае абордажа судно обладало огромным преимуществом, причем бесценным в эпоху, когда на море все еще пользовались холодным оружием вроде копья, лука и сабли. Впрочем, не стоит полагать, будто до каракк не добралось огнестрельное оружие. Пушки размещали на ютах, а с первой четверти ХVI века – и в боковых отсеках, затворенных водонепроницаемыми крышками люков (бойниц-иллюминаторов)[523].

Рис. 8. Каравелла

Добавим, что мореходные качества каракк во многом уступали военным. На океанских волнах высокая рамбада не только мешала сохранять равновесие, но и вела к килевой качке (осм. каванча)[524], которая нарушала структуру гидродинамических усилий, воздействующую на корпус судна, поскольку у него задирался нос. Вместе с тем в Средиземноморье каракку из-за ее ограниченных маневренных возможностей никогда не снарядили бы на войну в качестве главного боевого корабля.

Еще одно судно, возникшее в ХV столетии – каравелла. Вначале она была простым рыбацким суденышком, но с 1440-х годов португальцы уже исследовали на каравеллах берега Западной Африки. Крохотные корабли этого типа – их не следует путать с османскими каравеллами, которые появились в ХVIII веке[525], – обладали достаточно высокими мореходными качествами. Обычно каравеллы ходили под латинским парусом, но на некоторых были и прямоугольные. Две первоначальные мачты судна со временем заменили на четыре[526]; таким образом, каравелла могла идти под углом 45–50° к ветру, а также заходить на мелководье и в устье рек, поскольку на нее не брали воду. Каравеллы, не очень эффективные на войне, из-за крохотных размеров постепенно утратят свое значение в ХVI столетии.

Рис. 9. Каракка с тремя мачтами

Итак, если каракки обладали высокой грузоподъемностью, но низкими мореходными качествами, то каравеллы были слишком маленькими для плавания через океан. Галеон, появившийся в 1530-1570-х годах, объединит в себе особенности обоих типов и проторит путь боевым парусникам, позволив им воцариться в Средиземном море. Собственно, первые версии галеонов и созданы на средиземноморских верфях. Что же общего у галеона с каравеллой? Прежде всего – низкая рамбада и высокие мореходные качества. Тем не менее, сохранив высоту юта, необходимую для военных действий, корабль обрел форму полумесяца. Как и каракка, он располагал большими трюмами, однако был немного короче (сорок два метра против пятидесяти). Кроме того, надстройки галеона, по сравнению с их аналогами на каракке, в большей степени становились частью корпуса. Корабль имел три-четыре мачты, и бизань украшал латинский парус, но его особой отличительной чертой служила передняя часть палубы, прикрепленная к форштевню впереди бака и напоминавшая клюв. Вес галеонов, которых использовали и в военных, и в торговых целях, варьировался от трехсот тонн до тысячи в зависимости от их длины. Соответственно и соотношение размеров зависело от предназначения корабля. Например, испанские галеоны, которым предстояло плыть к американскому континенту, строились в пропорции 1:3; они охраняли груженные серебром корабли, идущие из Перу. А англичанам требовались более проворные суда, пригодные для пиратства и тактики «нападай-убегай», и они решительно пожертвовали пространством трюма в пользу длины судна; ширина английских галеонов соотносилась с длиной как 1:4[527]. Узким галеонам, любимым кораблям таких морских разбойников, как Фрэнсис Дрейк и Джон Хокинс, отдавали предпочтение и османские корсары.

В ХVII столетии галеоны воцарились в Средиземном море, и на то были причины. Во-первых, их парусное вооружение повышало маневренность, и плавание в прибрежных водах стало менее рискованным. Во-вторых, пушки за век стали и больше, и дешевле, что усилило огневую мощь галеонов. Через орудийные порты над грузовой ватерлинией[528], ведущие к двум отсекам, на корабли можно было погрузить десятки пушек, – ведь с тремя-пятью не очень-то повоюешь против галер, тем более, когда те оснащены тяжелыми артиллерийскими орудиями. Да и палубы галеонов, по сравнению с галерами, были достаточно высоки, хотя и ниже, чем у каракк. Тем самым с галеонов было удобно вести огонь сверху по галерам и преспокойно расстреливать беззащитные экипажи. Напомним, что в те дни никто еще не мог затопить большой корабль с пушками, сколько бы те ни возрастали в размерах и в количестве. Главная функция тяжелой артиллерии заключалась лишь в том, чтобы парализовать вражеское судно, разрушив его мачты. В 1626 году, когда галеон «Сампсон» (Sampson), весивший 600 тонн и имевший 200 человек экипажа, отвозил на родину английского посла Томаса Ро вместе с супругой, им пришлось вступить в бой с четырьмя мальтийскими галерами. Сражение, длившееся семь часов, показывает, насколько изменился баланс сил на море[529]. Галеры выстрелили из пушек четыреста раз, но в цель попали всего 120 ядер, убив одного пассажира, двух овец и попугая и ранив еще четверых моряков. Тем временем 56 ядер, выпущенных из 32 пушек «Сампсона», унесли жизни тридцати шести мальтийских рыцарей и двухсот шестидесяти четырех гребцов – им было негде спрятаться на открытой палубе галер[530]. Похоже, венецианский адмирал Николо Дона не ошибся, когда говорил, что только отчаянный глупец поведет галеру в атаку на суда с высокими палубами[531].

Рис. 10. Португальская каракка с четырьмя мачтами, 1585 г.

На иллюстрации запечатлены все следы перехода к галеону от каракки во второй половине ХVI века. Высокая рамбада, характерная для каракк, уже стала ниже; исчезла и корма, похожая на арбуз

Отчасти причины победы галеонов непосредственно связаны с самими галерами. Галеры потяжелели – возросли и их размеры, и количество пушек; Гилмартен даже сравнивает их с тираннозаврами. И потому упала скорость, а чтобы ее повысить, изменили систему гребли и начали набирать на банки невольников, отчего возникли новые трудности. В основном владельцы галер, недорогих в строительстве[532], тратились на экипаж; и рост числа гребцов ударил по их кошелям. Кроме этого, у галерного флота снизился и размах операций. Гребцов стало больше, но трюмы остались прежними, а потому запасы воды на кораблях подходили к концу гораздо быстрее. Галеры, выходившие в море по одной или же группами, по две-три, пополняли воду в источниках, о которых знал экипаж; однако ни один флот центральных держав не располагал такой возможностью. Это, как выразился Гилмартен, мешало галерным флотам совершать морские переходы от одного берега Средиземного моря к другому его берегу, как прежде, и в долговременном плане привело к стагнации. Последний же удар по галерам нанесет инфляция, которую уготовит эпоха первой революции цен, случившейся в последней четверти ХVI века. Эти корабли, уже стратегически невыгодные, станут еще дороже и в итоге сойдут с арены имперских войн, уступив парусникам, которые вполне могли перевозить даже более многочисленный экипаж[533]. Впрочем, галеры не сразу снимут с производства – они будут служить до конца ХVIII столетия. Нам известно, что османы, потеряв прибыль от своего судостроительного эксперимента в середине ХVII века, дождутся его завершения и перейдут на галеоны[534]. Североафриканские корсары, которым удастся быстрее привыкнуть к парусникам, будут выходить в Средиземное море на разных версиях галер, предпочитая их другим чектири. Ведь эти корабли просто идеальны для налетов на побережья! Суда было трудно обнаружить благодаря небольшим размерам, а кроме того, на них почти не брали воды, – и беззащитные берега будто сами собой становились ближе к пиратам.

Есть причины и тому, почему галеры не подходили для океанов. Во-первых, у гребных судов всегда низкие палубы; иначе их пришлось бы оснащать длинными веслами и терять скорость. Но с низкой палубой труднее держаться на гребнях океанских волн. А кроме того, все сложнее становилось при помощи крюков брать на абордаж высокие парусники[535], и к тому же галеры не выдерживали огневой мощи галеонов, которая все возрастала. А еще они не могли одолеть океанские волны из-за своей медлительности. Они не справились бы с течениями, которые тянулись в Ла-Манше и Северном море на 10–12 морских миль (ок. 19–22 км). А кроме того, в океане чектири нигде не могли запастись пресной водой; в отличие от Средиземного моря, они не встречали на пути ни защищенных портов, ни удобных мест для якорных стоянок (anchorage), ни «желтых песков, способных сгодиться как временные причалы»[536]. То, сколь быстро менялись условия, покажет разная участь галер Леонардо Спинолы и флота чектири, воевавшего на стороне Габсбургов спустя двадцать лет тоже под командованием Спинолы, но уже другого. Если Леонардо доказал свое мастерство, захватив в 1580 году Португалию, а в 1582–1583 годах – Азорские острова[537], то Федерико Спинола в 1602 году испытает глубокое разочарование: возглавляемый им флот из одиннадцати галер потерпит разгромное поражение от пяти английских галеонов. Вслед за этим Спинола повстречает в Ла-Манше корабли из Англии и Дюнкерка – и ему снова не посчастливится: неожиданный встречный ветер помешает его галерам быстро отступить, и двумя из них придется пожертвовать. На обратном пути генуэзский адмирал потеряет в проливе Па-де-Кале еще один корабль; а через три года, так и не отказавшись от плавания на галерах в океане, лишится капитанского судна[538].

Слава богу, османские корсары не были такими упрямцами, как Спинола. Единственное серьезное исключение – Буюк Мурад-реис, в 1585 году переплывший Гибралтар на трех кальетэ и, вопреки всем предостережениям, взявший курс на Канарские острова. Впрочем, чего еще было ожидать от упрямого албанца? Итак, с приходом ХVII столетия галеры останутся только в Средиземном море, точно в темнице. Между тем голландские, английские, португальские и датские корсары, внезапно исчезнувшие из Алжира, благодаря парусникам начнут устраивать набеги на беззащитные ирландские и исландские берега и охотиться на испанские галеоны, доставлявшие в Старый Свет американские сокровища, и на рыбацкие флотилии, плывущие от Ньюфаундленда.

Рис. 11. Сражение Спинолы с английскими галеонами. Неизв. автор, 1602–1604. Рейксмюсеум

Именно английские и голландские корсары, оставшись без дела после перемирия, подписанного в 1604 году Нидерландами и Англией, познакомят с парусником Северную Африку. Современные историки, опираясь на Джованни Батисту и Пьера Дана, не устают повторять, что новые корабли появились в Алжире благодаря Симону Дансекеру, а в Тунисе – благодаря Джону Уорду[539]. Тем не менее здесь следует привести ряд объяснений. Во-первых, Гарсиа-Аренал и Бунес Ибарра, должно быть, ошиблись касательно Дансекера с датами, указав 1600–1601 годы. Как нам известно, фламандский корсар не появлялся в Алжире раньше 1606 года[540]. Во-вторых, Фишер возражает против упоминания Джона Уорда; по его мнению, с парусниками Тунис познакомил кто-то другой, с похожим именем[541]. Действительно, в самых ранних первоисточниках, повествующих об этом событии, указаны антропонимы «Guardo» и «Edoüart» вместо «Ward» (Уорд), что делает тезис Фишера весьма актуальным.

Рис. 12. Английский галеон «Золотой Лев» (Golden Lion). Клас Янсон Висхер-мл.

В Триполи парусники появятся еще позже (1618), и это заслуга не северян, а грека-ренегата по имени Мемирес[542]. Добавим и то, что в 1613 году изгнанные из Испании мудехары поделились с корсарами своими познаниями в кораблестроении[543]. И христиане, и ренегаты с севера, заполонив магрибские порты и в первую очередь Алжир [см. раздел 1, тaбл. 2], не просто выходили в море на новых кораблях. Они научили турок тому, как совладать с неожиданными океанскими штормами, безжалостными волнами и коварными течениями[544].

Часто повторяют, будто бы корсары не умели строить парусники и в основном захватывали их, но я полагаю, что этому нельзя доверять. Бесспорно, появление кораблей с полной оснасткой, разнообразие типов судов, рост количества стандартизированных пушек и другие инновации привели к тому, что верфи ХVII столетия преобразились в более комплексные предприятия. Конечно же, отсталый в экономическом плане Алжир, второсортный порт даже по меркам Средиземноморья, не мог конкурировать с берегами Англии, Голландии и Франции. Но сколько бы Сальваго и Дан ни убеждали нас в том, что в первой половине ХVII века корсары не умели строить парусники, мы видим, что в последующие годы они все же научатся этому у корабельных мастеров Европы. Даже в Триполи, где этим искусством овладеют позже, пришлось довольствоваться захваченными парусниками всего лишь двадцать два года, и все благодаря столярам-провансальцам[545]. В 1640 году Пьер Песенг построил там два корабля, затем в 1654 году кто-то еще соорудил четыре больших парусника (grands vaisseaux). Подмастерья провансальцев унаследуют их дело на трипольской верфи[546]. Как следует из таблицы 18 (след. раздел), в 1679 году пять из двенадцати парусников в порту были построены именно там; еще семь – захвачены у европейцев. Важнее то, что эти корабли, имевшие от шести до двадцати двух пушек и экипажи от 80 до 200 человек, были маленькими по сравнению с судами, изготовленными по заказу корсаров. Парусники местного производства имели 38–48 пушек и вмещали по 300–360 моряков[547].

Если учитывать, что Триполи был самым скромным из корсарских портов и к тому же располагался вдалеке от Атлантического океана, не стоит удивляться, что парусники строили и на верфях Алжира, Сале и Туниса[548]. В 1669 году в Сале был построен фрегат, рассчитанный на 300 членов экипажа и 24 пушки. Девятнадцать лет спустя там будет уже шесть фрегатов, и каждый оснастят восемнадцатью пушками в ожидании дня, когда их выведут в море[549]. В 1659 году в Алжире спустят на воду три фрегата, а четвертый будет готов через месяц[550]. Как видно из таблиц четвертого раздела, в Алжире создали 13 из 15 корсарских кораблей, стоявших в порту в 1694 году; кроме того, четыре находились на стапеле. По сравнению с кораблями местного производства, самый большой из которых имел 60 пушек, каждая из захваченных каравелл – да, захватить удалось только каравеллы, – обладала всего двенадцатью. Мало что изменилось и в 1724 году. Со стапелей верфи сошли 12 больших парусников, каждый из которых имел от тридцати двух до шестидесяти пушек; среди трофеев были только маленькие суда вроде полакров (polacca) и каравелл, вмещающих по 10–20 орудий.

Рис. 13. Галеон «Арк Ройял» (Ark Royal). 1587. Клас Янсон Висхер-мл.

В этот ранний период галеоны, возникшие в Алжире уже в 1606 году, упоминаются в Средиземноморье под названием «буртун». Они немного меньше типичных. Встречаются и их большие варианты, скажем, галеон, принадлежавший греку-ренегату Хасану Калфе, попавшему в плен к христианам в 1626 году. Корабль, оснащенный сорока шестью пушками, вмещал 300 членов экипажа. Однако это скорее исключение из правил; семь кораблей, сопровождавших судно Хасана, были значительно меньше[551]. Буртуны тоже были излюбленными кораблями алжирских корсаров, и из произведения Альберто Тененти, которое до сих пор остается классикой, мы узнаём, как в начале ХVI века они успели стать грозой венецианских галер. Итак, наши маленькие галеоны с высокой палубой и тремя мачтами могли брать на борт 375–500 тонн.

Собственно, галеоны с высокими палубами, возникшие как отклик на плохие мореходные качества больших каракк, к концу ХVI столетия разрослись даже больше необходимого. А военные тактики менялись, абордаж понемногу уходил в прошлое, и становились ненужными высокие юты с рамбадой. Кораблестроители теперь делали более низкие и длинные корпуса с улучшенными навигационными качествами[552].

Век шел вперед, и линейные корабли (в турецкой терминологии галеоны-саффыхарб, или же хаттыхарб) заняли место галеонов. Их уменьшенные формы идеально подходили для корсарства. Корсары очень любили фрегаты, пусть даже небольшие размеры и не позволяли им занять место в боевой линии[553]. С приходом 1640-х годов англичане и голландцы начали отдавать этим однотрюмным парусникам предпочтение перед галеонами. Фрегаты располагали низкой палубой без тяжелых надстроек. Еще в начале ХVII века дюнкерские корсары усовершенствовали их, чтобы преодолевать голландское мелководье. До конца столетия на кораблях возросло и количество пушек, с тридцати до пятидесяти[554]. На английском флоте, куда часто попадали алжирские аналоги этих судов, весившие по 500 тонн, их обычно причисляли к низкопробным[555]. Кроме того, корсарам нередко служили малые вариации фрегатов – корвет (corvette) и бриг (brig, двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением).

Пригодились пиратам и каравеллы. Оснащенные 8-10 большими пушками и 20–25 орудиями типа «эйнек», они вмещали 150 членов экипажа; имели три мачты и бушприт; их длина составляла 22 метра, ширина – 8. Легкие и мобильные по сравнению с галеонами, каравеллы-разведчицы идеально подходили для дальних рейдов. В 1630 году одна послужила капитану Сале Кючюк Мураду-реису, известному своими налетами на берега Балтимора с Исландией[556]. В таблицах следующего раздела указано много алжирских каравелл с десятью-двадцатью пушками. Безусловно, и они, пройдя эпоху Великих географических открытий, в ХVII веке отчасти поменяли свой облик. Бывший гребец-невольник дю Шастеле де Буа свидетельствует, что каравеллы ходили и под парусом, и на веслах[557].

Корсары не могли отказаться ни от чектири, ни от маневренности, которой обладали гребные суда[558]. Оттого им особо полюбились парусники со съемными веслами. Благодаря им в спокойных водах Средиземного моря корсары могли как брать на абордаж парусные корабли, так и сохранять в штиль скорость и маневренность. Кроме того, если экипаж парусника хотел войти в мелководный порт, скажем, Сале, ему неизбежно требовалось переходить на весла[559]. Среди кораблей, сочетавших особенности чектири с парусниками, главную роль играла шебека, или, по-османски, «сёнбеки» – поистине пиратский корабль, «navires corsaires par excellence», как называет ее Куиндро[560]. Размеры этих кораблей, преобразившихся в боевые из простых рыбацких, варьировались в пределах 30–35 Ч 6–8 м; а наибольший вес составлял 200 тонн. Шебеки имели от двенадцати до тридцати пушек и вмещали 200 членов экипажа. Со временем в ХVII столетии на некоторых из них начали ставить прямоугольный парус, но все же три мачты типичной шебеки украшали другие паруса – латинские. Впрочем, если ее фок-мачта традиционно возвышалась впереди, то бизань – неподалеку от кормы. На носу шебеки, про запас имевшей где-то тридцать весел, также находился приподнятый кверху водорез, к которому можно было привязывать паруса[561] [см. рис. 2, цветная вкладка]. Не забудем упомянуть и широко распространенное мнение, согласно которому этот корабль будто бы изобрел сам Улудж Али[562].

Пинк и полакр – еще два «потомка» шебеки, похожие друг на друга как две капли воды. Эти трехмачтовики с одинаковым корпусом прочертили границу, разделившую парусники. Если пинк, как вариант торгового корабля, оставался верным латинскому парусу, то полакр, взявший от латинских парусов свое название, сам, по иронии судьбы, ходил под прямоугольными, натянутыми на грот-мачте, и с латинским на бизани. В любом случае и на пинке, и на полакре, в отличие от шебеки, не было весел; их с нею объединял только приподнятый водорез. С кормы полакра немного выдвигалась наружу легкая платформа. Корабль был рассчитан на 200 членов экипажа, а по бокам у него вмещалось всего 4–6 пушек, которые, как и на галерах, стояли на носу и корме. Весившие по 200–300 тонн полакры в сравнении с шебеками явно стали шире и, соответственно, двигались медленнее[563].

Был еще один вид парусника, который, как и шебека, ходил на веслах – путач. На рис. 8 (цветная вкладка) мы видим один из таких двух-трехмачтовых кораблей, которые итальянцы именовали petaccio, а французы – pétache. Там же изображена и его версия, которая приглянулась пиратам. Опять-таки, 200-тонный путач сопровождал тунисский буртун, когда их атаковали галеры ордена Святого Стефана [см. рис. 23–26].

Отметим, что корсары выходили в море и на небольших тартанах (11,5 × 2 м), способных брать на борт 75–130 тонн. Экипаж тартан, имевших одну-две мачты с латинскими парусами, насчитывал от трех до десяти человек; впрочем, тартана могла вместить и 80 моряков, когда этого требовало корсарство[564]. Бесспорно, операции корсаров, проводимые на таких крохотных корабликах – можно сказать, парусных фыркатах, – не приобретут ощутимого масштаба.

Рис. 14. Типы кораблей в 1540 году

На этом рисунке изображены корабли португальского флота, отправленного в 1538 году в Индийский океан на борьбу с османами. Разные виды представлены вместе. Напротив двух каракк (в левом верхнем углу слева) – галеон, который лег-ко узнать по специфическому «клюву». В правом нижнем углу – более «приземистая» каравелла. Обратим внимание и на то, что она, популярная в эпоху Великих географических открытий, обзавелась четырьмя мачтами вместо прежних двух. Слева – чектири; и если больший из них – обычная галера, то меньший – по всей видимости, фуста. D. Joao de Castro, Tabuas dos Roteiros da India – Roteiro do Mar Roxo, 1540, Biblioteca Geral da Universidade de Coimbra, Codice 33

* * *

Конечно же, нам предстоит еще многое узнать о тех османских судах ХVI-ХVII столетий, которым корсары отдавали предпочтение. Сведения, скрытые в иностранных архивах, в строках писем и рапортов и в детальных изображениях, еще ждут своих исследователей. Пока мы очень тщательно не изучим все эти данные, принимая во внимание технические факторы и сопоставляя их с тем, что знаем о западных кораблях, нам будет очень трудно создать всеобъемлющий аналитический труд. В этом разделе мы попытались последовательно изучить корсарские корабли в свете технологического прогресса за двести лет. Впрочем, мы всего лишь готовим читателя к оставшейся части книги. И пусть мы стремимся прояснить некоторые моменты, но все же должны уступить эту тему нашим коллегам, более сведущим в мореходстве и технических подробностях, имеющих отношение к морским кораблям. А мы перейдем к следующему разделу. Он посвящен тому, как был устроен корсарский флот.

Теперь, рассказав о том, какие корабли предпочитали корсары, пришла очередь изучить качественные и количественные характеристики их разбойнических флотов. Сколь много кораблей находилось в магрибских портах? И как менялась структура флотов в разных портах со временем? К каким выводам мы придем, если сравним османские пиратские флоты с европейскими?

Сначала приведем цифры, которые мы взяли из многих источников. То, что вы увидите в таблицах ниже, – самые всеобъемлющие цифры, которые до сих пор когда-либо сводились воедино. Тем не менее невероятно сложно полноценно и всесторонне проанализировать эти таблицы, учитывая, что сами они составлены на основании различных материалов. Прежде всего проблема в терминологии, поскольку типы кораблей меняются из года в год, от порта к порту. В то же время велика вероятность и того, что свидетели эпохи, не будучи профессионалами, введут нас в заблуждение.

Во-вторых, как видно из приведенного перечня, к части данных добавлены и корабли, не приносившие корсарам прибыли – например барк, торговый корабль (как и шехтие) со съемными веслами и латинскими парусами на трех мачтах. Он был низким (20–21 х 6 м, пропорция 1:3,5) на нем имелся всего один трюм, от восьми до восемнадцати пушек стояли не на палубе, а по бокам; надстройки вооружали лишь эйнеками, большая пушка отсутствовала, и огневая мощь была ограничена[565]. Барк входит в наш перечень с последней четверти ХVII века, и вряд ли корсары его предпочитали. Тартана, которая у нас появляется часто, – грузовой корабль. Некоторые числа просто астрономические, и из них понятно, что торговые и разбойничьи суда подсчитывались вместе, а не отдельно. Это объясняет разницу в количестве алжирских судов в 1616 году (40 и 80) или же варьирование чисел от 90 до 30 в 1630-х годах. Но опять-таки, числа 22–23, указанные для 1659 и 1661 годов, увеличиваются до 40 в 1660 году, что можно объяснить только прибавлением торговых судов.

Третья трудность в том, что факты, которыми мы располагаем, не дополняют друг друга полноценно. В одних записях все корабли объединены под одним заглавием. В других разделены на чектири и парусники. К тому же вопреки многим записям, где не указана разница между парусниками, некоторые приводят подробные сведения о количестве пушек и членов экипажа. Наконец, нам неизвестно, насколько глубоко изучали тему наши наблюдатели. Ведь если в одних документах зарегистрированы лишь большие корабли, то в других – и малые вроде бригантины, фыркаты, сандала (esquif, скиф) и тартаны. Все эти суда тоже невозможно полностью разделить на большие и малые. Записи не приводят содержательных примеров. Расхождения в терминах препятствуют еще сильнее. Кто может гарантировать, что фуста – это фуста, а не кальетэ, а бригантина – не фырката?

Но несмотря на все эти трудности, мы все же можем прийти к некоторым выводам и, возможно, даже обязаны это сделать. Во-первых, мы приведем примеры кораблей, составлявших алжирский флот в ХVI столетии, когда еще господствовали галеры. Из «Газавата Хайреддина-паши» мы узнаём, что в 1519 году Барбарос, вынужденный покинуть Алжир, жаловался на городских улемов-сюлеха[566], отвернувшихся от него: «У вас не было даже лодок с парой весел, а теперь целых двадцать два корабля»[567]. Через десять лет императрица Изабелла писала императору Карлу, что флот Барбароса усилился благодаря кораблям, которые захватил Айдын-реис, разгромивший адмирала Портуондо (трофеи составили одиннадцать галер и свыше тридцати малых чектири)[568]. По словам Деву, в 1530 году в Алжире в целом имелось 60 чектири[569] – прежде всего, должно быть, малые галеры. Известия о том, что среди этих судов находились галеры с 24–29 банками и баштарды, не отражают правды[570]. Не стоит даже пытаться получить точные данные из такого произведения, как «Газават», написанного в целях пропаганды. В любом случае, если корсары и владели настолько большими кораблями, то те, вероятнее всего, принадлежали только их предводителям.

Оставив умозрительные предположения, продолжим ряд общих цифр. 20 ноября 1533 года Хайреддин прибыл в Стамбул по приглашению Ибрагима-паши во главе двух баштард, четырех кадырга («боевых галер», galee sottili), восьми кальетэ, трех фуст и восемнадцати парусников[571], безусловно, наполненных подарками для Халифа поверхности земной (султана)[572]. В 1535 году речь идет уже о двадцати шести галерах, не считая фуст и кальетэ[573]. Благодаря одному документу из испанских архивов нам известно, сколько фуст и кальетэ сопровождали Барбароса в следующем году, когда он вышел в море на двадцати восьми галерах. Их было шесть[574]. А через три года, после катастрофической осады, устроенной Габсбургами в 1541 году, алжирский флот, похоже, уменьшается всего до восьми галер и двенадцати фуст[575]. Далее, в 1553 году 30–40 чектири наших пиратов, с 1534 года пребывавших в тесном союзе со Стамбулом, присоединились к имперскому флоту, который направлялся к Балеарским островам[576]. Еще два года спустя корсары владели 20–30 кальетэ[577]. В 1561 году Хасан-паша отплыл из Алжира во главе флота из двенадцати галер и двадцати четырех кальетэ; причем бригантины с фыркатами, как и кальетэ с Аннабы и Бадиса, его не сопровождали[578]. Также из Хальк-эль-Уэда во Флоренцию поступила новость, что в конце марта 30 кальетэ прибыли в Гар-эль-Мельх[579]. Согласно Мерушу, к осаде Орана, которая окажется безуспешной, присоединилось 40 пиратских кораблей; экипажи еще десяти галер (grosses galères) опустошили и сожгли берега Испании[580]. Генуэзское avviso[581] со свидетельствами двух человек, покинувших Алжир, подтверждает эти цифры в конце апреля.

Из него мы узнаем, что 10 апреля Хасан-паша с десятью тысячами пехотинцев и двенадцатью пушками покинул Алжир; его сопровождали 12 галер и 50 чектири, среди которых находились и кальетэ[582]. Спустя год уже авизо, поступившее из Марселя, упоминает о том, что на пиратскую охоту вышло пятьдесят чектири из Алжира, тридцать – из Триполи, шестнадцать – из Аннабы и четыре – из Бадиса[583]. В том же году венецианский байло Даниэль Барбариго, находясь в Стамбуле, пишет, что в Алжире с Аннабой, вместе взятых, находится 56 больших чектири[584]. Документ из испанских архивов гласит, что алжирские корсары в 1565 году присоединились к осаде Мальты на 7 галерах и 27 кальетэ[585]. Также Соса рассказывает, что в 1570 году Улудж Али маневрировал возле Алжира на 23 галерах (galeras gruesas) и баштардах (galeota bastarda), каждая из которых имела 26 банок[586]. Рапорт испанских шпионов извещает о том, что на следующий год в порту Алжира находилось 22 кальетэ, оснащенных 15–22 парами весел, и 7 больших галер[587]. Тот же Соса повествует, как Улудж Али накануне сражения у Лепанто вышел в Средиземное море на 20 галерах с кальетэ[588]. Другое авизо, достигшее Флоренции из Венеции в августе, указывает на флот из восемнадцати чектири: семь галер и остальные – кальетэ. Подчеркнем, что памфлет упоминает и о санджацком корабле, где на каждой из банок сидело по пять гребцов; Улудж Али отобрал его у мальтийских рыцарей[589]. Должно быть, это была та самая баштарда с двадцатью шестью скамьями, о которой за год до того писал Соса.

Данные об алжирском флоте по состоянию на 1581 год представлены в таблице 1 раздела 1. Собственно, из 35 кальетэ в ней пятнадцать настолько велики, что равны галерам без надстроек: у двух по двадцать четыре скамьи, у одной – двадцать три, у двенадцати – двадцать две. Остальные двадцать – уже типичные кальетэ: семь имеют по двадцать банок, одна – девятнадцать, десять – по восемнадцать и еще две – по пятнадцать[590]. К этим кальетэ нужно прибавить и двадцать-двадцать пять бригантин, стоящих в портах Алжира с Шершелем[591]. Напомним, что в одном из отчетов двух мальтийских рыцарей о берегах Северной Африки, составленном через шесть лет, сказано о двадцати кальетэ и стольких же бригантинах[592].

Как видно, наши наблюдатели классифицировали корабли по своему усмотрению, что и стало причиной путаницы. Например, Соса, называя большими галерами корабли Улуджа Али, применяет термин «кальетэ» по отношению к баштарде с двадцатью шестью банками. Тем не менее мальтийские рыцари, упоминая о тех же кораблях в своем рапорте за 1587 год, предпочитают называть так суда, оснащенные двадцать одной скамьей. Опять-таки данные, относящиеся к 1541 году, охватывают количество галер и фуст. Хорошо, но где же среди них кальетэ? Возможно, здесь малые кальетэ спутаны с фустами? Добавим и то, что в неаполитанских досье за те же годы, хранимых в архиве Симанкаса, не упоминается термин galeota, а вместо него приводится galere e fuste.

Вариации цифр за некоторые годы создают впечатление, будто те не очень надежны; вероятнее всего, по крайней мере часть из них – это лишь предположения. Кроме этого, не всегда понятны данные, предоставленные без ссылок, – мы почерпнули их из вторичных источников. Охватывают ли они все корабли в порту – или же только те, что совершали набеги под началом алжирских капитанов? Опять же, невозможно понять, чему соответствуют обтекаемые обозначения «типов» кораблей во вторичных источниках. Некоторые очевидцы пересчитывают малые чектири, другие ограничиваются лишь галерами и кальетэ, создавая очередную проблему.

То, что часть корсаров не зависела от определенных портов, помогает объяснить расхождения в данных. Из приведенных цифр ясно следует, что пираты, будто степные кочевники, объединенные вокруг харизматического лидера, странствовали между такими портами, как Триполи, Джерба, Сус, Хальк-эль-Уэд, Бизерта, Алжир, Шершель и Сале. Несмотря на то что базами для них служили незначительные порты вроде Джербы и Триполи, Тургуд-реис, к примеру, повелевал почти таким же количеством чектири, что и флотоводцы Алжира, – но, конечно же, лишь благодаря своей харизме. На основании всех разрозненных фактов, которыми мы располагаем, можно утверждать только то, что в начале столетия алжирский флот, состоявший из двадцати галер и кальетэ, спокойно выходил в море; тем не менее во второй половине века указанное число кораблей возросло до тридцати и даже до сорока. Очевидно и то, что маленькие суденышки не очень усиливали военную мощь Алжира, но все же за счет них разбойничали мелкие пираты, как можно понять из первоисточников, непрестанно сетующих по этому поводу.

Самые ранние данные, связанные с базой Тургуда в Триполи (османы захватили город в 1551 году), датированы 1562 годом; в те дни здесь находилось три галеры и четырнадцать кальетэ[593]. Однако три совершенно разных цифры приходятся на 1563 год, когда алжирцы взяли в осаду Оран, а Стамбул прислал им на помощь пятнадцать галер с четырьмя мавнами[594]. Как осведомлял сицилийского капитана Луиса Осорио какой-то калека из Джербы, в 1563 году Тургуд отправился в поход на тринадцати галерах и пяти кальетэ[595]. Через три недели вслед за ним еще один свидетель заявил о восемнадцати галерах и одиннадцати кальетэ[596]. Присоединялся ли кто-либо к Тургуду из других портов? Этого мы не знаем, но через две недели приходит новость о том, что две из восьми галер Тургуда попали к мальтийцам[597]. По состоянию на 1564 год в нашем распоряжении опять три цифры. Авизо из Марселя упоминает о тридцати кораблях[598]; тем временем новости, поступившие из Мессины, говорят о двадцати трех галерах[599]. Не очень-то различаются и предположения из Стамбула. Байло Даниэль Барбариго свидетельствует в своем рапорте, что Тургуд-реис командовал тринадцатью галерами и восемью кальетэ[600]. До конца ХVI века в Триполи все еще находилось около двадцати больших чектири. А в 1587 году бейлербей города во главе двадцати двух кальетэ (galere) и многих фуст отправился из своего порта во Влёру[601].

У нас частично есть данные о флоте Тургуда-реиса, который пиратствовал в Сфакском заливе, имея базы в портах Джербы и Махдии перед тем, как обосноваться в Триполи, завоеванном османами в 1551 году. Документ из испанских архивов, датированный 1547 годом, расскажет о том, как Тургуд на двадцати четырех кораблях объявился в Мессинском проливе[602]. Еще через два года подоспеет новость от экипажа захваченной корсарской фусты о том, что флот Тургуда насчитывает двадцать восемь кораблей (navios), из которых три – галеры[603]. Причем на следующий год реис выйдет в плавание всего на тринадцати судах[604]; иными словами, у него стало еще меньше причин для волнений. В 1562 году один из шпионов Тургуда, едва приблизившись к Сицилии, запел будто соловей. Согласно Кандиели Константино, весной 1562 года флот Тургуда приготовился выйти в море в составе двадцати, а может, и двадцать одного кальетэ, из которых четырнадцать принадлежали лично реису[605].

Наконец в Тунисе, который в 1574 году в третий и последний раз перешел под османское владычество, корсарская деятельность велась из Бизерты. Городской порт связывало со Средиземным морем лишь очень мелкое озеро с каменистым дном, что вряд ли способствовало плаванию на чектири[606]. Мальтийские рыцари в рапорте от 1587 года сообщают, что в Бизерте находилось восемь галер и кальетэ (vascelli grossi di remo), а также множество бригантин[607]. Впрочем, очевидцы эпохи спокойно выдвигают предположения о полном составе того или иного корсарского флота. К примеру, Джованни Дориа, наследник Андреа Дориа, говорит о шестидесяти судах по состоянию на 1562 год[608]. Венецианский байло в 1564 году упоминает о семидесяти семи кораблях[609]; тогда же марсельское авизо в целом указывает на сто судов, прибавляя к пятидесяти кораблям Алжира тридцать в Триполи, шестнадцать в Аннабе и четыре в Бадисе[610]. Как нам известно, в 1565 году корсары присоединились к осаде Мальты на пятидесяти галерах и двадцати двух кальетэ[611]. Итак, несложно прийти к выводу, что среди галер, указанных в настолько высоком количестве, находились и большие кальетэ. В любом случае к этим цифрам, отражающим число кораблей, прибывших из Северной Африки, – как сообщает Гилмартен, – можно приплюсовать и десять-двадцать кальетэ и фуст, которые присоединились к флоту за Дарданеллами[612]. Тем не менее весьма ошибочно получать полное число сложением всего нескольких цифр, связанных с близкими датами; в целом на количество чектири влияли различные события: сражение у Лепанто, завоевание Туниса в 1574 году, подписание перемирия между Османами и Габсбургами в 1581-м… Опять-таки, не заходя далеко вперед, можно подвести итог: корсары могли собрать флот приблизительно из восьмидесяти-ста галер и кальетэ. Эта цифра равна количеству судов на венецианском или габсбургском флотах, сражавшихся в битве при Лепанто[613]. Напомним, что в то же самое время средиземноморский флот Франции состоял всего из трех-четырех галер. Но не стоит делать далеко идущие выводы. В Средиземноморье намного важнее было не количество кораблей, а опытный экипаж, мощные пушки и стрелковое оружие. С этой точки зрения корсары и близко не могли соперничать с флотами центральных держав.

Но как повлияло на структуру корсарских флотов развитие парусников в ХVII столетии? Именно в эту эпоху прогресс военных технологий усиливает и абсолютные монархии в центральных державах. К каким выводам мы придем, сравнив корсарские суда с английским, голландским и французским флотами, состоявшими из громадных кораблей с высокой огневой мощью?

Как видно из таблицы 5, парусники уже почти господствовали в Алжире. Если галеры и не исчезли полностью, то по крайней мере их количество сократилось до минимума. Похоже, в Тунисе, расположенном дальше от Гибралтара, чектири получили больше шансов сохраниться. Как следует из таблиц ниже, в Тунисе число чектири иногда доходило и до десяти, несмотря на то что, по сравнению с Алжиром, там находилось меньше парусников. Кажется, неверно считать, будто бы корсары прекратили плавать на галерах после того, как в 1638 году венецианцы сожгли в порту Влёра алжирские чектири, которыми командовал Али Биджинин[614]. Во второй половине ХVII века мы все еще встречаем галеры и в Алжире, и в Тунисе. Тем не менее в 1660-е годы в Триполи галеры постепенно уступают место кальетэ и бригантинам. Опять-таки, их немного. Анонимная французская рукопись констатирует, что Осман-паша велел разобрать последние на части, избегая Критской войны[615], но уже через четыре года во флоте Триполи мы встречаем меццагалеры с 22 банками.

Еще один важный момент, о котором следует упомянуть, – понимание того, что золотое время корсарства осталось в первой половине ХVI века. Пускай период, на который указывает Фернан Бродель (1580–1620 годы), можно распространить и на первую четверть ХVII века[655], однако нет никаких сомнений, что во второй его половине уже наблюдается значительное снижение количества судов на алжирском флоте. Судя по тому, как французский, голландский и английский флоты бомбили корсарские порты один за другим, несложно понять, что среди наших «джентльменов удачи» нарушилось военное равновесие, сколь бы сильно они ни пытались удержаться на плаву, разоряя отсталые страны, пока центральные державы Европы богатели, а на северные верфи с их пушечными заводами приходило все больше людей[656]. Если же приобщить к экономическому прогрессу Севера еще и военное развитие, то сразу становится понятным, что корсарство неминуемо шло к упадку.

Благодаря тщательным исследованиям английских архивов, которое провел Колин Хейвуд, мы можем подробно изучить, как выглядел алжирский флот в последней четверти ХVII столетия. Посмотрим на эти цифры, приведенные в перечнях кораблей либо вместе с именами реисов, либо с количеством пушек и составом экипажа, а иногда – и с описанием изображений на корме.

Сулейман-реис[658]

Таблица 10Алжирский флот, вышедший в морской поход в 1688 годуТаблица 11Алжирский флот в мае 1690 года

Патрона-бей[659]

Рияле-бей[660]

Таблица 12Алжирский флот в сентябре 1694 годаТаблица 13Алжирский флот в апреле 1698 годаТаблица 14Алжирский флот в августе 1710 годаТаблица 15Алжирский флот в июле 1712 года

5330 (5033)[661]

Таблица 16Алжирский флот в 1724 годуОкончание табл. 16

К сожалению, еще меньше нам известно о парусниках в Тунисе. Сразу же заметно, что в тунисском флоте, по сравнению с алжирским, их было значительно меньше. На пике всплеска корсарства на каждые 10–20 парусников приходилось примерно 6–7 больших и 5-10 малых чектири. Впрочем, малое число парусников и намного большее количество галер по отношению к ним неудивительно, если вспомнить, что тунисские корсары, обитавшие вдалеке от Гибралтарского пролива, чаще охотились в водах Средиземного моря, нежели в океане. Единственная цифра, дошедшая до нас из второй половины ХVI столетия, свидетельствует о том, что и здесь флоты постепенно сокращались.

Таблица 17Тунисский флот в ХVI и ХVII веках

1587[662]

1608[663]

Сальма[664]

1610[665]

1615[666]

1617[667]

1621[668]

1625[669]

5 галер[670]

14 полакров[671]

1666[672]

1691[673]

У нас нет и подробных цифр по Триполи. По мнению Пьера Дана, там с давних пор находилось 25 кораблей[674], но в 1635 году осталось всего 7–8 судов[675]. Дан не определяет, были эти 25 кораблей парусниками или же чектири, однако отмечает, что в Триполи корсары традиционно плавали на фыркатах и бригантинах и лишь в 1618 году перешли на парусники. Тем самым католический священник наводит нас на мысль, что по крайней мере большинство судов, если не все, относились к чектири. Собственно, и анонимная французская рукопись, датированная 1677 годом, свидетельствует о том, что в средних по величине портах, как тот же Триполи, размещалось не больше десяти парусников[676]. Данные согласовываются с детальным перечнем кораблей (табл. 18), составленном на основе сведений английского консула Томаса Бейкера.

И пусть в таблице не указаны виды кораблей, я убежден: преимущественное большинство из них составляли фрегаты, шебеки и путачи. Ведь и упомянутая рукопись, созданная за четыре года до перечня, свидетельствует о том, что эти корабли оснащались съемными веслами[677].

Таблица 18Корсарские корабли в Триполи на 2 августа 1679 годаОкончание табл. 18

И, наконец, перейдем к флоту Сале. Но перед тем, как приводить цифры, мы обязаны подчеркнуть, что здешние корабли намного легче по сравнению с судами в других корсарских портах. Так, Пьер Дан утверждает, что в 1635 году пираты Сале плавали лишь на каракках, пинках и каравеллах[678]. Это подтверждают и данные, которые предоставил Куиндро. В 1637 году английский адмирал Рейнсбург указывал, что в общей сложности там находилось 40–50 судов; 20 из них были с 12–20 пушками каждое. Еще год спустя 24 корабля лишь с 12–24 пушками типа «колонбара» (berches)[679] отправились из Сале на корсарский промысел. Здешние пираты предпочитали легкие суда, поскольку из-за реки Бу-Регрег вход в порт тянулся по мелководью, и всем кораблям, желавшим туда попасть, приходилось искать глубокие каналы. Кроме того, в отличие от средиземноморских портов, Сале располагался недалеко от маршрутов кораблей, курсирующих между Америкой и Европой[680].

Мы видим, как во второй половине столетия флот понемногу уменьшается до однозначных чисел. Как де Вриес докладывал Генеральным штатам, в 1656 году в Сале уже было всего шесть кораблей, да и те ни на что не пригодные, за исключением единственного флейта[681]. Далее, в 1669 году здешний флот насчитывал девять кораблей, среди которых самый мощный – фрегат с двадцатью четырьмя пушками, рассчитанный на 300 членов экипажа[682]; в 1687 году – 8-10 судов, причем наибольшее – всего с восемнадцатью пушками и командой в 250 человек[683]; в 1692 году – 13 фрегатов (по 18–20 пушек, по 100–120 моряков)[684]; наконец, в 1697–1698 гг. – только шесть кораблей, промышлявших корсарством[685]. Вряд ли все эти флотилии можно назвать сильными.

В ХVII веке прочность кораблей непрестанно возрастала. Больше стало и огнестрельных орудий на парусниках. В конце столетия «первоклассные» (first-rate) английские линейные корабли, располагая тремя трюмами, будут вмещать до ста пушек[686]. Тем не менее корсарские корабли следует воспринимать скорее как рейдерские (raiding craft), нежели военные; их владельцы предпочитали избегать боев и прежде всего дорожили скоростью, захватывая какое-либо торговое судно, они не очень-то и нуждались в огневой мощи. Вульф отмечает, что пираты редко вооружали свои суда более чем сорока пушками[687]. Действительно, в 1670 году на семи алжирских кораблях, которые вступили в схватку с англичанами и голландцами, находилось всего от тридцати двух до сорока пушек[688].

Слова Вульфа подтверждают и цифры, приведенные в таблицах выше относительно пушек. В 1676 году два корабля с более чем сорока пушками на каждом принадлежали сыну алжирского дея; причем, скорее всего, эти корабли по ошибке указаны в списке дважды, отчего возникает впечатление, будто во флоте были и другие такие же. Еще через десять лет на пиратских судах будет от двадцати до тридцати пушек (за исключением лишь трех парусников, на которых, соответственно, установят 44, 46 и 48 орудий). Спустя два года мы повстречаем корабль, имеющий 64 пушки – он будет принадлежать паше, представляя собой закономерное исключение для флота, где на 3 парусника приходилось всего лишь 40 тяжелых огнестрельных орудий.

С 1690 по 1724 год ситуация тоже не слишком изменилась; за исключением одного-двух парусников с 50–60 пушками, на остальных судах их все так же оставалось 30–40.

Все же крайне ошибочно полагать, будто бы малое число больших кораблей означает, что корсары только захватывали их во время набегов. Опять-таки, как следует из таблиц с данными за 1694 и 1722 годы, на алжирском флоте все большие корабли с 30–60 пушками были построены на местной верфи.

Следует отметить еще один момент: необходимо разграничивать общее количество пиратских кораблей и состав флотов, совершавших набеги. Как мы убедимся из раздела 7, охотничьи территории корсаров менялись в зависимости от географического положения их портов. Отправляясь в походы, корабли расходились по указанным территориям группами. Разумеется, флот не передвигался в полном составе; тем не менее суда, прибывающие из разных портов, охотились вместе. Например, корсары Туниса и Триполи, иногда принимая к себе и алжирцев, проводили совместные операции в Адриатическом море. В Западном Средиземноморье сообща разбойничали пираты, которые выходили в плавание из алжирских и тунисских портов, а в океане совместно маневрировали обитатели того же Алжира и Сале.

Если мы хотим оценить мощность рейдерских флотов, то лучше всего возвратиться к самому началу: в каком составе корсарские флотилии устраивали набеги еще до того, как корсары стали служить османам? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к произведениям эпохи, созданным по прошествии реальных событий. Соса, взывавший к читателю с 1580-х годов, отмечал, что флот Хызыра и Оруча в 1510-х годах насчитывал от двенадцати до шестнадцати чектири[692]. Между тем «Газават», составленный приблизительно в середине ХVI столетия, сообщает о корсарском флоте 1520-х годов весьма противоречивые данные: с одной стороны – упоминает о кораблях с двадцатью восемью банками, с другой – очень часто повторяет цифру «9». Преувеличенным кажется и число кораблей, указанное для 1525 года как 35[693]. Опять-таки, «Газават» повествует о том, что в 1530 или же 1531 году Барбаросу принадлежало тридцать пять судов (по 24–29 банок), а Курдоглу Муслихиддину – пять галер, из которых три имели двадцать восемь скамей; однако эти данные нельзя воспринимать как достоверные[694]. Ведь корсары прежде всего ценили легкость и мобильность, поэтому старались не выходить в море на столь громоздких кораблях, пусть даже и располагали возможностями стамбульской верфи. Кроме того, затраты на постройку громадных судов лишали смысла корсарские набеги с экономической точки зрения. В любом случае, несомненно, что в «Газавате» этими фактами пренебрегают – военные планы и расчеты прибыли с потерями на его страницах отданы в жертву пропагандистской помпезности.

Но вернемся к цифрам. Соса пишет, что в 1529 году флот Айдына-реиса, нанесший тяжелое поражение Родриго де Портуондо, состоял из четырнадцати кальетэ[695]. А в письме императрицы, которое она написала 16 ноября 1529 года императору Карлу, указаны цифры еще более завышенные: одиннадцать галер и более чем тридцать малых кораблей[696]. Возможно, габсбургские чиновники поступали так сознательно, желая оправдать поражение Родриго? Или же источник Сосы преуменьшает алжирский флот, чтобы приукрасить победу? А может быть, отчасти верно и то и другое. По всей видимости, корсары увеличили рейдерские силы, как только взяли под контроль Алжир и еще теснее сплотились со Стамбулом. Не надо забывать и о том, что в тот же период возрастает число кораблей во всех флотах. Если же мы посчитаем еще бригантины, то увидим, что в 1553 году под предводительством Салиха-реиса, разграбившего Майорку, находилось около сорока чектири[697]. Но не каждый из этих кораблей прибыл из Алжира; вероятно, с целью грабежа под крыло реиса были отданы все до единого корсары, которые шли в походы вместе с османским флотом, наводившим ужас в акватории Средиземного моря. В 1559 и 1561 годах на берегах Андалузии также заметны два флота, каждый по 14 чектири. Еще один рапорт за 1561 год сообщает о семнадцати кораблях в водах португальской провинции Альгарве[698].

Похоже, далее корсары заполняют и тот пробел, который оставил османский флот, ничуть не напоминая о себе на протяжении четырех лет после грандиозной победы у Джербы[699]. Их суда, совершающие набеги в начале 1560-х годов, напоминают небольшой флот. В 1561 году Тургуд, командуя тридцатью пятью кораблями, взял в осаду Неаполь. Далее, в 1563 году корсары везде и повсюду. 28 кораблей под предводительством Тургуда непрерывно терзают берега Сицилии. В августе того же года поступает известие о пиратских кораблях, курсирующих между Генуей и Савоной, а в сентябре – о тринадцати судах возле Корсики. Опять-таки через некоторое время еще 32 корабля объявятся в водах Неаполя. Наконец, последней неожиданностью сезона станут 25 чектири, напавшие в сентябре на порт Сант-Анджело острова Искья, и восемь, одолевшие воды Поццуоли. Не прошел спокойно для христиан и 1564 год. Один из рапортов утверждает, что на острове Эльба бросили якорь 42 корабля пиратского флота, другой – что их было 45.

Карта 3. Берега Неаполя

По данным Фуркево, французского посла в Мадриде, в 1569 году алжирский флот из сорока кораблей преследовал у берегов Лангедока и Прованса итальянские галеры, сопровождавшие герцога Эрнста до Барселоны[700]. Еще месяц спустя, на этот раз возле берегов Сицилии, было замечено 24 пиратских корабля[701]. В 1578 году семь больших чектири и четыре бригантины также присоединятся к Улуджу Хасану, покинувшему Алжир на галере с кальетэ[702]. Далее Соса указывает число набегов по годам: 1581-й – четырнадцать, 1582-й – двадцать два, и 1586-й – одиннадцать[703]. Зимой 1565 года 18 фуст под предводительством Тургуда появились в Адриатическом море и даже пустились в погоню за двумя мальтийскими галерами[704]. В 1580 году, едва началось время походов, корсарский флот вновь показался в Адриатике, и в газете, распространявшей об этом слухи, писали, что он насчитывает 40 кораблей[705]. Далее весть о двенадцати кальетэ в водах опять-таки Адриатического моря подоспела в апреле 1588 года[706]. Почти та же цифра всплывает и в августе: 11 судов[707].

Однако пиратствовали не только государственные флоты, которые возглавляют адмиралы Алжира с Тунисом. Реисы, способные собрать вокруг себя достаточно сторонников, тоже могли командовать флотами, пускай и не исполняя официальных обязанностей. Соса детально рассказывает об успешных набегах Арнавуда Мурада-реиса – тот совершал их на восьми-девяти кораблях в 1578–1582 годах, и наши гази довольствовались немалыми трофеями – и не только. Не надо забывать, что в указанный период Соса был в алжирском плену, и это повышает доверие к его цифрам[708].

В ХVII столетии количество галер уже можно представить только однозначными цифрами; тем самым флоты из чектири уменьшаются сами собой, – теперь они обречены лишь на мелкое пиратство. В 1613 году корсарский флот, вначале ограбивший Испанию, а потом – Сицилию, состоял всего из семи галер: двух алжирских и пяти бизертских[709]. И сколько бы английский гребец Фрэнсис Найт ни говорил, что в ХVII столетии разбойничало не больше девяти галер, здесь будет лишним вести речь о каком-либо структурном сокращении. Тот же Найт оставил нам сведения о том, что в 1638 году Али Биджинин вышел в море на двенадцати чектири, но один его корабль затонул, а восемь попали в руки венецианцев[710].

А как обстояли дела с парусниками? В декабре 1620 года английский посол Томас Ро повстречал их в водах острова Закинф – 24 тунисских корабля[711]. Согласно Дану, в августе 1634 года флот, насчитывавший 28 парусников, поплыл охотиться на Запад, а через восемь дней еще один, в состав которого входило восемь парусных кораблей, направился на Восток[712]. Все это цифры, приведенные относительно Средиземного моря; океанские флоты были значительно меньше. В 1625 году тремя кораблями командовал Кючюк Мурад-реис, который укрылся в Голландии, сбежав от дюнкеркских корсаров[713]. В 1631 году он напал с двумя парусниками на ирландский порт Балтимор[714].

А за четыре года до этого было совершено нападение на Исландию в двух разных местах – на трех парусниках из Алжира и одном из Сале[715]. Во второй половине столетия и цифры, и временные промежутки похожи. В 1670 году алжирский флот, вступивший в сражение с английскими и голландскими кораблями, состоял из семи кораблей[716]. Впрочем, не стоит удивляться, что океанские парусные флоты, в отличие от средиземноморских, насчитывали меньше судов. В океанах охотничьи угодья были бескрайними, тогда как в Бахр-ы Сефид и торговые пути, и вражеские побережья сосредотачивались в конкретной области. А океан сам по себе требовал рассредоточить корабли.

Итак, мы поговорили о кораблях и флоте, и пришла очередь ознакомиться с обязанностями экипажа военного судна. Собственно, экипаж можно разбить на четыре группы. Во-первых – офицеры под командованием реиса или капудана; вторая группа – моряки, отвечавшие за навигацию; третья – солдаты со своей военной иерархией; и если вести речь о чектири, то четвертая – гребцы, по большей части рабы. Рассмотрим же эти четыре группы по очереди.

По сути, подробный анализ этники и родины реисов мы представили еще в разделе 1, где и указали на то, что не каждому было суждено командовать большими кораблями. Несомненно, что рождение турком, обращение в ислам или же прибытие из определенного региона – не единственные условия для обладания этой привилегированной обязанностью. От корсаров, которые никак не были простыми разбойниками, как мы более подробно покажем в разделе 11, ожидалось, что они будут придерживаться определенных правил и международных договоров. И сколько бы ни было исключений, пираты не нападали на встречных по первому желанию. Кроме того, ожидалось, что реисы будут должным образом обходиться с командой, а также описывать трофеи и справедливо их распределять; кроме того, предполагалось, что в морском походе командиры будут действовать отважно и решительно.

Поэтому реисами становились, лишь успешно сдав экзамен перед лицом опытных капитанов и получив своего рода лицензию на корсарство[717]. Несомненно, что подобное испытание связано с постепенной монополизацией корсарских флотов со стороны государства. Нам неизвестно, проводились ли такие экзамены в ХVI веке и первой половине ХVII столетия. Можно предполагать, что те или иные владельцы кораблей не уделяли этому внимания, – но все равно им требовалось набирать команду, разгружать корабли в порту; продавать захваченных рабов с трофеями, пользоваться местной верфью, пушечным заводом и складами. И все это было доступно командиру только в том случае, если его признавали одним из реисов корабельных экипажей, а политические власти одобряли его назначение. Те, кого утверждала в новом звании комиссия реисов, возглавляемая капитаном порта, церемониально, в присутствии всех, вступали в командование одним из государственных кораблей. Вонтюр дю Паради рассказывает, что новоназначенный реис в присутствии алжирского дея поднимался на борт своего корабля, читал первую суру Корана «Аль-Фатиха» (Открывающая), поднимал там флаг и пять раз палил из пушки. Остальным реисам оставалось только принять его в свой круг, ответив на приветствие собственными залпами[718].

Упомянутая комиссия могла не только назначать реисов, но и снимать их с должности в случае своенравности характера или безуспешности рейдов; иногда капитана могли и перевести на меньшее судно[719]. Реисы, которые именно так утрачивали свои позиции или же отходили от дел по старости, работали переводчиками у европейских консулов, а также распоряжались правом якорной стоянки (droit d’anchorage) для европейских кораблей, заходящих в порт. Кроме того, они зарабатывали себе на жизнь, проводя европейские торговые суда вдоль опасных берегов Магриба[720]. А отставные реисы могли «удовольствия ради» разбойничать на кораблях своих коллег. Некоторые, скажем, бывший алжирский капитан Ибрагим-реис, в 1681 году попавший в плен к англичанам на корабле Али Ходжи, даже становились примером для солдат[721]. Но, безусловно, отставка – не самое худшее, что могло случиться с реисом, который не справлялся с обязанностями или нарушал правила. Многие капитаны, прогневавшие алжирского дея, платили жизнью за свое упрямство[722]. Правда, некоторым посчастливилось: в 1688 году реисы двух алжирских бригантин лишь вытерпели наказание фалакой (орудие для порки по босым подошвам ног) за то, что французский корабль отразил их нападение[723].

Рис. 15. Реис из «морских разбойников» Алжира

Несмотря на то что реис принимал все решения, связанные с навигацией, ему приходилось делить власть на судне с командиром солдат. Если моряки на пиратских кораблях находились под началом реиса, то янычары подчинялись одабаши (начальник казармы) и болюкбаши (командир роты). Отношения реиса и одабаши зависели от многого: от авторитета капитана, от предпочтений владельца судна и от соотношения сил в порту между корсарами и янычарами.

Надо признать, что корсары ХVI века, господствовавшие в своих бейлербейликах, или же такие могущественные реисы ХVII столетия, как Али Биджинин и Кючюк Мурад-реис, не подчинялись янычарам. Однако нам известно, что реис Юсуф, командовавший кораблем, где тянул весло дю Шастеле де Буа, был вынужден по требованию владельцев судна слушаться в море одабаши, которого не очень уважал на суше[724]. Пьер Дан и Арвьё тоже свидетельствуют, что реис не обладал никакой властью над экипажем и подчинялся одабаши или болюкбаши, занимаясь лишь навигацией[725]. Кстати, некоторые из реисов были рабами[726]; в этом случае владельцы кораблей, должно быль, всецело вверяли командование болюкбаши. Случалось и так, что и реисов наказывали, если на тех жаловались янычары. Целых 500 ударов фалакой претерпел даже такой реис, как Меземорта Хюсейин (искаженное от итал. «полумертвый»; в варианте, приближенном к итальянскому произношению – Меццоморто), вскоре возвысившийся до поста дея и даже до капудан-ы-дерья. Он не стал задерживать корабли, у капитанов которых были сомнительные паспорта, и отказался преследовать несколько судов, из-за чего янычары-ага пожаловались на него дею Алжира. После наказания реис был вынужден как можно быстрее отправиться в поход[727].

Собственно, кому бы ни принадлежала власть, ее сложно назвать абсолютной. Многодневное плавание на тесном корабле заставляло забыть о строгости иерархии, и мы видим, что ряд важных решений капитаны принимали совместно. Демократизм, более свойственный пиратам Карибского моря[728], присутствовал и на османских судах. К примеру, Оруч-реис велел бросить в море весла, чтобы убедить часть экипажа напасть на две галеры папы Юлия II[729]. В следующем столетии, когда два корсарских корабля атаковали посреди ночи английское судно, на котором путешествовал Эммануэль де Аранда, солдаты с офицерами, испугавшись канонады, сочли, что лучше упустить добычу прямо из рук, нежели сражаться за нее в темноте[730]. Если же набег не приносил прибыли, янычары, утратив доверие к реисам, могли заставить их даже возвратиться в порт[731].

На корабле находились и офицеры, помогавшие реису. Их возглавляли его заместители; те из них, которые звались «часовыми реисами» (тур. saat reisi), как и европейские officiers du quart (сменные офицеры), руководили судном по четыре часа каждый[732]; они лучше всех пользовались компасом и картой[733]. Именно при помощи заместителей реисы, желавшие продолжать набеги, отправляли захваченные корабли в порт[734]. В ХVIII столетии заместителей с такими полномочиями называли по-арабски re’îsü’t-terâ’ik или же re’îsü’l-felârîk (трофейный реис)[735]. На пиратском корабле присутствовал и шлюпочный реис, отвечавший за спасательное судно[736].

Теперь от заместителей реиса перейдем и к другим офицерам. На каждом судне находился чавуш[737], который доносил приказы реиса до экипажа; собственно, он в первую очередь и отвечал за команду. Ходжа[738] исполнял обязанности и секретаря, и судьи-кади. Он составлял подробную опись захваченной добычи, чтобы по возвращении в порт ее справедливо распределили между корсарами, не уменьшив доли, которая причиталась государству. Кроме того, ходжа составлял перечень членов экипажа, занося туда имя, жалованье и должность каждого. Он заносил в свои списки и имена беглецов, и сведения о них, и опись имущества тех, кто умирал в плавании, вместе с их завещаниями, и, наконец, именно ходжа отмечал корабельные маршруты и погодные условия в навигационном журнале. Бывало, ему приходилось служить и имамом; правда, мы встречаем и примеры того, как эту обязанность возлагал на себя кто-либо иной. Если учитывать, что религия, как и сама вера – это механизм социальной дисциплины, вновь станет понятным значение ее обрядов, призванных обеспечивать порядок на корабле и согласие в экипаже. Наряду с этим никого не удивит и то, что имамы поддерживали боевой дух моряков во время сражений или шторма. Разве люди не прибегали к помощи Всевышнего перед лицом угроз и опасностей с древних времен?

Корабельный хирург лечил болезни, делал простые медицинские операции – перевязки, прижигания, ампутации, извлекал пули, чистил раны и рвал зубы. Отметим и то, что врачи пытались лечить при помощи таких инструментов, как пила (scie), крючок, игла, скальпель и шприц, используя при этом пудру, мед, пух, сахар, чернослив и различные травы; не имея специального образования, они были скорее самоучками, нежели полноценными медиками. Гвардейцы, отвечающие за дисциплину среди рабов, были обязаны перед началом сражений заковывать тех, на чьих ногах отсутствовали кандалы.

Наряду с несколькими векиль-уль-харджами, которые отвечали за снабжение и амуницию, на корабле находился и амбарджи – служащий, который распределял продовольствие среди членов экипажа. Порохом занимался хазинеджи (тур. казначей); кстати, это была особенная должность, поскольку деревянные суда легко загорались. А под началом главного пушкаря (баштопчу), главного кормчего (башдюменджи), главного конопатчика (башкалафатчи) и главного столяра (башмарангоз) находились их «коллеги» по ремеслу, стоявшие ниже рангом[739].

Офицеры обладали достаточно высоким статусом по сравнению с другими моряками. Ложье де Тасси подчеркивает эту разницу в статусе, упоминая, что все моряки в Алжире были турками либо кулоглу (для ХVI-ХVII веков сюда следует прибавить и мюхтэди), и мудехары, безусловно, не могли стать офицерами, как и не могли взойти на капитанский мостик, пока их туда не позовут[740]. Вот почему наш французский аноним ХVII века называет незначительной должность амбарджи, указывая, что она всегда доставалась кому-то из мудехаров[741].

Третья из групп, которой мы уделим внимание, – сами моряки. Их число зависело от типа судов. Османы именовали их «азебами»[742]. В обязанности елькенджи, «парусных мастеров», входила починка порванных парусов во время плавания, а также их надежное хранение, когда судно стояло на якоре. В то же время халатчи (такелажник; от тур. halat – канат) менял паруса в зависимости от погодных условий. На чектири с открытой палубой и большими и прочными треугольными парусами это было непростое задание; и чем больше становились галеры, а с ними – и паруса, тем тяжелее приходилось такелажникам[743]. Как утверждал Катиб Челеби, только для тринкете требовалось двадцать таких мастеров[744]. Впрочем, когда распространились корабли, ходившие под более простыми прямыми парусами, а в оснастке стало больше малых парусов, возможно, халатчи стало чуть легче. Да и такелажа стало больше благодаря тому, что его было просто использовать.

За ремонт поврежденных частей судна, прежде всего мачт, отвечали столяры или плотники; кроме того, именно они, сойдя на берег, заготавливали древесину. Кормчие, стоя за штурвалом, помогали реисам, а также определяли курс и местоположение корабля при помощи карты с компасом. На весельных судах были пару-тыраши[745], занимавшие особое место среди членов экипажа[746]. Они не только чинили испорченные или потерявшие равновесие весла, но и оковывали железом те, которые могли сломаться, и заменяли вышедшие из строя. Если лопасти кривились или, напротив, становились слишком ровными, гребцы сразу же звали пару-тыраша[747]. Наконец, калафатчи (конопатчики) регулярно промасливали корпус и конопатили днище, чтобы судно не теряло скорости и не набирало воду. Катиб Челеби говорит, что на османской галере с двадцатью пятью банками насчитывалось 35 членов экипажа и среди них – два пару-тыраша, два плотника и два конопатчика[748].

Не все экипажи состояли из мусульман. Мы уже упоминали о хронической нехватке моряков в Средиземноморье и знаем, что магрибские корсары восполняли ее, прибегая к услугам христиан, не находившим на родине того, чего желали. Именно потому в ХVI веке пираты и пополняли свои ряды ренегатами; а в первой половине ХVII столетия, как мы уже отмечали в разделе 2, даже заручались помощью христианских моряков, которые не принимали ислам. Да что там! Христианские невольники могли даже служить моряками на корсарских кораблях, причем таких и называли üserâ-yı marinar, моряки-невольники[749]. Добавим и то, что османы дозволяли христианам столярничать и конопатить судно; очень много христиан трудилось в Терсане-и Амире. В отличие от остальных невольников, этих даже не позволяли выкупать, а если все-таки отпускали на волю, то требовали за них дополнительных денег. Искусных рабов старались женить и привязать к семье; невдалеке от Терсане-и Амире специально для них отвели деревню Nuova Calabria («Новая Калабрия», нынешний стамбульский квартал Касым-паша), созвучно названию родины капудан-ы дерья Улуджа Али[750].

Вероятнее всего, солдаты составляли самую важную часть корсарского экипажа. Много военных было на пиратских чектири, ведь пираты стремились не потопить вражеский корабль, как во время сражений, а взять его на абордаж. От Сальваго мы узнаём, что в 1620-х годах на алжирских галерах размещалось по 140 янычар[751]. Если сравнить эту цифру с данными о галерах центральных держав, то мы увидим, что корсарские суда, как и галеры в Западном Средиземноморье, были полны солдат. Согласно Альберто Гульельмотти, одному из старейших экспертов в военно-морской истории, в начале ХVI столетия на галерах находилось до пятидесяти солдат[752]. Это подтверждают и свидетели эпохи. В середине ХVI века испанский пленник Педро рассказывал, что на османских галерах плавало по полсотни солдат[753]. В 1560 году байло Марино Кавалли писал, что галеры султанского флота перевозили по 40 янычар или по 60 всадников-сипахиев[754]. Тем временем Дон Хуан де Замагуэрра в своем рапорте за 1574 год утверждает, что по сотне солдат плавало даже на османских галеасах, где на каждой из двадцати четырех банок весло тянуло по пять гребцов[755]. Два года спустя Антонио Тьеполо свидетельствовал о том, что во время осады на каждую из османских галер усаживали по полсотни янычар; в противном случае предпочитали сипахиев[756]. Накануне сражения у Лепанто на венецианских кораблях, следующих в Мессину к габсбургскому флоту, находилось всего лишь 40 scapoli (морских пехотинцев)[757]. По всей видимости, в Восточном Средиземноморье галеры перевозили немного солдат; собственно, и гребцов на них было меньше, нежели в Западном. Дон Хуан указывает минимальное количество солдат для каждой из галер, участвовавших в сражении при Лепанто: их 150. Правда, упоминая о кораблях из Неаполя, он называет и большую цифру: 180[758]. На османских галерах никогда не было столько военных; только в 1590-х годах их число достигнет сотни[759]. Больше солдат было только на безвесельных парусниках с высокой грузоподъемностью. В 1625 году алжирские парусники вмещали по 150–200 аркебузиров[760]. В 1655 году в противовес пятнадцати мудехарам и сорока рабам на одном галеоне находилось триста мусульман; преобладающее большинство составляли солдаты[761]. Нам также известно, что в 1670 году в Триполи из трехсот пятидесяти членов экипажа, приходившихся на парусник, лишь пятьдесят были моряками[762]; еще десять-двадцать человек были офицерами, все остальные – исключительно солдаты. На тридцати четырех кораблях алжирского флота образца 1676 года в целом служило 7940 членов экипажа; на четырех насчитывалось по 350 и 400 человек, на девяти – по 200 и 250, и еще на двух – лишь по 200[763]. Наконец, в 1679 году в Триполи 12 парусников сообща располагали командой, насчитывавшей 2860 человек[764]. Если же говорить о ХVIII столетии, то, похоже, с увеличением размеров кораблей «раздулись» и их экипажи. Изучая алжирский флот образца 1710 года, несложно заметить, что экипаж кораблей, имевших 40 пушек, возрос с 300–350 моряков (столько было за 35 лет до упомянутого времени) до 450. Причем капитанский корабль вмещал 650 человек, еще одно судно – 500, другое – 460, третье – 400 и еще два – по 450. В общей же сложности на семнадцати кораблях насчитывалось 5930 членов экипажа[765].

На первый взгляд все эти солдаты были левендами-добровольцами. В ХVI столетии, которое за счет постоянного прироста населения вело к войнам, разбою и нищете, в Средиземном море не чувствовалось недостатка в авантюристах – они стекались отовсюду в поисках удачи. Сразу же после того, как братья Барбаросы осели в Алжире, там обосновался и янычарский оджак, который вначале использовался лишь в качестве пехоты. И пусть даже этот оджак – некоторые историки путают его с османскими девширме[766] – создан по тому же принципу, что и стамбульский (при необходимости располагать воинским формированием, чуждым народу и способным подавить все враждебные центру силы), местные солдаты не были рабами-христианами и не получали того же образования, что и столичные янычары. Прежде всего их соединения принимали участие в сухопутных маневрах, охраняли крепости и собирали налоги среди южных племен, но со временем и они положили глаз на корсарство.

Вначале левенды противились присутствию янычаров на пиратских судах, намереваясь оставлять всю прибыль от корсарства себе. Разве те не должны были довольствоваться самим разбоем, а жалованье получать от государства? А янычары, напротив, требовали не только долю от морского разбоя, но и помощи от левендов в таких тяжелых обязанностях, как сбор налогов с берберских племен и обеспечение порядка в хинтерланде. В конце концов в 1568 году две партии достигли вынужденного согласия: янычары получали право исполнять воинский долг на корсарских кораблях, тогда как левенды теперь могли пополнять ряды их оджака[767]. Впредь янычары будут совершать набеги на огромных чектири вроде кальетэ и галер, а добровольцам-авантюристам придется служить и солдатами, и гребцами на фустах, бригантинах и фыркатах. В результате в алжирском оджаке даже возникнут особые роты (орта), искусные в корсарстве; в их ряды вступит тысяча мюхтэди, прозванных «избандутами», от итал. bandito – бандит, разбойник[768].

Между тем, когда сабли янычар требовались на суше, им запрещали устраивать морские набеги. В 1590 году из-за этого запрета Хайдару-паше не удастся отыскать солдат для четырех снаряженных им лично кальетэ, и реисам придется заполнить свои суда местными арабами, подмастерьями лавочников (mozos de tiendas) и левендами с фыркат[769]. Парусники развивались, солдат требовалось все больше, и левенды смогли вернуться в корсарство. Вместе с местными авантюристами они беспрепятственно занимали буртуны, пока янычары безраздельно владели галерами[770].

В отличие от моряков, офицеров и даже рабов, которых хозяева сдавали в аренду, добровольцы-левенды никогда не получали жалованья. В самый ранний период корсарства они, как и османские налетчики-акынджи, довольствовались только своей частью захваченной добычи. В любом случае прежде всего они мечтали о том, как собрать денег и вместе с друзьями снарядить собственный корабль. Капитан такого судна, собравшегося в поход, вывешивал зеленое знамя[771] на нок-рее. Все добровольцы, желавшие записаться в его команду, подходили к низкому шесту, водруженному с противоположной стороны палубы и украшенному таким же зеленым флагом (un mâtereau orné d’une banderole de la même couleur)[772]. Обычно корсарские корабли устраивали набеги два раза в год. Через восемь-десять дней после возвращения из первого похода знамя опять поднимали под залпы пушечных орудий, и добровольцы из солдат, расходившихся с добычей по домам и казармам, могли повторно записаться в экипаж. На пике могущества корсаров таких стало больше, чем нужно, и половину из желающих разбойничать возвращали домой[773].

Рис. 16. Алжирский янычар

Храня верность оружию той эпохи, янычары не разлучались с луками, ятаганами, кинжалами и аркебузами[774]. Также напомним, что они прекрасно владели огнестрельным оружием и слыли отличными стрелками. В морских походах янычары, держа при себе кинжалы с ятаганами, хранили в специальных отсеках арбалеты-аркебузы со стрелами – и брались за них, когда начинался бой[775]. Что же касается пушкарей, то ими обычно становились мюхтэди[776]. Янычары в пушках не разбирались, да и искусными мореплавателями их вряд ли можно было назвать. Когда в 1622 году корсары из ренегатов, сговорившись с невольниками на захваченном британском корабле «Бристоль» (Bristol), потихоньку уводили его к берегам Англии, янычары об этом совершенно не догадывались[777]. И как после этого не восхвалять их за мужество? Выходя в открытое море, янычары даже не знали, где у них над головой сияет Полярная звезда.

Неопровержима и роль гребцов для чектири, сколько бы их ни оттесняли на второй план. Венецианская пословица гласит: «Галера без гребца что тело без души»[778]. Именно на гребцов приходилось и больше всего затрат, как будто было недостаточно уже того, что они составляли 75 % экипажа[779]. Расходы на «полностью укомплектованную» гребцами галеру возрастали втрое. К примеру, в 1616 году герцогу Осуне строительство трех галер обошлось в 38 723 экю, а содержание на них шестисот шестидесяти рабов – в 85 800[780].

Вопрос состоял даже не в оплате труда. Непреодолимой проблемой для центральных держав оставался поиск искусных людей. Набор гребцов из дилетантов, не знавших моряцкой жизни и непривычных к корабельным трудностям, оказывался лишь тратой времени. Те не только не выдерживали тяжелых походных условий, убивавших половину из них, но и не умели синхронно грести. По свидетельству испанца Педро, едва кто-то из гребцов увиливал от работы, весла с грохотом бились друг о друга и корабль терял равновесие[781]. Причем для легких кальетэ это влекло во сто крат более серьезные последствия. В то же время, по словам олимпийского чемпиона Стивена Редгрейва, весло, которое не опускается в воду вместе с другими, лишь замедляет движение судна[782]. Скажем еще, что гребцы, сбиваясь с ритма, подвергали угрозе и судно, и свои жизни. Например, в 1671 году катастрофа постигла французскую галеру: ошибки гребцов и неопытность надсмотрщиков привели к тому, что четыре человека распрощались с жизнью, еще пять остались калеками[783]. Наконец, по десять гребцов с обеих бортов галеры были обязаны следить за такелажем, поддерживающим рангоут, и по приказу моментально ослаблять и натягивать канаты, привязывая их к железным крюкам. Такие обязанности возлагались на гребцов, сидевших возле планширя, – на нем крепились крюки, тогда как места для работы веслом здесь почти не было[784].

До ХVI столетия гребцов набирали из свободных людей. Однако после на каждую банку их усаживали все больше, возрастало и число кораблей в составе флотов, а особенно гребцы требовались именно на Средиземном море, где моряков было не так уж много. Параллельно этому произошел переход от системы alla sensile («один гребец – одно весло») к системе a scaloccio, при которой на скамье сидело по три-четыре гребца [см. раздел 3]; такое нововведение позволяло набирать на банки и несведущих в морском деле людей.

Собственно, вольноподданные Османов тоже тянули весла на галерах. Начиная с ХVII века к крестьянам, которых набирали на суда в рамках системы аварыз[785] присоединятся и так называемые «ходгирифте» (осм., перс., «доброволец») – наемные гребцы, тянущие весла за определенную плату[786]. По статусу они приравнивались к итальянским buonavoglia и к buenas boyas, возникших в Испании под влиянием последних. Причем не все свободные гребцы были мусульманами. Нам известно, что грекам с таких островов, как Крит, Кефалония, Закинф и Корфу, надоедало клевать носом в питейных домах Галаты, и они стремились заработать денег, нанявшись в гребцы на османские галеры, сколько бы ни жаловались, что на банках не пьют вина. Венецианцы именовали этих островитян mariol (мариол), сами же османы весьма хорошо обходились с ними и выплачивали им приличное жалованье (benissimo trattati e pagati, grossa paga)[787].

Таких вольноподданных на османских галерах было больше, чем рабов. Совершенно иначе все обстояло на галерах корсарских. Здесь надо заметить, что мы не согласны с Ангусом Констамом и Сальваторе Боно, которые утверждают, будто на пиратских галерах соотношение рабов и свободных гребцов было ниже, чем на османских[788]. Корсарам хватало рабов, пусть даже они были крайне заинтересованы в том, чтобы тех выкупили, как подчеркивает Боно. Собственно, в противном случае они держали бы всех своих невольников на галерах и не отпускали бы их ни за какие деньги. Ведь пираты не обладали такими человеческими ресурсами, как любая из огромных империй, а приняв к себе тысячи свободных мусульман, они столкнулись бы с непреодолимыми экономическими тяготами[789].

Как известно, корсары еще во времена Барбароса держали на кораблях невольников, намертво заковывая их в кандалы, чтобы те не восстали[790]. Байло Бернардо Навагеро рассказывает, что Тургуд и его соратники, готовясь к весне 1522 года, имели 1200 рабов, которых хватало лишь на восемь галер, но оставалось еще семь, которые пришлось бы заполнить преступниками и невольниками из Едикуле и других тюрем (della torre di schiavi e di questi altri luoghi di schiavi & mal fattori)[791]. По словам Гилмартена, в 1561 году количество христианских пленников, освобожденных с четырех захваченных корсарских кальетэ, равнялось числу гребцов на стольких же подобных кораблях (оснащенных восемнадцатью банками); факт свидетельствует о том, что на указанных судах использовался исключительно рабский труд[792]. Впрочем, даже если мы подчеркнем, что пиратские суда не обязательно должны были располагать именно таким количеством банок, и примем их количество за 23–24, то и эта цифра укажет, что свыше 65 % гребцов на захваченных кораблях составляли рабы. Не очень-то отличалась ситуация и на капуданэ Бизерты, которой руководил Хамза-реис, – в 1590 году это судно попало в руки к генуэзцу Леонардо Спиноле, и тот вызволил из оков 220 христиан[793].

Действительно, гребцы-рабы требовали меньших затрат, нежели вольные наемники; однако не стоит и преувеличивать. Во-первых, потребность в гребцах возрастала и обрекала даже центральные державы усаживать на банки новичков. Во-вторых, корсары ни за что не рискнули бы вверить судьбу неопытным гребцам, когда от быстроты судна зависели их жизни. По сути, здесь они даже обладали преимуществом перед центральными державами, поскольку постоянно совершали набеги. Захватывая корабли и грабя прибрежные поселения (если они их щадили и не разрушали), корсары вдоволь пополняли свои корабли людьми, прекрасно знавшими море. Естественно, пираты не соглашались принимать за них выкуп: выносливые рабы за высокую цену переходили от одного хозяина к другому[794]. И лишь тех, кто не привык к веслу, позволяли выкупать, переводили на сушу или же, как жаловался секретарь венецианского байло, перепродавали в Анатолию[795].

Уточним, что рабы корсаров были уроженцами Западного Средиземноморья, в отличие от тех, которые попадали на османские галеры. Мишель Фонтене проторил путь, просмотрев данные о невольниках, находившихся на османских чектири (всего их 2438). Родина многих (2120) установлена. Распределение рабов – в таблице ниже.

Как видно, число рабов-славян с севера достигало 66,2 % (это высочайший показатель), тогда как все остальные невольники – итальянцы, испанцы, французы, греки, неаполитанцы и сицилийцы, захваченные на разных берегах Средиземного моря, насчитывают лишь 23,4 %. Причем половину славян составляли украинцы, которых именовали «русами». Данные в очередной раз раскрывают значение татарских набегов для стамбульского рынка работорговли.

Тем не менее на фоне галеры бейлербея Триполи, захваченной мальтийцами в 1590 году, перед нами вырисовывается совершенно иная картина. Из 263 христиан, находившихся на корабле, 165 запросили у иоаннитов паспорта, позволяющие им возвратиться на родину, и, таким образом, все, за исключением одного, сообщили сведения о себе. Как оказалось, половину из 164 невольников составляли итальянцы (77 человек, 46,9 %), еще четверть – испанцы (40 человек, 24,3 %); семеро были из Ниццы; семнадцать – из других областей Франции; восемь рабов – с Сицилии, Корсики и Мальты. Если вкратце, то 86,5 % экипажа (142 человека) были выходцами из Западного Средиземноморья. Большинство же представителей Востока попали на галеры не с морских берегов. Если греков и балканских славян насчитывалось 16 человек (9,8 %), то из Анатолии был всего один. Наряду с этим доля «русов» и венгров, которая в первой группе превышала 70 %, уменьшилась до 3 % (5 человек)[796].

Конечно же, и корсары брали на банки вольнонаемных гребцов. Турки и мюхтэди из таких членов экипажа получали в 1581 году по 12 экю. Их называли buenas boyas («хорошие гребцы»); в то же время для мудехаров использовался термин bagarin (венец. «мелкие»)[797]. Кроме того, невозможно себе даже представить небольшие чектири вроде фусты, бригантины и фыркаты с малочисленным экипажем без свободных гребцов; именно они и тянули весла, и хватались за оружие, если приходилось сражаться[798]. Бесспорно, невольники, всегда готовые к мятежу, только создали бы лишние проблемы на малых кораблях. В 1561 году на четырех захваченных кальетэ соотношение между рабами-христианами и турками было абсолютно равным – по 280 человек, – однако на двадцать одной бригантине их было всего 10, а турок – 365[799].

Безусловно, на кораблях гребцы жили в тяжелейших условиях. Долгие месяцы находиться в грязи и тесноте, спать будто «сардины в корзине» (como sardinas en cesto)[800] и часами тянуть весло – все это торило верный путь к смерти. Не зря ведь Сервантес называет десять лет неволи на галерах «гражданской смертью» (muerte civil)[801].

Тем не менее с «гражданством смерти» надо было сводить счеты. Николо Дона в рапорте, датированном 1599 годом, отмечает, что за веслами умирали 60 % осужденных на галеры[802]. Впрочем, исследования современных историков доказывают, что венецианский адмирал преувеличивал. Согласно Томсону, лишь половина таких гребцов оканчивала срок своего наказания в мире ином[803]. Этот показатель (50 %) принимает и Филип Уильямс[804]. Андре Зисберг, исследовавший историю французских гребцов в период 1640–1748 годов, тоже повторяет, что каждый второй отправлялся на тот свет или же, если выразиться более уместно, шел на корм рыбам; кроме того, две трети из тех, кто умер, прощались с жизнью в первые три года каторги. Если же уточнить, что лишь 2 % погибало в сражениях[805], мы еще лучше поймем, в какой «ад» превращалась жизнь на галерах, о чем даже свидетельствует одна из пословиц ХVI столетия[806].

Отметим и то, что среди избранных гребцов уровень смертности был ниже. Бесспорно, рабы с захваченных кораблей или из прибрежных деревень оказывались значительно выносливее осужденных каторжников; кроме того, их объединяли в группы в зависимости от навыков гребли. Понижала процент смертности среди невольников и ограниченная длительность корсарских операций (40–50 дней). Все же следует признать, что представители некоторых народов орудовали веслом лучше остальных. Если прислушаться к Пантере, то первое место среди гребцов на христианских кораблях принадлежало мудехарам. По сравнению с ними турки были более спокойными и послушными (più mansueti & più docili), быстрее утомлялись и не могли тянуть весла столь же проворно. Однако худшими из гребцов считались африканцы – они умирали, охваченные меланхолией[807]. Уже Сальваго похожим образом характеризирует христиан, тянувших весла на мусульманских галерах. Он подчеркивает, что среди рабов на корсарских кораблях не сыскать выходцев из таких хилых и слабых (gracili e deboli) народов, как французы, англичане и фламандцы; гребцов в основном отбирают из опытных и выносливых (esperimentati piú toleranti) испанцев с итальянцами[808].

Тем, кто не умирал на галерах от трудностей гребли, приходилось месяцами жить на банке плечом к плечу, с ногами, закованными в колодки[809]. «Здесь нет ни лежака, чтобы вытянуть ноги, ни подоконника, чтобы облокотиться, ни стола, чтобы поесть, ни стула, чтобы присесть», – писал Антонио Гевера, отмечая, что единственными друзьями гребца были лишь его накидка и банка[810]. А по словам испанца Педро, на одной скамье спало по три человека, прикованные нога к ноге так, что нельзя было даже приподняться[811]. У Иеронима Грациана, человека более творческого, янычары все же отдыхали ночью на собственных ружьях (escopetas), используя вместо подушки пороховые бочонки[812]. Но если гребцы еще могли кое-как хлебнуть воды из бочонков, находившихся под ногами[813], то стол им заменяли лишь собственные колени. На каждой скамье также находилась «огромная» деревянная тарелка с кувшином, предназначенная для всех гребцов. Педро вспоминает, что вынужден был делить единственную тарелку с пятнадцатью мальтийскими рыцарями, и даже более того. Ночью они использовали ее вместо ночного горшка, несмотря на то что днем ели оттуда и суп, и мясо, да еще и пили воду[814].

Но сколько бы Педро ни убеждал нас, что у него не болел живот, пока он отчаянно тянул весла, в его словах явно присутствует ирония. Он сознается, что боль преследовала его ночью[815]. В любом случае не только истощение было главной проблемой гребцов. На открытой палубе галер они страдали от палящего солнца и дождя. В жару гребцы снимали с себя рубашки перед тем, как взяться за весла, и только когда начинался ветер и вздымался парус, им разрешали одеться[816]. Да, если по справедливости, над ними натягивали навес – но его сразу же снимали, как только распускали парус, дул ветер или же требовалось определять направление по звездам. Еще османы, по-видимому, прикрывали палубу навесом, обеспечивая тень, едва гребцы хватались за весла. По крайней мере, так можно объяснить черту над торчащими вверх корабельными веслами, изображенными в положении levarimo[817] на картах «Книги морей»[818]. Теперь-то завершим и этот параграф, подчеркнув, что не только полыхающее солнце было врагом гребцов. В штиль их банки находились в метре от уровня моря и всего в 70 сантиметрах от штормовых портиков (отверстие в фальшборте), через которые сливались наружу испражнения. Гребцов постоянно омывала соленая вода, и оттого у них все время саднило кожу[819].

Есть свидетельства, что рабам не только заковывали ноги в колодки, но и надевали на руки кандалы[820]. Согласно Хебереру, это была дополнительная мера предосторожности, применяемая только в христианских водах[821]; тем не менее она означала, что у гребцов не оставалось шанса на спасение, если судно тонуло или опрокидывалось[822]. Все же это выпадало на долю не только им. Когда в 1626 году христиане затопили галеон Хасана Калфы, 36 рабов-моряков, заточенных в трюме, так и не выбрались; причем вместе с ними пошли на дно и примерно шестьдесят солдат-христиан, которые устремились грабить судно[823]. Впрочем, в шторм ноги рабам могли и расковать, чтобы те спасались сами[824]. Если же корсары решали быстро скрыться от врага, христианских невольников на банках поджидала непростая дилемма: чем чаще они налегали на весла, тем быстрее отдалялись от свободы. Словом, вероятнее всего, гребцы совершали такие рывки только под ударами плетей, впивавшихся в спины, и их подгоняла ругань солдат, обнаживших сабли[825]. Однако и в ином случае они в мгновение ока очутились бы в эпицентре длительного сражения, ничем не защищенные, прямо под огнем. Бывало, невольников убивали и сами солдаты-христиане, грабя судно. Скажем, в сражении при Лепанто именно испанские солдаты убили на банках одной из османских галер архиепископа Бара Джованни Бруни и его племянника, хотя тот и кричал: «Я – епископ! Я – христианин!» Разве в расследовании дела епископа Нардо, инициированном самим папой римским, не раскрылось, что ненасытные убийцы, ослепленные страстью к наживе, убивали и грабили многих других единоверцев?[826]

Несложно понять и то, почему гребцы умирали от зноя, если учесть, что на галерах было мало воды. Но стоит подчеркнуть, что Пьер Дан не считает причиной таких смертей жестокое обращение[827]. Так, в июне 1630 года четыре алжирских кальетэ 13 дней укрывались от бури на безлюдном пустынном острове, где не было ни капли воды; в результате умерло не только 45 гребцов-невольников, но и 14 турок; чтобы выжить, люди пили и соленую, и разбавленную уксусом воду; большинство из них заболело, что, само собой, понятно[828]. И кроме того, если гребцов и били плетью по спине, то, по крайней мере, не постоянно. Не следует забывать, что произведения, призванные вызывать сочувствие у читателей-христиан, преувеличивают эту проблему[829].

Габриэль Гомес де Лосада приводит поразительный пример в своем тексте, переполненном религиозными мотивами. Лосада говорит, что гребцы были обязаны на протяжении целого дня тянуть весла, довольствуясь крохами; и никто даже не возмущался тем, что многие умирали от жажды. Мусульмане не выпускали из рук палку и плеть. Они избивали рабов, нанося жестокие удары по окровавленным спинам, проламывали им головы, выбивали зубы, дробили кости[830]. Несомненно, все сказанное – преувеличение. Как мы подчеркивали, гребцы не работали постоянно; и в разделе 3 упоминалось, что в путешествии Леонардо Дона между Венецией и Стамбулом к парусу прибегали чаще, чем к веслам[831]. Испанец Педро даже рассказывает о гребцах, которые разбогатели благодаря тому, что занимались вязанием, пока судно шло под парусом; его история тоже свидетельствует, что они не только тянули весла[832]. Опять-таки, если внимательно прочесть тексты Хеберера, то несложно убедиться: сколько бы ни уставали невольники во время бури или же встречного ветра, им удавалось и отдохнуть, и заняться какими-нибудь мелкими делами, когда дул попутный.

Кроме того, должно быть, с рабами все-таки не очень-то плохо обращались, раз им разрешали вязать и использовать ружья в качестве лежаков, а пороховые бочонки вместо подушек. И сколько бы некоторые из западных источников ни изображали корсаров как кровожадных извергов, те не были беспощадными. Иначе зачем им было, едва оказавшись на суше, отпускать на волю старых и негодных к гребле пленников, позволяя тем вернуться на родину?[833] Опять же, разбойники могли проявлять такую заботливость, что снимали с себя последнюю рубаху на пеленки для младенца исландской пленницы, вдруг разродившейся на корабле[834]. Впрочем, это ведь и неразумно – плохо обращаться с такой ценностью, как невольники, которые и так умирали на кораблях без числа. И если учесть то, насколько трудно было найти привычных к морю гребцов, и то, что большая их часть принадлежала не реисам, а жителям побережья, то мы поймем, что рабов никогда не притесняли ради удовольствия.

Наконец, пусть даже кое-кто порой и обращался с рабами плохо, у них находились и защитники. Например, когда хозяин Хеберера, санджак-бей[835] Александрии, сетуя на медленную скорость, велел подгонять гребцов плетью, реис корабля нашел в себе мужество воспротивиться его приказу, заявив, что те и так тянут весла из последних сил и им нужны не побои, а хлеб. Тогда жестокий санджак-бей, разъярившись, повторил приказ и прокричал, чтобы каждого, кто не может грести, немедленно выбрасывали в море. Но реис не отступил и снова выступил в защиту рабов, настаивая на том, что с ними надо обращаться как с людьми. А не то пускай санджак-бей ищет себе другого капитана!

Настолько острая реакция на несправедливое отношение к невольникам раскрывает перед нами и то, сколь человечными были отношения на борту корабля, и ослабление иерархии, принятой на суше. Ведь реис не просто подал в отставку, бросив на палубу капитанскую трость (seinen Stecken) – он в открытую выступил против санджак-бея, и его мужество вместе с чувством справедливости послужили примером для других. Солдаты из экипажа приняли его сторону; и санджак-бей, смягчив свой гнев, пошел на попятную, а рабы смогли немного отдышаться[836].

Конечно же, история не должна стать поводом для преувеличений противоположного характера. Все рассказанное никак не означает, будто бы гребцов и вовсе не били, относясь к ним самым лучшим образом. Если гребцы нарушали строжайшую дисциплину или требовалось налечь на весла в случае опасности, надсмотрщики ожесточались в мгновение ока. Тогда им не оставалось ничего иного, кроме как сыпать соль и брызгать уксус на раны рабов, нанесенные плетью[837].

Однако вряд ли гребцы страдали только на мусульманских галерах. Как показал Андре Зисберг, в ХVII столетии ситуация мало чем отличалась и на французских судах[838]. Да и вряд ли она могла чем-либо отличаться; у нас нет ни малейшей причины завидовать экипажам, вынужденным днями напролет тесниться под палящим солнцем вдали от суши. И все же многие тянули весло за деньги, из-за чего несложно прийти к выводу: условия труда на суше в основном были не лучше, чем на море. Ангел смерти Азраил парил повсюду, принося с собой болезни, войны, голод, засуху и прочие бедствия.

Несомненно, что гребцы-рабы – больше половины экипажа – представляли угрозу. Они раз за разом поднимали мятежи на суше. В 1531, 1559, 1662, 1753 и 1763 годах в алжирских тюрьмах восставали тысячи рабов[839]. И было бы крайне наивно ожидать от них смирения и на кораблях. Поэтому невольников, которые составляли большинство экипажа, не только приковывали друг к другу, надевая на них колодки, но и перед тем, как усадить на корабль, обыскивали, проверяя, нет ли у тех с собою ножа, гвоздя, иголки, напильника или же каких-то других режущих и колющих предметов. Впрочем, Хеберер сумел пронести с собою железный рашпиль, и понятно, что упомянутые обыски не всегда проводились внимательно[840].

Существует множество примеров того, как, несмотря на любые меры предосторожности, самая малая небрежность на корабле невероятно дорого обходилась его хозяевам, и взбунтовавшиеся рабы, разгромив их, захватывали судно. Как предостерегал «Газават», роли менялись, и прежние владельцы галеры могли занять места невольников – или пасть мертвыми. Судя по поэме, Хайреддин-паша особенно боялся подобного. Сколько «колодок, железных цепей и санджацких оков» хранилось в трюме его корабля! И все же морской волк непрестанно назначал гази в караул, усвоив за правило изречение: «Кто знает, дети мои, вдруг взбунтуется враг – и похоронит нас?!»[841]. Если близилось сражение или корабль приближался к христианским берегам, он заковывал в кандалы не только гребцов, но и моряков-рабов[842].

И все же беспечность преобладала, и бдительные рабы, пользуясь каждым удобным случаем для того, чтобы вернуть себе свободу, поднимали бунт и захватывали корабли. Так, в 1645 году османский парусник, вооруженный двадцатью шестью пушками, перевозя солдат и военное снаряжение из порта Ханьи, из-за бури отделился от других девятнадцати кораблей, вместе с которыми плыл, – и начались проблемы. Но их виной был не шторм, а мусульманский экипаж, забывший за попойкой (grand chére) надеть кандалы на рабов. В результате двадцать четыре невольника восстали, как только уснули их хозяева; убив реиса и еще шестерых или семерых, они заковали в кандалы двадцать пять бывших господ и взяли курс на Геную[843]. Там наши благородные невольники, преподнеся в дар Республике и корабль, и уцелевших на нем мусульман, сами получат в награду золотое колье стоимостью 50 экю[844]. Пример другой: 300 христиан, взбунтовавшихся на галере самого Караджи Али, едва не убили знаменитого корсара, изранив ему голову ножами (coltellata in testa); несчастному гази придется удирать от них на шлюпке. Тем временем невольники в октябре доберутся до Лечче с товарами на 50 000 дукатов[845]. Впрочем, это истории не о необычайном героизме, а о беспечности, которую в море проявляли очень и очень многие.

А еще солдаты с моряками часто сходили на берег, и тогда гребцы, которые оставались на палубе, обезоруживали надсмотрщиков и похищали корабль. В открытом море им оставалось лишь молиться, отдавшись на милость ветра. Так невольникам удавалось сбежать даже из Стамбула и проскользнуть в узких местах пролива Дарданеллы. В отделах архива Симанкаса, посвященных Неаполю и Сицилии, встречаются записи допроса рабов, похитивших корабли и укрывшихся в портах Италии. Большая часть этих записей наводит на мысль, что линии, проведенные в «Книге морей» над веслами, приставленными к борту, указывают на то, что весла привязывали одно к другому, мешая гребцам ими воспользоваться[846].

Бывало, и количество рабов на судне приходилось сокращать, чтобы предотвратить мятеж. Но вряд ли невольники на гребном судне могли очутиться в меньшинстве; до нашего времени дошел лишь один источник, повествующий, что на весельных парусниках (до 300 человек в экипаже) было лишь 50 рабов-моряков[847]. Когда же численность рабов увеличивалась за счет пленников, захваченных в набеге, экипажу порой поручали доставить трофейные суда до самого Алжира. Вот тогда и нарушалось равновесие между рабами и свободными членами экипажа[848]. Нам известно, что некоторые из реисов, расценивая ситуацию, опасались бунта и отпускали пленников на волю[849].

Случалось и так, что мюхтэди, желая вернуться на родину, вступали в сговор с гребцами-невольниками и совместно с ними обезоруживали мусульман-янычар. В таком случае мюхтэди внимательно наблюдали за тем, чтобы мусульман на борт взошло как можно меньше; затем, выбрав ночь для мятежа, они освобождали рабов, брали в плен янычар и захватывали корабль. Так им удавалось и добраться до родины, и благодаря проявленному героизму избежать пристального внимания инквизиции[850]. Что еще могло быть большим проявлением верности Иисусу, если не янычары, связанные по рукам и ногам?

Бунт мог случиться даже на тех кораблях, где не было гребцов. Уже только то, что большинство моряков составляли мюхтэди, могло стать причиной того, что несведущие в морском деле янычары-мусульмане рисковали оказаться в христианском порту. Например, как-то ночью Николас Ианче, проводник одного из корсарских кораблей, подстерегающего добычу в водах Португалии, сговорился с кормчим – таким же рабом, как и он сам, – и незаметно от янычаров при попутном ветре взял курс на Лиссабон. Едва же небо озарят первые лучи раннего солнца, Ианче, посвятив в свой план еще восемь моряков, сумел закрыть янычаров в трюме и захватить судно – так завершилась схватка, за которой с берега наблюдала целая толпа португальцев. Нет даже смысла упоминать, что потом корсаров продали вместе с кораблем[851]. В похожей истории, случившейся то ли в 1634-м, то ли в 1635 году, английский проводник Джон Дантон подговорил к мятежу самого реиса с пушкарями – все они тоже были рабами. Когда же в водах Англии к нашим мятежникам присоединились еще девять ловцов с захваченного рыбацкого судна, то невольники, одолев на своем корабле мусульман, укрылись на острове Уайт[852]. Из приведенных примеров можно сделать ясный вывод: корсары Сале, запрещая рабам-христианам даже приближаться к штурвалу с компасом, вовсе не страдали беспричинной паранойей[853].

Теперь, когда мы рассмотрели технические особенности кораблей и состав экипажей, настала пора ознакомиться и с условиями жизни на палубе. В каких условиях путешествовали люди, которым приходилось долго ютиться в тесноте? Мы попытаемся прояснить проблемы гигиены и здоровья, с которыми сталкивались корсары, а также ответить на вопросы: что они пили, ели; каким образом и как часто совершали религиозные обряды; как удовлетворяли свои сексуальные потребности, и что служило им отхожим местом?

Несомненно, большинство примеров взято из галерной жизни, ведь важная часть наших источников – это истории невольников. Собственно, сколько бы рабов ни служило на парусниках матросами – их количество не сравнить с сотнями галерных гребцов. Кроме этого, таким морякам было неимоверно трудно совершить побег или обрести свободу за счет выкупа; можно перечислить по пальцам тех, кому удалось сделать это и написать обо всем, что выпало на их долю. Очевидно, нельзя забывать и о том, что их малочисленные рассказы пронизаны желанием мести или призваны вызвать в читателях те или иные чувства, и к этим повествованиям следует подходить с осторожностью.

Прежде всего рассмотрим, какая пища была в обиходе на галерах. Мы уже упоминали и о тесноте галерных трюмов, и о том, что экипажи галер постоянно запасались водой, провиантом и древесиной. Много людей на кораблях было лишь потому, что требовались гребцы. Здесь перед нами один из важнейших критериев, определяющих размах, длительность и природу корсарских операций: чем кормить сотни людей, вынужденных по полтора месяца странствовать на тесном (25–30 Ч 4–5 м), очень тесном корабле? Как видно из бурных споров французских офицеров XVIII века[854], гребцам требовалась калорийная пища, особенно на весельных судах.

О плохом питании на галерах уже поведано немало; наверное, нет пленника, который бы не посетовал на скудную, грязную, черствую и червивую еду[855]. И все же эти свидетельства преувеличены; иными словами, их следует оценивать лишь в контексте популярных мотивов (trope) о «жестоких турках» и «угнетаемых христианах». Хотя, конечно, пиршеств на галерах не устраивали, экипаж, считая и рабов, требовалось хорошо кормить. Поэтому следует отметить, что разница в повседневном питании невольников, матросов и солдат была невелика[856]. Об этом свидетельствует Диего Галан, сетуя на то, что за сорок дней в пещере он не выпил ни капли вина и только три дня ел мясо[857].

Потребность в углеводах на галерах удовлетворяли галетами. Эти твердые сухари (по-османски – пексимет) оказались бесценны, поскольку долго сохранялись, пусть даже об них стачивались зубы. Как писал Фуртенбах, хлебцы, пропеченные дважды, не портились по 6–8 месяцев, а бывало, и целый год[858]. Делакруа рассказывает, что на османских галерах гребцам давали не только 635 граммов галет, но и раз в день кормили овощным супом[859]. А согласно Тавернье, на одного человека приходилось 735 граммов сухарей, то есть немного меньше, чем на французских галерах (900 г) и мальтийских (1 кг)[860]. Иногда вместо галет выдавали рис и кускус[861].

Кроме сухарей, на галерах кормили молочными продуктами, в частности сыром и маслом; различными овощами и зеленью; были и оливковое масло, чеснок, лук и маслины. Уксус смешивали с водой и лечили им цингу; он был не только альтернативой вину, но еще и помогал пережевывать твердые сухари. Из сладкого были инжир и изюм. Часто употреблялись бобовые, прежде всего чечевица и горох[862]. По воспоминаниям Педро, экипажу галер приходилось целый месяц довольствоваться уксусом, оливковым маслом, чечевицей или рисом, а раздавали все это в неглубоких мисках (escudilla)[863]. Байло Марино Кавалли отмечает, что на османских галерах избегали фруктов и салями (salumi), боясь болезней и обезвоживания[864]; вероятно, он имел в виду лишь свежие фрукты. Опять-таки, необходимо отметить, что мы весьма осторожно относимся к такого рода объяснениям и не думаем, будто кто-либо отказывался от мяса на галере во второй половине XVI века.

Вот только мясо еще нужно было найти… Оно требовалось как источник белка, но во второй половине XVI столетия сделалось недоступным. В Средиземноморье возросло население, это увеличило потребление зерновых, и производство мяса сократилось, поскольку скотоводы лишились полей. В результате резко поднялись цены на мясную продукцию, и ее поиски для кораблей, переполненных людьми, доставляли немало хлопот. Ко второй половине века мясо полностью исчезнет с испанских галер[865]. К сожалению, османы тоже не знали, как справиться с нехваткой, из-за которой гребцы слабели, а размах военных операций снижался. Педро уверяет: рабам на султанских галерах мясо выдавали лишь на Пасху или же максимум два раза в год[866]. Его вялили, чтобы дольше сохранялось; странно ожидать чего-то другого от моряков, превращавших в галеты даже пшеничный хлеб. Вероятно, это мясо не было особенно вкусным. Сальваго утверждает, что османские корсары не любили его[867]. Порой мясо коптили, затем нарезали длинными ломтиками, проваривали в масле для аромата и выдерживали в глиняных горшках[868]. Мясное блюдо можно было приготовить и на галере, где вместо одной из банок на палубе водружался очаг. Наряду с красным мясом любили и белое. Да что там! На галерах мастерили курятники, в которых неслись куры![869] Обратим внимание, что на европейских судах иногда употребляли морепродукты, скажем, сардину и тунца[870], однако турки почти не вводили рыбу в рацион[871].

Реисы или судовладельцы распределяли бесплатно лишь заранее установленную долю еды. Обычно это были продукты первой необходимости: галеты, уксус, оливковое масло, сливочное масло; в особых случаях раздавали изюм и виноград. Но те, у кого были деньги, могли есть все, что брали на борт или покупали в пути[872].

Прежде всего на галерах требовалась вода. Как мы уже упоминали, на французских судах ее перевозили в 50-литровых бочках, при наполнении весивших по 60 кг[873]. Однако запасов хватало не больше чем на пару недель, и приходилось постоянно пополнять их, причаливая к берегу. И если для нескольких галер поиски источников не доставляли хлопот, то большой флот передвигался лишь по тщательно спланированным маршрутам. А кроме того, приходилось предотвращать загнивание воды, которая застаивалась в бочках. Лучше всего было кипятить, даже после того, как вода уже подпортилась[874]. Но всю воду в указанном объеме – не перекипятить. Вот лишь некоторые из дополнительных методов: в воду погружали раскаленное железо; клали в нее хлебную мякоть перед тем, как разлить по бочкам; а в сами бочки бросали гальку или ивовые ветки (giunchi)[875].

Если же моряки лишались пресной воды, им оставалось лишь пить собственную мочу (ihren eigenen Harn)[876] или же как угодно дистиллировать морскую, чтобы лишить ее соли и горького привкуса, иначе говоря – отделить «легкую» часть от «тяжелой». Согласно Пантере, после такой перегонки моряки получали настолько чистую и легкую пресную воду, что лучше и полезнее ее было не сыскать во всем мире[877]. Но это требовало знаний и подготовки. И первое, что надо знать историку мореплавания, – никто такой подготовкой не владел, а комнатная температура в Средиземном море почти никогда не поддерживалась. Когда теория расходилась с практикой, применяли «творческий подход». Корсары даже добавляли в морскую воду сахар – впрочем, это не спасало[878]. Во-первых, сахарные примеси не убавляли жажды, вызванной крайне соленой водой Средиземного моря. Они лишь меняли вкус – но даже лошади, по десять дней испытывающие жажду, отказывались от подслащенной морской воды. Во-вторых, не следует забывать, что в ту эпоху сахар принадлежал к деликатесам и нечасто попадал на корабли.

Бодрящему вину, более калорийному (и не столь «богатому» на бактерии) в сравнении с речной водой, на османских галерах не было места[879], о чем мы узнаем и от Педро[880], и от греческих гребцов, чрезвычайно сетующих на то, что им на судах не наливают – ни красного, ни белого[881]. Египетский адмирал Сейди Али-реис, рассказывая, почему на его галерах некоторые из солдат дебоширят пьяными, отмечает, что они пристрастились к хмельной жидкости, которая под жаром солнца выделяется из веток местного «тари-дерева» (осм., араб. târî – неожиданный) – еще одно доказательство того, что алкоголь на кораблях государственного флота находился под запретом[882].

Впрочем, пусть даже Сальваго и Олафур Эгильсон убеждают нас в том, будто корсары даже не притрагивались к вину[883], в пограничье все обстоит несколько иначе. Пираты Сале пили и вино, и этиловый спирт (eau-de-vie)[884]. Нам это хорошо известно[885]. По сведениям Эвлии Челеби, на острове Айя-мавра (Лефкасе), где собирались «все воители, плавающие на фыркатах, гази священной войны», ведущие охоту в Адриатике, «питейные дома настолько переполнены, что солдаты дни и ночи напролет, не просыхая, гуляют в них под звуки давула и зурны[886]; только и слышны там песни на сазе, восклицания и брань толпы»[887]. Делакруа пишет, что на алжирских кораблях начальник вардиянов (надзирателей) не запрещал рабам загружать перед отплытием вино и ракы[888]. Причем надзиратели не только оскверняли алкоголем корабли доблестных гази, но и продавали его мюхтэди, подпавшим под искушение шайтана[889]. А такие воители веры, как одабаши Байрам, хозяин дю Шастеле де Буа, проявят запасливость – и у них всегда будет при себе ракы[890]. Собственно, разве Томас Хеэс не упоминает об употреблении табака и алкоголя, ведя речь об исламских запретах? Он даже откровенно отмечает, что запреты касались и «мейханэ», питейных домов (tavernes)[891]. Еще одно доказательство тому, что горожане не брезговали выпивкой, дошло до наших дней от Эммануэля де Аранда. Французский пленник поведал, что в основном мусульманские корсары и солдаты посещали мейханэ в тунисских тюрьмах для пленников, причем совершая там «мерзкие грехи» (des pechez inabominables) вместо того, чтобы спокойно разойтись после выпивки (s’amusent а la boire)[892].

Не раз пристрастие к алкоголю губило корсаров, подрывая дисциплину. Например, солдаты Сейди Али-реиса, опьяневшие от смолы «тари-дерева», попытаются убить командира. Покушение сорвется в последний момент, но вместо Али погибнет другой «истинный храбрец», и, что самое важное, Сейди побоится наказывать оголтелых пропойц на чужой земле, и ему придется разбираться с разгневанными солдатами, требовавшими покарать виновных смертью[893]. В 1636 году, когда 14 тунисских галер подойдут к берегам Палермо, несколько корсаров обопьются вином, засев в каком-то погребе, и на них внезапно нападет враг[894]. Сорок лет спустя один из алжирских реисов, вдрызг пьяный (en complet état d’ivresse), бросится в погоню за французской каравеллой и не оберется хлопот. Сперва он разобьет нос своего судна, решив брать врага на абордаж, а затем едва спасется от пушечного огня, открытого с надстройки каравеллы[895].

Алкоголь, кроме того, вел к бунтам и побегам. В 1645 году турки, устроив на алжирском паруснике пиршество с попойкой, забудут заковать рабам ноги, и те захватят корабль, пленят бывших хозяев и закуют уже их[896]. Похожий случай имел место даже в самом Стамбуле, на галере, где тянул весла Хеберер. Какой-то гребец, выходец из Померании, задумав бежать с галеры, стоявшей на якоре (осм. «ленгер-эндаз»)[897] у Топханэ[898], напоил и надзирателя, и постовых вином, раздобытым в Галате; когда те уснули, он перепилил оковы рашпилем и бросился в море. Правда, очутившись на берегу, померанец поймет, что его поймают, и, боясь лишиться ушей и носа, спокойно вернется на галеру, где опять наденет на себя кандалы, пока надзиратель и караульные будут сладко спать, ни слухом ни духом ни о чем не ведая[899].

За небрежность каждого ожидала кара. Неизвестно, какое наказание понес алжирский реис, который разбил нос корабля, подверг опасности команду, да еще и вернулся в порт без добычи. А вот какая участь ожидала в 1751 году реисов Али и Ибрагима, сцепившихся, будто псы. Они вместе ходили в набеги и взяли себе за привычку потчевать друг друга. И как-то раз, хлебнув лишнего во время одного из таких угощений, они затеяли драку, после которой, возвратившись домой, лишились командирских званий[900].

Возможно, здесь стоит указать на различие между азиатскими и африканскими турками, которое в ХVIII веке провел Жан Мартейль, тянувший весла на французских галерах. По словам гребца-гугенота[901], непрестанно восхвалявшего азиатских турок (представителей Анатолии и Балкан), от африканских или же магрибских турок нельзя ожидать ничего, кроме неприличия, и если турки из Восточного Средиземноморья добросердечны и порядочны, преданы вере и даже не притрагиваются ни к вину, ни к свинине, то североафриканские способны на все. Мартейль пишет, что турки с Востока не очень-то и общались с ними[902]. Интересно, кого он подразумевает под североафриканскими турками – лишь ренегатов или же всех мусульман, о которых ведет речь? Ответ пока не найден, но он крайне важен: ведь если протестант-фанатик, угодивший на галеры, имеет в виду мюхтэди, тогда все его сведения вряд ли можно считать объективными. Если же речь идет не только о ренегатах, но и о рожденных в исламе мусульманах, тогда стоит полагать, что в Западном Средиземноморье царило характерное для пограничья спокойствие. Конечно же, упоминание о мюхтэди свидетельствует, что бывшие христиане, даже сменив веру, спокойно ели пищу, запрещенную в исламе. Впрочем, это вовсе не означает, будто так не поступал никто из мусульман, рожденных в исламе; между тем следует отметить, что мы не располагаем многими доказательствами последнего. Помимо упомянутого свидетельства, нам еще известно, как мусульмане-янычары из экипажа Джона Уорда, грабя судно «Черити» (Charity), набросились на вино со свининой[903]; должен признаться, мне до сих пор не удалось определить первоисточник. По моему личному убеждению, нельзя делать точных выводов, пока мы не получим больше доказательств. Все наши источники, подробно повествующие о грехах и безнравственности корсаров, почти не упоминают о том, будто те ели свинину, и только один указывает на это без особых деталей, ограничившись лишь скупым упоминанием.

Подолгу ютясь в тесноте и тяготах, моряки часто страдали от лихорадки, вызванной различными болезнями, теми же пневмонией и гриппом, а их раны нередко гноились[904]. Например, Лю Муа умер и пошел на морское дно, поскольку подхватил дизентерию, наевшись фруктов на корабле, который шел из Джиджеля в Марсель[905]. А уж такие, как Диего Галан, совсем не привыкшие к корабельной качке, страдали и от жара, и от головокружения с рвотой, – одолевала морская болезнь[906]. К тому же наших корсаров, блуждающих от берега к берегу, повсюду подстерегали эпидемии и прежде всего чума. Да что там! Считается, что сами корсары играли одну из важнейших ролей в распространении чумы[907]. Ведь предотвратить заражение на кораблях, заполненных людьми, можно было только одним способом: выбросить трупы за борт[908] или же оставить больных на суше, обрекая их на верную смерть[909]. После сражений экипажи стремились как можно быстрее избавиться от тел погибших, и иногда на корм рыбам шли как раненые, так и потерявшие сознание, которых принимали за мертвых (так все обстояло на французских галерах)[910]. Случалось, что в более спокойной обстановке разрешали даже хоронить покойников. Например, на торговом корабле, где тянул весла Хеберер, скончавшихся гребцов обычно бросали в море, но, когда рабы очутились в Александрии, им удалось добиться разрешения на захоронение одного из мальтийских рыцарей[911].

Не стоит забывать и о проблемах с гигиеной, создаваемых насекомыми и крысами. С последними удавалось справиться лишь постольку-поскольку, но даже ради этого османы заводили на кораблях ласок (wiselein) и кошек[912]. Терпеть насекомых, вероятно, было еще труднее; не напрасно анонимный стих, сравнивающий жизнь на галере с адом, объявляет блох, вшей и клопов тремя врагами тела[913]. Но еще на гребцах, тянущих весла, моментально появлялись муравьи. По словам Педро, проклятых насекомых даже не было смысла убивать, лучше всего отвернуться от них и не обращать внимания, пусть даже муравьи разъедали кожу на груди, толстея от крови, и заползали в его кордовские сапоги[914].

Как нам известно, невольники, проводя целый день на банках под палящим солнцем, кидали свои мокрые от пота рубахи в ведро на веревке, окунали в морскую воду и на какое-то время оставляли их там. Такие действия скорее напоминали лишь «вымачивание и сушку, нежели стирку», они не давали эффекта, поскольку жирная (gruesa) морская вода сама по себе не могла промыть рубаху[915].

Что же касается отправления естественных надобностей, то ситуация выглядела столь же неутешительно. Если корсары еще могли справить большую нужду на краю судна, то сотням гребцов, закованным в колодки, приходилось для этого пользоваться ночным горшком прямо на банке[916]. Причем, как сообщает Педро, вечером для отправления малой нужды они использовали те же миски, из которых ели днем[917]. И только век спустя, при жизни Грациана, рабам уже позволялось на закате дня выйти на рамбаду и там «избавиться от природного бремени» (expeler la carga de naturaleza)[918].

Накапливавшиеся на судне испражнения выносили в трюм (sentina), но пусть даже его чистили ежедневно, никто не мог выдержать «зловоннейший запах», исходивший от человеческого существа (pessimus foetor ex ea exhalat, magis quam ex quacunque latrina humanorum stercorum)[919]. Поэтому галеры иногда затапливали для очистки[920].

Еще одним моряцким бедствием стала цинга – смертельное заболевание, которое сопровождали мышечные спазмы; боль в суставах; слабость; истощенность; воспаление десен; уменьшение эритроцитов в крови; раздражение кожи и психологическая неуравновешенность. Вообще-то болезнь открыли еще во времена крестовых походов, но до конца XVIII века никто не понимал, что она возникает вследствие недостатка в организме аскорбиновой кислоты, или же витамина С. Особенно уровень смерти от цинги зашкаливал на севере. Так, на британском флоте количество ее жертв намного превышало число погибших в войнах. Впрочем, в Средиземном море от нее спасали вино, уксус, оливы и квашенина. Испанцы не напрасно называли цингу «голландским недугом». Мишель Хеберер лично видел, как галеты, промоченные уксусом и оливковым маслом (Baumöl), поднимали на ноги даже самого больного человека[921]. Да и сама цинга начинала проявляться лишь на второй месяц плавания, отчего ее вряд ли стоило ожидать в корсарских походах, длившихся по 40–50 дней.

Но на корабле убивали не только болезни. На голландских судах к покойникам причисляли и тех, кто всего лишь упал в море[922]. Членов экипажа, не умеющих плавать, хватало и на корсарских кораблях, особенно среди солдат. Например, когда Али Биджинин уплыл от янычар, бросив их на палубе голландского корабля, на который сам же и напал, часть турок, побоявшись броситься в море, была вынуждена сдаться врагам[923].

Когда судно брали на абордаж, гибли и гребцы, закованные в колодки; кто-то умирал и от жажды в зной, – причем, как мы уже упоминали в предыдущем разделе, подобная участь постигала не только невольников. Здесь следует добавить лишь то, что рабы, по сведениям ряда источников, сводили счеты с жизнью, не выдерживая истощения и каторжных условий. Принимая во внимание преувеличения и провокационный характер невольнических воспоминаний, стоит заметить, что подобного рода утверждения вызывают немало сомнений, и нелишним будет спросить, часто ли в таком случае случались самоубийства на палубе, даже если они и происходили?[924]

В шторм с гребцов снимали кандалы. Моряки с солдатами и сами, раздевшись догола, надевали спасательные круги – варили (тур. varil – бочонок) или тулумы (тур. tulum – бурдюк), вероятнее всего, сделанные из коровьей кожи[925]. И даже такой опытный моряк, как Сейди Али-реис, с началом бури освободил рабов в страхе за них, еще и пообещав мекканским нищим 100 флоринов, – океанские штормы с их волнами, походившими на горы, явно были намного опаснее средиземноморских[926].

Впрочем, не стоит пренебрегать и последними. О панике, которую они сеяли, ярко повествует Диего Галан. Пока ветер ломал на галере мачты, гигантские волны заливали палубу от носа до кормы, выдирали паклю из законопаченных швов; буря сносила в море бочки и веревки; шлюпки, печку, курятник, штурвал и весла – все расшвыривало по палубе. Пять из шести якорей немедленно бросали в воду, чтобы удержать корабль на месте, последний же приберегали на крайний случай; именно он, наверное, считался самым ценным. Но и там, где каждый прежде всего заботился о себе, корсары не забывали расковать ноги невольникам прежде, чем произнести салават[927]. Кто знал, не спутает ли Левкофея все планы Посейдону благодаря их милосердию? Не примчится ли на помощь Одиссею? И пока все рыдали, обняв друг друга и ожидая смерти под водой или же удара о скалу, можно было спастись, если удавалось остановить корабль, столкнув его с другой галерой и бросив якорь[928].

Конечно, даже несмотря на столь великие опасности, находились корсары, прожившие много лет и вышедшие в отставку. Так, в 1638 году, во Влёре, Али Биджинин, потерпевший небывалое поражение от венецианцев и потерявший все корабли, поставил во главе рабов своего тестя и рияле (третий по чину командир после капудан-паши и патрона), корсиканского мюхтэди по имени Мурад, которому, по версии Фрэнсиса Найта, было ровно 104 года[929]. Gazette de France утверждает, что в 1665 году в водах Хальк-эль-Уэда французский корабль «Л’Этуаль» (L’Etoile) напал на санджацкое судно Алжира с 50 пушками и экипажем в 600 человек, бывшее под началом 105-летнего португальца-мюхтэди, капудана Бербера Хасана[930]. Вряд ли такой возраст реален. Насколько нам известно, корсары рано старели, подолгу снося тяготы военной службы на море. Разве все не говорили, что Улуджу Али было восемьдесят с лишним лет, хотя он отошел к Богу еще до того, как ему исполнилось семьдесят?[931] Впрочем, Андреа Дориа выходил в море, пока ему не исполнилось девяносто. Значит, возможно все.

Наконец пришла очередь поговорить о сексуальной жизни сотен корсаров, моряков и янычар, подолгу теснившихся на крохотных кораблях. Не будем долго томить и спросим прямо: когда на палубе месяцами находились только мужчины, не возникало ли у кого-то влечения к своему же полу? О распространении гомосексуализма на христианских кораблях писали уже не раз[932]. Пробел в венецианском законодательстве на этот счет явный: корабельный экипаж не несет правовой ответственности в случае, если кто-то на его борту вступает в гомосексуальные связи во время морского похода. Лишь в 1420 году Совет десяти исправит этот недостаток[933]. Когда Хеберер и его товарищи бились не на жизнь, а на смерть со встречным ветром, изнемогая от жажды, двое из экипажа все же не удержались от «ужасного, нарекаемого содомией, срамного и не приличествующего мужам греха» (das grauseme unmenschliche und abschawliche laster die Sodomiam, vorzunemen)[934].

На французских галерах содомии не было – в теории. На деле она была, пускай и не стала привычной. Мало того, когда Николя Арнуль казнит одного содомита, исполнив то, что надлежало, лично Кольбер, надменный министр Людовика XIV, сделает ему суровый выговор: «Вот что я обязан вам напомнить: как можно меньше занимайтесь (instruire) подобными происшествиями, особенно если они имели место на суше. В конце концов, нигде не сказано, чтобы право распоряжаться галерой (l’intendance des galeres) распространялись на такого рода преступления»[935]. Опять же, нам известно, что гребцы, работающие в марсельском адмиралтействе, брали себе в мальчики для утех (giton) подростков, потерявших хозяина и обреченных на нищету, жизнь в приютах для сирот или проституцию. Этих юнцов называли passe-gavette, и на галерах они служили на побегушках у невольников[936]. Не очень-то отличалась ситуация и на пиратских кораблях. Пьетро Зелалих захватил и привел к Мальте османское судно, подговорив рабов к мятежу, когда все офицеры отправились на сушу совершать пятничный намаз; только в жалобах на него инквизиторам сообщают, что знаменитый корсар любит пощупать своего прислужника за ягодицы и даже целует их[937].

Но что же османские корсары? Португальский невольник Машкареньяш, тянувший весла на их галере, рассказывает, как морские разбойники сразу же разделяли захваченных пленных: женщин – отдельно, мужчин – отдельно, чтобы те не вступали в сексуальную связь. С этой же целью палубы еженощно освещали факелами; ведь корсары считали огромным грехом всякий блуд (qualquer peccado da carne) и верили, что корабль, где тот совершается, затонет[938]. Все же обратившись к свидетелям эпохи, мы увидим, что Машкареньяш с его рассказами в меньшинстве. Иные европейцы-очевидцы и словом не обмолвятся о подобной щепетильности. Но что еще важнее, османские источники упоминают и об откровенных гомосексуальных отношениях между левендами. И среди таких источников – даже «Газават», составленный самими корсарами!

Впрочем, начнем с европейцев. Во-первых, нет ничего предосудительного в том, что мы отбросим клишированные откровения в стиле Сандоваля, как, например, упоминание о том, что Барбарос был «похотлив двояко» (lujurioso en dos maneras)[939]. Какой смысл повторять стереотипное представление о мусульманах, вбитое в голову монаха-летописца, который говорит о том, чего не видел? Томас Бейкер, английский консул в Триполи, повествует о какой-то жертве сексуального насилия со стороны тридцати шести янычар[940], и о мусульманине, который вначале претерпел 500 ударов фалакой, поскольку отверг содомию, – а затем он в конце концов на нее согласился, и ему переломали руки и ноги, сбросив с крепостной стены[941]. Да, нам приходится мириться и с этим.

Но другие свидетельства не так легко отбросить. Скажем, согласно португальскому пленнику Антонио Сосе, который подробнее всех описал Алжир XVI века, левендам с реисами прислуживали «мальчики» (garzones), которых те одевали будто красивых ухоженных женщин. Португальцы называли их «бородатыми женщинами» (mujeres barbadas): те носили платья из самой дорогой ткани; обувались в изящную обувь; надевали золотые и серебряные украшения. Соса добавляет, что корсары дрались между собой, не щадя жизни, за самых красивых парней-педерастов и даже отправляли тех гулять по городу в шикарных нарядах[942].

Безусловно, мы можем обвинить и Сосу в том, что он просто обманывает читателей-христиан, не особо отличаясь от Сандоваля с его стереотипами; ведь созерцать события и освещать их достоверно и объективно – разные вещи. Пускай. Но как пренебречь свидетельством мюхтэди Хуана Ролдегаса, в 1622 году попавшего в плен к инквизиции на Канарских островах? Ренегат рассказывает, что еще перед тем, как подплыть к острову, он захватил один из голландских кораблей, но был вынужден оставить его из-за перемирия между Алжиром и Нидерландами. Судно пират отпустил – но разве он не прихватил оттуда парня, чтобы обратить его в bardaje, мужчину-наложницу?[943] Ролдегасу пришлось объяснять свое вероотступничество, чтобы спасти себе жизнь и отделаться легким наказанием; так беда пришла к пирату, едва проявился его гомосексуализм. Такой поворот событий лучше всего подтверждает: перед нами не вымысел и не манипуляция.

Возможно, мы воздержались бы от конкретных выводов, располагая лишь упомянутыми документами. Но и сами османы откровенно рассказывали о гомосексуальных отношениях среди корсаров. К примеру, от современников Улуджа Хасана нам известно о его непрестанном влечении к мальчикам[944], и не только венецианские[945], но и те же османские источники утверждают, что он рассорился со своим бывшим покровителем, капудан-ы дерья Улуджем Али, из-за какого-то педераста. «История» Селяники – одно из важнейших свидетельств эпохи – излагает, как Улудж Али у своего бывшего раба Хасана, или же, по выражению летописца, «у своего Хасана-паши отобрал любимого мальчика Али, которого тот сделал евнухом и назначил на корабль с фонарями, выделив жалованье в сто акче в день, и не было у того ни забот, ни хлопот». Хасан нажалуется на Улуджа Али султану, сказав, что «безбожный деспот непослушание себе взял за халяль» (ислам. разрешенное шариатом). Мурад III настолько прогневается на капитана, что решит его казнить. Улуджу Али придется приклонять к себе сердце султана, убеждая повелителя, что упомянутый мальчик служил казначеем у его бывшего помощника Хасана, а тот похитил золото, и он, Улудж, лишь намеревался разузнать, куда паша спрятал украденное. Вот так Улуджу Али удалось спасти свою голову, хорошо «зная пристрастие достославного падишаха к имуществу». Затем дефтердар[946] Ибрагим-эфенди достанет из-под печи в хамаме золото, которое сразу же передадут в сокровищницу Эндеруна, принадлежавшую не государству, а лично султану[947].

Опять-таки, в конце XVI века еще один очевидец, Мустафа Али, советует Улуджу наказывать «презренных левендов» за то, что они причиняют вред народу, разбойничая в Эгейском море, и жалуется на то, как они, «подобно Лотовому племени, пользуются» безусыми юнцами[948]. Поскольку карать здесь должен Улудж Али, ясно, что слова Мустафы скорее относятся к разбойникам-левендам, мелким пиратам, а не корсарам. Но как их отличить? В мире, где вчерашний негодяй становился визирем и между законностью и беззаконием не пролегало границ, сомнительно, чтобы среди корсаров нашлись те, кто не уходил бы в пираты, как и наоборот.

Понятно, что такой османский улем и челеби[949], как Али, не одобряет уподобление моряков «Лотовому племени»; но он и не стыдится говорить правду, тем самым превосходя, как истинный ученый, многих наших современных историков[950]. Источник еще более интересный, чем произведения Мустафы Али и Селяники, – хиджвие[951] Нусрета Гедика; в нем упоминается не только о пристрастии Улуджа Али к парням, но и о том, как он даже делал своих любовников реисами и дарил им корабли. Вот как рассказывает об этом поэт: «Натянет на крюк красавца с задом словно арбуз, капитаном его сделает, прицепит ему фонарь»[952]; и, на этом не останавливаясь, еще острее критикует адмирала: «Разодрав ветрогону зад до крови, прямо на ж…пу ему уцепил фонарь, капитаном сделал»[953]. Здесь нельзя умолчать о том, что капудан Улудж вверил галеру упомянутому евнуху Али и назначил его реисом с жалованьем 100 акче.

Наш последний пример взят из поэмы «Газават», которую Барбарос Хайреддин приказал составить одному из корсаров на основании перевода собственных строк. Провозгласив, что его люди ведут газу, капудан-ы дерья пытался найти им место в интеллектуальном и культурном мире османских элит. А вот какой диалог состоялся в 1532 году между Хайреддином, который тогда еще не был адмиралом султанского флота, и одним из его реисов по имени Дели (тур. «сумасшедший») Мехмед. Как-то раз Дели направил корабли к Барселоне, и едва он возвратился в порт с генуэзской тартаной, Хайреддин проявил небывалую щедрость: отказался от своей доли добычи и велел разделить ее между реисом и его экипажем. Тогда Мехмеду-реису из тридцати пяти пленников достался «генуэзский мальчик», которому «не было равных в мужеложстве»; будучи и сам «милым другом»[954], тот, ошалев от радости, трижды поцеловал благодетелю и руку, и ногу. Весьма остроумный Хайреддин не удержался, чтобы не пошутить: «Сынок, я тебе подарил половину твоих трофеев, и ты не лобзал мне ни рук, ни ног. Что же теперь случилось, что ты так мило меня расцеловал?»[955].

Безусловно, из нескольких эпизодов за два столетия еще нельзя сделать вывод, будто описанные сцены были частым явлением. Впрочем, вот еще один тезис, на который мы хотим обратить внимание: эти темы не табуировались в тогдашнем обществе, они откровенно освещены в османских источниках, в том же «Газавате» – произведение часто читали вслух среди моряков, и те слушали его наряду с хрониками вроде летописи Селяники. А сочинения Эвлии Челеби, вызывающие у читателей хохот даже столетия спустя, – разве это не лучший довод?[956] Тем не менее современные историки относятся к этому не настолько легко, как их османские предшественники. Они не видят ничего зазорного в том, чтобы скрывать упомянутые факты и обманывать собственную нацию, считая ее невежественной. Например, Эртугрул Дюздаг, транслитерировавший «Газават» латиницей, безосновательно объявил его «воспоминаниями» Барбароса Хайреддина-паши и без каких-либо объяснений просто-напросто убрал оттуда упомянутую историю; иными словами, он, и глазом не моргнув, исказил произведение[957].

Перед нами одна из самых важных тем, связанная с дисциплиной на корабле, а также с безопасностью и эффективностью морских походов и навигации. На галерах, оснащенных низкими палубами, гребцы справлялись с работой, лишь если работали слаженно. Если сбивался ритм и весла ударяли по воде неодновременно, это могло закончиться плохо. Корабль мог потерять равновесие и в том случае, если кто-то из гребцов работал не в полную силу. Надзиратели (по одному-два на галеру) задавали темп, свистя в свисток, висевший на шее, и гребцы, опасаясь схлопотать плетью по спине, гремели оковами[958] и налегали на весла[959]. Не менее важным было и то, чтобы равновесие судна не нарушили солдаты, сидевшие между гребцами на банках; им запрещалось шевелиться[960].

Ради предотвращения конфликтов, вражды и увечий за отношениями в экипаже жестко следили. На голландских кораблях морякам не позволяли брать на борт ножи[961]. Это дало одному из мальтийских капитанов повод запретить на корабле игру в карты, посчитав, что каждый должен возвращаться из прибыльного похода богатым, – но корсары настояли на том, чтобы их оставили в покое, и придумали для себя какую-то другую игру[962]. Что разрешалось на судне – так это табак[963]. Особенно трипольские корсары любили поесть, попить кофе, покурить, попеть под гитару, поболтать о своей добыче или же о «красивых мальчиках и женщинах»[964].

В то же время суровая дисциплина влекла и немилосердные наказания. Обычным делом считались удары плетью по спине и фалакой по пяткам. Нам известно, что на голландских судах моряков наказывали еще суровее: выкручивали руки за спину, подвешивали к рее, и у наказанных вырывались плечевые суставы и, может быть, даже ломались кости. Еще одно наказание, равносильное смерти – keel-hauling, как называли его северяне. Осужденного, привязанного к мачте, протаскивали под килем на канате, и ракушки и наросты на днище раздирали несчастного[965]. Следует отметить, что мы не располагаем сведениями о том, применяли ли эту жестокую казнь корсары.

Безусловно, тяжелее всех карали мятежников. Их вешали на верхушке парусной мачты, привязывая за руки или ноги, и убивали из луков, – это было одно из любимых наказаний у османов[966]. В 1598 году моряки османского флота под предводительством Джигала казнили так неаполитанского раба, который попытался броситься в море возле Котора, чтобы вернуться на родину[967]. Де Граммон перечисляет и другие «корсарские» казни. Иногда преступников закапывали в песок по самую голову и забивали до смерти камнями. Еще их привязывали к кораблям (как к лошадям на суше), и суда, расходясь, разрывали наказанного на части. Именно так, при помощи четырех галер, четвертовали одного из семи мюхтэди Улуджа Али, готовившего покушение на Улуджа Хасана; еще двоих подвесили к мачте и пронзили стрелами[968].

Как пишет Граммон, излюбленным орудием возмездия в руках корсаров стал крюк; османы называли его «ченгель», французы – ganche. К ноге преступника привязывали веревку, чтобы не упал, и десятки раз сбрасывали со стены на крючья; в результате острия, обращенные вверх, постепенно раздирали его тело в клочья, и он умирал от потери крови[969]. Наказание применяли в Алжире. У нас нет доказательств того, что его практиковали в море, да и корабельные мачты не очень-то годились для такого дела. Но нам известно про иное наказание, которое применяли на французских галерах: осужденный бежал по мостику (corsia), и с обеих сторон гребцы били его деревянными палками, которыми чистили банки[970].

Как видно, суровое веселье бога морей отразилось и на моряках, сделав их беспощадными. Все же вновь подчеркну: преувеличения и однобокие оценки в западных источниках не должны нас обманывать. Райской ли была жизнь на французских галерах, где аргузины (аrgousin)[971]часто прибегали к плети и фалаке, где клеймили лица гребцам из преступников или отрезали им нос и уши?[972] Не надо забывать, что в эпоху, предшествующую Новому времени, смерть и насилие были повсюду. Эпидемии, холодные зимы и плохая еда сокращали жизнь, возводя смерть на пьедестал бытия. Из-за «черной смерти», пандемии чумы, которая с 1348 года охватила Европу – и не позволила населению возрастать дольше века, – в европейских городах от безысходности начали устраивать парады (danse macabre)[973], высмеивающие гибель. Но разве их проводили не для того, чтобы подчеркнуть, что ангел смерти Азраил и в наши дни – далеко не чужестранец, а прекрасно знакомый и, возможно, ненавистный сосед?

А кроме того, людям не дано избежать войн и насилия. И наказания придуманы, чтобы в тюрьме сделать из преступника адекватного гражданина. Кроме того, понимание права в эпоху, когда большинство злоумышленников разгуливало на воле, заведомо заключалось лишь в том, чтобы «преподнести урок»: напугать людей и удержать их от злодеяний. Мы привыкли к современному обществу потребления – и совершенно не можем понять минувших времен, когда наряду с преступниками гибли ни в чем не повинные люди. А теперь можно поставить точку, подчеркнув, что по тяжести «морские» казни мало чем отличались от казней на суше.

Корсарские корабли, объединившие представителей разных наций, в прямом смысле слова напоминали Вавилонскую башню[974]. Известно, что в 1640 году гибридный язык, сабир или же лингва франка[975], звучал на корабле, где пребывал в неволе Эммануэль де Аранда[976]. Наряду с турецкой и арабской лексикой в этой речи звучали испанский, французский, фламандский, английский и иные романские языки. Мишель Фонтене также высказал интересное утверждение о том, что славяне, которых было много на османских галерах, разговаривали на другом лингва франка, соединившем их родные языки; вероятнее всего, он зародился в османском гареме[977]. Эммануэль де Аранда насчитал 22 языка среди 550 невольников, заключенных в алжирской тюрьме Али Биджинина[978]. Мало чем отличалась ситуация и на флотских галерах. Мишель Фонтене отмечает, что на захваченном христианами судне санджак-бея Менефше (Монемвасия) звучало четырнадцать языков; гребцы разговаривали: 30 % – на греческом, 29 % – на венгерском, 28 % – на различных славянских, включая диалекты, еще 6 % – на итальянском; наконец, 7 % – на пяти иных языках[979].

Совершенно не стоит удивляться, что в такой обстановке мусульмане изучали христианские языки. Нам известно, что Арнавуд Мурад-реис, отвечая во дворце великого визиря на обвинения Салиньяка, французского посла, свободно общался с тем на родном языке последнего[980]. Оруч, посещая Родос, разговаривал там на греческом; вероятнее всего, реис владел им с детства, если учесть, что его мать была гречанкой.

Знание многих языков помогало корсарам в набегах на сушу и разведке. Скажем, в 1566 году магрибские пираты, потерпевшие кораблекрушение у берегов между Сант-Анджело и Анконой, разгуливали и в самой Анконе, и в Риме с Неаполем, просто переодевшись испанцами. Возможно, их никто бы и не арестовал, если бы только они не заговорили между собой по-турецки на бригантине, которую взяли в аренду[981]. Теперь несложно прийти к выводу, что по крайней мере какая-то часть упомянутых корсаров не принадлежала к итальянцам-мюхтэди. В этом же году, но только на Балканах, в Шибенике, тоже появились мусульмане, переодетые испанцами и говорившие на испанском языке[982].

Обозначим, что языки Западного Средиземноморья весьма повлияли и на османский, на котором прежде всего общались корсары. Лучше всего это покажет «Газават Хайреддина-паши». Должно быть, истории, витавшие среди пиратов, читались вслух в присутствии гази и формировали важнейшую часть их этоса. Язык «Газавата» отображает именно моряцкую культуру, а не дворцовую, и он полон иностранных слов, непонятных обыкновенным османам[983].

Настала очередь поговорить о религиозных ритуалах и обрядах на корсарских кораблях. Вопреки негативным стереотипным мнениям, исполнению таких обрядов придавали большое значение как на христианских, так и на мусульманских судах[984]. Когда идет битва или бушует шторм, вера способна придать сил, а ритуалы – поддержать дисциплину. Анонимная французская рукопись рассказывает, как на трипольских кораблях ходжа на закате собирал экипаж на палубе и исполнял обязанности имама; на протяжении трех склянок[985] все совершали намаз. Затем ходжа громко молился за благополучие (prospérité) падишаха и трипольского дея, а также о «разобщении и уничтожении христиан». Бесспорно, в его молитвах звучали и прошения о безопасном походе и щедрой добыче. Та же французская рукопись упоминает и о том, как янычары, несмотря на жару, в море обычно придерживались поста, отказываясь даже от табака[986]. В случае любого нападения гази в любое время года раздевались догола и совершали гусль-абдест[987] (ритуальное омовение); тем самым они «очищались от греха», как выражались очевидцы-христиане, сразу же проводившие параллели со своими религиозными обычаями[988]. Действительно, в такие минуты корсары могли совершать свой последний намаз и предвкушать наслаждение от шербета шахида, который вскоре их ожидал. Опять же, нам известно, что они прибегали к абдесту с намазом и тогда, когда долго оставались без добычи[989]. Наконец, оказавшись в сложной ситуации, когда каждый заботился лишь о своем спасении, корсары не гнушались любого выбора и искали покровительства даже у святых иных религий. Иначе зачем они просили христиан молить Деву Марию или Николая Мирликийского об усмирении смертоносной бури, которая никак не утихала?[990]

Еще с Античности опасности моря переполняли сердца моряков страхом, принуждая взывать к богам. Поэтому на многих прибрежных холмах до сих пор встречаются языческие храмы, когда-то воздвигнутые в честь Посейдона, Зевса Сотера, Аполлона, Афины, Гермеса, Кастора, Поллукса, Ахилла и его матери, богини Фетиды[991]. С приходом монотеистических религий на востоке Средиземноморья вместо Афины начали поклоняться святителю Николаю, и отныне посвященные ему церкви возвышались там, где раньше стояли храмы со статуями Посейдона и Зевса. Мы уже рассказывали, как мальтийский корсар Пьетро Зелалих из-за неудавшегося разбоя проклинал святого Николая и бил его иконы тростью, швыряя их на палубу. Но, похоже, вера моряков в этого покровителя дожила и до наших дней. Известный географ Сэмпл повествует о том, как в первой половине ХХ века на мачтах рыбацких судов крепили икону святого, а перед ней всегда горела лампада[992]. Но в Западном Средиземноморье культ святого Николая не прижился; вместо него и христиане, и мусульмане славили Деву Марию как свою покровительницу[993]. Вероятно, именно поэтому на церковь Богоматери, что на Сицилии, жертвовались все деньги, которые корсары, приверженцы обеих религий, оставляли как приношение на алтаре острова Лампедуза (см. раздел 2). Но корсары-мусульмане, выходя в море, возлагали надежды не только на Деву Марию. Они проявляли огромное уважение и к магрибским святым – мурабитам. Алжирские пираты перед тем, как отчалить из порта, приходили на могилу к Сейиди Бутика, а когда выходили в открытое море, приветствовали мурабита пушечным залпом, веря, что именно он спас город в 1541 году[994]. Наряду с Бутика корсары почитали еще двоих мурабитов: прославленного факиха (мудреца) Сейиди Абдуррахмана ибн Махлуфа аль Саалиби, жившего в XV веке[995], и Сейиди Али аль-Аббаси[996]. Нам известно тоже, что корсары, проходя возле Баб-эль-Уэд, приветствовали пушечным залпом и покоящегося там Сейиди Ферджи[997].

Мы еще прочтем о том, как корсары, очутившись в крайней нужде (extréme necessité), возьмут у мурабитов барана, – вернее, примут в благодарность за материальную поддержку[998]. Также нам известно, что тунисцу Сейиду Агула, погибшему в конце XVIII века, подарят нож и цепь, символизирующие неволю; все верили, что он помогает пленным корсарам, и звали его gayyâbetü’l-esîr, «избавитель пленников». Еще одна туниска, святая Сейиде эль-Меннубие, считалась покровительницей мусульманских невольников, попавших в плен к христианам[999]. Надо отметить, что корсары почитали мурабитов и за пределами Алжира. Так, в Триполи, когда корабли отчаливали из порта, имела место церемония, похожая на алжирскую. Кроме этого, на заре перед походом все реисы вместе со своими людьми седлали коней и ехали на молитву к одному из мурабитов в пригород Таджура. Узнав, что пираты собрались на газу, тот заверял их, что с помочью всевышнего Аллаха и чудесной силы пророка Мухаммеда удача с победой будут сопутствовать воителям ислама, и неодолимые борцы за веру утешатся трофеями (bons butins). Затем мурабит, угостив гостей молоком и хурмой, вручал реисам пальмовую либо оливковую ветвь, чтобы те прикрепили ее к фонарю на судне. Как пишет Паоло Тоши, молоко символизировало «очищение», а хурма должна была придавать воинам сил[1000]. В конце концов праведник вместе с реисами совершал намаз у могил предшественников-мурабитов, почивающих в святилище. После визита реисы сразу же поднимались на корабль, и им запрещалось выходить в город; поверья гласили, что несчастье в набегах приносят утехи и женские ласки (caresser) после того, как командир очистился (purifié) от греха благодаря молитве мурабита[1001].

Приходили и к Сейиди Мухаммаду Тувалли, жившему в Бедже. Пири-реис был у святого вместе с дядей по отцу Кемалем-реисом, и рассказывает, как этот великий человек, проживший, по преданию, сто двадцать лет, подарил им две ясеневых ветви[1002]. Добавим, что мурабиты также обитали на двух голых скалах к востоку от Монастира, Островах Заячьей Клети (Isole delle Conigliere)[1003]. Корсары жертвовали им оливковое масло и верили, что в мечети, построенной там, происходили чудеса (Meschitta detta Sitibrali)[1004]. В одной из историй Пири-реиса в роли «ангела-хранителя» предстает уже другой мурабит. Пири утверждает, будто бы длинный валун с северной стороны крепости Монастира – это галера неверных, которую святой Бу Али превратил в камень; и от местных арабов он слышал, что во время сильного ветра там подымается немыслимый вой[1005], и здешние буйные ветра, тот же мистраль, ревущий как лев (ведь он и дал название Лионскому заливу!)[1006], должно быть, своим свистом причиняют немалую головную боль местному населению.

В разделе 11 мы более детально расскажем, как мурабиты, молясь за гази, ушедших в поход, не ограничивались лишь подарками, которые получали от корсаров взамен на талисманы (скажем, овцами и оливковым маслом), – они забирали себе и часть их добычи. Но пока добавим только то, что в Алжире XVIII века эти деньги сохранялись во дворце дея, и, когда наступал Мавлид[1007], вручались мурабитам в присутствии чиновника, чья должность звучала как Hüccetü’l-Kebîr (осм. «доказательство величия»)[1008]. Несомненно, не только упомянутые мурабиты ожидали наших гази, не сводя глаз с дорог и вздымая руки к небесам. Алжирские женщины, выходя из ворот Бабалой, разжигали огонь и воскуряли ладан (encens) и смирну (myrrhe). Затем, отрезав петуху голову, сливали в пламя кровь, а перья развеивали по ветру. Также они раздирали на части курицу, и те разлетались вслед за ветром, куда только он подует, а вот самую лучшую часть (meilleure partie) бросали в воду[1009]. Пьер Дан, рассказывая об этом, обвиняет женщин в том, будто бы они заключали союз с дьяволом, чтобы увидеть, как их супруги возвращаются домой здоровыми и с небывалой добычей в руках. Собственно, все из-за того, что монах ордена тринитариев увидел в описанном обряде следы язычества. Как бы то ни было, расчленение животных и пускание частей по ветру и в море – жертва силам природы, – частично были отражением анимистических верований, оттого мы часто встречаем их в других ритуалах, о которых речь пойдет ниже.

Так и язычники когда-то приветствовали свои храмы, завидев их на холмах, а православные, завидев часовню святителя Николая, бросали в море хлеб как жертву[1010]. Вот почему и корсары салютовали мурабитам, находящимся на берегу. Проходя же через узкий Гибралтарский пролив, где встречные течения затрудняли навигацию и вражеские корабли могли в любой момент устроить западню, наши пираты остерегались и тяжелых условий, в которых приходилось плыть, и вероятного нападения испанцев[1011]. Тогда они пытались одолеть тревогу, молясь кому-либо из мурабитов, почивающих на одном из магрибских прибрежных холмов, и приносили ему жертву, – бросали в море глиняный горшок, наполненный оливковым маслом, со свечкой внутри[1012]. А еще корсары могли зажечь больше, чем полтысячи свечей (cande inhas de cera) – из них по десять-двенадцать на каждой из пушек, – и прочесть совместную молитву[1013]. Мы знаем, что они, проплывая мимо Карфагенского мыса, салютовали из пушки мурабиту, жившему там на холме[1014].

А перед началом шторма или сражения – или, напротив, в штиль – применялся еще один ритуал: овцу, подаренную мурабитом в порту, разрубали пополам, причем не перерезая ей горло. После того как внутренности и голову несчастного животного бросали на пол палубы, верхнюю часть его туловища пускали по морю справа от судна, нижнюю – слева. Со «странным выражением лица» (d’estranges grimaces) корсары завершали ритуал, «покачивая головами и приговаривая какую-то бессмыслицу» (tournemens de teste, de fingeries & de paroles confusément prononcées) – лишь бы сохранить равновесие корабля. А если буря не утихала, они резали еще одну овцу; и иногда – по десять-двенадцать подряд[1015]. Португалец-невольник Машкареньяш писал, что овцу расчленяли надвое и в тот час, когда корабль входил в порт Алжира, и бросали часть туловища с головой в сторону Испании, а круп – в направлении города[1016]. В 1626 году, когда корсары решат бежать от христианской армады из соображений, что против нее не устоять, реис Хасан Калфа, грек-ренегат, сразу же расчленит овцу на четыре части, разбросав их на север, юг, запад и восток и призывая попутный ветер; впрочем, Эол не примет его жертвы[1017]. Возможно, реису стоило попробовать другой ритуал, о котором повествует анонимный французский источник: приказать молодым морякам раздеться догола в «вороньем гнезде» – наблюдательном посте на самом верху фок-мачты – произнести ряд арабских заклинаний (возможно, молитв) и отшлепать себя бельем, смоченным в морской воде (se battre avec des linges qu’on a trompez dans l’eau de la mer)[1018].

Был и еще один ритуал против бури – совершить намаз, запечатав горлышко большого глиняного кувшина с отборным оливковым маслом, чтобы оно не разлилось. Дан говорит, что корсары молились на коленях, вознося руки к небу и обратив к нему взоры; сначала они поворачивали головы направо и просили помощи у ангелов-хранителей (bon Ange), затем глубоко вдыхали в себя воздух слева, там, где находился злой ангел (mauvais Ange); намаз пираты совершали все вместе. Сразу же после этого корабельный ходжа брал два кувшина с оливковым маслом и, оканчивая намаз, выбрасывал их за борт по обе стороны судна. Аристо утверждает, что благодаря такому обряду мусульманам удавалось унять бурю; другой источник также повествует, что корсары Триполи выполняли его для какого-то мурабита на острове Лампедуза[1019]. Наконец, на всей палубе зажигали факелы и свечи (chandeles & flambeaux/chandeles de cire/wax candles), иногда до пятисот; пока они горели, разбойники молились, взявшись за руки. Причем во время долгой молитвы запрещалось не только зажигать новую свечу или курить табак, но и даже ходить в туалет, чтобы ничем не осквернить возвышенный обряд[1020].

Порой в случае опасности корсары молились при свечах, громко оплакивая умершего мурабита, и собирали деньги в платок, который затем привязывали к мачте, где висел флаг. Деньги хранились в платке, пока корабль не возвратится в порт. И лишь на родном берегу пираты несли их к гробнице мурабита как жертву. Там они раздавали деньги нищим или же тратили их на свечи, масло и ароматные вещества для гробницы[1021]. Была и другая традиция, очень похожая: мурабиту жертвовали корабельную овцу и, если буря прекращалась, позже приносили к его гробнице овечью шкуру или равный по цене дар[1022]. В ином ритуале ходжа брал большой, раскаленный на огне гвоздь и чертил под ногами мусульман и христиан крест, читая избранные аяты Корана. Так насмехались над «священным древом, правившим людьми», то есть крестом, поклониться которому шли христианские паломники[1023]. Можно предположить, что огонь в этом случае символизировал опасность, исходившую в море от христиан, либо же адские мучения.

Впрочем, существовал и ритуал, откровенно противопоставляющий христиан мусульманам: гадание на стрелах – обычай, распространенный у арабов в период Джахилии (араб. невежество, язычество), еще до ислама[1024]. Европейцы называли это гадание belomantia. Ритуал проводился так: рабов закрывали в трюме, после чего реис, ходжа и офицеры собирались в капитанской каюте за столом. Двоим вручали по стреле; одна символизировала мусульман, другая – христиан. Ходжа, читая молитвы, выписывал на стрелах священные аяты. В сопровождении молитв и цитат из Корана (paroles magiques/après quelques conjurations et paroles de l’Alcoran) наугад брали одну из стрел. Если это была мусульманская стрела, предзнаменование считалось хорошим. Если нет, корсары ждали беды и продолжали путь, не нападая на христианские корабли, чтобы избежать поражения[1025]. Анонимная французская хроника утверждает, что так гадали и на османских галеонах в дни Критской войны[1026].

Была и еще одна традиция, порожденная непредсказуемостью моря и морских походов: все важные решения порой отдавали на волю богини случая – Тюхе. То, чего хочет эта богиня, всегда предстающая со штурвалом в руках, пытались понять по-разному. К слову, ее латинское имя (лат. fortūna) сходно с турецким словом, обозначающим беду и в то же время бурю и шторм. Одним из способов было все то же гадание. Как мы знаем, именно к нему прибегал известный османский мореплаватель Сейди Али-реис, возвратившийся по суше в Стамбул после того, как затопил в Индийском океане огромнейший флот. И «гадал он по Слову Предвечному и Великому Фуркану (осм. то, что разделяет добро и зло)», то есть по Священному Корану[1027]. Однако надо отметить, что таким образом Сейди определял, наступит ли штиль на море, и не пытался предвидеть, каким путем следовать. Он был моряком с деда-прадеда[1028], и Катиб Челеби восхвалял его за искусность в «морской науке и астрономии» и даже превозносил, говоря: «…после упомянутого больше не было в Терсане-и Амире такого, как он». Чего еще было ожидать от Сейди![1029]

Венецианец-переводчик Сальваго также открыто применяет османский арабизм «fal» (fal denominano), обозначающий гадания, и обвиняет корсаров в кабале и «ремиле»[1030] (cabala et geomantia), поскольку корабельный ходжа ежедневно составлял гороскоп и определял судьбу судна[1031]. Значение, которое корсары придавали звездам, очевидно и из их веры в то, что сильный шторм мог случиться незадолго до появления в небе звезды, сиявшей на протяжении недели с 25 февраля, или сразу после ее появления. Звезда Асом – так называл ее Соса. Еще верили, что в указанный срок в морской глубине плывет бронзовый корабль, и суда, которые ему встретятся, сразу же исчезают, а их экипажи гибнут, и морякам удастся избежать этой беды, только если они успеют увидеть бронзовый корабль быстрее, чем он увидит их[1032].

Случалось, корсары бросали кости и для того, чтобы решить, какую страницу из книги гаданий им перевести[1033]. Иногда на кости наносили особые обозначения. Например, во второй половине XVII века пираты из Триполи писали первые буквы названий корабельных парусов на каждой из шести сторон короткого, длиной с палец, обрезка доски (pezzetto), которую вытесывали из фигового дерева, выдержанного на протяжении как минимум пяти лет. В шторм или при нападении врагов реис (либо же капудан, если речь о флоте) вдвоем с корабельным ходжой бросали на капитанском мостике этот обрезок вместо костей. Ходжа читал аят из Священного Корана, и в зависимости от расположения букв (disposition des lettres) корсары распускали либо несколько, либо очень много парусов. Но еще до начала гадания реис непременно совершал гусль-абдест. Во время обряда всем, кто находился на корабле, в том числе и больным, следовало стоять; ничто не должно было очернить абдест, и любому запрещалось даже прикасаться к палубе[1034].

По рассказам троих монахов-капуцинов, тянувших весла на галеоне Хасана Калфы, в 1626 году этот реис-мюхтэди, едва завидев приближающийся христианский флот, незаметно от всех раскрыл книгу гаданий (livre de nigromancie) и по ее рисункам пытался понять, что делать: убегать или сражаться? Затем он возложил на книгу то ли две стрелы, то ли саблю, и при их помощи узнал, что его ожидает страшное сражение, но и ему, и кораблю удастся спастись. Жаль только, гадание не сбылось, и реис поплатился за свое суеверие, уйдя бездыханным на дно морское[1035].

В первом разделе этой части, в которой внимание уделено тому, как проводились пиратские набеги, мы изучим то, сколь большое влияние на корсаров оказывала средиземноморская география – и то, насколько топографические и климатические условия Средиземноморья определяли навигацию и само корсарство. Где чаще всего охотились пираты? И можно ли причислить топографию к факторам, из-за которых часть портов превращалась в разбойничьи, – иными словами, к таким, как экономические, политические и военные обстоятельства? Чтобы найти ответ, мы исследуем порты Северной Африки, склонные к пиратству.

Безусловно, Джон Прайор, корифей морской истории Средневековья, лучше всех показал связь корсарства со средиземноморской топографией. По его словам, топографические особенности, а также направления течений и господствующих ветров привели к тому, что главные навигационные маршруты (trunk routes) оказались на севере. На юге северный или северо-западный ветер прибивал корабли к берегу, и магрибские рифы[1036] становились для моряков адом. В таких условиях торговые корабли обычно сосредотачивались в следующих районах: 1) часть Лигурийского моря между Генуей, Эльбой, Корсикой и Йерскими островами; 2) воды возле Балеарских островов и акватория, доходящая до юго-западных берегов Испании; 3) район островов Сан-Пьетро и Сант-Антиоко, расположенных на юго-западе от Сардинии; 4) Липарские острова и север Мессинского пролива; 5) пролив Отранто и западные берега Пелопоннеса (осм. Мора, Морея), на юге доходящие до Метони (Месиния); 6) акватория между Родосом и Аланьей; 7) четырехугольник между Фамагустой, ливанским Триполи, Бейрутом и Лимасолом; 8) часть Эгейского моря от Лесбоса (осм. Мидилли) до пролива Дарданеллы[1037].

Пока торговые корабли следовали по этим маршрутам, корсары, непревзойденные мастера засад, торопились в свои излюбленные охотничьи угодья, которые располагались: 1) возле восточных берегов Сицилии и в Ионическом море; 2) на севере Сицилии и в южной части Тирренского моря до Неаполитанского залива; 3) в Лигурийском море между Эльбой, Корсикой и Генуей; 4) в Лионском заливе на юге Франции; 5) возле юго-западных берегов Сицилии; 6) в акватории Балеарских островов; 7) в Гибралтарском проливе[1038]. Все это – места сосредоточения торговли, транзитные регионы или же уязвимые берега, беззащитные перед нападениями.

Бесспорно, географическое расположение непосредственно определяло территории портовой охоты. Флоты, выходящие из Алжира, расположенного ближе к океану, предпочитали запад Сардинии или Корсики, а также берега Испании, прежде всего – Балеарские острова и Гибралтар. Тем временем корсарам в тунисских портах доставались воды к северу и югу от Крита и берега Корсики, Италии и Сицилии. Самый восточный из корсарских портов, Триполи, направлял охотников в Ионическое и Тирренское моря, в акваторию от Крита до Северной Африки и на восток Сицилии. Те разбойники, которые рвались в Адриатику, осваивали Балканы: Влёру (осм. Авлонья), Дуррес (осм. Драч) и Улцинь (осм. Ульгюн). Впрочем, не стоит придавать такому распределению слишком большое значение и забывать о том, что пираты из разных стран часто отправлялись в поход все вместе, и нередко кто-то из них, промышляя год в одном порту, в следующем году разбойничал уже на ином берегу.

Корсарские порты Магриба иногда были ближе к европейским берегам, нежели друг к другу. Например, от Алжира до Майорки – 300 км, до Туниса – 750, до Гибралтарского пролива – 780[1039]. Если же Бизерту от Триполи отделяло 750 км, то до Корсики от этого порта было всего 200 км, до Сицилии – 250 и лишь до Балеарских островов – 650–700. Османские порты в Адриатическом море соседствовали с Италией: всего лишь 100 км разделяли Влёру и Отранто[1040]; 215 км – Дуррес и Бари. Правда, если считать расстоянием маршрут вдоль берегов, то от этих же портов до Туниса было 1100–1200 км, до Стамбула – 1500–1600.

Неудивительно и то, что Алжир первенствовал в океанских операциях корсаров как порт, самый близкий к Гибралтару. В 1599 году Томас Даллам, за две недели добравшись из Плимута до Алжира, плыл потом до Стамбула целых четыре месяца. Это свидетельствует о том, что Алжир принадлежал скорее «морю Атлантиды», нежели «надежно защищенным территориям»[1041]. Напомним, что навигационные маршруты сосредоточились на севере, и это затрудняло разбой корсарам, выходившим в море из южных портов. А в борьбе за северные базы пираты уступили христианам, на чем, по сути, и кончилось мусульманское корсарство в Средние века. Однако до определенного момента корсары справлялись, держа на севере опорные пункты и гарнизоны.

Конечно же, к указанным общим факторам следует прибавить и местные обстоятельства, а также военные меры государств. Например, корсары часто приходили к берегам Центральной Италии не только из-за географических причин, но и в силу экономической и военной обстановки. Прежде всего это был беззащитный регион. Республика Сан-Марко не располагала ни одной базой на итальянских берегах, хоть и овладела Адриатическим морем настолько, что это море называли Венецианским заливом. На таком фоне и остров Корфу, «ключ» к Адриатике, принимавший у своих берегов венецианский флот, находился весьма далеко на юге. Базы в Далмации были очень маленькими, и местные галеры не рискнули бы обойти берега Италии и найти за ними укрытие. Местные правители любили похваляться тем, как переловят всех пиратов, но, как только доходило до дела, их энтузиазм сходил на нет. Впрочем, ни Габсбурги, ни папа, ни герцог Феррарский не очень-то заботились о торговле, подверженной убыткам, и о пленниках, попавших в рабство; в противном случае они сражались бы с корсарами не только на бумаге. Если же приобщить к этому несметное число крохотных торговых судов, разгружавшихся в Эмилии, Марке, Абруццо и Апулии, то сразу станет понятно, что небольшие, но крайне быстрые корсарские корабли вроде фуст особенно любили охотиться в этих водах[1042].

Историк корсарства и страхования Альберто Тененти оставил для нас карту, где изображены венецианские суда, ставшие жертвой османских корсаров в 1592–1606 годах[1043]. Взглянув на нее, мы убедимся, что к востоку от Мальты пираты в основном действовали в трех местах: 1) восточные берега Сицилии; 2) акватория на юг от Влёры и Апулии до Месинии, а оттуда – до Крита; 3) Эгейские острова и берега Измира. Но, опять-таки, не надо забывать, что корсарские фусты заплывали и в глубь Адриатического моря, умудряясь подбираться почти к самой Венеции. В 1583 году одну заметили близ Кьоджи; затем через год две фусты атаковали несколько малых кораблей в водах возле Равенны. В 1585 году корсары вновь на самом севере Адриатики: из одиннадцати фуст, вышедших в море из Влёры, одна была захвачена тремя венецианскими галерами возле Градо; еще через несколько месяцев уже Каорле поневоле примет непрошеных гостей[1044].

Из-за местных условий навигации торговые суда шли по определенным маршрутам, и корсарам было легче устроить на них засаду. Например, самый краткий и удобный морской путь, ведущий из Италии к Балканам, пролегал из пролива Отранто напрямую к Ионическим островам, то есть параллельно Апулии[1045]. Не стоит удивляться и тому, что главной базой османских корсаров в Адриатике была Влёра, расположенная сразу напротив мыса Отранто. Опять-таки, остров Барак-Реис (Сапьендза), лежащий к югу от Пелопоннеса, был идеальным пунктом для охоты на суда, огибавшие мыс Модон. Сен-Пьер стал еще одним местом для ловушек на западе Средиземного моря, тогда как охотники на корабли, идущие в залив Альмерия, подстерегали своих жертв на мысе Гата[1046].

Флотам, которые пытались поймать корсаров, тоже приходилось искать удобные места для ловушек, ведь настичь быстрых пиратов было очень нелегко. Прежде всего требовалось заметить разбойников, чтобы поспеть за ними на громоздких и многолюдных галерах, а затем – не упустить их из вида, налегая на весла, пока попутный ветер не облегчит погоню, позволив распустить паруса. Однако природа выручала нечасто, и преимущество оставалось за корсарами. Обычно те попадали в безвыходное положение, лишь когда уставшие гребцы выбивались из сил – или когда на пиратский корабль неожиданно нападали возле мысов Сан-Антонио (Денья) и Бонифачо. Таким же превосходным местом для ловушек служил пролив Пьомбино, что между островом Эльба и одноименным городом. В 1552 году османский флот во главе с Тургудом-реисом загнал здесь в западню Андреа Дориа и захватил семь его галер, преследуя их двадцать часов напролет[1047].

Вот мы и добрались до Атлантического океана, который корсары именовали Marr Granda. Как мы уже отмечали в предыдущих разделах, галеры с низкими палубами не подходили для океанских вод, и тем, кто решился заплыть в Атлантику, приходилось учиться управлять парусниками. Но надо напомнить, что в эпоху галер наши корсары все же выходили за Геркулесовы столбы, несмотря на то что еще до ХII века средиземноморским чектири не удавалось преодолеть Гибралтар из-за встречных течений и бурных волн, поднимаемых северными ветрами.

Но кому из алжирских корсаров удалось сделать это первым? Нашлись ли в Магрибе свои братья Вивальди? В 1567 году Фуркево, французский посол в Мадриде, передал слухи о том, как алжирский флот из пятидесяти галер прошел через Гибралтар[1048]. Неизвестно, правда это или нет, но то, что количество судов здесь преувеличено – очевидно. Также в сентябре 1569 года Калфа-реис из Сале[1049] на десяти галерах совершил набег на Канарские острова, где пленил двести человек[1050]. Тем не менее пример не касается нашей темы, поскольку Сале расположен на берегу океана. Таким образом, можно уверенно сказать, что первым османским корсаром, преодолевшим Гибралтар, стал Арнавуд Мурад-реис: в 1586 году он доберется до тех же Канар, нападет на Лансароте и захватит много пленников, среди которых окажутся жена и дочь маркиза острова[1051].

Мы уже показали, как с распространением парусников в Средиземном море местные пираты открыли свои порты для собратьев-северян из Голландии, Англии и Франции. Те устроили базы не только в Алжире, но и в Сале, на океанском берегу, и принялись разбойничать на территории в 800–950 км. Из Сале корсары выходили в поход уже в апреле, не дожидаясь, пока наладится погода. Стараясь не подплывать очень близко к берегу, они огибали мыс Сан-Висенти, но не заплывали далее архипелага Берленгаш. С началом мая разбойники, ограбив берега Испании и Португалии, двумя путями устремлялись к мысу Пеньяс, часть из них миновала на пути к Ортегалю мыс Финистерре, остальные сворачивали на восток, чтобы поохотиться на суда, идущие из северных портов Галиции и Астурии. Пираты, уходившие на север, разбойничали от мыса Финистерре до Азорских островов[1052]. Мы видим, что наряду с парусниками из Сале в океан выходили и чектири. Но все же последние действовали в более узкой акватории, не выходили за Гибралтар и не отдалялись от берегов Португалии, лавируя от мыса Рока до мыса Санта-Мария. Точно так же малые парусники были обречены плавать у Испании и Португалии, пока большим доставалась охота на севере, – на торговцев из Бордо, Байонны, Ла-Рошели, Нанта, Гавра и Дьеппа. Самые смелые из корсаров даже подстерегали флоты, идущие из Бразилии, хотя почти и не имели шансов против судов, охраняемых боевыми кораблями[1053].

Карта 4. Берега Марокко

Кроме того, нам известно, что алжирские корсары, миновав Гибралтар, направлялись на юг и устраивали базы на Островах Зеленого Мыса (Кабо-Верде), напротив Сенегала. В 1617 году они нападут на архипелаг Мадейра, пленят там 1200 жителей и даже заберут с собой церковные колокола[1054].

С конца 1620-х годов корсары обратят взор и на Ла-Манш. Голландские пираты, как мы уже отмечали, не раз наведывались на родину. Да что там!

В 1619–1621 годах корсары захватили в водах Англии более четырехсот кораблей и непрестанно поджидали их возле таких оживленных портов, как Плимут и Бристоль[1055]. В 1625 году тридцать парусников, вышедших из Сале, вновь нападут на английские берега, а через год те же пираты захватят пять кораблей в водах Уэльса[1056]. Иногда корсары подстерегали торговые корабли в устье реки Северн или в проливе Святого Георга[1057], где Уэльс с Ирландией ближе всего друг к другу. В 1631 году именно пиратские маневры в проливе сильнее всего повредили сообщению между двумя самыми большими Британскими островами[1058].

Карта 5. Британские острова и Нидерланды

Наряду с нападениями на Исландию в 1627-м[1059], на Фарерские острова – в 1629-м[1060], а также на ирландский Балтимор – в 1631 году[1061] корсары, помимо того, подстерегали охотников на треску, курсировавших между Европой и Ньюфаундлендом. В те дни морские разбойники таились и возле испанского мыса Финистерре на крайнем северо-западе Испании, и у самой дальней юго-западной точки Англии – мыса Корнуолл, и точно напротив – на островах Силли.

Обратимся к деталям. В 1624 году 53 моряка, едва отчалив из порта, еще и не начали ловить треску, как попали в плен к корсарам у мыса Финистерре. В 1632 году другой рыбак, Жюльен Гедфри, войдя в Ла-Манш, оказался вместе со всем своим уловом в руках пиратов[1062]. Некоторые корсары заходили и дальше, к берегам Ньюфаундленда и Акадии, – иными словами, не могли удержаться от путешествия до самой Канады[1063]. Разве в 1625 году они не захватили там 40 кораблей и 132 моряка?[1064]

Мы видим, как и в 1640–1650 годах корсары напоминают о себе в северных регионах – это их последние появления. В 1645 году семь пиратских carraffe[1065]взяли большую добычу и 240 пленников в поселке Фой, что на берегах графства Корнуолл[1066]. В 1650 году пираты подстерегли торговые корабли у Плимута, а в 1654-м – в устье реки Северн[1067].

Но постепенно все прекращалось. С окончанием Тридцатилетней войны и внутренних беспорядков во Франции и Англии центральные державы, восстановив силы, вложили деньги не только в военно-морские силы, но и в бесчисленные океанские колонии. Если к этим двум факторам добавить и все меры против корсаров-христиан (достигшие апогея с 1650-х годов), то станет понятно, почему дела гази в океане шли все хуже. Больше не могло быть и речи о повторении дерзких набегов на Балтимор и Исландию. Но корсары продолжат бороздить просторы океана, прилагая все усилия, чтобы урвать свою долю от возросшей торговли. В 1688 году в Генеральных штатах Голландии на повестке дня встанет вопрос о создании особой флотилии из семи-восьми фрегатов, рассчитанных на 9 тысяч моряков, которые должны сражаться против гази в Ла-Манше[1068]. Стоимость проекта оценят в 12 тысяч лир; по плану, половину суммы должно будет предоставить адмиралтейство, еще половину – провинции. В то же время Лондон снаряжает шесть военных кораблей на борьбу с корсарами[1069]. Значит, даже во второй половине XVII века те не ушли из северных вод.

Иногда молва преувеличивала события. Буканьеры даже не станут праздновать победу, разбив возле Канарских островов корсарский флот из нескольких мелких парусников. Испугавшись слухов о том, что корсары, решив отомстить, отправятся в воды Антильских островов и Центральной Америки, они поспешат задобрить побежденных подарками, лишь бы те не злились[1070]. Опять же, в конце XVII века Голландскую Ост-Индскую компанию будет тревожить то, что североафриканские корсары контролируют торговые пути от Анголы в Южном полушарии до острова Кюрасао, что на севере от Венесуэлы[1071].

Климат и топография Средиземного моря делали его идеальным для корсарства. Во-первых, на его берегах легко высаживаться – и от них легко отчаливать, поскольку оно образовано в результате тектонического разлома. А значит, там повсюду были укрытия для корсаров: селения, острова, крохотные порты. Корсары дорожили, словно зеницей ока, берегами Эгейского моря, Балеарских островов и Далмации. Эллен Сэмпл уверяет, что на Крите условия для корсарства были столь же идеальны, как и на Кубе с Ямайкой[1072]. В те месяцы, когда стояла хорошая погода, здешние песчаные берега и отсутствие волн позволяли спокойно вытягивать чектири на сушу и конопатить их[1073]. Те же пески облегчали пиратам налеты на прибрежные деревни.

Несмотря на малярию, средиземноморских прибережных поселений было более чем достаточно. Сразу за ними возвышались горы, затрудняя продвижение вглубь суши и придавая морским путям жизненно важное значение. Если же добавить еще и незначительные площади сельскохозяйственных угодий, то станет понятно, что местные, словно в темнице, обитали возле крошечных дельт или укромных бухт[1074]. Здесь нелишне вспомнить и понятие «связности» (connectivity), которое, как считали Орден и Пёрселл, отличало историческую целостность Средиземноморья и его географии. Обратив внимание на мелкое корсарство, не стоит пренебрегать и незначительной прибрежной торговлей, которую османские секретари, а вслед за ними и торопливые историки постоянно обходили вниманием; она же шла и летом и зимой (именно так!) в неисчислимых микроэкосистемах, несхожих ни по товарам, ни по климату, однако нуждающихся друг в друге, чтобы противостоять «особому режиму риска» (a distinctive regime of risk), причиной которого были неупорядоченные ливни Средиземноморья[1075].

Карта 6. Норвежское море

Напомним, что топография превратила ряд прибрежных регионов в корсарские гнезда, и правительства центральных держав оставались бессильными против скалистых берегов, разделивших изолированные поселения и долины. Населению, всегда незначительному из-за скудного урожая, никак не удавалось развить нацеленное на торговлю местное производство, из-за чего жили здесь не только в страхе, но и в бедности[1076]. Поэтому вряд ли можно было избежать морского разбоя в регионах с низко развитым производством – в Далмации, в Северной Африке и на Эгейских островах.

Укажем и на значение горных деревьев для постройки судов. Нельзя забывать о том, что в результате многовековой фортификации в Средиземноморье уже в начале XVI столетия не хватало леса – особенно в Северной Африке, чьей южной границей стала Сахара. Как мы расскажем об этом еще подробнее в разделе 12, именно недостаток древесины стал одной из главных причин сближения корсаров и османов. Впрочем, горы давали пиратам и еще кое-что. Сколько бы в последнее время ни утверждали, что горы не особо препятствовали сообщению и торговле[1077], невозможно отрицать, что они усложняли связь между берегом и хинтерландом. Регионы, где последний практически не развивался из-за гор или же сухого климата, лишались всяких шансов на производство и торговлю. Но разве корсарство не было своеобразным, пусть и менее эффективным видом торговли, – и отрадой портов, неспособных эту торговлю развить? (См. раздел 9).

Подчеркнем и то, что господствующие северные ветра сосредотачивали торговлю лишь на определенных маршрутах, где условия навигации требовали наличия перевалочных пунктов и где очень повышалась вероятность встречи средиземноморских корсаров с жертвами. Шансов у местных пиратов было больше, чем у их английских и голландских коллег, подстерегающих испанские галеоны в обширных водах Атлантического океана.

Огромное значение для корсаров приобрели и бесчисленные мелкие и крупные острова – еще один итог средиземноморской топографии с ее удобными берегами. Еще Фукидид упоминает о том, что островное население «увлекалось» пиратством[1078]. И разве большинство гази – это не безутешные островитяне, уходившие в море со скудных полей?[1079] Пожалуй, не случайно преступники, которых венецианцы изгоняли с Корфу, моментально становились пиратами, а братья Барбаросы были уроженцами Лесбоса. Островитянам не давали торговать – или же их остров сразу делали колонией развитых экономик при условии, что местные отсылали на экспорт сахар и виноград. Как можно осуждать их за то, что они собирали небольшие налоги с толстых торгашей, проплывавших мимо на галеонах-гёке, барчах и марсильянах?[1080]

В то же время острова служили отличным прибежищем. Галеры, беззащитные перед сильными ветрами из-за низких палуб и латинских парусов, моментально укрывались у берегов при любой опасности. Когда же на море господствовал штиль, пираты, избегая континента с его военными патрулями, предпочитали пополнять запасы воды (которая из-за тесных трюмов кончалась быстро) именно на заброшенных островах, неподвластных центральным государствам. Кроме того, на тех же островах можно было спокойно конопатить и промасливать корабли, починять паруса и судно, а также высаживать больных на сушу. Впрочем, набирая воду или делая ремонт, корсары не забывали о мерах предосторожности и отсылали моряков на ближайший холм следить за тем, не появится ли кто на горизонте[1081].

Христианские пираты, устроив базы на Эгейских островах, таких как Иос (осм. Ание), Милос, Парос (осм. Бара) и Антипарос (осм. Кючюк Бара – Малая Бара), зимой конопатили и промасливали там корабли, а с наступлением весны, выходя в море, устраивали засады в проливе между Самосом (осм. Сисам) и Икарией (осм. Ахикарья). Где-то в июле они заплывали и в воды Кипра, Египта, Сирии. Причем османам настолько надоело мелкое христианское пиратство возле Иоса, что они прозвали остров «Малой Мальтой»[1082]. Вышеупомянутые острова давали не только укрытие – там были базары, где закупались разбойники, притом настолько крупные, что судно «Святая Елена» (St. Helena), приобретая порох у французских торговцев и галеты – у греческих подданных-реайя, пиратствовало девять лет, даже не помышляя возвращаться к родным берегам. Другое судно разбойничало под португальским флагом целых девятнадцать лет[1083].

Османы, желая выгнать пиратов-католиков из региона, обвинили венецианцев в том, что те поддерживают морских разбойников, и напали на Крит. Война длилась двадцать четыре года, но оказала полностью противоположный эффект. Ее окончание и завоевание острова не положили конец проблемам, и османский флот, отныне обреченный самостоятельно наводить порядок, попросту не сумел справиться с корсарами[1084]. После этого мусульманским торговцам и государственным сановникам, которые по долгу службы плыли морем, приходилось прибегать к услугам европейских кораблей, проплывая мимо этой «ничейной земли» посреди Мемалик-и Махрусе, «надежно оберегаемых владений». В то же время кадии Эгейских островов, опасаясь пиратов[1085], полагались лишь на заступничество народа и, рассматривая жалобы местных, старались не особо спорить, чтобы кто-нибудь не выдал их морским разбойникам[1086].

А когда Бенджамин Слот назвал Киклады «бурным архипелагом», archipelagus turbatus, османы с этим полностью согласились. Эгейское море – идеальный пример для того, чтобы объяснить, как важны были острова; правда, много подтверждений можно найти и в Западном Средиземноморье. Такие острова, как Лампедуза, Линоза и Пантеллерия, удаленные от материка и лежащие прямо посреди Средиземного моря, часто давали приют корсарам, когда те искали воду или когда судно требовалось чинить. Как известно, Пантеллерия с незапамятных времен служила перевалочным пунктом для кораблей, курсирующих между Карфагеном и Сицилией[1087]. Мы уже упоминали и о том, что Лампедуза стала местом необычных жертвоприношений для экипажей, исповедовавших две разные религии. А кроме того, на этих островах можно было проводить разведку, определяя, какие к ним причаливали корабли[1088]. Иногда корсары шпионили там за служащими центральных держав, иногда же добывали сведения о том, где находятся торговые корабли[1089].

Кроме того, острова идеально подходили и для корсаров, ищущих убежище на зиму. Мы знаем, что в 1510-х годах братья Барбаросы, захватив огромную барчу в Западном Средиземноморье, прибыли на свою малую родину Лесбос, чтобы там перезимовать[1090]. От Пири-реиса, племянника Кемаля-реиса, мы узнаем, как его дядя провел одну из зим на мелководье между островами Керкенна и Сфакс[1091]. Упоминали мы и о том, как мальтийские корсары, часто приплывая к Эгейским островам, полюбили зимовать на Паросе, Антипаросе, Иосе и Милосе, где торговали и подстерегали мусульманских паломников на пути в Мекку. А в пределах каботажных маршрутов надежными убежищами для корсаров, желавших поохотиться на корабли, оказывались Сапьендза; Китира (осм. Чуха); Родос; Хиос (осм. Сакыз); Фурни и Псара, что возле Анатолии, как и Балеарские острова, раскинувшиеся сразу же напротив Алжира, и Мальта – скалистый, полный зайцев остров, нарочито скромно простершийся посреди «Бахр-ы Сефид». И даже если не все острова на торговых путях превращались в разбойничьи гнезда (скажем, Керкира и Эльба), то лишь потому, что центральные державы уже использовали их в качестве военных и экономических баз.

Карта 7. Эгейское море

Наконец, поскольку правительственное влияние на островах в целом было несущественным, корсарам легко удавалось продавать здесь товары или же делить их. Так, в 1582 году Улудж Хасан-паша, выйдя в поход во главе двадцати двух кальетэ, захватил 700 пленников; когда же ему предложили выкуп, он, отказавшись, отправился на остров Асинара, где не только законопатил корабли, но и разделил добытых рабов между реисами[1092]. Через четыре года алжирский флот из одиннадцати кальетэ, сбежав под командованием Ахмеда-паши от Андреа Дориа возле римских берегов, направится в сторону Корсики, пересечет пролив Бонифачо и зайдет на остров Буделли (Остров Розы), чтобы распределить 240 пленников, взятых в деревне с названием Фарингола[1093].

Карта 8. Пролив Бонифачо

В отличие от своих средневековых мусульманских коллег, корсары оказались заперты на юге Средиземного моря, словно в темнице, вдалеке и от северных торговых путей, и от берегов, на которые они нацелят свои набеги. Стоит напомнить о том, сколь трудно было выходить в море на галерах, и станет очевидно, что пираты нуждались в базах, способных послужить как отправные пункты[1094]. Таким образом, обходясь без пополнения запасов пресной воды, им удавалось вторгаться из Алжира на Балеарские острова (300 км) или Гибралтар (ок. 1300 км), из Туниса – на Сицилию (ок. 320 км), Сардинию (ок. 650 км) и юг Тирренского моря (ок. 965 км), а также из Триполи – на восточные берега Сицилии. Однако даже при этом в регионах, отдаленных более чем на 650 км, у корсарских кальетэ оставалось не очень много времени для каперства. Имелись еще более далекие пути: добраться от Триполи и Туниса до Ионического моря или же до пролива Отранто означало одолеть около 1800 км. Маршрут от Туниса с Алжиром до Лионского залива тянулся на 1600 км. Переход от Триполи до Тирренского моря составлял 1930 км; добраться же на кальетэ до Лигурийского моря, не пополняя запасы воды, было невозможно[1095].

Флоты, предпринимавшие такие долгие путешествия, нуждались в портах-базах, где можно было пополнять запасы воды и укрываться от плохой погоды. Именно потому османы потратили массу сил на такой кусок скалы посреди моря, как Мальта. Неслучайно и то, что в Восточном Средиземноморье среди мест, где прятались от врагов и бурь тунисские буртуны, вышедшие за поживой, внимание наряду с Александрией и Думьятом прежде всего привлекали такие острова, как Хиос, Родос и Кипр[1096].

Против военного преимущества Запада корсары применяли лишь тактику «бей-беги» и не покушались на стратегические объекты, за исключением беззащитных или заброшенных прибрежных крепостей; нельзя и помыслить, чтобы они без поддержки османского флота могли занять такие военные пункты, как Мальта и Эльба, или хотя бы удержать их, случайно захватив. И даже если Пири-реис утверждает, что турецкие и арабские корабли «запасались водой» на Менорке[1097], испанцы за век укрепят оборону, и подобная роскошь будет доставаться пиратам с огромным трудом.

Итак, пиратству способствовали только разбросанные по Средиземноморью мелкие и мрачные острова: Форментера, Сан-Пьетро, Сант-Антиоко, Липарский архипелаг, Лампедуза, Асинара и убогий Стромболи, прославившийся благодаря Роберто Росселини. Как писал Антонио Соса, алжирские корсары прятались от бурь и делили захваченные корабли в семи регионах. Уходившие на Запад направлялись к Эль-Араишу, Сале и Тетуану, то есть к берегам Марокко; в частности, те, кто разграбляли испанские берега, делали передышку на острове Форментера. Что же касается разбойников, отправлявшихся на восток, то они причаливали к Сан-Пьетро, укрывались в проливе Бонифачо возле Корсики или же на берегах Липари и Стромболи (Estrongolo), что возле Сицилии с Калабрией. Здесь находились хорошо защищенные порты и хватало воды с древесиной[1098]. В 1593 году алжирский флот причалит к острову Сан-Пьетро и для заготовки дерева высадит на сушу троих христиан, среди которых будет и венецианец Марко, единственный на весь Магриб мастер по изготовлению кальетэ. Вот только появление на горизонте четырех флорентийских галер порушит все планы корсаров. Марко и его товарищи, осознав возможность побега, посоветуют трем приставленным к ним мюхтэди довериться Всевышнему, – и добудут себе свободу лесорубными топорами[1099].

В свою очередь, в 1582 году скупец-бейлербей Улудж Хасан, который лично возглавил алжирский флот после того, как разгневался на реисов после их неудачного набега, укроется на островах Сан-Пьетро и Сант-Антиоко, где решит разграбить деревню Иглесиас, однако ее жители вооружатся, как только заметят западню, – и потому Хасан, направившись к берегам Ористано, совершит налет на поселок Полидония, расположенный в 40 километрах от берега, и захватит там 700 пленников. Оттуда он неслышно подойдет к острову Маль-ди-Вентре, что на севере, и, раскрыв флаг выкупа, подарит сардинцам возможность спасти родственников. Недовольный суммой в 25 тысяч дукатов, которую за них предложили, Улудж в гневе направится на север и, законопатив суда на острове Асинара, разделит всех рабов (700 человек) между реисами[1100].

Эти мелкие и мрачные острова располагались вдали и от солдат и чиновников центральных держав, и от христианских галер, чьи экипажи Соса обвинял в бесстыдстве[1101]. Они будто в очередной раз вопили о беспомощности людей и государств перед лицом природы, сами собой превращаясь в разбойничьи базы, где пираты устраивали свои логова даже не днями, а неделями напролет. В 1586 году Ахмед-паша, устроив поход на Алжир во главе одиннадцати кальетэ, будет пополнять воду на острове Устика, что на севере от Сицилии[1102]. Пасмурный Сант-Антиоко превратится в базу, которую корсары будут использовать как им заблагорассудится. В 1638 году Джанандреа Дориа, наместник короля Сардинии, решит построить там крепость и поселить людей, чтобы воспрепятствовать морскому разбою; впрочем, замысел так и не воплотится в жизнь[1103]. Наконец, сколько бы ни оказалось островов, стоит обратить внимание и на перевалочные пункты вроде Acqua dei Corsari (Корсарская вода) и находящийся вне Ортоны Fosso dei Saraceni (Арабский колодец), роль которых понятна из названия[1104].

Карта 9. Сицилия и Калабрия

Мы постепенно перейдем и к Атлантическому океану. Парусники не нуждались в «запасах воды», но им требовались базы, чтобы ретироваться от врага, укрыться от шторма или же иногда подстеречь свою жертву, плывущую из Америки. Как нам известно, во время рейдов, которые корсары из Сале совершали на берега Испании с Португалией, они скрывались в Байонне, что в устье залива Виго, а также на островах Сисаргас у Ла-Коруньи[1105]. Кроме того, алжирцы, уходя все дальше на юг, обосновались на архипелаге Кабо-Верде[1106]. Корсары не побоялись и забраться далеко на север и в 1625 году даже заняли остров Ланди в устье Бристольского залива. Они не только годами будут удерживать его, но и потом продадут английским корсарам за немалую сумму[1107].

Еще один итог географического детерминизма, достойный обсуждения, пусть и не настолько популярный, как вопрос базирования в Средиземноморье, – это аргумент, согласно которому африканские берега стали типично корсарскими. Если не принимать во внимание Тунис, то горы Атлас и пустыня Сахара в Северной Африке почти не располагали плодородными землями; Алжир, Оран, Мостаганем и Аннаба – все они выстроены вокруг малых аллювиальных дельт. Если мы добавим сюда еще и невозможность контролировать арабов в этом засушливом краю, то легко догадаться, что связь портов с хинтерландом оказалась полностью разорванной[1108]. Если по суше от Триполи до Киренаики приходилось добираться три недели, то к Феццану – два месяца. В то же самое время трех дней хватало, чтобы, подхлестывая гребцов, доплыть на галере до Мальты[1109]. Богатые торговые корабли также проходили невдалеке от этих бедных портов, утративших связь с хинтерландом по географически-климатическим причинам. Безусловно, они запасались там водой. Что может быть естественней?

Мелкая и опасная акватория Северной Африки идеально подходила и для корсарских судов с незначительным водоизмещением[1110]. Большие боевые парусники или галеры центральных держав просто не могли преследовать их в неисчислимых лагунах, мелководных портах и устьях рек магрибских берегов, тем более, когда те сами – без проводника – преодолевали рифы и острова, отходя на много миль от берега. Ярким примером послужит акватория острова Джерба. «Корабли не могут подходить близко к берегу», – откровенно писал Пири-реис, объясняя, почему здешние мусульмане ничуть не боялись христианских судов[1111]. В 1551 году Тургуд-реис смог пройти по каналу Аль-Кантара, очень неглубокому (80 см), лишь в полнолуние, когда море поднялось до самого высокого уровня, да и то он велел снять с кальетэ паруса и банки; так он спасется от повторного плена, сумев в последний миг уйти от Андреа Дориа[1112].

В 5-10 км от Керкенских островов глубина моря достигала лишь 3–4 метров, и мелководье продолжалось до самого Сфакса, а в момент отливов дно иногда почти оголялось[1113], и суровые ветра внезапно застигали любой экипаж, незнакомый с местным климатом. Впрочем, не ужасные ли ураганы разбили габсбургский флот, который не раз подходил к самому Алжиру? И пусть господствующие северные ветра затрудняли навигацию в Южном Средиземноморье, отдельные порты вроде Алжира возникали там наряду с естественными, будто бы предназначенными для корсарства, такими как Махдия, Тунис, Бизерта, Гар-эль-Мельх, Аннаба, Джиджель, Беджайя, Шершель и Мерс-эль-Кебир[1114]. Поговорим о них.

Шершель был самым западным из корсарских средиземноморских портов, принадлежащих османам. Мелильей и оранским Мерс-эль-Кебиром владели испанцы. Мостаганем, завоеванный Барбаросом, в качестве порта не играл существенной роли, разве что помогал противиться испанским атакам. Мы уже упоминали, что Шершель стал центром алжирских корсаров-мудехаров, совершавших набеги на мелких чектири. Один из источников XVI века отмечает, что тут находилось пять галер[1115]. Отсюда можно было достичь берегов Испании, прежде всего Балеарских островов, менее чем за двадцать часов. Именно из-за стратегического значения Шершеля его в 1531 году атаковал габсбургский флот под командованием Андреа Дориа. Именно Шершель облюбует Кара Хасан, один из корсаров, бросивших вызов самому Хайреддину в первые годы его пребывания в Алжире. По описанию Сосы, этот обширный порт было просто превратить в надежное убежище, и в 1531 году Хайреддин при первом же удобном случае прикажет соорудить здесь мол. Кроме того, Шершель поддерживала сама природа, обычно скупая на ресурсы, если говорить о Магрибе; Кару Хасану хватит и еды, и древесины, необходимой для постройки кораблей[1116]. Заметим, что корсары запасались там сухарями[1117].

К востоку от Шершеля (по мнению Сосы – за 20 фарсахов; Пири-реиса – 40 миль; а по современным мерам длины – за 90 км) простирался знаменитый Алжир, возможно, самый важный из всех корсарских портов не только Магриба, но и целого мира. Но несмотря на историческое значение Алжира, мы должны напомнить, что он не был хорошим портом. Обычно моряки предпочитали Беджайю, лежащую на востоке, или же Мерс-эль-Кебир, что на западе. Одна из причин – беззащитность алжирского порта перед северными ветрами, которые осенью и зимой становились сильнее и не раз уничтожали огромные флоты. Приведем яркий пример: в 1541 году осада Алжира, в которой примет участие лично Карл V, окончится тем, что все разрушат северные ветра, и христианский император едва не отдаст Творцу душу.

Причина вторая: порт был переполнен рифами и мелями. Даже легким чектири не удавалось войти сюда, и им приходилось причаливать к берегам Баб-эль-Уэда, расположенном примерно в 2 км западнее, у речного устья[1118]; а потому корабли разгружали вручную, без портовых удобств. Что касается торговых судов, то для них милость ветров имела свою цену: те бросали якорь в месте, которое Соса называет «Пальма»; оно находилось к востоку от Алжира, за чертой Баб Аззуна[1119].

Карта 10. Берега Алжира с Испанией

Испанская крепость (Peñon), сооруженная на крохотном острове сразу же напротив города, делала порт еще более непригодным. Алжирцы «ежедневно воевали» с ней[1120]. В 1516 году братьев Барбаросов позвали в Алжир отчасти именно потому, что они должны были захватить эту крепость. Вот только вместо этого корсары устроили мощный и кровавый штурм и захватили сам город. После того как Оруч в 1518 году стал шахидом, Хайреддин, чувствуя себя бессильным, в 1520 году ушел из Алжира и возвратился туда лишь в 1525-м – во главе более мощного войска. Лишь когда в 1529 году Айдын-реис разгромит габсбургский флот под командованием Портуондо, Хайреддин нанесет второй удар, на сей раз прибрав крепость Пеньон к рукам[1121]. Стратегическое значение этой победы трудно переоценить. Будущий капудан-ы дерья османского флота, избавившись от испанской твердыни, сразу же прикажет разобрать крепость и соорудить из ее останков каменный мол, занявший сто метров в длину и шесть-семь в ширину[1122]. Так островок, где когда-то возвышалась цитадель, соединится с материком. Хайреддин слегка углубит акваторию порта и предпримет меры против суровых северных ветров и вызванных ими волн[1123].

Рис. 17. Алжир в последней четверти XVII века

Ламберт, адмирал голландского флота из шести судов, поднявшего паруса в 1684 году, чтобы наказать корсаров, вешает на корабельных мачтах перед Алжиром сто двадцать пять захваченных морских разбойников. Затем он прикажет привязать их друг к другу спиной и бросить море. Simon de Vries, Historie van Barbaryen (Amsterdam: Jan ten Hoorn, 1684)

После Барбароса предпринимались и иные действия для безопасности порта; но с природой удавалось справляться лишь до поры до времени. И если весельные чектири отныне заходили в порт, то парусникам в начале XVII века приходилось бросать якорь под стенами крепости и разгружаться, постоянно опасаясь tramontana (северного ветра). Вода там была прозрачная, будто благословенная Всевышним, и корабли причаливали к берегу свободно[1124]. От северных ветров мол защищал лишь до определенного момента. В 1592 году ураган разрушил его большую часть, затопив немало кораблей в порту[1125]. Далее в ноябре 1618 года на дно пошли еще 25 корсарских кораблей вместе с пятью сотнями турок[1126].

Но как же так случилось, что Алжир, несмотря на все его недостатки, превратился в один из самых значительных корсарских портов? Ответ следует искать в его географическом положении. Этот порт, расположенный посередине между Рас-эль-Тибом (Кап-Бон) и Гибралтаром, отделяло от Балеарских островов всего лишь триста километров[1127]. Корабли, идущие на Запад, могли отсюда выйти в океан; те же, кто обирал Восток, грабили Сардинию, Корсику и запад Сицилии, затем наводили ужас и на Тирренское море. Для полного понимания благоприятного положения Алжира достаточно напомнить, что здешние воды принадлежали к акватории, по которой проходили торговые пути Западного Средиземноморья, сердца империи Габсбургов, обладавшей Испанией, Неаполем, Сицилией и Миланом.

В Деллисе, в 75 км к востоку от Алжира, порта нет; отсюда до Беджайи на 80 км тянутся скалистый шлейф и песчаные рифы (seccagne), и проплыть на корабле очень трудно[1128]. В то же время Беджайя – самый красивый порт между Гибралтаром и Бизертой; она способна принимать флоты и летом, и зимой[1129]. Согласно Савари де Бреву, каждый, кто хотел овладеть Магрибом, должен был выгнать оттуда пиратов[1130]. Беджайя стала последней из крепостей региона, покинутых Габсбургами. В 1555 году здешний гарнизон смог противостоять Салиху-реису всего лишь 22 дня[1131], и это стоило жизни его командиру Алонсо Перальте. Правда, умер он в Испании, где поплатился за свое решение ретироваться из пресидио: его позорно казнили[1132].

Джиджель – еще один прибыльный порт, лежащий в 30 км к востоку от Беджайи. В XV столетии он сперва находился в руках пизанцев, затем – генуэзцев, пока тех не изгнали Хайреддин и Оруч. Собственно, в 1521 году порт и предстает перед нами в роли новой базы Хайреддина, вынужденного покинуть Алжир. Далее, когда во Франции поймут, что карательные операции не способствуют делу, власти решат остановить корсаров, устроив мощную базу на алжирских берегах. Офицеры Людовика XIV будут рассматривать как варианты для ее расположения и Беджайю, и Аннабу, и Стору, и Скикду, и в итоге, по настоятельству адмирала, герцога Бофора, остановят свой взор на Джиджеле. Конечно, на этот выбор повлияет не что иное, как богатство хинтерланда и здешние удобные условия для галер. Однако работы, начатые в 1664 году, окончатся ничем[1133].

В 65 км к востоку от Джиджеля, возле ручейка, который пробивался из-под песка и сразу же впадал в море, находился Эль-Кул (Колло). В случае сильного ветра его порт мог приютить семь галер[1134]. Еще в 100 км восточнее лежала Аннаба. Пири-реис отмечает, что корабли, бросавшие якорь под стенами ее крепости, не знали иных ветров, кроме гюндогусу (восточный ветер, от тур. gündoğusu – «восток дня») и пойраза (северо-восточный ветер, турецкое название которого происходит от греч. борей), поэтому порт мог вместить до 100 судов[1135]. Но мальтийские рыцари Ланфредуччи и Бозио считали иначе. Они утверждали, что в Аннабе располагалось не более шести-семи галер, поскольку избежать йылдыз-пойраза и гюндогусу-пойраза (см. рис. 18) можно было лишь за мысом на севере[1136]. Добавим и то, что Пири рассказывал, как его дядя Кемаль-реис дважды зимовал прямо на «воде» в трех с лишним километрах на юго-запад от аннабской крепости[1137]. И следует напомнить, что Аннаба не имела особого значения с военной точки зрения. Недаром Габсбурги бросили ее крепость и молча ушли[1138].

Теперь, оставив порты, зависимые от Алжира, перейдем на территорию Тунисского бейлербейлика. Здесь перед нашим взором прежде всего предстанет достаточно надежный порт – Бизерта. К югу от нее простирается укрытое от ветров одноименное озеро, куда могли входить чектири. На западном берегу реки, впадавшей в озеро, возвышалась бизертская крепость[1139]. Под водой же была сооружена стена, чтобы пески, которые наносила река, не перекрыли вход в озеро. Иногда и малым чектири, пытавшимся добраться до тихих вод по реке, приходилось разгружаться[1140].

Поскольку путь в озеро пролегал по речному мелководью, порт не годился для парусников. Те прежде всего причаливали к расположенным южнее портам – Сусу и Хальк-эль-Уэду. Однако Сус был открыт ветрам, а крепость Хальк-эль-Уэда не могла защищать суда, бросившие якорь, отчего в VII веке дей Туниса Дженевезли Уста Мурад велит построить крепость в Гар-эль-Мельхе (Порто-Фарина), что в 25 км восточнее Бизерты. Дей заставит жителей прийти и в этот порт, или же, иными словами, воплотит в жизнь то, что впервые хотели сделать испанцы еще в 1573 году, когда в третий раз завоевали Тунис. Уста Мурад не ограничится лишь созданием крохотного поселения в Гар-эль-Мельхе, он предложит его жителям и деньги. Тогда мудехары первыми оценят эту прибыльную возможность, и в поселении воцарится веселье. Пири-реис назовет просторный и хорошо защищенный Гар-эль-Мельх «удобным портом» и «местами с прозрачной водой»[1141]. Там могли бросать якорь и галеры, и парусники. Оттуда они выходили в открытое море значительно быстрее, нежели из Суса или Бизерты, расположенных дальше от Туниса. К тому же порт обладал достаточными запасами пресной воды. Он стал излюбленным местом корсаров, любивших устраивать засады; более того, вода им тоже требовалась[1142].

Рис. 18. Ветра

Зерновые запасы Западного Средиземноморья находились в Хальк-эль-Уэде, что всего в 200 км от Сицилии, на северо-востоке Туниса, у одноименного озера. Порт был стратегически важен. Известный поэт и военный командир Гарсиласо де ла Вега предупреждал, что эти места ни за что нельзя было отдавать корсарам – иначе разбойники, пребывая всего в 130–160 км от Сицилии, и летом, и зимой могли нападать на любой из ее берегов![1143] Не стоит пренебрегать и ролью, которую играла крепость Хальк-эль-Уэда в контроле за прибережной навигацией[1144]. Целых пять раз она переходила от мусульман к христианам и обратно, привлекая внимание величайших военачальников Средиземноморья: в 1534 году – Барбароса; в 1535-м – Карла V; в 1569-м – Улуджа Али; в 1573-м – Дона Хуана; в 1574-м – Коджа Синана-паши. Как еще нагляднее доказать стратегическое значение Туниса?

Рис. 19. Тунис в последней четверти XVII века. De Vries, Historie van Barbaryen

В 1574 году Дон Гарсиа де Толедо также оповещал Дона Хуана, что в Хальк-эль-Уэде с его низкой крепостью, сооруженной на песках, почти ничего нет, тем более воды с древесиной. Причем в крепости, которую велел построить сам Дон Хуан, размещался очень маленький гарнизон, несмотря на неглубокую акваторию. После того как испанцы в 1573 году завоевали город вторично, бедственное состояние форта усугубилось. Из крепости исчезла пресная вода, и она оказалась беззащитной перед пушечным огнем с двух сторон[1145]. Через год крепость падет, оправдав волнения Толедо. Однако и османы, завладевшие хинтерландом, ничуть не ожидали испытать здесь те же проблемы, с какими столкнулись испанские пресидо, постоянно пополнявшие запасы провианта и воды где-то в других местах. Надо напомнить и о недостатках порта. Мельтеми, сильные сухие северные ветры, не позволяли приблизиться к крепости даже чектири. Поскольку же порт был весьма мелководным, сюда удавалось входить лишь едва нагруженным малым судам[1146].

Карта 11. Сицилийский пролив

Очевидно, что в Хальк-эль-Уэде местные корабли не раз становились добычей христианского флота, поскольку порт оказывался беззащитным перед атаками врага. В 1609 году испанские корабли бросили там якоря, вошли в Тунисский залив и сожгли 22 корсарских судна[1147]. В 1612 году неаполитанские и сицилийские галеры под предводительством Санта-Круса сожгут в Хальк-эль-Уэде девять пиратских кораблей, а потом, отправившись далее, разграбят и Бизерту[1148]. В 1617 году опять-таки в том же Хальк-эль-Уэде сицилийским галерам удастся затопить 10 больших парусников (grossi vascelli)[1149]. А в 1640 году уже шесть мальтийских галер, войдя в Тунисский залив, уничтожат перед Хальк-эль-Уэдом не только длинные корабли корсаров, но и европейские торговые суда[1150].

Карта 12. Тунисские берега

Обогнув Рас-эль-Тиб, мы заглянем на юг, в залив Хаммамет, и увидим порт Сус. Как мы упоминали, парусники начали останавливаться здесь раньше, нежели в Гар-эль-Мельхе. Порт давал место полусотне галер, а во второй половине XVI века к ним еще присоединилось 15–18 фыркат. Сус был настолько велик, что через два его юго-восточных входа могли одновременно заплыть четыре галеры; правда, с севера – всего лишь одна. С давних времен там возвышался мол, но в XVI веке его разрушили, потому корабли бросали якорь лишь у названных входов и оставались беззащитными перед восточными ветрами. Но опять же, согласно рапорту Ланфредуччи и Бозио, этот «великолепный порт» между Тунисом и Триполи было совсем несложно возвратить в его прежние чудесные дни[1151]. И это произойдет, ведь в 1620 году именно под Сусом завершатся неудачей все маневры христианского флота, состоящего из неаполитанских, сицилийских, папских, флорентийских, мальтийских и савойских галер[1152].

В Монастире, южнее Суса, дули ветры с востока и северо-востока. Это был самый обычный порт, вмещавший не более трех галер. Напротив находились Острова Заячьей Клети, о которых мы уже говорили. Корсары, опуская паруса (disarborar), часто устраивали здесь засады[1153]. Далее на юге лежала Махдия – порт, скорее всего, неплохой; когда-то сам Тургуд-реис оборудовал там свою главную базу. Пири-реис сравнивает Махдию со стамбульским портом Кадырга[1154]. И сколько бы Ланфредуччи и Бозио ни утверждали, что Махдия ненадежна, Филип Уильямс настаивает на том, что в действительности здесь располагался широкий порт, который легко было укрепить, и он во сто крат превзошел бы Хальк-эль-Уэд[1155].

Сразу же на юге за Махдией простирался Сфакс, напротив которого лежали Керкенские острова. И там, и там главной проблемой было мелководье. Из-за него между островами и городом не могли курсировать парусники, тогда как чектири были вынуждены проплывать посреди моря, вдали от берега, где даже большие корабли могли пройти довольно легко. Керкенны защищали суда от бурь и ветров. И, как мы уже упоминали, как-то зимой Пири с Кемалем-реисом проплывали между Сфаксом и Керкенскими островами. Тем не менее, вокруг них царило мелководье. Даже в открытом море, в 8-10 км от берега, глубина не превышала двух кулачей (ок. 4 м). Кроме того, каждые шесть часов чередовались приливы с отливами, и опасно было как причаливать к островам, так и идти без проводника в переполненных рифами водах («с мелководьем и множеством отмелей»)[1156].

Там же, где оканчивается залив Габес, перед нами предстанет остров Джерба. Обычно корсары, направляясь из Восточного Средиземноморья на запад, всегда делали первую остановку у его берегов. На Джербе провели свои первые годы и братья Барбаросы; в 1520-х годах здесь поселился и Синан-реис со своими гази. Затем на остров прибудет и Тургуд-реис, которого Габсбурги прогонят из Махдии, решив отомстить за срыв их перемирия со Стамбулом. В 1551 и 1560 годах Габсбурги, разъяренные деяниями реиса, снова пойдут на него войной, напав на Джербу. Мы уже рассказывали, как в 1551 году реис благодаря своей хитрости ушел от самого Дориа. В 1560 году, когда Габсбурги захватят Джербу, Тургуд сбежит снова и пошлет весть об их деянии в Стамбул. Однако вражеские войска, не обращая на это никакого внимания, будут преспокойно убивать время у завоеванной крепости. Плата за их пренебрежение станет явной, лишь когда на горизонте покажется османский флот, поспешно снаряженный по настоянию Тургуда, и паника в рядах врага, застигнутого врасплох, обеспечит османам легкую и «славную» победу.

Рис. 20. Триполи в последней четверти XVII века

Впрочем, сколько бы рифов ни окружало Джербу, залив Буграра, расположенный на юге острова, делал его надежным портом. Проблема заключалась лишь в том, как подойти к суше: западные и восточные проливы были настолько мелководными, что позволяли даже выложить из камня дорогу к острову, и потому в залив удавалось попасть лишь на чектири. Неглубокими были и воды у острова, поэтому и «корабли не могли подходить близко к берегу». Экипажи парусников, лишь завидев вдалеке деревья хурмы, сразу же хватали лот и бросали якорь за восемь километров от них. Отметим, что приливы в здешней акватории тоже имели весьма переменчивый характер[1157].

Наконец, самый восточный из корсарских портов находился в городе Триполи, который Османы завоевали в 1551 году после того, как в 1530-м Карл V подарил его вместе с Мальтой рыцарям-иоаннитам. Сразу же напротив дугообразного портового мыса, открытого северным и северо-восточным ветрам, виднелись три островка, почти слитых воедино. Именно благодаря им в Триполи и возник надежный порт. Между самым близким к мысу «почвенным» островом и соседним каменным легко проходили галеры. Однако при плохой погоде путь становился небезопасным, и опытные реисы предпочитали обходить оба острова вокруг третьего. На первом из островов возвышается и крепость. Вслед за ней возвели и мол, который вел к городу и позволял десяти галерам бросать якорь в порту. В целом, не придавая особого значения рифам при входе в порт, можно сказать, что там достаточно глубоко даже для парусников[1158].

Однако настала пора присмотреться и к пиратским портам за Гибралтаром. Здесь было сложно найти место для якорной стоянки, поскольку берега Марокко переполнены рифами и зыбучими песками. Стоило выйти за мыс Спартель – и с юго-запада налетали ветры. В результате под действием сильных волн, как и отливов с приливами, при входе в порт образовались песчаные запруды (barre), преграждающие путь судам. А потому на берегах Марокко – и прежде всего в Сале – корсарство было навсегда обречено на скромное бытие, пусть даже и тревожило Европу самим фактом своего наличия. Порт Сале был небольшим, пусть даже и располагался в стратегически важной точке, где в его сети могли угодить корабли, курсирующие между Европой и Новым Светом. Там постоянно случались отливы, из-за чего судам приходилось искать глубокие каналы, чтобы приблизиться к порту[1159]. А это говорит, что корабли, сделанные в Сале, были меньше и легче по сравнению с другими – корсарскими[1160]. Другие марокканские порты, такие как Эль-Мамуре, Эль-Араиша (Лараш) и Тетуан, также обладали похожими чертами[1161].

Карта 13. Берега Триполитании

Как видно, магрибская топография не способствовала навигации. Господствующие северные ветры всегда могли прибить корабль к суше; кроме них, мелководье и кораллы мешали плыть у берега, а низкие скалы не могли заменить ориентиров, и морякам было намного труднее. Обратим внимание и на ограниченное количество защищенных портов, и на бесплодные пустыни хинтерланда, прилегающие к побережью, – и нашему взору откроется удручающая картина. Но разве не эти условия обрекали берег на корсарство, сокращая объемы торговли и производства? Те же трудности не позволяли корсарам, доплывавшим до самой Исландии, создать большой торговый флот, и заставляли просить помощи у Марселя со Стамбулом, чтобы поддержать дееспособность верфей.

Итак, мы изучили корсаров, их корабли и топографию Средиземноморья. Теперь пришло время поговорить о рейдах. Какими вариантами располагал отдельно взятый пиратский корабль? К каким уловкам и ухищрениям пираты прибегали в бою, чтобы добиться своей цели? Что они делали, когда приходилось сражаться с другими корсарами или же военными судами? Какие правила действовали при задержке и осмотре торговых кораблей – или при отъеме добычи? Как экипажи обменивались информацией, когда разбойничали целым флотом? Какие методы применяли для высадки и налета? Что влияло на замыслы гази? На что они обращали внимание, устраивая набеги?

Пока что оставим войну в стороне и поговорим о мирных методах. Повстречав какой-либо христианский корабль, корсары прежде всего определяли, какое перед ними судно – торговое или военное, – и кто им владеет, а дальше действовали соответственно. Если корабль принадлежал государству и его защищали международные договоры, то по крайней мере в теории не могло быть и речи о том, чтобы его атаковать. В разделе 11 мы подробно расскажем, что ожидало пиратов, если они пренебрегали этим правилом. А здесь лишь напомним: корсары, в отличие от обычных разбойников, в морских походах придерживались традиций и правил, унаследованных еще с Античности, и подчинялись международному праву, которое с течением современной эпохи все более усложнялось.

Пускай пираты и не могли нападать на дружественные корабли, но имели право допрашивать их капитанов, а кроме того, проверять документы пассажиров и товарные описи. В соответствии с международным правом торговый корабль мог рассчитывать на защиту, лишь когда его экипаж исполнял абсолютно все требования корсаров. Если же на судне отсутствовал флаг либо экипаж возражал против осмотра или первым открывал огонь, пиратов ожидала знатная добыча, bonne prise, как тогда говорили французы. Порой ради наживы гази и сами подстрекали торговые корабли к атаке и пушечному огню, поднимая на своем судне вражеский флаг[1162]. Помимо этого, пираты были обязаны приветствовать залпами военные корабли государства, чьи торговые суда совершали навигацию в территориальных водах. Как нам известно, когда в водах Строфад этого не сделал английский галеон «Ангел» (Angel), его захватили венецианцы[1163].

Все, кто хотел избежать ловушки и добиться соблюдения своих прав, были обязаны, едва завидев корсарский корабль, спускать парус и соглашаться на осмотр. Вызвав к себе на судно капитана и устроив ему допрос, корсары сопоставляли паспорт корабля с образцом, взятым в портовом консульстве. Так они узнавали, действительно ли корабль принадлежит той стране, под чьим флагом находится в море. Но на этом осмотр не заканчивался, и это не означало, будто можно свободно вздохнуть. Затем пираты сами поднимались на чужую палубу, допрашивали пассажиров, проверяли товары. Даже если корабль принадлежал дружественной стране, на нем могли находиться враги, и если это оказывалось так, то и они сами, и их товары считались добычей. Один наш источник упоминает о случае, когда судно осматривала делегация из пятнадцати человек[1164]. С одной стороны, они тщательно проверяли по своим бумагам имена присутствующих и их товары, хранящиеся в трюме, с другой – искали доказательства того, что эти люди – враги: флаг или письмо на иностранном языке. И они нашли все что хотели, пленили владельца, а его товар прибрали к рукам. Еще одно интересное правило: корсары брали на себя обязательство заплатить за право перевозки конфискованного товара и возлагали на себя и сам навлун[1165] – сумму денег, которую капитан корабля, не доставивший груз, должен был возвратить владельцам, когда прибывал обратно в порт[1166].

Иногда проверка открывала немало интересного. Так, в 1796 году на кырлангыче[1167], который остановил мальтиец Джузеппе Сколаро, были найдены товары с османским флагом; а потом – множество пушек, ружей и бочка с порохом; иными словами, корабль оказался не торговым. Судно немедленно арестовали, поскольку выяснилось, что оно принадлежит мусульманину по имени Мурад-бей[1168].

Неудивительно и то, что юридическое разделение (груз – путешественники – судно) вело ко многим злоупотреблениям. Иногда корсары, отказываясь возвращаться домой с пустыми руками, пытали и экипаж, и пассажиров, чтобы узнать, находятся ли на борту вражеские подданные с товарами; они даже принуждали тех давать ложные показания, чтобы сделать свою добычу законной. Ошибочно и полагать, будто бы во всех фактах, которые мы взяли из европейских источников, корсары были неправы. Причем все эти эпизоды немаловажны – как отражение конфликтов, возникавших между корсарами, путешественниками и торговцами во время осмотра[1169].

Джованни Батиста Сальваго оставил нам свидетельство о том, что корсары ссылались на право, когда речь заходила о дешевых грузах. Однако для них попросту не существовало законов, едва их ослепляла нажива. Они часто пытали людей фалакой, плетью и другими орудиями, заставляя юнг (mozzi) сознаться, что товары на купеческом судне – вражеские, а экипаж – разбойники, грабящие мусульман. Хватало и того, чтобы не выдержал хоть кто-нибудь. После этого корсары, заметая следы, душили всю команду и топили судно. Такие злодеяния случались часто, и это следует из слов того же Сальваго, поведавшего нам о том, что так разбойничали мелкие корсары (corsari bassi), не нашедшие приюта в Алжире с Тунисом[1170]. Должно быть, нелегко было разъяснять все эти тонкие правовые различия торговцам и невинным морякам, положившимся на милость моря.

Отметим, что к подобному произволу прибегали и христиане. Как нам известно, мальтийцы подвешивали к рее капитанов, кормчих, секретарей и всех пассажиров, если принимали их за иудеев; они привязывали к ногам жертв ядра, избивали несчастных, ломали им руки и пробивали головы кинжалами[1171]. Как-то раз экипажи двух корсарских судов, вышедших из Мессины, задержали у берегов Анатолии венецианский корабль «Джустиниана» (Giustiniana); сочли, что все христианские имена в судовом журнале – ложь, и забрали все что пожелали, под пытками вынудив экипаж признаться, будто товары на корабле принадлежат иудеям и мусульманам[1172]. Такие жестокости случались не только в Средиземном море; подчеркнем, что голландские корсары тоже истязали людей: стискивали голову канатом, выдавливали палкой глаза, ломали челюсти, жгли кожу между пальцев…[1173]

На что здесь обратить внимание? Принадлежность товара – не единственный критерий. Корсары легко толковали закон в зависимости от своих запросов. На вражеских кораблях они всегда могли покуситься и на товары дружественных стран. В 1747 году алжирцы, проверяя неаполитанское судно, прибрали к рукам даже тот формальный харадж (осм. дань от иноверцев), который им же послало шведское правительство. После этого они бесстыдно потребуют вновь прислать им дань, но уже на дружественном корабле[1174]. И это – двойные стандарты. Если главное – это принадлежность корабля, то зачем забирать товары врага в трюме дружественного государства?

Критерием мог считаться и порт, где разгрузят судно. Еще со времен Средневековья считалось, что позволено захватывать все корабли, идущие в порты страны, с которой шла война[1175]. Все начнет меняться лишь в 1650-е годы. А в 1626 году, когда Хасан Калфа, встретив голландский корабль, освободил капитана и экипаж, он все же не удержался – и забрал из трюмов зерно, которое везли в Неаполь[1176].

Корсары не только обладали легкими и маневренными судами, но и применяли в охоте разные хитрости и маскировку. Из-за топографии следить за Средиземным морем очень трудно[1177], и потому торговые корабли, как правило, до последнего не могли обнаружить пиратов. А те, часто нападая под покровом темноты, не только гасили фонари[1178], но иной раз окрашивали корабли и паруса в черный[1179], а бывало, прикрыв судно зелеными ветками, делали его похожим на скалу или надводный риф[1180].

В разделе 7 мы уже говорили о том, что в Средиземноморье, в силу топографии, торговля шла лишь по определенным путям и на определенных стоянках, отчего пиратам было легче устраивать ловушки. Терпеливо подстерегая жертву за островом, мысом или холмом, разбойники даже не сдерживали смех[1181]. К слову, в 1561 году Тургуд, притаившись за островом Липари, выслал вперед два судна и заманил в западню сицилийские галеры, плывущие из Мессины в Неаполь. Затопив несколько галер, может, четыре или пять, он возвратился в Триполи с пленниками, среди которых находился и Николо Караччоло, епископ Катании[1182]. А еще раньше, в 1516 году, алжирский флот как-то утром подстерег тридцать чектири Курдоглу Муслихиддина в порту Бизерты, перед тем проведя ночь за островом Галит, примерно в 70 км к северо-западу[1183].

Глухие деревни станут еще одним местом для пиратских капканов. В 1575 году корсары, пленившие Сервантеса, прибудут из Камарга, что в 40 км западнее Марселя. Камарг был одним из любимых пиратских укрытий: туда никто не мог добраться по суше из-за болот[1184]. Через три года Арнавуд Мурад-реис поймал две сицилийские галеры после того, как «по корсарской традиции» (al modo de cosarios) целыми днями поджидал их в деревнях во главе восьми кальетэ. Тогда сицилийский адмирал (Presidente y Capitan General) сумел избегнуть плена, лишь укрывшись на острове Капри и оставив корсарам свой флагман вместе с гребцами[1185].

Нередко пираты поднимали флаги дружественных наций, чтобы обмануть торговые суда. Это делали так часто[1186], что, по уверению Джозефа Питтса, лучше всего было не приближаться ни к какому кораблю[1187]. На кораблях гази обычно были флаги каждой страны[1188]. Иногда такую тактику даже применяли неподалеку от портов. В 1680 году реис Канарьялы (Canari, тур. «с Канар»)[1189] объявился у Ливорно под французским флагом. Тогда племянник портового реиса имел неосторожность приблизиться к пиратскому кораблю на двух шлюпках, которые ему предоставили надзиратель, ответственный за карантин, и французский консул[1190]. Впрочем, все зависело от ситуации: бывало, что пираты поднимали и флаги других корсарских портов[1191]. Когда они поднимались на чью-то палубу для проверки, но не добивались своего, именно «ложные» флаги служили приманкой для торговых кораблей, всегда пытавшихся избежать встречи с разбойниками[1192].

Карта 14. Лионский залив

Порой корсары маскировались, чтобы, не привлекая внимания, подобраться к жертве. Барбарос Хайреддин, в последнюю минуту сумев спастись от Карла V, осадившего Тунис, перевел дух у берегов Каталонии, а затем велел поднять имперские флаги и переодеть левендов христианскими солдатами. Спокойно войдя в порт Маона и не вызвав подозрений, Барбарос не только устроил охоту на португальский флот, но ограбил и порт Менорки[1193]. В 1627 году корсары, одетые будто китобои, приблизились к датскому кораблю, завидев его в порту Гриндавика (куда их увлек шторм), и легко завладели добычей[1194]. Гази усадили на четыре захваченные шлюпки двенадцать мусульман под видом рыбаков, а на галерах подняли христианские знамена. Когда же они сошли на берег у Котрона, все, кто их ни в чем не заподозрил, поплатились за свою беспечность свободой[1195].

Были приемы и сложнее, чем переодевание солдатами и рыбаками. Испанские корсары, заметив венецианский корабль «Содерина и Мемма» (Soderina e Memma), входящий в порт Продано (Пелопоннес), не просто поднимут генуэзский флаг, а притворятся, будто буря нанесла им урон и они растеряли свои шлюпки. Венецианцы попались на удочку, отправили на лодках самых лучших моряков на пиратскую палубу, а безжалостные испанские корсары сразу же пригрозили тем смертью и принудили венецианцев сдать судно. Наверное, когда они держали путь к Палермо вместе с новым кораблем и пленниками, их лица озаряла горделивая улыбка![1196] Также и Тургуд прибегнул к весьма интересной уловке, напав на две христианские галеры, которые завидел в водах Эльбы. Завладев первой, реис, прежде чем напасть на вторую, велел нескольким пиратам переодеться в одежду пленных моряков, пересадил разбойников на захваченную галеру и обманул экипаж другой, подстроив все так, чтобы казалось, будто христиане ведут захваченное кальетэ самого реиса (на самом деле его вели ряженые гази). Ловушка сработала: христиане решили, что их братья по вере укротили морских разбойников – и совершенно беспечно подплыли к хитрецам[1197].

Иногда же пиратам требовалось «показать», что у них больше (или меньше) кораблей, нежели в действительности, – или что их корабли сильнее (или слабее), чем на самом деле. Корсары делали так, когда пытались запугать торговые суда, выставляя все свои немногочисленные и мелкокалиберные орудия лишь на один борт парусника[1198]. Могли снять у парусника мачты, чтобы подманить врага, внушив тому, что галер мало. Так генуэзцы разбили пизанцев в битве при Мелории (1284): тридцать безмачтовых чектири, оставленных позади в резерве, или не привлекли внимания, или же показались просто кораблями для перевозок[1199]. В 1594 году Арнавуд Мурад-реис во главе четырех кальетэ, едва заметив две флорентийские галеры, велел спустить паруса на двух своих кораблях и прикрыл их двумя другими. Когда же приблизились вражеские галеры, реис велел вновь поднять паруса, и кальетэ вышли из укрытия[1200].

Впрочем, так порой обманывали и самих корсаров. Христианские аристократы, которым надоедали корсарские набеги, предпочитали фыркаты и мелкие торговые корабли, не желая лишнего внимания. Так, избегая корсарских глаз, они стремились уберечься от плена, а в случае, если этого не получалось, сделать так, чтобы сумма выкупа была незначительной. Это заметил даже Стамбул – а значит, подобные обстоятельства не были исключением[1201].

Корсаров, которые вели себя бесчестно, можно было заманить в ловушку, злонамеренно распространив слухи. Например, в 1704 году нидерландский адмирал Альмонде дал денег одному рыбаку, а взамен потребовал, чтобы тот поплыл в порт Остенде и сказал командиру французских галер, будто бы повстречал пять торговых парусников, идущих из Индийского океана и набитых товарами по самый фальшборт. Французского адмирала в тот же миг охватила жажда наживы: он тут же вышел из порта во главе шести галер, и даже когда увидел суда Альмонде почти рядом, все равно принимал их за торговые. Хитрый нидерландец замаскировал все их орнаментальные знаки, закрыл люки трюмов и велел спустить паруса со стеньг. Альмонде решил выманить жадных французских моряков из переполненной рифами акватории, куда не вошли бы большие парусники. Так их корабли оказались ближе к его стоянке, но он сделал не только это, а еще и велел поднять паруса, развернуться и притворно броситься в бегство.

При этом с кораблей сбросили спаренный толстый канат (gros câble en double), и тот, волочась за кормой, замедлил парусники, отчего галеры смогли их догнать. Но как только французы подошли настолько, что готовы были пойти на абордаж, адмирал-голландец дал сигнал, и военные корабли, прекратив маскировку, окружили галеры и ударили по ним смертоносным залпом из пушек, до тех пор скрытых. Французы понесли тяжкие потери, когда, пытаясь спастись, устремились в переполненные рифами воды[1202].

В 1566 году корсары снова стали жертвой обмана. Джербин/Джербели Хасан (Zerbinassam, тур. «Хасан с острова Джерба»), командуя кальетэ с восемнадцатью банками, совершил вылазку к мысу Стило, что в Калабрии, и захватил много пленников; сделав свое дело, его корсары подняли флаг выкупа и повели торг с местными. Во время этих торгов какому-то юноше срочно понадобились деньги, чтобы спасти отца, и он бросился к Гаспаре Торальдо, барону Бадолато, бывшему в тех краях на охоте. Барон согласился помочь, и ему на ум пришла одна хитрость. Он попросил юношу сказать реису, будто бы в водах Бадолато того поджидает нагруженный оливковым маслом корабль. Реис, поверив в эту выдумку, причалил ночью к Бадолато; но как только он велел вытащить кальетэ на берег, хитрец-барон вместе со своими людьми вышел из засады и убил двадцать три корсара, пленив тридцать, среди которых оказался и сам Хасан[1203].

Первое, что делали корсары, едва завидев корабль, который мог оказаться знатной добычей – это пытались склонить экипаж к капитуляции. Сколько бы в наших источниках ни писали о боях корсаров с торговыми судами, такие столкновения случались крайне редко[1204]. Корсары не спешили приближаться к торговым кораблям, если те были хорошо вооружены или шли под конвоем. Что бы там ни рассказывали нам османские хронисты, никто не спешил вкушать райский шербет, пав шахидом в бою; каждый прежде всего заботился о том, как бы побыстрее загнать жертву в сети и поживиться. Да и торговые корабли редко могли противостоять корсарам. Затраты на пушки и места для орудий означали, что даже мальтийские суда, излюбленная цель корсаров, не обладали должной защитой[1205]. А английские и французские корабли, вооруженные намного лучше, выходили в море с немногочисленными экипажами и тоже не особенно могли совладать с корсарскими флотами[1206]. Кроме того, торговцы далеко не всегда настаивали на конвоях и взаимопомощи[1207], отчего корсарам было еще легче.

Можно сказать, что торговцы либо пытались сбежать от корсаров, либо и экипаж, и пассажиры бросали корабли и сходили на сушу, ведь спастись из плена было очень нелегко. Если вспомнить, что торговые суда строились для перевозки грузов, то становится ясно, насколько сложно им было уйти от быстрых как молния пиратских кораблей. Корсары выигрывали гонки, даже когда торговцы смачивали паруса водой, чтобы усилить действие ветра[1208]. Иной раз те, кто не желал жертвовать ценные товары вероломным корсарам, либо топили[1209], либо сжигали свои корабли, едва успев сбежать[1210]. Иногда торговцы, прежде чем броситься в шлюпку и уплыть, закрепляли штурвал и бежали в иную сторону[1211]. Однако скрываться на суше тоже было опасно. В мае 1657 года капитан мусульманского корабля, на котором плыл Тевенот, взял курс на арабские берега, едва завидев вдали лодку, полную христиан. Разбойники, живущие на побережье, тут же раздели капитана догола, а его экипаж оказался между мальтийцами в море и арабами, которые вопили с суши: «Taalla, korsan min Malta!» (Великолепно! Корсары с Мальты!)[1212].

Если же пираты захватывали несколько кораблей, они не торопились за остальными. Как-то в водах Корсики Барбарос Хайреддин с шестью кораблями застиг врасплох десять христианских судов, но захватил лишь самую последнюю барку. На вопрос своего старшего брата Оруча, зачем он позволил скрыться остальным, Барбарос ответил, что «гази от прародителей», то есть бывалые корсары, говорят: «Не спеши гнаться за беглецом, не то навредишь себе». Словом, Оруч-реис спросил брата, испугался тот или просто ограничился нападением на один корабль. Это имеет смысл, ведь «Газават» читали вслух на корсарских кораблях. И сама история, пусть даже она может оказаться выдумкой, предостерегает неосторожных пиратов[1213]. Похоже, и двадцать лет спустя Хайреддин поступал так же. В сражении у Превезы он захватил лишь те парусники, которые бросил сбежавший Андреа Дориа, и не рискнул преследовать серьезные силы противника[1214].

Широкая распространенность корабельных пушек давала пиратам преимущество над торговыми кораблями[1215]. Превосходство не было в полной мере военным, и не стоит преувеличивать важность подобных орудий во второй половине XVII века. Во-первых, на чектири устанавливали не так много пушек, и калибр у них тоже был невелик. Что же до парусников, то верхние палубы уменьшали силу залпа, а из пушек, стоявших на нижних палубах, не стреляли в шторм[1216], так что увеличение численности орудий на пиратских кораблях воздействовало на противника лишь психологически; мало кто из торговцев и моряков был готов подставлять грудь под град каменных, а тем более железных ядер. Ко всему прочему, торговые корабли в основном вооружались всего несколькими пушками и даже из них задействовали не все. На английском корабле, где находился де Аранда, стояло четыре пушки и лишь одна могла стрелять[1217].

Рис. 21. Пытки, которые, как полагают, применялись к рабам в Алжире. De Vries, Historie van Barbaryen. Прибавьте сюда и то психологическое воздействие, которое эти преувеличенные изображения создавали в европейском обществе

Бывало и так, что капитан, повстречав корсарское судно, принимал решение вопреки желанию пассажиров. Пока те требовали причалить к берегу и спастись, капитан, взволнованный мыслями об участи корабля, пытался повысить свой шанс избежать опасности[1218]. Стремление уберечь судно иногда могло развести стороны по разным лагерям. В 1670 году корсары поймали корабль, на котором Герман Моэт хотел добраться до Америки, сказали, что его капитан – алжирец, и потребовали патент. Тот согласился показать документы. Пассажиры, вспомнив, как их предостерегали голландцы с корабля, который встретился им на пути днем раньше, попробовали отговорить капитана. Тот не стал слушать, – будто бы не желая подвергать судно опасности, – и вместе с шестью моряками отплыл на корсарский корабль. Едва же разбойники поняли, что перед ними такой же пират, он превратился из глупца в предателя и, глазом не моргнув, пожертвовал спутниками ради того, чтобы избежать плена. Он написал рулевому послание, велев пустить на корабль пиратов, прибывших на шлюпке якобы для осмотра и поиска запретных товаров, и корсары, снова поднявшись на палубу, легко захватили всех[1219].

Рис. 22. Пытки, которые, как полагают, применялись к рабам в Алжире. De Vries, Historie van Barbaryen

Предложение сдаться обычно передавали через раба, соотечественника пассажиров[1220]. Само слово, попав в лингва франка от итальянского глагола, означающего «спускать», звучало как «амайна»[1221] или же «майна»[1222]; все, кто следовал этому призыву, были обязаны спустить флаг с грот-мачты (aveller la grande rade sur le tillac) и на юте. Можно было и помахать платком[1223]. В 1639 году испанцы, решив сдаться пиратам, но не зная, как это сделать, помахали платками над головой – и спаслись от расправы[1224].

Корсары не гнушались и психологических уловок, чтобы заманивать жертв. Не стоит забывать, что сила, которую, как правило, преувеличивали, применялась не безрассудно, а в границах определенной стратегии. Незачем проявлять надменность, присущую нашей эпохе, и воспринимать как неразумных преступников тех, кто в поте лица своего добывал хлеб. Если к насилию и пыткам прибегали даже корсары Атлантики и Южно-Китайского моря[1225], то нет ни малейших причин полагать, будто гази вели себя иначе. Подчеркнем, что ужасные истории в источниках нужно воспринимать критически, ведь их цель – воздействовать на читателей-христиан, выбить слезу и собрать пожертвования на выкуп пленников. Конечно же, пираты применяли силу, но избирательно и ради того, чтобы устрашить противника или же, по выражению Лисона, сохранить «лицо корсара». Прежде всего они хотели заставить врага сложить оружие и, как монголы в ХIII веке, психологически сломить.

На абордаж корсары шли с ужасающими криками (hurlemens espouventables), чтобы лишить соперника отваги (abattre le courage)[1226]. Согласно Сальваго, аркебузиры на пиратских судах сопровождали залпы различными жестами и воинственными возгласами (colla mosta e colla schiamazzo)[1227]. Термин «schiamazzo» во французских источниках предстает как «chamade». Благодаря перу Жана Мартейля мы узнаем и о том, как вопли и стоны сотен гребцов пугали путников на торговых кораблях. Мартейль и сам годами стонал на вражеских галерах. Однажды именно из-за тех, кто в ужасе прятался в трюмах, корабль, имевший 54 пушки и способный легко себя защитить, достался разбойникам без боя[1228]. Мы знаем, и что на кораблях султанского флота перед сражением непременно поднимали воинственный вопль-«гюльбанк» (осм., перс. «голос соловья»)[1229]; вероятнее всего, это и были те крики и жесты, о которых упоминали свидетели-иностранцы, не понимая, что происходит.

То, как поступал с кораблями, решившими противиться, тот же Джон Уорд, заслуживает одобрения. Гениальный корсар приказывал британским пленникам из экипажа показывать упрямым английским торговцам колодки и увещевать сдаться, иначе – неволя, а это – хуже, чем смерть. Захватив корабль, Уорд забирал себе все, что принадлежало жертвам, – по его словам, чтобы тех не раздели догола янычары. Так корсар дурачил пленников прямо на глазах у моряков-христиан[1230].

Если вдруг корабли решали сопротивляться, экипажу порой обещали свободу, если те сдадутся и позволят забрать товары[1231]. Не надо быть мудрецом, чтобы догадаться, что ждало капитанов, которые купились на посулы. Но даже если капитан отказывался, все равно такое обещание могло посеять раздор между ним, командой и пассажирами. А тех, кто противился до конца, пираты убивали – в назидание другим. Не раз трипольские корсары открывали огонь по вражескому кораблю, который не хотел сдаваться мирно, с криками: «Cane, Giudeo traditor, perque non mainar, perche combater?» («Пес! Иудей-предатель! Почему не спустить паруса? Зачем воевать?»)[1232].

Собственно, гази не желали, чтобы пострадали корабли, которые они собирались захватить. Поэтому они стреляли по парусам, или же, выражаясь более точно, обезоруживали парусники, и легко брали на абордаж замерший корабль. Сам Хайреддин наставлял пушкарей: «Осторожнее! Прежде чем идти на абордаж, не бейте ядрами в барчи! Цельте вверх! Нам нужны товары, которые там хранятся!»[1233]. И пушкари, внимая словам Хайреддина, открывали огонь с высоты. Впрочем, этот метод идеально подходил и для самих парусников, по которым тяжело было целиться, особенно из-за их высоких палуб[1234]. На них стояли короткоствольные и малокалиберные эйнеки или же дробовые «пушки-убийцы», заряженные каменными ядрами.

Так, вместо простых ядер пушкари стреляли микрасами[1235], макасами (cross-bar) и паланкете[1236], изготовленными из различных металлов, покрытыми горючей смесью и рвущими паруса. Как нам известно, в 1626 году Хасан Калфа сумел остановить венецианское судно, за которым гнался на своем самом быстром корабле целую ночь, лишь когда повредил его мачты, паруса и канаты[1237]. Случалось и так, что корсары заставляли корабли бросать якорь или же пытались протаранить их пустой лодкой[1238]. Если зарядный скрап (langrel) и легкие пушки в переднем верхнем трюме и на палубе предназначались для того, чтобы убивать экипаж, то «свиные копытца» (осм. «па-йы хынзыр», англ. firepikes)[1239], засаленные лохмотья и харакки[1240] поджигали вражеское судно[1241].

Бывало, корсары били и по экипажу. В 1607 году это сделал Джон Уорд с венецианским кораблем «Реньера и Содерина» (Reniera e Soderina). Он приблизился на двух кораблях и выпустил двенадцать ядер и по парусам, и по всем, кто находился на палубе. Все в панике бросились в трюмы и к юту, забыв о схватке. А на ободрения капитана команда, подстрекаемая плотником, заявила, что тому уже и не стоит управлять кораблем[1242].

Но если все это не помогало, корсары прибегали к иным методам и топили корабли, чьи экипажи отказывались сдаваться. Сальваго слышал от самих пиратов, что им известна тайная формула вещества, способного сжечь судно. Для этого хитрецы, обстреливая корабль противника ядрами, забрасывали его и тряпьем, пропитанным маслом лаванды (olio di spigo). Сальваго отмечает, что до тех пор никогда не слышал о таком методе. Чаще пираты, привязав кусок ткани к шесту, протягивали его в момент абордажа к вражескому судну, и корабль загорался, поскольку враги, укрываясь от выстрелов из аркебуз, не успевали тушить пожар[1243]. Так погиб корабль Машкареньяша. После того как капитан-христианин отказался сдаваться, корсары открыли огонь, а Хабиби-реис, подойдя к юту, снял с головы муслиновый тюрбан и разбил внутри него бутылку со смесью этилового алкоголя (agua ardente)[1244], льняного масла (olio de linhaça), серы (enxofre) и пороха. Если же тканью, пропитанной дегтем (pano alcatroado) и защищавшей тюрбан от влаги, оборачивали стрелы и пускали их в корабль, тогда ничего не оставалось, кроме как тушить эту смесь уксусом. Единственным утешением для христиан, вынужденных броситься к мусульманам, когда огонь не удалось потушить, стало лишь то, что лиходеи в суматохе потеряли всю наживу, поскольку судно, загоревшись, утонуло. Заживо сгорели даже некоторые из пиратов, увлеченные собственной жадностью в трюмы пылающего корабля[1245]. Никого не спасли и шлюпки; остались в живых только те христиане, которые успели перебежать к корсарам. Был и другой такой случай, но там корабль затонул из-за обстрела, и в плен попали все, кто выжил, бросившись в море[1246].

Как видно из этих двух баталий, не было особого смысла топить корабль. Главной целью был абордаж. Выдвинутый вверх нос чектири блокировал вражеское судно при столкновении, выступая своеобразной платформой, по которой солдаты переходили на корабль противника. Эти носы, поднятые над ватерлинией, не играли роль водораздела, как на древнегреческих триремах[1247]. Воины, готовые к бою, в этот миг уже стояли на рамбаде – возвышенной надстройке – с самым разным оружием, зависевшим от флота и времени (луки, арбалеты-аркебузы, ружья…). И пока корсары притягивали вражеский корабль, подцепив его крюками, аркебузиры и стрелки на парусниках уже сеяли смерть на палубе противника. По утверждению Сальваго, пока османские аркебузиры строились в два ряда, офицеры с саблями в руках становились у них за спиной, чтобы стрелки не смели отступать. Аркебузиры сражались без шлемов и брони, способной прикрыть грудь и руки[1248]. И в этом аду солдаты, вооруженные саблями, ятаганами и кинжалами, вступали в кровавую сечу, лишь бы овладеть вражеской палубой.

Непременно требовалось заковать ноги невольников в колодки, а руки – сковать цепями[1249]. На пиратских чектири с сотнями невольников бунт мог вспыхнуть в любой момент. Затем солдаты с корсарами, совершив гусль-абдест (despouillez tous nuds, se lauerent sur les bords du nauire, depuis le haut de la teste, iusques à la plante des pieds), переходили к намазу и готовились к газе и подвигу шахида[1250]. Реисы, подбадривая бойцов, произносили пламенные речи[1251]. Кстати, корсары не всегда проявляли отвагу и, получив приказ о нападении на сильные корабли, не раз возражали реисам. Помните, как Оруч-реис приказал выбросить в море весла, лишь бы устроить нападение на папские галеры?[1252]

Пускай и нечасто, но торговые корабли сопротивлялись, отчего корсары, потерявшие в море многих своих, могли вырезать всю команду. Капитана (master) французского корабля, посмевшего оказать сопротивление Джону Уорду и его судну «Черити», повесят на нок-рее, а остальные сорок восемь человек будут на коленях молить о пощаде[1253]. В 1691 году реис из Сале нанес двести ударов палицей капитану французского пинка, везущего груз мыла, за то, что тот отказался сдаваться. Кроме того, реис велел двадцать дней держать несчастного на хлебе и тухлой воде[1254].

Иногда пираты открывали огонь по ошибке, и сопротивление давало свои плоды. Казалось бы, в январе 1617 года на юге Кальяри, на три фарсаха восточнее мыса Пула, 36 моряков английского корабля «Дельфин» (Dolphin) с водоизмещением в 280 тонн, оснащенного девятнадцатью большими пушками и девятью «убийцами», ни за что бы не справились с пятью алжирскими парусниками (22–35 пушек, 200–250 человек в экипаже). Но после того как капитан пиратского флота, однорукий англичанин-мюхтэди Роберт Вальсингем, дал приказ нападать, сражение приняло неожиданный оборот. Обменявшись залпами, корсары устремились на абордаж и начали подбираться к высокой корме. Тогда по ним ударили «пушки-убийцы», размещенные в одном из нижних отсеков судна, заставили отступить – и пираты подпали под огонь стрелков-англичан, стоявших на корме. Корсары, не желая топить корабль, стреляли по парусам, а «Дельфин» хладнокровно обстреливал судно Вальсингема пушечными ядрами.

Англичанин-мюхтэди отступил, оставив жертву, но к «Дельфину» с разных сторон начали подходить еще два корсарских судна. После многочасового сражения на палубе солдаты все же отбились. Два оставшихся корсарских корабля испытали судьбу уже днем. Ядра отгонят один из кораблей, но янычары другого, вопя: «Аман! Аман!», взберутся на палубу прямо с их «кумабара» в руках и подожгут «Дельфин». По иронии судьбы, именно этот огонь и спасет торговцев от пиратов. Реис, боясь, что загоревшийся корабль затонет, отозвал людей, и в этот же миг «Дельфин», потушив пожар, взял курс на Сардинию, уходя с поля боя. Сражение ему дешево обойдется – всего девятью ранеными и семью убитыми[1255].

Казалось бы, маленький корабль с экипажем из тридцати шести человек просто не способен выстоять против пяти галеонов, и произведение A Fight at Sea, Famously Fought by the Dolphin of London, повествующее об этом бое, явно приукрасило события. Однако у нас есть и более наглядные примеры. Люйс Кризет, капитан полакра «Мария Бонавентура» (Marie Bonnaventure), весившего 1800 кенталов, то есть равного по тяжести трипольскому кораблю с двадцатью пятью пушками, решил мужественно обороняться вместе с четырнадцатью членами своей команды, имея лишь восемь пушек среднего калибра (six perriers de fõte & deux moyennes pieces de fer). На его палубу по мостикам и канатам ворвались девяносто мусульман – но им пришлось нелегко. Солдаты спрятались за планширем, сражение длилось четыре часа, и корсары, не выдержав пальбы из пушек и ружей, были вынуждены отступить. Торговцы не потеряли ни одного человека. Сначала они поплывут к Лесбосу, чтобы промаслить корабль, затем возьмут курс на Марсель, где их радостно встретят местные жители. Владельцы наградят экипаж, героически сражавшийся против корсаров, и дадут повод к борьбе и другим[1256].

Вот еще один случай из 1639 года: британское судно, на котором плыл Эммануэль де Аранда, успешно отразило атаку двух пиратских кораблей при помощи хитрого плана. Когда пираты, от которых вроде бы удалось уйти днем, вдруг напали под покровом ночи, капитан велел закрыть пушечные люки и погасить фонари, а команде приказал молча ждать, пока он трижды ударит по борту. По его сигналу пушки выстрелили прямо по корсарам, идущим на абордаж, а барабанный бой вселил ужас в сердца пораженных пиратов, и те заявили реису, что не будут воевать в темноте. Тот не сумел переубедить команду, отказался от ночной атаки, а днем пираты, устрашившись огромных размеров английского корабля, уплыли прочь[1257].

Два года спустя шесть галер и две бригантины, вышедшие на газу под командованием Али Биджинина, повстречали голландский парусник (28 пушек, 40 человек). Голландцы не захотели сдаваться и не поверили реису, когда тот жизнью самого падишаха поклялся высадить их на ближайших христианских землях. Завязался бой, и пока Али окружал противника с кормы, выставив шесть галер полумесяцем, голландский корабль отстреливался каменными ядрами. Но вдруг, поймав попутный ветер, парусник развернулся[1258] и нарушил строй галер, заставив их столкнуться. Али Биджинин велел своей галере поравняться с парусником, пытаясь подпалить его; но с высокой палубы ударил ружейный залп, и пираты потеряли многих. А пушки корабля были вровень с галерой, отчего Али-реис отступил, бросив тех пиратов, которые забрались на вражескую палубу. Отплывал он под жестоким огнем врага, и за четверть часа погибло двести корсаров, не говоря уже о том, что бесстрашный голландский капитан убил всех врагов на своей палубе[1259].

29 января 1650 года неприятности ждали и алжирский парусник (30 пушек, 300 человек), напавший на гамбургский торговый корабль «Святой Иоанн Креститель» (Saint Jean-Baptiste), на палубе которого находилось двадцать два мальтийских рыцаря. Ветераны и моряки сражались пять часов и сумели отбить семь пиратских атак. В последней, когда несколько пиратов отступили на корму, где было легче обороняться, их всех убили, взорвав пороховой бочонок[1260].

Другое известие напечатали в Gazette de France. 24 марта 1660 года в акватории Йерских островов два французских парусника, восемь часов сражаясь против семи алжирских кораблей, сумели отбить натиск четырехсот мусульманских солдат[1261]. А 25 июня 1681 года голландское судно (160 тонн, экипаж – 16 человек, 12 пушек) успешно отбилось от корсарского корабля с тридцатью восемью пушками, а кроме того, четырнадцать из трехсот корсаров погибли и столько же получили ранения[1262]. В 1691 году за 60 фарсахов от Лиссабона на португальский парусник (20 пушек) напало судно из Сале (18 пушек); однако португальцы успешно отразили три попытки абордажа. Погибло восемнадцать, а может, и двадцать пиратов, а из португальцев, которых было сорок пять – семеро, и еще четырнадцать были ранены[1263].

Если корабль сдавался или его захватывали в бою, грабеж проходил дисциплинированно, – чтобы не только получить опись всей добычи, но и равномерно ее распределить, учитывая дань и налоги. Если солдаты в бою бросались грабить, все могло тут же усложниться. Пираты, подплывая на шлюпке к сдавшемуся судну, могли набрать себе товаров и провианта (provisions des bouches) у моряков и пассажиров. Реису доставалось все, что было в капитанской каюте. Корабельный ходжа отвечал за то, чтобы никто не сумел добраться до товаров, сложенных на палубе, под ней или в каютах[1264]. Бывало, о грузе допрашивали и капитана с кладовщиком[1265].

Пассажиры, понимая, что их возьмут в плен, пытались скрыть свое богатство, рвали на себе одежду и прятали дорогие вещи. Дю Шастеле де Буа повествует о том, как это происходило. От разбойников всеми способами утаивали легкое золото (серебра это, впрочем, не касалось). Кто-то делал из золота браслеты, кто-то прятал его под мышку или в рукав рубахи, скрывая блеск (obscurcir son éclat à l’ombre d’une manche de chemise, et aveugler la clairvoyance des corsaires). Другие запихивали золото поглубже в ботинки, надеясь, что стыд не позволит корсарам туда заглянуть. Кто-то прятал золото за пояс, подшивал под шапку; были и те, кто легко сгибал монеты вроде пистолей (pistole)[1266] и экю[1267], а затем проглатывал их[1268]. Машкареньяш упоминает о женщинах, прятавших драгоценности в волосах либо же под юбкой (saya)[1269]. Похоже, попутчикам Хеберера, мальтийским рыцарям, тоже удавалось прятать деньги вместе с драгоценностями (kleinodien), залепляя их в длинные волосы при помощи битума (mit Bech hinden in der Anckel in das Haar eingekleibt), пусть даже их пленили не в море, а на побережье Александрии, куда те сбежали[1270].

Вот еще одна интересная история: курьез с месье Вайяном, которого Кольбер, могущественный министр Людовика XIV, отправил в Италию, Сицилию и Грецию собирать для короля медальоны. Когда Вайян, попавший в плен к алжирским корсарам, сумел бежать и возвращался домой, корабль, на котором он плыл, встретил пиратов, шедших из Сале. Опыт, должно быть, научил француза тому, насколько важны деньги в неволе: в панике он тут же проглотил двадцать медальонов. С попутным ветром кораблю все же удалось уйти от пиратов, и Вайян сумел перевести дух в каюте корабельного доктора. Но ни слабительные, ни рвотные не помогли, и пришлось обращаться к другу-врачу мосье Дюфору в Лионе. На вопрос удивленного доктора, как Вайяну удалось проглотить столько металла (медальоны весили по 150–200 граммов), тот ответил: «На моем месте вы съели бы не только медальоны, но и весь корабль, лишь бы пережить тяготы плена» (Si vous aviez été en ma place, vous auriez peut-être avalé, non seulement les médailles, mais la barque même, s’il avait été possible, pour adoucir les amertumes de la captivité)[1271].

Еще один способ испытал месье де Каэнь, другой французский путешественник, – можно было спрятать деньги за корешок старинной книги или же, если очень понадобится, найти среди пиратов, взошедших на палубу, земляка – мюхтэди или пленника – и передать ценности ему. Тот вряд ли стал бы забирать деньги: Каэнь мог рассказать обо всем реису, и тогда его соотечественника сурово наказали бы за утаивание добычи[1272].

Эти меры в чем-то были успешны: как пишет Пананти, корсары редко смотрели под одежду[1273]. Но не все понимали, насколько важны в неволе деньги, и прежде всего скрывали богатство, чтобы за них не запросили чрезмерный выкуп. Они бросали в море монеты, драгоценные камни, кружевные платья, позолоченные мечи, инкрустированные ножны, сапоги, платочки, шкатулки (estuy), четки, часы и письма, – любые знаки богатства. Некоторые даже назывались иным именем, если происходили из знатного рода[1274].

У мальтийских рыцарей, попавших в плен к османам, почти не было шансов спастись через выкуп, – впрочем, как и у османских корсаров, плененных христианами. Ни те, ни другие не хотели навлекать беду из-за денег. У военнопленных особого выбора не было. Потому они и путешествовали на торговых кораблях под чужими флагами (как французский корабль, заплывший к Бизерте), скрываясь от проверок, – это служило непременным условием и для них, и для капитана корабля, на котором они плыли. Солдаты, производившие осмотр, непременно спрашивали, есть ли на палубе рыцарь, чтобы урвать немного денег и себе. Но если капитан упорно все отрицал, а рыцарь вел себя осторожно и не надевал одеяние с крестами, все проходило тихо и спокойно[1275].

Зная о таких уловках, пираты, словно сыщики, выпытывали правду. Найдя на палубе дорогие вещи, они стремились узнать имя владельца[1276]. Они легко могли подойти к кому-нибудь «по-дружески» и заговорить о пустяках. Земляк входил к пленникам в доверие, а потом узнавал, чем кто занимается, где кто прячет деньги, на какой выкуп от семьи можно рассчитывать. Иногда пленных пытались успокоить, говоря: «Не волнуйся; Господь велик; такова жизнь; если судьба смилостивится – вернешься домой» (No pillar fantasia; Dios grande, mundo cosi, cosi, si venira ventura ira a casa tua)[1277].

Впрочем, когда сладкие речи не действовали, пираты не отказывались применить силу. Если кто не признавался, где спрятал деньги, или утаивал правду о богатой семье, его нещадно били фалакой, крича: «Получай, пес! Сволочь! Изменник! Ты будешь правду скрывать?!» Узнавали и о том, чем занимались пленники: хорошо платили за кормчих, рулевых, хирургов и корабелов[1278].

Впрочем, дотошнее всего о выкупе вызнавали на суше. На рабовладельческом рынке покупатели тщательно проверяли, кого покупают. Не так просто было понять, здоровы ли пленники и не ранены ли они. Их заставляли ходить и прыгать, выясняя, нет ли у тех подагры. Особенно ценились здоровые зубы – ими рабы могли грызть галерные сухари. Осматривали и глаза, и лица пленников, чтобы понять их нравы; пытались определить, сколько те проживут и способны ли на побег. Для этого прибегали к хиромантии, а по коже рук пытались узнать социальный статус[1279]. Невольников допрашивали и после продажи; рабовладельцы постоянно избивали их, когда считали, что те врут, пытаясь откупиться за малую цену[1280].

Все, кто хотел спокойно пережить плен, на допросах сетовали на болезни вроде диареи с подагрой. Кто-то говорил, что беден как церковная мышь, другие уверяли, что им вечно сопутствует горе. Если корсары принимали все это за чистую монету, то отправляли пленников на лечение или даже могли их освободить. Удачно притворившись калекой или сумасшедшим, можно было и вовсе не тужить. Пьер Тафиль, уроженец Тулона, горбясь и опираясь на трость, убедил хозяина, что он хромой, и спокойно пробыл в плену два года[1281].

Иногда недоверие к рабам приводило и к нежелательным последствиям. Когда корсары заподозрили, что Сервантес – богатый аристократ, важный епископ и даже кузен самого Филиппа II, они запросили за его освобождение баснословную сумму; конечно же, выкуп не придет, и литератор проведет в плену целых пять лет, хотя четырежды постарается спастись бегством![1282] Да, творить пером – одно дело, а бежать из плена – совсем другое.

Стереотипный образ корсаров и турок, созданный в устной и письменной культуре, ужасал путников, едва те понимали, что попали в неволю. Джозеф Питтс полагал, будто пираты его съедят[1283]. Конечно, нельзя сказать, что с пленниками обращались хорошо – если учесть экономику пиратства, – но бессмысленно их истязать было просто неразумно. Нам известно, как тяжело наказывалось любое притеснение пленниц[1284]. Именно это уважение, проявляемое к женщинам, объясняет, почему Пананти советовал путешественникам, попавшим в плен, прятать у тех свои драгоценности. Корсары-мусульмане относились к женщинам как к святыне и не прикасались к ним[1285]. Машкареньяш отмечает, что гази, обыскивая женщин, относились к ним очень почтительно[1286].

Лучший пример того, как экономика определяла отношение к пленным – случай с гамбургским кораблем, который в 1639 году перевозил испанских солдат в Неаполь и попал в руки корсаров. Едва капитан и командир (alfer) очутились на суше, рекруты взбунтовались и пленили экипаж. Сперва все шло хорошо, но самое интересное началось после. Корабль повстречался с пиратами, и неопытные мятежники, не знавшие, что делать и даже как стрелять из пушек, бросились за помощью к экипажу. Но разгневанные протестанты предпочли попасть в плен, лишь бы не помогать католикам, «которые отнеслись к ним, точно к зверям». Когда пираты захватят корабль, хирург возьмется лечить пострадавших, но перед этим велит выбросить в море мертвых, смертельно раненых (desesperez) и непригодных к рабству (les intuiles a la esclavage), иными словами, всех, кто не принес бы дохода[1287].

Эти примеры показывают: жизнь того, кто не приносил денег, ценилась мало. Добавим, что всех, кто был пригоден к рабству, ожидал трудный путь, пока корабль не возвратится в порт. Если требовались гребцы, самых выносливых пленников сажали на банку. Если гребцы не требовались, закованным рабам приходилось неделями, а иногда и месяцами прозябать в грязи и вони темного трюма[1288], сваленными, как сказано в «Газавате», будто «груда рыбы»[1289]. Несчастный Питтс, который провел в трюмах не один месяц, писал, что в тесноте под палубой невозможно было даже выпрямиться в полный рост, а из еды пленникам давали только пять-шесть ложек уксуса, половину ложки масла, горстку оливок, черные сухари и воду[1290].

У корсаров был еще один выход – бежать. И встретив боевые корабли вражеского государства или пиратские суда христиан, корсары, как правило, поступали именно так. Добычи в таких случаях не предвиделось, – и не было смысла рисковать ни людьми, ни кораблем. Мощным судам было очень сложно поспеть за легкими и быстрыми пиратскими галерами. А боевые галеры, тяжелые и длинные, не могли соперничать с кальетэ, если шли на веслах. Поймать корсаров можно было лишь под парусом и при хорошем ветре; впрочем, даже тогда рабам приходилось грести изо всех сил, лишь бы не упустить кальетэ, пока не распустят паруса. Сами пираты, понимая, что тяжелые снасти мешают паруснику набрать скорость, сразу же разворачивали корабли против ветра и пытались оторваться от преследователей. Взволнованное море замедляло легкие кальетэ с их тонкими парусами и низкими палубами[1291], но долго идти на одних только веслах пиратские корабли не могли – и приходилось поднимать паруса. А когда пираты разворачивались, ловя попутный ветер, они сталкивались с преследователями лицом к лицу[1292].

Так, 8 июня 1606 года неаполитанские галеры под предводительством маркиза Санта-Крус будут девять часов преследовать на веслах три корсарских кальетэ, которые оторвутся на целых двадцать километров. Видимо, галеры маркиза были усилены (исп. reforzado) опытными гребцами, либо у корсаров было меньше гребцов. В любом случае Санта-Крус понимал, что ему не нагнать кальетэ до вечера, и должен был принять решение за два часа до наступления темноты. Он отпустил два кальетэ, идущие против ветра, дувшего со стороны залива Таранто, и пустился в погоню за третьим, которое направилось по ветру, распустив паруса. В конце концов он смог его настичь: из-за волн, поднятых ветром, оно шло очень медленно[1293].

Темнота позволяла корсарам спастись. Достаточно было потушить огни; впрочем, у таких находчивых капитанов, как Джованни Гера, были и более яркие идеи. Как-то раз, выйдя в поход на своем кырлангыче, Гера повстречал неподалеку от Крита османский фрегат – и тут же приказал соорудить на палубе деревянную треугольную раму, прикрепив к ней сверху фонарь. Когда стемнело, он не только не стал его гасить, но и сумел обмануть османов – те ушли в другую сторону, а сам он, светя фонарем в раме над водой, уплыл[1294].

Убегая от боевых галер, корсары применяли и другую тактику – в плохую погоду уводили кальетэ в открытое море, надеясь, что командиры врага не пойдут на риск. То, что во флоте Габсбургов служили такие адмиралы, как Дориа, арендовавшие галеры за плату, весьма помогало; они не хотели рисковать своим капиталом. Именно на это положился Арнавуд Меми в 1590 году, когда Джованни Дориа на протяжении ста двенадцати километров преследовал флот из восьми кальетэ. Дориа заметил, что девять кораблей его флота значительно отстали от адмиральской галеры, и решил, что неразумно отдаляться от берега далее чем на 65 км[1295]. Маркиз Санта-Крус, повстречав корсарский флот в восьми километрах от пролива Бонифачо, преследовал пиратов два часа, сократил расстояние до шести километров, но взволнованное море заставило его возвратиться в безопасные воды[1296].

Но когда гребцы уставали – или когда военные галеры устраивали западни в водах у мыса Денья или Бонифачо, а также в проливе Пьомбино, – быстрые корсарские корабли обычно проигрывали погоню[1297]. В 1675 году тунисцы, столкнувшись с флорентийцами в проливе Пьомбино, потеряют флагманский корабль, а вместе с тем – 117 мусульман и 260 христиан-невольников[1298]. А еще задолго до того, в 1540 году, Тургуд попал в ловушку Габсбургов в глухой деревне, где укрылся, чтобы разделить добычу. Джианеттино Дориа, узнав, что реис находится в заливе Джиролата у западных берегов Корсики, отправил туда войска под командованием Джорджио Дориа – шесть галер и одну малую фыркату. Тургуд, заметив врага, оставил два чектири оберегать добычу и выступил против Джорджио. Тот пустился в бегство, а алчный Тургуд, погнавшись за жертвой, попал в западню. Он поймет, что стал жертвой сам, когда увидит, как пятнадцать галер Джианеттино приближаются к нему с попутным ветром. Корсар велит развернуться, чтобы бежать, но уйти от боевых галер, поймавших ветер, было невозможно. Осознав это, Тургуд повернет корабль к судам Джианеттино, и вражеский «эйнек» затопит пиратскую галеру, а капитан корсаров на три года попадет в плен[1299].

Карта 15. Корсика

Пираты не раз попадали в ловушки, теряя целый флот. Достаточно посмотреть хотя бы на приключения флорентийских корсаров – рыцарей ордена Святого Стефана. В марте 1603 года четыре флорентийских галеры захватили в водах Тосканы корабль Мурада-реиса. На следующий год рыцарская галера поймала кальетэ Ахмеда-реиса, а в 1605 году рыцари захватили немало торговых кораблей[1300]. Наконец, в апреле 1616 года флорентийский флот из шести галер столкнулся в водах Халкиды с шестью стамбульскими галерами, которые под предводительством Генча Мурада-реиса (Giovane) везли в Алжир нового бейлербея. В сражении санджацкий корабль и его капитан оказались в руках христиан. Согласно одному из источников, на тот свет, наряду с двумя опытными реисами, Мурадом и португальцем-мюхтэди Мустафой Меми, отправился и сам бейлербей. Кроме того, 216 мусульман попали в плен, 418 христиан обрели свободу, а кроме того, захватчикам досталась и добыча на сумму 200 000 экю[1301].

Рис. 23. Рисунок из венецианских архивов. 1617 год. Четыре флорентийских галеры ордена Святого Стефана (С) нападают на тунисский буртун, весящий 360 тонн (A). Путач (B), принадлежащий тунисцам, остался вдалеке. В отличие от парус-ников, выстроенных в ряд, чектири приближаются бок о бок и открывают огонь из носовых пушек, а буртун защищается, стреляя из бортовых орудий

В 1617 году в водах Корсики четыре флорентийские галеры повстречали тунисские корабли – буртун (360 тонн [1500 сальма], 10 пушек, 125 солдат) и путач (192 тонны [800 сальма], 10 пушек, 94 солдата). В кровавой битве погибли 18 флорентийцев и 60 мусульман. Флорентийцы одержали победу, захватили множество пленников (161 человек) и освободили четырех христиан[1302] (см. рис. 23–26). Через два года у острова Скопелос, что на северо-западе от Эгрибоза (Эвбеи), уже санджацкий корабль алжирского флота попадет в руки к христианам. Вместе с Мустафой-пашой погибнет 60 мусульман, 122 попадут в плен; 212 христиан обретут свободу. Флорентийцы, помимо прочего, потеряют лишь шестерых[1303]. 26 июня 1620 года у острова Лампедуза сошлись в бою шесть флорентийских галер и четыре бизертских кальетэ. Три из последних, не выдержав пушечного огня, отступят, и флагман корсаров окажется один на один с судьбой. Многие мусульмане и почтенный 60-летний реис, бизертский капитан, станут шахидами, 118 человек окажутся в плену, 250 христиан – на воле[1304].

1624 год, как и предыдущие, был удачным для ордена Святого Стефана. 16 мая возле Сан-Пьетро рыцари затопили галеон алжирского корсара Измирли (тур. «из Измира») Ахмеда с 26 пушками; 70 мусульман стали рабами; 44 христианина обрели свободу. В тех же водах, на этот раз в октябре, флот из неаполитанских и папских галер нанес поражение шести парусникам Хасана Калфы: он не только потопил два путача и галеон, имевший 46 пушек, но и отбил у корсаров три торговых христианских корабля, ранее захваченных разбойниками. В день этой жестокой битвы 300 корсаров окажутся в неволе, а тридцати восьми христианам улыбнется судьба. И там же галеры ордена Святого Стефана, везущие в Барселону папского посла, кардинала Барберини, успешно захватят другой корсарский галеон с тридцатью пушками и пленят на его палубе 170 человек[1305].

В 1628 году между островами Молара и Таволара, у берегов Сардинии, рыцари ордена Святого Стефана сразились с пятью бизертскими кальетэ. Пока мусульмане пополняли запасы воды, флорентийцы застали их врасплох, и те, едва завидев последних, попытались отчалить[1306]. Но санджацкий корабль, которым командовал сын Кара Османа, покойного дея Туниса, и судно патрона, которым правил Юсуф-реис, попали в руки к врагам, даже не успев выйти в открытое море. 98 мусульман уйдут в лучший мир; 306 янычаров станут рабами, а молитвы 512 христиан будут услышаны. Добавим, что за несколько лет до этого судно патрона захватывали мальтийцы. Впрочем, рыцари побеждали не всегда[1307].

Рис. 24. Пока флорентийские галеры (E) пытаются взять на абордаж буртун (D), который они загнали в безвыходное положение, тунисский путач (I) старается прийти ему на помощь

Еще о рыцарях: в 1634 году они поймают в водах Сардинии Джезаирли (тур. алжирец) Мамура-реиса, а в октябре-месяце в заливе Сароникос – 600-тонный трипольский галеон под командованием Ахмеда-реиса. На галеоне с тремя трюмами и тридцатью шестью пушками пленят многих мусульман (143 человека), а десятерых пленников-христиан выпустят на свободу[1308]. В 1620-х годах дерзким рыцарям удастся даже пройти далеко в воды Босфора, а в 1635-м – привести к берегам Туниса флот из семнадцати больших и малых кораблей; в сражении у острова Зембра три корсарских судна сядут на мель, пять затонут, еще восемь попадут в руки христиан[1309].

Рис. 25. Две галеры (I, H), отойдя от носа буртуна (L), устремляются на путач

По всей видимости, охотиться по дороге на охоту было в порядке вещей. Список можно продолжать до второй половины XVII века – но зачем утомлять читателей этим ворохом фактов?

Теперь коснемся и тех случаев, когда корсары жертвовали кораблями, понимая, что не смогут сбежать. Мы говорим не только о шальных разбойниках, таких как трипольский реис, который в 1787 году поджег у себя на палубе все бочки с порохом и взорвал корабль, лишь бы тот не попал к мальтийским пиратам[1310], но и о тех, кто пытался сбежать на сушу, бросая корабли[1311]. Впрочем, не стоит забывать и о том, что у корсаров было немало причин усомниться в гостеприимстве тех берегов, которые они намеревались разорить. 8 ноября 1519 года в Арголидском заливе три венецианских кальетэ догнали две турецких фусты; одной не удалось скрыться, и пираты высадились на суше в Термисси, где их разорвали в клочья албанцы. Выжили только три корсара, но и тех схватили венецианцы; одного из пойманных казнят, двух других, взяв в плен, отправят в Нафплион[1312]. В декабре 1501 года затонет корабль османского корсара, которого Санудо именовал Энриччи; все, кому удастся достичь суши, погибнут, – их убьют жители острова Милос[1313]. В общем, каждому, кто искал убежища на берегу во вражеских водах, приходилось хорошо прятаться. Когда Тургуд-реис 2 июня 1540 года попал в ловушку, за пиратами из его команды, которые не принимали участия в бою и остались в заливе Джиролата стеречь награбленное, две недели вели охоту, – и все же вынудили их выйти из лесного укрытия[1314].

Рис. 26. Слева – захваченный путач, по центру – галера патрона (M), которая возвращается, чтобы напасть на все еще сопротивляющийся буртун

Безусловно, хуже всего воинам-гази было тогда, когда они, оказавшись на суше, попадали в руки пиратов-христиан. В битве у Джербы только неожиданное появление чужого флота, принявшего участие в осаде, перевернуло ход сражения. Увидев османские корабли под командованием Пияле-паши, христианские солдаты, столпившись на берегу, в панике бросились на свои суда, спутали ряды и даровали османам легкую победу. В таких ситуациях корсары еще могли спастись. Их кальетэ с малой осадкой позволяли близко подходить к берегу, а кроме того, у пиратов не было пушек и их не приходилось разгружать. Обычно перед экипажем стоял выбор: бежать – или бросить якорь у берега и встречать врага там. Впрочем, корсары спокойно бросали своих в беде. В октябре 1593 года тунисские пираты, прибившиеся на трех кальетэ и шести бригантинах к острову Сан-Пьетро, едва завидев вдали четыре флорентийские галеры, сразу же возвратятся на корабли и бросят тридцать товарищей, ушедших на охоту[1315]. «Братство и наставничество», о которых столько сказано в «Газавате», преобладало лишь на словах.

Если корсары не выходили в поход единым флотом – и все то время, пока правители центральных держав ловили мух, – пираты, как правило, не особо ладили. «Газетт де Франс», сообщая о пиратских конфликтах, упоминает о незначительном ущербе или о том, что того или иного столкновения удалось избежать[1316]. Лишь в августе 1672 года корсары воспротивятся приказам капудан-ы-дерья, не желая преследовать пиратов-христиан[1317]. Какой смысл ввязываться в кровавые битвы, если можно набить кошель, грабя беззащитных торговцев? Тем более, когда вокруг и нечем особо поживиться! Как говорится в провансальской пословице: «Пират у пирата только бочку не сворует» (De cossari а cossari non si gassaho que barilh)[1318].

А теперь рассмотрим кровавые междоусобицы корсаров. В 1595 году Арнавуд Мурад-реис, вышедший в набег на трех кальетэ, едва не угодил в плен к мальтийским рыцарям. Повстречав в районе мыса Пассеро пять их галер, идущие из Сиракуз, Мурад попытался ускользнуть на закате. Но мальтийский капитан с сильными и опытными гребцами догнал кальетэ реиса. Янычары взобрались на корму преследователя, убили нескольких рыцарей и пушкарей, и этого хватило, чтобы кальетэ смогло уйти от погони. Мурад-реис успешно отразил нападение мальтийца и немедленно сбежал[1319].

Если же корсары шли в поход в составе флота, ссоры длились недолго. Как-то бейлербей Алжира Улудж Али напал на четыре галеры иоаннитов, плывущих в Мальту из порта Ликата, что на юге Сицилии. Три сразу же сбежали, но экипаж одной предпочел сражение. Храбрые рыцари, вероятно, не учли того, что под командованием Улуджа находились 23 кальетэ и одна баштарда. Попав в окружение, иоанниты сражались против восьми кальетэ два часа, затем молча сдались[1320].

Как только корсары установили тесные отношения со Стамбулом и возглавили морские бейлики, они начали вытеснять христиан-конкурентов с помощью имперского флота. Яркий пример тому – сражение, которым в 1609 году достойно завершился путь Арнавуда Мурада-реиса, санджак-бея Моры (Пелопоннеса) и «старого пирата», как его называет летописец Мустафа Наима. В том бою корсары захватили шесть из десяти мальтийских кораблей, в том числе и галеон, именуемый османами «Черный ад» (Black Hell); взяли в плен 500 человек и 25 пиратов; а 160 пушек и две тысячи ружей «пополнили трофейный арсенал»[1321].

В 1625 году у Сиракуз шесть бизертских галер, возглавляемые Уста Мурадом, полтора часа бились с пятью мальтийскими галерами – и корсары захватили две последних[1322]. Тунисцы тогда потеряли более 700 человек, павших в бою; тогда как рыцари – 350 и столько же ранеными[1323]. Три года спустя, когда шесть галер ордена Святого Стефана будут сражаться против пяти бизертских, победят уже христиане и спасут от неволи на корсарских галерах пятьсот своих единоверцев[1324]. Под конец того же навигационного периода, в последний день октября, шесть галер, принадлежащих мальтийским рыцарям, сошлись в Сицилийском проливе с двумя галерами дея Юсуфа. Пушечный обстрел продлился дольше часа, а потом рыцари взяли врага на абордаж. Кровавая битва затянулась на целый день: 83 мусульманина пали шахидами; 217 очутились в плену; причем 45 из них были ранены. У мальтийцев погибло 35 человек, среди которых пять рыцарей, 85 были ранены[1325]. Напомним еще раз: Бартоломео даль Поццо, летописец иоаннитов, указавший эти цифры, мог их сфальсифицировать, поэтому они важны не с точки зрения потерь, а как пример того, насколько кровавой была битва.

Иногда бои шли и на суше. В 1605 году, когда восточный и юго-восточный ветры унесли три мальтийских галеры к острову Зембра, что на входе в Тунисский залив, рыцарям пришлось сойти на берег, выгрузив пушки и боеприпасы из-за повреждений, нанесенных бурей. Для бизертских гази то был подарок судьбы. Впрочем, рыцари, несмотря на тяжелые потери, отбили нападение корсаров, занявших холмы, и через несколько дней сбежали с острова на шлюпках, присланных с сицилийского корабля, который бросил якорь в 8-10 км от рифов. Но многие их единоверцы, и в том числе раненые, остались тогда на берегу и попали в плен[1326].

Корсары обычно выходили в море группами по два-три корабля, хотя порой отправлялись в поход и целым флотом. Особенно воинственными были алжирские и тунисские капитаны: они собирали много кораблей, воевали с размахом и устраивали масштабные высадки. В разделе 4 мы уже подробно говорили о типах и количестве кораблей в этих флотилиях. А здесь остановимся на деталях операций.

Во-первых, отметим, что рейды на чектири длились не более двух с половиной месяцев и обычно занимали 40–50 дней, не больше, несмотря на размеры флота. Этот срок был еще меньше в XVI веке – из-за размеров галер и числа гребцов. В «Газавате» говорится, что походы Барбароса Хайреддина шли по 29 дней и по 33 дня[1327], а через 50–60 дней после отплытия из Туниса у флота подходил к концу провиант[1328].

Во второй половине XVI века походы продолжались немного дольше, о чем упоминает Соса. Например, флот из двадцати двух кальетэ, выйдя в июне из Алжира под командованием Улуджа Хасана-паши, возвратился в середине августа, оставаясь в море два с половиной месяца. Через четыре года другой флот из одиннадцати галер совершил под командованием Ахмеда-паши трехмесячный поход с июня по август[1329].

В любом случае корсарским кораблям приходилось возвращаться в порты самое большее через три месяца, даже если не удавалось ничем поживиться. В портах они промасливали и конопатили свои кальетэ. Бывало, они возвращались и намного раньше, если удавалось много награбить, ведь галеры не могли принять тяжелую ношу и их приходилось сразу разгружать. Даже если пираты присоединяли или, как говорилось, «переправляли» захваченные суда к своему флоту, им все равно приходилось возвращаться в порт. Пока корсары чинили корабли, солдат и моряков отпускали, а гребцам-невольникам позволяли отдохнуть. Осенью, когда пираты шли в поход во второй раз, они поднимали на кораблях зеленый флаг ислама и вербовали добровольцев. Как нам известно, корсары также пробовали выходить и в одиночку, и небольшими группами перед общим походом, в который шли зимой или же в апреле-мае[1330].

Иногда пираты выбирались на разбой и трижды за год. Так, в 1637 году флот из восьми галер, где тянул весла Фрэнсис Найт, совершил рейды в Тирренском и Лигурийском морях и возвратился в порт через 29 дней. 23 августа корсары, еще раз снявшись с якоря, уплыли к Испании, награбили там много добычи, выгрузили ее в Тетуане, а затем вновь разорили испанские берега и вернулись в Алжир после 30-дневного рейда. И лишь третий их поход, устроенный в том же году на шести галерах, окажется менее успешным[1331]. Корсары редко подолгу отсутствовали на базах – впрочем, такое тоже случалось. К слову, в 1681 году трипольский флот, сбежав от французов, пробудет в море 271 день[1332]. Когда пираты отправлялись на восток Средиземного моря, они могли месяцами не возвращаться домой, поскольку беспрепятственно заходили в османские порты.

Если вкратце, то операции таких пиратских флотилий длились недолго по сравнению с маневрами, которые предпринимали флоты государств. Несомненно, парусники проводили в море больше времени, чем гребные суда, однако и они нечасто покидали порт дольше чем на три-четыре месяца. Если напомнить, что нидерландские корсары уходили в плавание на срок от нескольких месяцев до двух лет, разница будет еще более очевидной[1333]. Впрочем, это естественно, если учесть, что охотничьи угодья османских корсаров не выходили за рубежи Исландии.

Краткосрочные походы гребных флотов имели два огромных преимущества. Во-первых, быстрые кальетэ могли легко настигать жертв. Во-вторых, поскольку в море корабли были не так долго, рабы-гребцы умирали реже. А поскольку часть рабов корсары «арендовали» у их хозяев, легче понять, сколь важным был этот момент.

Отметим и то, что гребные и парусные флоты отправлялись в походы в разное время. Корсары предпочитали действовать с апреля по октябрь, поскольку их кальетэ, рассчитанные на спокойные воды, плохо сохраняли устойчивость из-за низкой палубы. А парусникам, обладавшим более высокими мореходными качествами, требовался ветер, и они, в отличие от гребных судов, выходили в море осенью и зимой[1334]. Так, англичане-мюхтэди Рамазан (Генри Чандлер) и Джон Гудейл вышли в поход 7 января[1335].

Впрочем, не стоит думать, будто зима совершенно не позволяла выходить в море на чектири. В 1569–1598 годах законы запрещали венецианским торговым кораблям покидать порты с 15 ноября по 20 января. Но запрет касался не корсаров, а венецианских галер, обязанных охранять торговцев[1336]. В то же время отсутствие боевых галер на море свидетельствует о том, что зимой пиратам было легче, и часть из них предпочитала схватки с волнами, а не с мальтийскими, флорентийскими и неаполитанскими галерами[1337]. Добавим, что иногда голод заставлял корсаров идти на риск. Именно из-за отсутствия зерна в порту Барбарос, выйдя из Джиджеля 1 декабря 1515 года, поплыл с двенадцатью кальетэ к Сардинии и Сицилии. Воинственный пират, с великой ответственностью принявший на себя долг кормить население порта, который впустил его ветеранов, возвратился в Джиджель, лишь когда захватил три корабля, полных зерна[1338].

Одним из самых важных факторов для кораблей, выходивших в Средиземное море, была погода. К чектири с низкими палубами это относилось особенно. Причем сильнее всего погода влияла в том случае, если рейд устраивали в неурочный сезон. В январе 1578 года набегу Арнавуда Мурада, устроенному на восьми кальетэ, помешала буря, и упрямые корсары провели два месяца в тюрьме Гар-эль-Мельха, питаясь только тем, что присылал им бейлербей Туниса. В марте пираты поплывут к Калабрии, но и там придется лишь прятаться по бухтам[1339]. Летом бури, конечно же, были намного короче. В 1630 году яростный шторм застиг четыре алжирских галеры, грабившие испанские побережья, и пиратам пришлось провести тринадцать дней на острове Ле-Труа-Иле. За это время иссякли все запасы пресной воды; сухие ветры, овевающие голый остров и не приносившие дождя, заставили корсаров поить невольников соленой водой, забивая ее вкус уксусом. Тогда погибло 45 гребцов и 14 мусульман, и еще больше людей заболело – вот сколь непредсказуемы шторма[1340].

Бури и встречные ветры могли определить исход военных операций и сражений. В 1586 году адмирал христианского флота из девяти галер – семь из них были великолепно оснащены (reforzada) – решил в ненастье атаковать пять корсарских кальетэ у острова Форментера и потерпел фиаско. Три его галеры были разбиты и обломками пошли ко дну, еще одна села на мель, и ее разграбили корсары. Впрочем, утонули и два пиратских корабля, а оставшиеся три высадили солдат на сушу, и те начали хватать все, что прибивалось к берегу, а заодно помогали тонущим выбраться из воды. Мы еще точнее представим ущерб, если учтем, что христианские корабли перевозили деньги в Италию и глупый адмирал, жаждущий поймать корсаров, велел перед боем переправить все ценности на галеры, не предназначенные для сражения[1341].

Иногда неожиданно менялся ветер, и это влекло свои трудности. На карте, представленной у Фернана Броделя, можно увидеть, как в апреле 1569 года испанский флот, пытаясь добраться из Генуи к Гранаде, оказался в безвыходном положении из-за внезапного мистраля, и большую часть галер увлекло к берегам Сардинии и Сицилии[1342]. Спустя сорок пять лет капризные ветра навредят французам. Месье де Булье, узнав о корсарских кораблях в порту Хальк-эль-Уэда, помчит к берегам Магриба, ловя попутный мистраль, – но затем ветер переменится и затянет его с двумя кораблями к Сардинии[1343]. Не раз ветры мешали и корсарам. В 1526 году в Тирренском море либеччо, юго-западный ветер, сменится юго-восточным сирокко, и Барбарос столкнется с христианским флотом[1344]. В 1544 году, когда либеччо неожиданно переменится на мистраль, уже Салерно и Амальфи спасутся от гнева Барбароса[1345].

Стоит отметить, что корсарство в одиночку не приносило никакой выгоды, а малые группы как минимум давали пиратским флотам маневренность для захвата торговых кораблей, а также огневую мощь и живую силу для того, чтобы устрашить жертву и принудить ее сдаться. Цифры это подтверждают. В 1680 году одиннадцать из семнадцати кораблей, доставленных в порт Триполи, были пойманы корсарами, вышедшими на охоту группой по два или три судна. Их трофеи составляли 88 % от общей добычи. Впрочем, такие флотилии не всегда добивались успеха, и если не находили жертвы, то лишь понапрасну тратили силы. К примеру, в 1679 году флот из пяти судов возвратился в порт без добычи; в октябре 1682 года то же самое произошло еще с тремя кораблями; в декабре того же года – с другими тремя[1346]. Напоследок отметим, что такие флоты собирались в Триполи, где пиратских кораблей было немного, а в более активных портах, в том же Алжире, формировались группы по 5–6 кораблей[1347].

Крупные флоты применяли различные тактики, чтобы еще лучше использовать орудия и расширить зону маневра. Безусловно, самая знакомая из таких тактик – «полумесяц». В 1641 году Али Биджинин применил ее, напав с двумя бригантинами и шестью галерами на голландский торговый корабль (28 пушек, 40 человек)[1348]. Галеры, выстроившись «серпом», окружали корабль с кормы и отовсюду его обстреливали[1349]. При погоне самый быстрый корабль флота, оторвавшись от остальных, пытался задержать жертву. В гребных флотилиях самыми быстрыми, как правило, были флагманы. Большие, но довольно легкие, они не имели лишних пушек и могли развивать максимальную скорость – на них были очень опытные гребцы.

В 1582 году Арнавуд Мурад-реис во главе девяти кальетэ совершил поход, свидетельствующий о том, как крупные флоты сочетали разнообразные военные маневры. От Алжира Мурад пошел к берегам Испании и спокойно, ни на кого не нападая, добрался до самого Гибралтара. На юго-западной оконечности Иберийского полуострова, возле мыса Сан-Висенти, он поймал испанский галеон и оставил его в порту Тенеса. Разгрузив трюмы, албанец-реис снова отправился к испанским берегам, и один из гребцов, местный уроженец, предложил ему в обмен на свободу помощь в разграблении малой родины, лежащей за 30 фарсахов на северо-восток от Аликанте. Захватив в сухопутном рейде полтысячи невольников, гази во второй раз возвратились в порт еще в июне; теперь они предпочли Алжир. Тогда же алжирский бейлербей Улудж Хасан-паша, разгневанный тем, что все, кроме Мурада, возвратились к нему с пустыми руками, решил лично организовать и возглавить еще один поход на двадцати трех кальетэ. Сперва паша-венецианец притаился в селениях, что на островах Сан-Пьетро и Сант-Антиоко; затем захотел ограбить деревню Иглесиас, но крестьяне, узнав об этом, взялись за оружие, и он отправился на север, к берегам Ористано, прошел в глубь Сардинии на 40 километров и вывел из Полидонии 700 пленников. Добавим, что привел его туда сардинский гребец, продавший соотечественников ради свободы. Реис отвел корабли на 16 километров севернее, к острову Маль-ди-Вентре, и поднял флаг выкупа. Мы помним, как он давал сардинцам последний шанс спасти родных, но ему предложили всего 25 тысяч дукатов, и он в ярости отчалил на север и, законопатив корабли на острове Асинара, разделил 700 рабов между своими реисами. Дальше корсарский флот, уже с помощью невольника-корсиканца, возьмет курс на Монтичелло, совершит ночное нападение и захватит 400 пленников. Потом пираты нападут на Сори, что на семь фарсахов севернее Генуи, и когда местные убьют четырех мусульман, забросав их камнями из окон, корсары отомстят и пленят 130 человек.

Наконец корсарам пришло время покинуть эти края: семнадцать галер Джанандреа Дориа пришли из Испании в Геную, и берега Прованса теперь таили опасность. Но Хасана одолела жадность. Едва узнав о том, что Маркантонио II Колонна, вице-король Сицилии, возвращается к берегам Испании на двенадцати галерах, он решил преследовать триумфатора битвы при Лепанто. Сделав вылазку в деревню Кадакес, что на север от Барселоны и южнее Перпиньяна, Хасан захватил там пятерых христиан и узнал от них, что Колонна в Паламосе. Он немедленно двинулся туда, однако в ночной тьме невольно доплыл до Сан-Фелиу-де-Гишольса, где напал на корабли-шехтие, ошибочно приняв их за суда Колонны. Правда выяснилась быстро, и бейлербею-венецианцу пришлось смириться с утерей главной добычи. Но он не успокоился и, разграбив Пинеда-де-Мар, что на восемь фарсахов севернее Барселоны, захватил там 50 пленников.

Тогда о корсарах услышат все на испанском побережье – и все возьмутся за оружие, положив конец легким разбойничьим набегам. Хасан возьмет курс на юг, опять сделает вылазку – на этот раз в устье реки Алтеа, что возле Аликанте, – заберет к себе на корабли 2000 мюхтэди из тех, кто слал ему письма за четыре месяца до похода, поплывет в Алжир, по пути встретит 120-тонный рагузский корабль, везущий зерно из Пульи в Кадис, решит захватить и его, – но вместо того, чтобы увести судно в Алжир, предпочтет даровать его капитану право выкупить и весь груз, и себя вместе с проводником-секретарем за вексель в 9 000 экю, обналичить который можно было спустя три месяца[1350].

Карта 16. Сардиния

Как видно из примеров, корсары нападали на торговые корабли; разгружали захваченную добычу в других портах; устраивали западни, узнавая о будущих маневрах флота; грабили прибрежные поселения; перевозили мудехаров из Испании в Алжир; торговались с местным населением, поднимая флаг выкупа; делили захваченных пленников в надежных местах и за вексель могли отпустить захваченный торговый корабль.

Случалось, и так, что корабли, вышедшие из разных портов, объединялись в одном походе. В июне 1624 года шесть алжирских кальетэ под командованием Али Меми соединились с семью тунисскими, которыми руководил Уста Мурад; и объединенный корсарский флот прошел по водам Адриатики, будто ураган. Бросив якорь напротив крепости Нова (Херцег-Нови), пираты потребовали от ее коменданта прохода в Которский залив, чтобы ограбить венецианский Пераст, – и добились желаемого, в том числе благодаря подкупу. Корсары напали утром, пленили 450 человек и захватили гору трофеев, а из-за того, что местные коррумпированные власти содействовали разбойникам, в отношениях между Венецией и Стамбулом возобновился дипломатический кризис.

Конечно же, он не очень беспокоил гази. Забрав добычу, те отправились на юг, где попытались напасть и на Будву, но, испугавшись вооруженного гарнизона, не стали устраивать высадку и двинулись дальше, на Драч. Здесь, ограбив три рагузских и два ператских корабля, полные добра, пираты напали на острова Парос (тур. Бара) и Антипарос (тур. Кючюк Бара), захватили пленников и сбежали к другому османскому порту – Превезе. Незачем говорить, сколь восторженно и простые жители, и власти Превезы встретили корсаров, решивших сбыть там товары и невольников! Уста Мурад даже пригласит в свои ряды Хасана Мариола, назначенного мухафизом (осм. защитник, командир, возглавляющий оборону) Лефкаса и приплывшего в Превезу с галерами.

Хасан Мариол и его брат Ахмед, санджак-бей Нафплиона (Анапли), во главе четырех фуст присоединятся к корсарам Лефкаса и устроят набег на Итаку на тринадцати кальетэ. 2000 левендов высадятся на острове с востока и запада и уже начнут творить разбой, как вдруг на юге покажутся корабли, заставив пиратов отступить и спрятаться за мысом Санта-Элиа. Похоже, решение было мудрым: к ним приближался сильный венецианский флот (восемь галер и две мавны), а венецианцы славились тем, что рубили головы пойманным пиратам[1351]. Вряд ли стоит удивляться тому, что разбойники испугались, но вечный страх – плохой помощник. Едва венецианцы обогнули мыс Санта-Элиа и увидели корсаров, те покинули укрытие и поплыли на восток, не нарушая строя. Венецианский адмирал Антонио Пизани ринулся вслед, велев стрелять по убегающим из пушек.

Реисы принимали стратегические решения в зависимости от того, какими кораблями располагали. Командиры быстрых кальетэ предпочитали открытое море; фусты держались у берега, поскольку не могли состязаться в быстроте с венецианскими галерами. Когда гази поняли, что их поймают, то решили высадиться на севере Пароса. Экипажи кальетэ, увидев, что Пизани догоняет фусты, попытались приблизиться к венецианцам, но несмолкающие пушечные залпы с высокого носа мавн заставили их поспешить к суше. Пока кальетэ отдалялись, Пизани захватил фусты и продолжил преследование, но в конце концов, отказавшись от добычи, свернул к Итаке: ему не удавалось догнать жертв до темноты. Корсары бросили якорь возле мыса Дучато, а оттуда с трофеями отправились к берегам Северной Африки. Что касается их друзей, оставленных вдалеке… Венецианцы отрубили головы десяти мусульманам, попавшим в плен, но не добились от жителей Пароса выдачи лефкасских корсаров (те укрылись на острове, бросив фусты). Казалось, пираты могли бы и поблагодарить венецианского адмирала. Впрочем, вряд ли островитяне, располагай они такой возможностью, отказались бы продать моряков, свалившихся им на голову неведомо откуда[1352].

Случалось, что флоты сперва шли отдельно, а потом соединялись – или, напротив, сначала плыли вместе, а потом расходились. Корсары или сами держали путь в определенном направлении, или заключали новые союзы с теми, кто им повстречался. В 1550 году, при осаде Махдии, Тургуд-реис устроит рейды в Тирренском море, отвлекая христиан, и ограбит Рапалло в Венецианском заливе, однако от его флота отделятся три корсара: Хамид (Cametto), Богач (Bagascia)[1353] и Полат, чья история – яркий пример к нашему повествованию. Уплыв на двух фустах и одной бригантине, они захватят большой торговый корабль, перевозивший вино, которое Педро де Толедо, вице-король Неаполя, послал своему сыну Гарсии. Отослав корабль на Джербу, они разделили добычу на острове Вентотене, что лежит между островами Понца и Искья, к западу от Неаполя. Пираты пробыли там пять дней, а затем вернулись к италийским берегам, распустили паруса и взяли курс на Чирчео. Внезапный шторм заставил их провести десять дней на острове Понца, но как только он стих, пираты снова вышли в открытое море и поймали тартану с двадцатью путниками на борту, среди которых находились и крестоносцы, путешествующие из Гаэты в Рим. Полат-реис с трофеями уплыл к берегам Туниса, а две другие фусты, продолжив путь, устроили западню в устье Тибра, и лишь береговые дозорные башни заставили их уйти. Они повстречали корабль, плывущий из Чивитавеккьи, и хотя его капитан пытался подойти к Остии и высадиться на сушу, вскоре судно попало в руки пиратов, и его разграбили и бросили посреди моря.

А затем Хамид и Богач заспорили о тактике. Богач решил вести судно к берегу вместо того, чтобы плыть дальше, как предлагал Хамид, и команда сбежала. Разъяренный Богач, проклиная все на свете, решил возвращаться в Магриб под предлогом отсутствия сухарей – по крайней мере так он заявил на палубе. На самом деле реис отправился к Эльбе и согласился вернуться лишь после того, как эльбские оборонные галеры серьезно повредили его фусту. Богачу не оставалось ничего другого, кроме как направиться к Аннабе, а после – в Алжир, чтобы там продать свой товар.

В это время Хамид, пробыв два дня на римском побережье, повстречает в Теламоне еще четыре кальетэ, решившие отделиться от флота Тургуда. Корсары из обеих групп, радуясь встрече и обменявшись новостями, четыре дня будут плыть вместе до мыса Кап-Корс, а потом опять пойдут разными дорогами: кальетэ возьмут курс на испанские берега, а Хамид решит испытать судьбу у Корсики с Сардинией. Все, что случилось потом, покажет нам, что могла сделать одинокая фуста, вышедшая на корсарский промысел. Бойцы Хамида на первом же острове возьмут в плен священника; а у берегов Сардинии – двух юношей, купавшихся в море. Затем по ночам, высаживая на берег по 10–12 человек, пираты будут заниматься мелким грабежом, прибирая к рукам все что можно. Тем не менее простые сардинцы не дремали, и их всадники и пехотницы убедили Хамида, что лучше не перегибать палку, заканчивать произвол и возвращаться с товаром в Бизерту[1354].

Как именно корсары обменивались сообщениями и новостями? Конечно же, они могли перекрикиваться, стоя на разных палубах. Альберт Деву вслед за Вонтюром дю Паради повторяет, что сигнальных знаков не знал никто из корсаров, даже Хамид-реис, – шальной пират XVIII века лишь перекликался с экипажами своих кораблей[1355].

Здесь следует напомнить, что оба наших источника восходят к XVIII столетию, когда баланс между пиратскими и европейскими флотами явно склоняется в пользу последних. Да, можно и кричать, но голос не поможет в бою или во время бури. В XVI–XVII веках множество моряков-европейцев, должно быть, уже умели передавать сообщения при помощи знамен и флажков. Тому есть и другие подтверждения. Едва завидев на горизонте чужой корабль, корсары сообщали остальным судам своего флота, какой стране тот принадлежит, показывая ее флаг. Решения о том, что предстоит сделать и какие провести маневры – напасть, отступить, высадиться на берег или уйти в открытое море, – также передавались флагами. Порой общались при помощи огня. Кроме того, если на одном из кораблей поднимали флаг с именем святого мурабита, остальные корабли сразу же собирались вокруг. Ночью корсары обменивались сообщениями, зажигая фонари[1356]. Флаги и фонари помогали кораблям следовать вереницей и сохранять ровный строй. Дю Паради рассказывает, как при первом же дуновении ветра алжирские корсары теряли друг друга, поскольку ночью опасались зажигать фонари, чтобы их не обнаружили, а днем не знали, как обменяться знаками[1357].

Иногда экипажи слали сообщения с кораблей в порты или крепости, бывшие вдалеке, на берегу. Когда европейские боевые суда заблокировали Сале, корсары, отплыв на 40 километров южнее к Мохаммедии (Федала), чтобы разгрузиться, узнавали о присутствии военных кораблей в порту по огню, дыму и иным знакам, подаваемым с материка[1358].

Немного отступим от темы и расскажем, как работала связь, если встречались корабли незнакомцев. У флагов смысл имел цвет. Белый символизировал мирные намерения и желание провести переговоры. Его использовали не только суда, желавшие сдаться, но и сами пираты, когда хотели немедленно получить выкуп за пленников[1359]. Белый флаг означал и то, что набег окончен и все, кто хочет выкупить родных из неволи, могут подниматься на палубу и торговаться. Едва пираты поднимали флаг, на берегу начиналась суматоха; каждый искал поручителя или занимал деньги, чтобы в назначенное время (обычно 24 часа, иногда чуть больше) спасти своих родных[1360]. Под белым флагом шли и шлюпки, чтобы осмотреть корабли или предложить их экипажам сдаться[1361].

Красный флаг был объявлением войны. Меземорта Хюсейин-паша поднял на мачте именно его, перед тем как открыть огонь по французскому флоту[1362]; то же самое сделали и флорентийские корсары, прежде чем напасть на триполийский трехтрюмный галеон в 1628 году[1363]; и месье де Мандю – в 1637-м, нападая на Алжир[1364], и Хасан Калфа, когда готовился разгромить врага. В подобной ситуации всегда поднимали красное знамя[1365]. Однако перед этим экипажи общались, задействуя дым и пушечный огонь. На флорентийских галерах, пытаясь понять, как воспринимать суда Хасана Калфы – как друзей или как врагов, – сначала дважды или трижды подали сигнал дымом (fumade), затем вхолостую выстрелили из пушки. Такой холостой выстрел должен был расцениваться как предостережение[1366]; а вот если в ответ стреляли пушечным ядром – это уже было объявление войны.

У европейцев и пиратов были и более интересные способы вести переговоры. Если алжирских корсаров преследовал английский корабль, те наряду со своим флагом, развевавшимся на корме, поднимали на грот-мачте английское знамя. Затем следовали два холостых выстрела. Если второй корабль отвечал тем же, пираты понимали, что перед ними – англичане. Затем алжирский корабль опять палил вхолостую из пушки, и с английской палубы должен был прозвучать ответ. Такими приветствиями могли обменяться и ночью, тогда вместо флага вывешивали фонарь, а из пушек стреляли только единожды[1367].

Не раз моряки приветствовали друг друга и тремя пушечными залпами; это могло символизировать и уважение, и чувство признательности. Так шальной голландец Симон Дансекер уведомлял капитана корабля «Черити», за шесть дней до того ограбленного Джоном Уордом, о том, что не станет нападать[1368]. И европейские корабли, входя в порт Алжира, делали приветственные пушечные залпы. Кстати, после того, как бросил якорь флот, на котором пребывал Томас Хеэс, на одном из его кораблей подняли белый флаг, остальные предпочли знамена собственных государств. Затем один из кораблей сделал семь пушечных выстрелов, другие три – по пять[1369]. Реис, назначенный диваном, взбирался на палубу своего корабля и, подняв флаг, пять раз палил из пушки. Остальные реисы отвечали тем же[1370]. За день до отплытия залпы извещали о том, что в команду записывают всех, кто желает принять участие в походе[1371]. В Алжире корсары перед тем, как отчалить из порта, проходили мимо дворца дея, а затем перед Баб-эль-Уэдом звучал одиночный залп – так приветствовали одного из святых города, Сейиди Ферджа[1372].

Но как различались флаги самих корсаров? Мы знаем, что алжирцы пользовались зеленым знаменем, на котором был нарисован полумесяц со звездами[1373]. Дю Шастеле де Буа рассказывает о флагах самого разного цвета, где были и полумесяц, и солнце, и звезды, и скрещенные сабли (d’epées croiseés), и надписи на арабском языке (d’ecritures inconnues)[1374]. Над крепостью Монастира, сдавшейся Тургуду-реису, развевался красно-белый флаг с синим полумесяцем (una vandera colorada y blanca con una media luna azul)[1375]. Также в книге Февзи Куртоглу «Тургуд-паша» знамя одноименного героя изображено в виде синего полумесяца на бело-красном фоне[1376]. А под флагом с красным полумесяцем выходил в море голландец-мюхтэди Кючюк Мурад-реис, однако здесь есть интересная деталь: нападая на корабли испанцев, воевавших с Голландией, корсар поднимал флаг Оранской династии[1377]. Еще два пиратских флага видны на рис. 9 (цветная вкладка), где изображено сражение голландских кораблей с магрибскими корсарами (1681). И если на знамени слева видны три полумесяца друг за другом, то в левом верхнем углу второго флага с белыми и оранжевыми полосами – три полумесяца в современном стиле, в треугольнике. В книге от 1737 года, где представлены флаги разных наций, есть и немало знамен, приписываемых Алжиру, Тунису и Триполи [см. рис. 27–31][1378]. К сожалению, мы располагаем лишь черно-белой копией издания, но и на ее страницах нетрудно распознать не только полумесяц, но и череду полос; скрещенные сабли или же одну V-образную с двумя остриями, идущими от одной рукояти; корсарскую голову в тюрбане; череп и руку с ятаганом.

Рис. 27. Флаги Триполи, Туниса и Алжира. Флаг c рукой (нижний левый угол) поднимали во время сражений. Anonim, La connoissance des pavillons, ou bannieres, 87

Рис. 28 и 29. Флаг с черепом и рукой, а также знамя Сале. Anonim, La connoissance des pavillons, ou bannieres, 89

Рис. 30. Алжирские флаги. Anonim, La connoissance des pavillons, ou bannieres, 87

Рис. 31. Флаги Туниса и Сале. Anonim, La connoissance des pavillons, ou bannieres, 88

Есть еще одно отличие корсарских флагов от европейских: они не прямоугольны, а оканчиваются треугольником (pointu)[1379]. И похоже, что часть флагов в книжном издании 1737 года именно такова. Впрочем, особого значения это не имеет. Порой гази не поднимали флаг, выходя в море, и, как отмечает де Аранда, не требовалось быть гением, чтобы понять, что корабли без флага принадлежали корсарам[1380]. Впрочем, не стоит искать какой-либо глубинный смысл и в том, что на мачтах корсарских кораблей постоянно висели флаги, ведь те привыкли менять их в зависимости от повстречавшихся кораблей. Чей бы флаг ни поднимали пираты – западных оджаков или европейских государств, – они вызывали гнев держав-противников. Поэтому пираты всегда были начеку и при необходимости быстро и незаметно меняли флаги.

Корсарские корабли, входящие в порт, вывешивали флаги и вымпелы на мачтах, тем самым стремясь подчеркнуть свои подвиги и вызвать еще большее восхищение у местных[1381]. Пираты не возвращались с пустыми руками, и несложно представить, как радовались люди их помпезному появлению, когда те устраивали роскошный банкет[1382]; рынок наполнялся дешевыми товарами и рабами, а проблемы с зерном решались в мгновение ока. Гази победно входили в порт под залпы пушек и военный марш, ведя за собой вражеские корабли и крича, что Всевышний «даровал вдосталь всего»[1383]. Их также встречали пальбой из орудий[1384]. Если же фортуна не улыбалась и добычи не было, корсары молча входили в порт с одним-единственным залпом[1385]. А если экипаж терял в походе реиса, он даже не поднимал флаг[1386].

Настала очередь разобрать и набеги на прибрежные территории («Газават» именует их «священной войной на суше»)[1387]. Корсары нападали на поселения, изучив оборону средиземноморских побережий. Их набеги играли особо важную роль для работорговли. Однако продвижение вглубь материка идеально подходило не для парусников, а скорее для чектири. Их низкие палубы и малое водоизмещение позволяли легко подбираться к берегу на веслах. Так пиратам удавалось незаметно высадиться и застичь жертв врасплох.

Впрочем, в XVII веке таких операций становится меньше[1388]: центральные державы принимают серьезные меры для защиты своих берегов[1389]. Свое влияние оказывает и развитие парусников. Похоже, в последней четверти века порт Триполи в этом плане ушел на второй план[1390]. Парусники, заметные издалека из-за высоких палуб и мачт, обладали большим водоизмещением и не могли подходить к берегу, а потому экипажам приходилось (как в 1631 году во время нападения на Балтимор) прятаться за мысом, холмом или островом, а высадки совершать на шлюпках, и благоприятная возможность к этому имелась не всегда.

Между тем правильный выбор цели определял успешность налета. Как можно догадаться, корсары еще до атаки высаживали на берег разведчиков и пристально следили за тем, что происходит, в подзорную трубу – любимый оптический прибор моряков[1391]. Но опять же, непременным условием рейда было наличие беззащитного, богатого и многолюдного поселения. А перед тем, как напасть, пираты переодевались и проводили вылазку на берег, налаживали связь с местными и вызнавали, где спрятаны корабли, откуда лучше высаживаться, откуда приближаться к поселению, куда попытаются убежать жители и способны ли они оказать сильное сопротивление. Это могли сделать лишь те, кто хорошо владел здешним языком и знал местную культуру.

У корсаров было бесценное преимущество: их часть эмигрировала из Европы. Как мы уже упоминали, мудехары, изгнанные из Испании, не пренебрегали грабежом родных селений, примкнув к корсарам в Магрибе. В разделе 1 мы рассказывали и о том, насколько трудно было отличить этих мудехаров от местных испанцев. Они не просто стремительно нападали на хорошо знакомые берега Арагона и Андалузии, скрыв бригантины среди скал или же закопав их в песок. Разбойники находили бывших мусульман, снова принявших христианство под гнетом испанцев[1392]. В 1595 году они, пройдя к Теуладе, прикончили Антонио Вальеса и пленили его семью; убийцами оказались два пирата-мудехара, давние враги погибшего[1393]. Мудехары, жившие в Испании и прежде исповедовавшие ислам, заключали с мусульманами из Северной Африки союз против Габсбургов, насильно их крестивших, и это неудивительно. Они предоставляли корсарам укрытие, служили им проводниками и шпионами, а сами убегали в мир ислама, едва почувствовав гнет. В 1565 году инквизиция, преследуя муртадов, отступивших от ислама, порой даже обвиняла мудехаров в том, что те ловят христиан и продают их в рабство в Северную Африку. Однако возможно, что источником похожих обвинений послужили безосновательные подозрения, проистекающие из опасений, которые высказывал Фуркево, французский посол в Мадриде[1394].

У мюхтэди положение мало чем отличалось; их невозможно было отличить от местных. Перескажем лишь небольшой эпизод, и он покажет, насколько владение языком и акцент мюхтэди облегчали разбой. Когда в 1595 году бейлербей Алжира Хайдар-паша возвращался в Стамбул, завершив срок своей службы, сопровождавшие его галеры остановились на конопачение возле Кротоне, что на юге Италии, и на холме появился всадник, наблюдавший за берегом. Обманутый христианскими флагами, он поинтересовался у корсаров, насколько безопасен испанский берег. Один из маланатских реисов успокоил его на том же языке, и радостный счастливчик отправился в Кротоне. По пути он повстречал еще одну группу алжирских корсаров, переодетых рыбаками; ничего не подозревая, приблизился и к ним, спросил, все ли спокойно – и угодил в плен. Среди корсаров были те, кто владел испанским, они пригласили всадника с собой в лодку – и только тогда он понял, в какую угодил западню, однако ни его слезы, ни наивные мольбы о пощаде не дали ничего[1395].

Владея языком чужих стран и зная их культуру, мюхтэди идеально подходили для разведки. В подтверждение уместно упомянуть об Амаро Диаце, который стал мусульманином в Тетуане; благодаря этому испанцу-мюхтэди обретут свободу 2500 его единоверцев, лишенные света ислама и вынужденные скрываться. На своей фыркате он плавал к берегам Гранады и Малаги, где под видом монаха-францисканца либо нищего (собственно, эти две ипостаси неотличимы!) вызнавал обо всем и передавал сведения корсарам[1396].

Бывало, что у мюхтэди, как и у мудехаров, желание наживы усиливалось чувством мести. Прекрасный пример – история лодочника Джованни Андреа Каприа; он обратился в ислам в Тунисе, куда отправился мстить феодалу, лишившему невинности его дочь. В 1638 году Каприа, пополнив ряды гази, привел их на свою малую родину, в Никотеру; и пока корсары грабили порт, бросился искать обидчика. Так и не найдя его, глупый рыбак выплеснул весь гнев на свою единственную дочь Джиованеллу. Каприа изрезал опороченную девушку ножом, попал в плен к христианам, которым удалось отразить нападение, и кончил жизнь на рее кальетэ, отбитого у корсаров[1397]. Другой случай относится к 1798 году, когда один моряк с острова Капрая, заподозрив, что ему изменяет жена, подался в Тунис и убедил корсаров напасть на хорошо знакомый ему остров Сан-Пьетро[1398].

Не только подобные проблемы заставляли людей отказываться от Священного Писания. Какой-то римский торговец, обратившись в ислам, привел из Бизерты к острову Джирелла целый пиратский флот из семи галер, чтобы отомстить местным, которые его провели; из-за него в плен попало 76 христиан[1399]. В 1637 году некий юноша привел на берега Лигурии восемь корсарских кальетэ из-за того, что ему отказали в женитьбе[1400]. Известно нам и о разгневанном честолюбивом мюхтэди, который ночью помог корсарам войти в деревню Сталетти, что за несколько километров от Катандзаро, – так он решил поквитаться с Леонардо Гальярдо, оскорбившим его много лет назад. И это лишь часть примеров, связанных с желанием мести и вероотступничеством. В связи с последним надо отметить, что после набега, совершенного в 1644 году, корсары вернулись домой без пленников, а предатель-мюхтэди так и не почувствовал вкуса мести. В следующем году пираты отправили к Сталетти еще более крупный флот, тридцать кораблей, но снова не смогли захватить пленников, и мести опять не случилось[1401].

Мюхтэди испытывали и душевные страдания. Источники непрестанно повествуют об их ярости к церквям и христианским символам. И если это явление – не литературный мотив, то его можно рассмотреть с нескольких точек зрения. Согласно Дэвису, такое ритуальное «ограбление» – часть психологической войны; оно усиливало веру в то, что корсары пришли на землю из ада[1402]. Отметим, что это не объясняет всего. Образ дьявола-корсара предстает перед нами в литературе, переполненной клише. Но как воспринимали корсаров люди той эпохи, прекрасно знавшие, что крестьяне целыми толпами переправлялись на дальний берег Средиземного моря? В предыдущем столетии еще Морган утверждал, что мюхтэди, уничтожая христианскую символику, всего лишь хотели представить себя в надлежащем свете перед новыми собратьями по вере[1403]. Аргумент более логичен; однако сам я полагаю, что непочтение и ярость, которых не одобряли даже гази-мусульмане, были нежелательным проявлением мук совести, которые терзали мюхтэди, вспоминавших прошлое[1404]. Кроме того, через неистовство они в ритуальной форме разрывали последние связи с жизнью, от которой им пришлось отрешиться, и с общиной, к которой они перестали принадлежать.

Не раз наши корсары выпытывали у пленников сведения о цели своего разбоя. Многие без колебаний предавали соотечественников, спасая себя. В 1534 году именно раб Дели Юсуфа направил Барбароса к Эльбе, на север от Монтекристо. Впрочем, стоило ли думать о земляках, когда речь шла о свободе и деньгах?[1405] Когда алжирский флот в 1582 году подошел к берегам Испании, один из гребцов в обмен на свободу предложил корсарам помощь в разграблении малой родины, лежащей на 30 фарсахов к северо-востоку от Аликанте. В том же году во время второго корсарского похода еще один гребец из Сардинии привел Улуджа Хасана к Полидонии. Не отстал от собратьев и раб-корсиканец, навлекший беду на свою малую родину Монтичелло[1406]. Вот еще один факт из XVII века: капитан фыркаты, захваченной корсарами в устье Тибра, сразу же привел новых господ к Сперлонге[1407].

Те же бесчестные пленники направили Кючюк Мурада-реиса к берегам Балтимора. Сначала корсары захватят корабль в водах Корнуолла, что на юго-западе Англии, а потом один из пленников, некий Фоулетт, сообщит реису, что ему хорошо известны все пещеры и порты отсюда до Корка, и предложит услуги проводника. Мурад согласится, пообещав тому свободу: какая прибыль в обмен на ничтожную подачку![1408] Первой целью станет Кинсейл, но какой-то рыбак по имени Хакетт, ловивший скумбрию на юге Ирландии, сообщит, что здешние места хорошо защищены, и предложит провести пиратов до самого Балтимора, на который значительно легче напасть; все это переменит планы Мурада[1409]. Новая цель еще не означала смены проводника; когда через несколько часов пираты достигнут предместий Балтимора, тот же Фоулетт послужит им при высадке на берег[1410]. Присоединится к вылазке и Хакетт, однако та ему дорого обойдется: восемь месяцев спустя он угодит в руки к англичанам и заплатит за свое предательство смертью на виселице[1411].

Да, иногда предательство не миновало безнаказанно. Бывало, что обещаний, данных предателю, не держали; кто мог чувствовать себя в долгу перед человеком, не постыдившимся продать единоверцев? Рыцари ордена Святого Стефана не станут исполнять слово, данное мусульманину-доносчику, который приведет их в Кастель Пелегрино, что возле Хайфы (из-за него полсотни человек попадут в плен и многие лишатся жизни). Рыцари отправят предателя в Ливорно, решив, что место раба – в рабстве. Похоже, даже то, что осведомитель клялся корсарам перед иконами Девы Марии и святого Франциска, не очень повлияло на его участь![1412]

Тишина играла столь значительную роль в высадках корсаров, что на сицилийском диалекте поговорка «попасться туркам» (pigliato dai turchi) до сих пор обозначает «оказаться застигнутым врасплох»[1413]. Если встревожить людей, те могли позвать на помощь, вооружиться или укрыться в горах, поэтому пираты прежде всего заботились о том, чтобы их кораблей не заметили издали, – тем более что по всему побережью Испании с Италией стояли сторожевые башни, постоянно готовые помешать корсарам вести разбой. Если чектири еще можно было вытянуть на берег или зарыть в песок с галькой, то высокие палубы и мачты парусников были видны издалека. Когда османский флот Галиля-паши решил посреди ночи незаметно подкрасться к крепости Бриндизи, его парусники заметили моментально. Поэтому обычно корабли прятали за островом, холмом или мысом, а на берег отправлялись только солдаты в шлюпках. Операции начинались с наступлением темноты, поскольку требовалось немало времени, чтобы неслышно приблизиться к цели, – а достичь ее требовалось еще до рассвета. Весла приходилось не раз обматывать мешковиной, чтобы те не издавали ни звука – так это делали в налетах на Балтимор и Исландию[1414]. Рабам запихивали в рот висевший у них на шее (pendurado ao pescoço) кусок пробки (hum pedaço de cortiça na boca), чтобы те сидели молча и не предупредили врагов[1415].

Карта 17. Берега Тосканы

Если корсары приближались незаметно, приняв меры против любых военных действий на суше, их атаку никто не успевал отразить. Местным удавалось убить нескольких разбойников, схватив оружие и домашнюю утварь или бросая камни, как в 1582 году в деревне Монтичелло[1416]. Но чтобы отбиться от корсаров, требовались немалые усилия. Разбойники высаживались на берег очень дисциплинированно и организованно. Первым делом они перерезали веревки от церковных колоколов, выводили из строя солдат с оружием, и никто не мог предостеречь местных, спавших сладким сном[1417]. Затем начиналась охота. Двери домов выламывали или отрывали ломом; людей, метавшихся с криками, ловили одного за другим и сводили к общественным зданиям вроде суда или муниципалитета. Те, кто вовремя приходил в себя или же пользовался суматохой, пытались убежать, – и если кому удавалось укрыться в холмах, раскинувшихся за средиземноморскими берегами, они могли благодарить судьбу: корсары, занятые добычей, не спешили гоняться за кем-то по горам.

В идеале такие операции длились не более пяти-шести часов. Если корсары задерживались на месте разбоя, из соседних поселений непременно приходила помощь жертвам. Когда Джованни Каприа привел пиратов в Никотеру, их налет отразили силы, подоспевшие из Мотта Филокастро, расположенного за пять километров в глубине полуострова[1418]. И если корсары вовремя не уносили ноги, они попадали в беду.

Корсарские вторжения не ограничивались лишь прибрежными территориями. Пираты заходили и далеко на сушу, когда те или иные места плохо охранялись или же набег совершал сильный флот. Опять-таки мюхтэди, знавшие христианские земли и творившие разбой на малых чектири вроде бригантин, которые легко было спрятать на берегу, могли беспрепятственно проникать на много километров вглубь материка без особого риска.

Такие нападения отчасти вынуждали население прибрежных областей, устрашенное пиратскими рейдами, переселяться дальше от моря. В 1566 году шесть тысяч пиратов высадились во Франкавилле и, никого там не найдя, продвинулись по суше на сто километров до Серракаприолы, где спокойно ограбили брошенные города и деревни на территории размером около 1300 квадратных километров[1419]. В 1582 году Улудж Хасан-паша высадил в Ористано 1500 стрелков, и те с помощью пленников-христиан, служивших проводниками, зашли на 40 километров вглубь Сардинии, захватив в Полидонии 700 рабов[1420]. В 1613 году гази достигли Касабермехи, что в 30 километрах от Малаги[1421]. Когда-то сам Фукидид утверждал, что пираты не заходили далее чем на шестнадцать километров на материк, опасаясь, как бы им не перекрыли пути к бегству[1422]; что же, мы видим, насколько опытнее и сильнее стали разбойники за две тысячи лет.

В попытке защититься от корсаров берега Испании и Италии были усеяны башнями. В обязанности тех, кто поддерживал состояние этой фортификационной линии, входила не только оборона берега – они сообщали о силе и о пути корсарских флотов в другие области, чтобы там успели приготовиться к нападениям. По оценкам, лишь в Южной Италии находилось 5000 башен[1423]. В XVI веке в Неаполитанском королевстве их насчитывалось 339[1424]. Если учесть, что и в Сицилии располагалось 137 башен, то выходит, что одна приходилась на каждые восемь-девять километров[1425]. Однако большинство из них не работало как должно; габсбургская администрация пренебрегала ими, поскольку постоянно пребывала на грани банкротства и сетовала на то, что приходится тратить невероятно много денег на военные технологии, которые так быстро менялись; все это облегчало пиратам разбой. Но сколько ни говори об Испании и Италии, нельзя забывать о свидетельствах, указывающих на существование похожей системы и на берегах Далмации. Когда пираты отчаливали от Драча, жителей Улциня всегда предупреждали об этом дымом с мыса Родон[1426].

Бывало, корсаров ослепляла ярость, и они нападали на укрепления. Впрочем, с распространением звездообразных бастионов, называемых на Западе trace italienne, это стало сложнее. За счет оборонительных линий, соединенных под углом, по пиратам стреляли с разных сторон, и те не могли приблизиться. Тем не менее есть немало доказательств и того, как заброшенные средневековые крепости давали им много поживы. Иногда корсары превращали такие цитадели в руины, как это сделал с Меноркой Барбарос[1427]. А порой, располагая сильным флотом, разбойники могли какое-то время продержать крепость как базу, откуда отправляли по округе свои грабительские отряды[1428].

Здесь нелишне напомнить: чектири, даже уступая парусникам в количестве пушек, идеально подходили для нападения на крепости. Со своим малым водоизмещением они сколь угодно близко причаливали к берегу. При этом чектири почти не теряли равновесия, если с них стреляли из пушек, а целиться можно было не только за счет низких палуб, но и за счет того, что пушки размещались на носу под углом 180° относительно киля[1429], а не 90°, как на парусниках. Благодаря маневренности гребные чектири могли подойти в «мертвую зону», где пушкам форта не удавалось их достать, и разрушить крепостные стены ядрами. А парусникам не удавалось ни приблизиться к цели без риска сесть на мель, ни стрелять по ней с одного места – распущенные паруса не позволяли остановиться[1430].

Отметим, что корсары часто попадали в западню. Прибережная деревня Вильяхойоса, расположенная в 30 километрах на северо-восток от Аликанте, предстает перед нами почти как средиземноморская Эрки. Она доставит немало трудностей пиратам. В 1534 году там поймали фыркату с тринадцатью банками, а в 1546-м свели на нет высадку шести корсарских кальетэ в Кабо-Негро (Рес-уль-Эсвед). На следующий год в руки врагов угодит Ильяс-реис (Leliz) и его кальетэ с восемнадцатью банками, потом – Омер со своим чектири (14 скамей), и Арпат-реис, возглавлявший кальетэ с девятнадцатью банками. К сожалению, Вильяхойоса не устоит перед более крупными нападениями. 29 июля 1538 года Салих-реис возьмет ее крепость в осаду на двадцати семи кальетэ и фустах; наместник ретируется из форта, а гази, разграбив поселение, разрушат и все укрепления. В этой жизни нет места Астериксам![1431]

Впрочем, когда люди сражались за жизнь и имущество, они могли причинить немало бед даже самым знаменитым пиратам. Примеров много: это и сардинцы, 22 июля 1550 года отбившие атаку Тургуда (400 погибших)[1432], и сто пятьдесят жителей Требисачче, которые в 1576 году не только нанесли поражение двум тысячам корсаров, но и заставили двести из них вкусить шербет шахида[1433]. В июне 1629 года, когда корсары, напавшие на Агрополи, сумели войти в город через окно, которое открыл в городской стене какой-то дурак по имени Дидако Пандулло, люди укрылись во внутренней крепости и отбивались, пока не подоспела помощь извне[1434].

Плохую шутку могла сыграть и самонадеянность. В 1549 году Тургуд, разграбив во главе флота из сорока кальетэ калабрийский город Пальми, бросил якорь на берегах Санта-Элиа, чтобы пополнить запасы воды и древесины. Но едва он позволил своим людям, уставшим от жары, отдохнуть у какого-то источника, как все и началось. Как только расслабленные корсары сладко уснули в тени олив, пальмийцы моментально напали, желая отомстить за вчерашнее разграбление. Немногим корсарам удалось спастись; среди них оказался и Тургуд, но лишь благодаря другому пирату, который, застряв на какой-то скале, громко назвал себя именем реиса, чтобы напугать врагов. Впрочем, какой бы ужас ни наводило имя неистового капитана, похоже, этого не хватило, чтобы спасти хитрого пирата. Неудивительно, что голову лже-Тургуда днями напролет носили по улицам Пальми, а то, что скала, на которой наш корсар отдал душу Богу, до сих пор называется «Тургудовой» (Pietra del Drago, «камень Дракона»), вероятно, свидетельствует лишь о том, насколько селяне не могли смириться с реальностью[1435].

Еще одно событие относится к 1636 году. Грабя села в округе Палермо, корсары были поражены, внезапно увидев вооруженных горожан, устроивших религиозное шествие в Санта-Розалии. Все, кому удалось сбежать, взобрались на галеры, однако почти все те, кто допьяна напился в винных погребах, оказались в крепких путах[1436]. В августе 1605 года сицилийско-мальтийский флот из десяти галер, напав на Хаммамет (Магометта), что в 50 километрах от Туниса, вначале не обнаружил в здешнем порту ни души. 1400 солдат бросились грабить город, когда народ сбежал в горы, но внезапно явились 80-100 арабских всадников и нанесли налетчикам жестокое поражение. Собственно, всадники даже не собирались нападать на рыцарей, а прискакали просто понаблюдать, но заметив, что лагерь беззащитен, перешли в атаку. Тогда увлекшиеся грабежом христиане, в панике бросая и оружие, и добычу, попытаются убежать на галерах; едва же они выйдут в открытое море, оставшись без шлюпок, как им придется решать: пребывать ли и дальше в царстве Посейдона – или стать поживой для меча. Из них спасется лишь 200 человек[1437].

Впрочем, не надо принимать корсаров за бездарных грабителей, впадающих в панику при первых же трудностях. Происшедшее в 1645 году в Катандзаро – наглядный пример того, как пираты, попав в беду, действовали разумно и слаженно. Население Катандзаро, заблаговременно узнав об их нападении, сбежало в горы, как и за год до этого. По крайней мере жителям удалось остаться на свободе и спасти пусть и не дома, но ценные вещи. Только-только корсары занялись разграблением близлежащих сел Монтауро и Гаспарина, на помощь жертвам подоспел сам губернатор (preside) с четырьмя сотнями всадников. Впрочем, пираты оказались крепким орешком. Спускаясь вниз от разграбленного Сталетти, они заметили приближающихся конников и решили подождать их в засаде, которую устроили в оливковой роще. В этот момент галеры, прикрывавшие их, начали стрелять из пушек. И пока губернатор намеревался продолжить спуск, его опытный помощник сразу же понял, насколько опасно продвигаться под обстрелом и обратил внимание на то, что противник мог притаиться в роще. Губернатор приказал командиру отряда провести разведку, и христиане, увидев укрывшихся корсаров, оказались в непростой ситуации. Они не могли напасть на пиратов, опасаясь огня из орудий, – но и не напасть они тоже не могли. Тогда губернатор, решив, что гази захотят отправиться в Сквиллаче, направил солдат туда. Впрочем, если учесть приоритеты пиратов, то совершенно ясно, что они не продолжали бы разбоя, рискуя утратить то, что уже награбили. Неужели губернатор этого не предвидел? А может, наш рассказ намекает на иные мотивы отступления? Ответ неведом. Мы знаем лишь то, что корсарам удалось возвратиться на галеры с минимальными потерями. Из трех тысяч человек всего семеро не могло взойти на корабли, да и то лишь потому, что пытались затянуть туда захваченных вьючных животных[1438].

В этом разделе мы попытаемся проанализировать корсарство с экономической точки зрения. Изучив отношения между корсарством и международной торговлей, которая после Великих географических открытий развивалась с каждым днем, мы уделим внимание общественным и экономическим факторам, толкавшим людей к пиратству, а также попробуем проанализировать и вклад экономики, основанной на грабеже, в корсарские порты, и социально-экономические потери европейцев от набегов морских разбойников, а потом подведем экономический баланс корсарства.

Европа ежедневно обогащалась за счет деятельных портов, сложных финансовых учреждений, успешных и алчных торговцев. А корсары пытались справиться со своими отсталыми экономиками. Их можно сравнить с теми элементами социума, которых вынуждала к разбою экономическая маргинализация. Подобно примитивным повстанцам Хобсбаума, перешедшим к грабежам от безысходности и бедности[1439], корсары были порождением экономических проблем и роста населения. Угнетаемые страдальцы-крестьяне, не ушедшие в горы из своих деревень, не раз решали попытать счастья в море, превращая Магриб в средиземноморский Дикий Запад. Не случайно в XVI веке большинство гази пришли в корсарство из регионов вроде Сицилии, Сардинии, Корсики, Балеарских островов, Албании и Юго-Западной Анатолии (Ментеше, Теке); там они жили в невыносимых условиях и не могли почти ничего производить. А изгнанникам пиратство давало шанс отомстить. Не будем забывать, что многие из тех, кто решил податься в корсары, и так уже творили разбой на родине. А что говорить о солдатах, которые влачили жалкое существование в испанских крепостях на берегах Северной Африки, а затем отказывались от веры предков в ближайших мусульманских портах и ловили удачу на корсарских кораблях?[1440] Военная служба, в которой искали спасения от нищеты, не всегда давала желанное.

Италийский историк А. Риггио сводит понимание такого сложного феномена, как корсарство, к объяснениям вроде «классовая борьба в полном смысле слова». Нам их явно недостаточно, но все же такие обобщения важны, поскольку привлекают внимание к социально-экономическому аспекту явления[1441]. В статье Риггио, где историческая сложность рассмотрена с логикой инженера-механика и прошлое представлено лишь в свете умеренной и комфортной дихотомии, все добро и зло, все угнетатели и угнетенные четко разделены: калабрийские крестьяне ждут корсаров на берегу, чтобы уплыть к новому будущему; стражи на башнях предостерегают население, едва завидев пиратов; а местное духовенство, вооружая народ против испанской аристократии, без колебаний содействует мусульманам[1442]. Фернан Бродель тоже делает акцент на том, что корсары часто прибегали к «чистому разбою» (pur brigandage)[1443], не признавая ни народности, ни веры. По словам французского историка, корсарство и грабеж – родные братья, похожие как две капли воды[1444]. В любом случае никого не удивит, что Фукидид называл одним словом (ληστεία) и разбой, и пиратство[1445].

Не только современные историки ставили знак равенства между этими явлениями. В приказе Диван-и Хумаюн (высший совет империи, состоящий из визирей), отправленном кадию Драча и санджак-бею Эльбистана, корсара Ахмеда, преследующего на фыркате мусульманских торговцев, плывших в Венецию, откровенно сравнивают с «джеляли» (анатолийские бунтари XVI–XVII столетий)[1446]. Безусловно, здесь речь не столько о корсаре (corsaire), а именно о пирате; этот термин мы рассматриваем на страницах нашей книги в значении «морской разбойник». Но сходство объяснимо. В османском языке пиратов называли харами́ (осм., араб. разбойник, грабитель). А корсаров – «левендами». Впрочем, слово «левенд» тоже обозначает разбойника[1447], и мы увидим, что османы охотно приравнивали к разбойникам мусульманских корсаров – и в то же время принимали их как часть государства и даже называли именем «гази», поскольку те руководствовались определенными правилами.

Экономическая маргинализация не только подталкивала к пиратству определенные социальные классы. Среди торговых центров образовалась некая экономическая иерархия, и капитализм, подпитываемый Великими географическими открытиями, не оставил портам, оттесненным на периферию[1448], иной роли в мировой системе, кроме корсарства[1449]. Как мы уже упоминали, отдаленность этих портов от главных торговых путей, пролегающих на севере, отвела им вторые роли даже в средиземноморской торговле, лишая товаров, нужных в международной сфере[1450]. Пока в XVI–XVII веках западноевропейская экономика обогащалась за счет Великих географических открытий и меркантилистской политики, магрибские порты с их неразвитой промышленностью, примитивными финансовыми учреждениями и слабыми торговыми флотами окончательно теряли шансы составить конкуренцию европейцам. Если прибавить еще и то, что христиане закрывали гавани для магрибских кораблей, а к торговцам-мусульманам в европейских портах относились враждебно[1451], то мы убедимся, что североафриканцы оказались вне международной торговли. В XVIII столетии им приходилось перевозить свои товары на французских кораблях[1452]. Вырваться из этого капкана и получить свою долю в торговле можно было только силой оружия. Прежде всего сами гази признают, что на корсарство их толкала неспособность конкурировать с европейцами. Когда бизертский реис Мехмед скажет Савари де Бреву, послу Франции, что не выдаст товары, захваченные у Франции вопреки ахиднаме, он еще и заявит бейлербею и дею, что незачем бояться французского короля, поскольку у них нет ничего, что захотели бы отобрать враги. Ведь Тунис не располагал торговыми судами, а все его деревни по благосостоянию даже и приблизиться не могли к любому провансальскому городку из тех, какие грабили пираты[1453].

Финансовые, административные и логистические требования, возникавшие из-за все более сложного судостроения и ускоренного формирования центральных держав[1454], приведут к тому, что у описанной экономической маргинализации появятся и политические последствия. А в XVII веке европейские государства, еще недавно пребывавшие в безысходности, начнут беспрепятственно бомбить североафриканские порты. И как только широчайшие объемы международной торговли потребуют ликвидации корсарства, с которым до сих пор приходилось молча сотрудничать, все переменится, и пиратству наступит конец.

Если вкратце, корсарство можно охарактеризовать как непрестанные выстрелы из дробовика по бесконечно далекой цели, или же как последний отчаянный рывок, совершенный теми, кого изгнали и из европейского общества, и из мировой экономики. Согласно Фонтене, корсарство, всегда бывшее занятием неразвитых стран, позволило некоторым жителям Средиземноморья остаться в круговороте торговли (un moyen pour certains Méditerranéens de rester branchés sur le circuit des echanges)[1455]. Вина здесь возлагалась не только на Алжир, Мальту или Ливорно. В XVII веке, с появлением северян в Средиземном море, порты вроде Венеции, Барселоны и Генуи теряли торговое преимущество и клонились к упадку. С другой стороны, северные государства постоянно подпитывали магрибское корсарство людьми, оружием и товарами, относясь к нему по принципу «пускай змея живет, лишь бы меня не кусала». И если бы не сотрудничество с северянами, то вряд ли бы бедные магрибские порты смогли пиратствовать вплоть до ХІХ века[1456].

Различие в экономическом развитии между Севером и Югом словно бы пропускало между ними электрический ток. Оно заставляло корсаров устраивать ловушки в северных водах, где пролегали основные торговые маршруты, и нападать на многолюдные европейские берега ради захвата рабов.

И отчасти из-за этой разницы христианское корсарство оставалось слабее мусульманского. Каким бы ни было политическое и дипломатическое влияние европейского корсарства, по экономическому воздействию его нельзя даже сравнивать с османским. На протяжении 1600–1620 годов (как и 1660-1680-х) христианские пираты Средиземноморья имели всего лишь 40 кораблей, не больше; тогда как из Алжира, Туниса, Триполи и Сале в морские набеги выходило 100–120 судов. Если же к названным портам прибавить и адриатические (Влёра, Лефкас, Улцинь), отличие проявится еще отчетливее[1457].

Можно ли рассматривать корсарство как экономический паразитизм? Многие сразу, особо не раздумывая, отвечают «да». Например, морской историк Гульельмотти сравнивает пиратов с африканскими берберами, устраивавшими пастбища прямо там, где сеяли просо[1458]. Опять же, и в современных источниках, и в обобщающих монографиях, посвященных османским корсарам, те провозглашаются главными врагами торговли и богатства, противниками современной экономики, увеличивающей благосостояние.

Однако все это – не что иное, как обычный анахронизм, далекий от понимания исторической сложности. Это подобие редукционистской дихотомии, хорошей лишь на первый взгляд. Склонность воспринимать историю лишь как развитие и прогресс – это самый важный методологический изъян современной историографии (наряду с парадигмой государства-нации). Из-за него мы пренебрегаем альтернативными подходами к рассмотрению доиндустриального общества и позволяем позитивистским дихотомиям господствовать безраздельно. И все же корифеи истории – Сальваторе Боно, Мирелла Мафричи, Крис Пеннел, Вольфганг Кайзер, – много раз указывали на симбиоз торговли и корсарства[1459].

Гонсало Лопес Надаль, уделяя внимание экономическому аспекту корсарства, идет дальше и рассматривает корсарство как альтернативный способ торговли. Согласно каталонскому историку, это была просто очередная система торговли между портами, которой пользовались торговцы и компании. Сама торговля при помощи кораблей, принадлежащих иным странам, а также корсарство и контрабанда – это три системы, возникшие, чтобы по наименьшей цене и самым легким путем обеспечивать товарами и покупателя, и продавца. Во время войны или экономического кризиса ничто не могло содействовать этому лучше корсарства. Надаль согласен и с Фонтене в том, что в кризис пиратство становилось последней возможностью справиться с тяготами, и подчеркивает: проблема в том, что второстепенные участники экономической деятельности не смогли конкурировать с первоклассными портами вроде Венеции, Барселоны, Генуи, Марселя и Валенсии. Еще один момент, который нам не стоит упускать из виду – роль, которую играли корсары в поддержке портов[1460]. Разве голод не уничтожил бы порты Магриба, если бы гази не привозили туда пшеницу?

Словом, к корсарству можно применить и логику Броделя, утверждавшего, что естественные, экономические и культурные различия между Западным и Восточным Средиземноморьем не только не ослабляли обоюдных отношений, а напротив, усиливали их – и, как ни парадоксально, создавали некую целостность[1461]. Чем выше напряжение, тем сильнее ток. Создаваемая пиратами экономика, основанная на грабеже и перемещениях, не просто связывала бедные магрибские порты с богатыми северными, но и становилась альтернативой разбою, позволяя решить проблему перенаселения на Севере, причем в те годы, когда ситуация усложнялась климатическими изменениями – малым ледниковым периодом. Вслед за пиратством и рабство объединяло, а не разделяло. Ниже мы расскажем, как сети выкупа экономически, социально и культурно свяжут европейские и магрибские берега.

Перегрин Хорден и Николас Пёрселл ставят корсаров на одну ступень с кочевниками, будто бы пытаясь свести на нет сравнение Гульельмотти. Они отмечают, что кочевой образ жизни следует оценивать как «опасную инверсию ценностей оседлого мира». Именно предвзятости к оседлому миру и стоит избегать современному историку, понимая, что и номадизм, и пиратство – часть мира торгового. Корсарство – не что иное, как система перераспределения, действующая в неразвитой рыночной экономике. Кроме того, ни кочевничество, ни корсарство не были «пожизненными» занятиями. Многие торговцы шли в корсары; кто-то мог год жить оседлой жизнью, а на следующий год кочевал. Если коротко, то «корсарство – это продолжение каботажа иными путями»[1462]. А значит, мы можем расценивать корсарство как попытку входа на рынки, куда не могли попасть купцы, и на недоступные им торговые пути[1463]. Вот что говорил один китайский служащий XVI века: «Торговцы с морскими разбойниками – одни и те же люди: пока рынки открыты, пираты делаются торговцами, когда же они закрыты – становятся морскими разбойниками»[1464]. Правда и то, что так товары распространялись более рационально.

Особенно подчеркнем, что рабство, побочный итог корсарства, способствовало торговле. Пока доверительные и кредитные сети, выстроенные посредниками ради выкупа христиан из неволи, облегчали торговые отношения и финансовые трансферы, сами рабы, как и их переписка с родственниками и теми же посредниками, постоянно соединяли берега Средиземного моря в единую сеть[1465]. Неслучайно шпионами по большей части становились невольники[1466]. Наконец, спасение соотечественников и единоверцев из плена не только помогало купцам обходить папский запрет на торговлю с неверными, но и оберегало последних от насилия в мусульманских портах. Наверное, не зря Рафаэль Бенитес рассматривал невольничьи рынки как «смазку для торговли» (lubricante para el tráfico)[1467].

Впрочем, речь не совсем о том, как товары (и люди как живой товар) перераспределялись по Средиземноморью; они же обеспечивали и связь среди корсарских систем. Вольфганг Кайзер и Гийом Калафат утверждают, что насилие служило стимулом (stimulus), а средиземноморское корсарство открывало возможности для появления механизмов контроля и правовых новшеств[1468]; в другой статье они идеально изображают контекст пиратства. Торговая переписка и договоры, подписанные в присутствии нотариусов, кади, секретарей и религиозных авторитетов и вошедшие в обращение за счет корсарства – и его расширения, сетей выкупа, – проторили путь к тому, чтобы донести до всех и каждого местные правила и традиции, а практики и стандарты различных правовых систем благодаря этому стали транзиторными (вместо единого правового поля)[1469].

Единственное, чем объяснимо сравнение корсаров с паразитами – это их нежелание подрывать торговлю – подобно тому, как паразиты не хотят уничтожать места собственного обитания[1470]. Выгода корсаров заключалась не в ликвидации торговли, а наоборот – в ее росте. В 1604 году, когда из-за разбоя английских пиратов сократился экспорт критской мальвазии, сами же корсары посетили Крит, скупили товар и утолили жажду земляков[1471]. Этот симбиоз пиратства и торговли лучше всего виден, если мы обратим внимание на прямое соотношение в их величине. Там, где существовало корсарство, купля-продажа процветала – до тех пор, пока сами ее объемы и прибыль не увеличились настолько, что предоставили защиту торговым судам и возможность изгнать корсаров прочь из моря[1472].

Заполучить долю в торговле стремились и корсарские порты. Еще Пьер Дан в XVII столетии замечал, что никакой порт не мог стать пиратской базой, если не был торговым центром. Какой прок от морского разбоя без европейских купцов, которые смогут продать кому-нибудь трофеи, которые совершенно не нужны «полудиким и нищим» берберам с арабами?[1473] Поэтому все корсарские порты, а прежде всего – Алжир, были открыты для торговцев самых разных национальностей. По выражению Сальваго, они являлись scal[a] franc[a], свободными портами[1474]. Очередное подтверждение того, что истоком корсарства было исключение североафриканских портов из международной торговли, – это тот факт, что Тунис отказался от корсарства в начале ХІХ века, едва Наполеон Бонапарт закрыл материковую Европу для импорта. Тогда тунисцы моментально принялись торговать, чтобы занять место европейских коммерсантов[1475]. Точно так же и мальтийские судовладельцы, которые в XVII веке спокойно вкладывали деньги в корсарство, в новом столетии перейдут только на торговлю, а пиратство, прибыль от которого с каждым днем убывала, передадут в полное распоряжение ордена иоаннитов[1476]. Иначе как объяснить активные торговые связи, которые в XVIII веке установились между Мальтой и Тунисом, двумя корсарскими портами, готовыми вцепиться друг другу в горло?[1477]

Многие могли подаваться из рыбаков в торговцы, если не понравится – в контрабандисты, а затем – и в пираты. Как отметил Джошуа Уайт, проблема состояла не в том, кем был тот или иной пират, а в том, в какое время кто-либо шел в пираты[1478]. Разве те же братья-Барбаросы не занимались торговлей перед тем, как стать корсарами?[1479] В 1599 году экипаж корабля, перевозивший в Стамбул английского посла вместе с подарками самой королевы, ничуть не постыдится разбойничать по дороге и пленит многих, в том числе – османских верноподданных[1480]. Не стоит забывать и о Джулиане Перезе, о котором мы уже упоминали в первом разделе. Этот мудехар, богатейший из андалузских купцов, занялся работорговлей после того, как стал изгнанником и очутился в Алжире, а потом увлекся корсарством, снарядив два корабля[1481]. Добавим, что корсарство с торговлей всегда пересекалось не только в Средиземноморье, но и в других географических регионах[1482].

В любом случае никого не должно шокировать то, как сочетались торговля и пиратство. В том мире искушению не могли противиться даже капитаны, перевозящие послов. Например, в 1628 году рыцари ордена Святого Стефана захватили трехтрюмный галеон, весивший 600 тонн; это судно направил в Восточное Средиземноморье комендант (castellano) крепости Триполи – в коммерческих целях. Но затем комендант изменил свое решение, прислав реису галеона приказ набрать левендов на османских землях и возвращаться назад. Реис отыщет 140 левендов в Салониках и на острове Хиос, однако в Кушадасы столкнется с запретом Стамбула и уже на обратном пути угодит в лапы к флорентийцам[1483]. Должно быть, подобным занимались многие североафриканские корабли. Не было смысла отправляться в Мемалик-и Махрусе с пустыми руками, если требовались новые корсары. К тому же, выгрузив товары и забрав прибыль, не мешало и набрать солдат из подданных-реайя, прежде чем возвращаться домой. Другой пример: в 1796 году кырлангыч, остановленный мальтийским капитаном Джузеппе Сколаро, на первый взгляд производил впечатление достойного корабля с христианским экипажем; но после тщательного обыска на судне обнаружили османский флаг, пушки, пистолеты и порох. Как оказалось, корабль принадлежал корсару по имени Мурад-бей[1484]. В начале XVIII века Ложье де Тасси упоминает о том, что пассажирам на корабле доставалась часть трофеев[1485]; если учесть, что обычно корсарское судно не перевозило пассажиров, то несложно догадаться, что речь идет именно о торговом корабле, не брезгующим пиратством при встрече с врагами.

Так поступали и христиане. В 1639 году компания Compagnia di Nostra Signora di Libertа, основанная группой генуэзских торговцев, отправила к Сицилии галеру за сырьем для шелка. Однако ее экипажу стали чинить препятствия испанские бюрократы, заинтересованные в банкротстве компании. Направляться в другой порт не было смысла; ведь прибыль от небольшой галеры была возможна лишь при наличии легких, но дорогих вещей. Экипажу оставалось лишь попытать счастья в корсарстве и охотиться на мусульманские корабли в Восточном Средиземноморье[1486].

Впрочем, пиратские суда, кроме торговли, занимались и перевозкой пассажиров, и охраной кораблей. Тунисские буртуны перевозили паломников между Стамбулом и Каиром, возвращаясь с грузом риса, овощей и индийских тканей[1487]. Алжирские корсары, возвращаясь из набегов, набирали на корабли столько мудехаров, сколько могли, и отвозили их из Испании в Северную Африку[1488]. Бывало, пираты охраняли торговые суда. Разве в 1676 году марсельские судовладельцы не вверили свои торговые корабли Самсону Меми и Меземорте Хюсейину?[1489] Нам могут встретиться и реисы, отошедшие от дел по разным причинам; такие служили проводниками для европейских торговых судов[1490].

Убыток, который наносили корсары европейской торговле, можно представить в цифрах. Проблематика придает им смысл. В 1560–1565 годах французы потеряли одиннадцать больших парусников (nef) и много малых кораблей; общая сумма их убытка исчисляется в 300–400 тысяч экю[1491].

Поль Массон предполагает, что в 1606–1612 годах убытки составили три миллиона турских ливров (livre tournois)[1492], тогда как Жан-Батист Грамай приводит цифры для 1608–1618 годов (годы с 1612-го по 1615-й он пропускает) за девять лет – 251 корабль и 7035 пленников[1493]. Документ из марсельских архивов также указывает на потерю 1 800 000 экю всего за восемь месяцев, считая с начала 1616 года[1494]. Согласно другому документу из того же архива, генуэзцы в 1613–1621 годах захватили 936 кораблей, из которых французам принадлежало 253[1495]. Еще Пьер Дан оценивает потери последних за период с октября 1628 года по август 1634-го как 80 кораблей и 4 752 000 экю[1496]. Наконец, третий документ из марсельских архивов говорит о том, что в 1652–1664 годах корсарам досталось 108 судов общей стоимостью 8 295 000 лир[1497].

Не очень-то отличалась ситуация и у англичан. Документ от 1628 года гласит, что в 1609–1616 годах они потеряли 466 кораблей[1498]. Впрочем, Англии принадлежало лишь 60 судов из 936, о которых говорилось выше, и данные явно преувеличены; тем не менее нельзя не допустить, что марсельский документ не указал потерь в океане. Напротив, судовладельцы, склонные преувеличивать цифры, в своей петиции королю за 1636 год отмечают, что корсары захватили 87 кораблей за несколько последних лет и нанесли ущерб в 96 700 фунтов стерлингов, а кроме того, пленили 1160 англичан[1499]. На следующий год после упомянутой петиции алжирцы захватят уже на берегах Италии с Испанией тысячу рабов, а в 1638 году ограбят более двадцати английских кораблей, полных людей и дорогих товаров[1500]. В 1640 году общие потери англичан составят 70 судов и 1200 моряков; согласно Адриану Тиннисвуду, они будут равны потерям за все годы с 1629-го по 1638-й[1501]. Причем во второй половине столетия потери не уменьшатся, – столь малоэффективны были петиции. С 1677 по 1682 год алжирцы захватили 157 кораблей и 3000 моряков, нанеся англичанам урон на 300 000 фунтов или же полтора миллиона экю[1502].

Приведем теперь цифры, связанные с голландцами. На этот раз 447 кораблей из упомянутых 963 – то есть почти половина – принадлежали Соединенным провинциям. По этим надежным данным, полученным из переписки, за 1616–1627 годы к алжирцам попали 216 голландских кораблей; из них 82 – за один только 1620 год[1503]. А с 17 марта по 13 ноября того же года, всего за восемь месяцев, корсары, устроившие базы в Алжире, Тунисе и Сале, поймали 174 корабля, из них 76 голландских[1504]. Судя по этим оценкам, период для Нидерландов выдался не особо удачным.

В любом случае мы, обращаясь и к источникам той эпохи, и к части современных трудов (переполненных отсылками к этим источникам и цитатами о джихаде и крестоносцах), не должны забывать, что не только мусульманские корсары наносили ущерб христианским мореходам. Расчеты, проведенные на основании документов из марсельских архивов, явно подтверждают нам то, что в 1688–1703 годах большинство французских судов, ставших добычей корсаров в Средиземном море, попали к христианам[1505]. Всего лишь 46 из 379 кораблей (12 %) захватили мусульманские пираты: алжирцы – 22; триполийцы – 15; тунисцы – 3; турки (выходцы из османских земель) – 3; корсары с Эвбеи (тур. Эгрибоз) – 1; из Сале – 1. Все эти цифры несравнимы с тем, сколько захватили англичане (89), голландцы (70) или жители Майорки (54). Несомненно, атаки христианских пиратов в этот период значительно участились, поскольку он относится к Девятилетней войне. Но и этого недостаточно, чтобы объяснить указанное соотношение – один к семи! Казалось бы, можно утверждать, что на первый план снова выходит пиратство в океане; однако это не так. Данные о нападениях свидетельствуют, что 218 из них (58 %) – дело рук средиземноморцев и 160 (42 %) – северян. Впрочем, даже будь все иначе, особой разницы мы бы не заметили; ведь похоже, что гази в то время отставали и от других средиземноморских портов, таких как Майорка (54); Трапани (15); Неаполь (14); Финале (14); Ибица (12); Септе (6); Барселона (6)…

Впрочем, из этих цифр нельзя выводить среднюю величину убытка. Часть из них преувеличена очевидцами, заинтересованными в том, чтобы приукрасить злодеяния пиратов, – пленниками и их родными; духовенством; торговцами; посредниками, выкупавшими невольников, и местными управленцами. Кроме того, ситуация станет еще более запутанной, если прибавить сюда и разные валюты, и изменчивые экономические условия, и то, что у нас нет надежных данных о бюджете и общих объемах торговли.

Но несмотря на это, с первого взгляда можно понять, что цифры не отражают сколь-либо серьезного урона, нанесенного европейской экономике либо международной торговле. Согласно Годфри Фишеру, корсары из Сале в 1624–1625 годах и алжирцы в 1631 году вызвали небывалую панику на северных берегах, но ее причина заключалась в новизне (novelty) пиратских действий, а не в степени ущерба и не в преступлениях. Корсары тогда почти не навредили английской торговле[1506].

Фишеру вторит и Фонтене. Французский автор полагает, что 8,2 миллиона лир, указанных для 1652–1662 годов, – явное преувеличение; принимая за основание половину этой суммы в четыре миллиона; он выводит ежегодную цифру – 300 000 лир и сравнивает ее с тем убытком, который наносили корсары Дансекера. Разница потрясающая; ведь из-за пиратов Дансекера одни только англичане и голландцы теряли до двух с половиной миллионов лир[1507].

Альберто Тененти подробно изучил убытки, наносимые корсарством, исходя из того, что в ущербе повинны не только мусульманские пираты. По его подсчетам, в 1592–1609 годах к корсарам попало 250–300 венецианских кораблей. Но если подумать, что за тот же период утонуло 360 судов, станет понятно, что это не так уж много[1508]. Если же это число (250–300 кораблей, захваченных за восемь лет) сопоставить с числом судов, которые, согласно Броделю, ежегодно входили в венецианский порт (700–800 кораблей), то получится, что всего 2 % из них стали добычей пиратов[1509]. Панзак, разделив количество судов, выходящих из Марселя, на число французских кораблей, попавших в руки корсаров, получил похожие цифры: для 1610-х годов – 2,6 %, а для 1630-х – 2,7 %[1510].

Возможно, корсарство и не останавливало торговлю, но делало ее дороже. Даже указанных крохотных процентов было достаточно для того, чтобы товары возрастали в цене, а прибыль падала. Более чем в два раза повысились и процентные ставки на страхование товаров, порой доходя до половины их стоимости[1511]. Если прибавить еще и затраты на транспортировку, охранные корабли и портовые налоги, то получится, что товары возрастали в цене на 85 %[1512]. На таком фоне венецианским инвесторам оставалось лишь отказаться и от моря, и от торговли[1513], «предавая» тем самым буржуазию[1514].

Впрочем, торговля в любом случае продолжалась, несмотря на смену собственников; и те, кто говорил, что корсарство, грозя определенному региону, все же не могло изменить ни хода торговли, ни характера торговых сетей, оказались правы[1515]. Достаточно того, что пиратство не могло особо повлиять на жизнь Венеции. И неверный перевод названия книги Тененти[1516] не должен вводить нас в заблуждение. Ее автор на самом деле не считает пиратство одной из «главных причин» упадка Венецианской республики. По его мнению, оно всего лишь усиливало отрицательные воздействия «длительных» изменений – Великих географических открытий или роста Османской империи[1517].

Конечно же, проблема имеет и социальный аспект. Нападения на прибрежные области влекли значительные демографические последствия. Роберт Дэвис упоминает о 1 250 000 рабов, попавших в Магриб из Европы[1518]. Число крайне преувеличено[1519], но серьезность положения налицо. Вряд ли эти потери создавали какие-либо проблемы с рабочей силой для экономики региона, где множество крестьян не имело земли, а население прирастало. Но невозможно пренебречь и потрясениями местного порядка. Данные Миреллы Мафричи покажут масштаб катастрофы. С 1538 по 1583 год население Сан-Лучидо (Калабрия), откуда Барбарос вывез в рабство 3 000 человек, сократилось с 300 домов (fuoco)[1520] до 60 (на 80 %). Опять-таки во Вьесте из 485 дворов в 1554 году уже в 1561 году осталось 139 (70 % потерь). В Манфредонии из 700 домов на 1595 год к 1683 году уцелело всего 387 (44 % потеряно), из которых 82 пребывали в крайней нужде и бедности[1521]. Попытки властей вмешаться просто обличали их беспомощность или же обрекали ломать головы над сумасшедшими проектами по принудительному заселению. Карл V даже думал перевезти все население Менорки на Майорку, когда Барбарос, сбежавший из Туниса, разграбил ради мести Маон[1522]. Однако все это были просто пустые слова, и никто не мог помешать пиратам. Мы ведь уже говорили о том, как летом 1566 года шесть тысяч корсаров, высадившись во Франкавилле, зашли на сто километров в глубь материка и опустошили деревни и городки на территории в 1300 квадратных километров?[1523]

Пусть даже магрибские гавани всегда воспринимаются как корсарские, вопрос о том, насколько пиратство поддерживало их экономику, остается открытым. Действительно ли трофеи были для этих портов как глоток свежего воздуха? Или же источники той эпохи, как и историки-редукционисты наших дней, преувеличили вклад корсарства?

Опять начнем с цифр. Вначале свидетели эпохи: согласно Пьеру Дану, на протяжении 25–30 лет алжирцы, захватив 600 кораблей, разжились на 20 миллионов лир[1524]. Значит, в год они в среднем захватывали от 24 до 30 судов и 800 000 лир. Такие цифры не должны удивлять. Лишь за первые три месяца пребывания Дана в Алжире туда доставили 40 кораблей; случалось, что за день причаливало и по три-четыре[1525]. Грамай приводит данные о девятилетнем доходе: 251 корабль и 7035 рабов; в среднем за год – 28 и 781. Добыча, захваченная в походах 1619 года (9 мaя – 26 октября), выражена как 25 кораблей и 578 пленников[1526]. В 1625 году венецианский переводчик Джованни Батиста Сальваго расскажет и о том, что алжирцы с тунисцами за год привозили из набегов 25 000 реалов[1527].

И если даже эти данные указывают, что число в 936 захваченных кораблей за 1613–1621 годы преувеличено[1528], расчеты француза Панзака показывают, что нам не стоит торопиться. К 447 голландским кораблям и 253 французским, попавшим в руки к пиратам в 1613–1621 годах, этот историк прибавил еще 240 английских, – на основании расчета средней величины потерь для Британии за 1616–1629 годы; кроме того, он отводит примерно 25 % потерь на те случаи, когда корсары лишались трофеев еще до возвращения в порт, и получает 1170 кораблей, что дает по 140–150 в год. Это лишь добыча алжирских корсаров, а если мы добавим еще 50 судов на тунисцев и триполийцев, то получим в среднем 200 в год[1529]. И здесь еще не учтены другие корабли, испанские и итальянские!

Конечно же, невозможно рассчитать общую добычу корсаров на основании данных о кораблях и пленниках. Не удастся нам вывести и среднюю стоимость пленных – мы не знаем, сколь много было среди них богачей, способных заплатить выкуп; неизвестны и типы кораблей, их размеры и количество пушек. Наконец, цена захваченных товаров менялась в зависимости от рода груза, его объема и количества. И нам остается просто передавать цифры, приведенные другими.

Все эти числа приведены в годы наивысшего расцвета корсарства. Впрочем, непохоже, чтобы во второй половине столетия прибыль особо уменьшилась, – разумеется, если судить лишь по количеству кораблей. Как мы уже отмечали, марсельские архивы показывают, что общий убыток французов за 1652–1664 годы составил 108 кораблей и 8 295 000 лир[1530]. Мишель Фонтене уменьшает эту цифру до 4 000 000, учитывая преувеличения в источниках, и получает среднее число за год – 300 000 лир. Этот французский ученый не любит излишеств, хотя и занят экономической историей. Итак, 206 000 принадлежат Алжиру, 57 000 – Тунису, остальные 33 000 – Триполи. Подсчеты получены лишь от французов. Поэтому Фонтене предлагает утроить цифру, чтобы достичь общей суммы, прибавив и убыток других наций. Если же отнести сюда и деньги за рабов, то в год получится 530 000 лир (алжирцы – 350 000; тунисцы – 100 000; триполийцы – 80 000). Необходимо отметить, что потери нельзя зачислять как доходы в корсарскую казну. Если же и следует указать прибыль в 5-10 % для потерь в сражениях, то не стоит забывать, что корсары, пытаясь как можно быстрее сбыть товар, продавали его по заниженной цене[1531].

Безусловно, эти сведения поверхностны, но все же они более-менее отражают общую картину. А вот Альбер Деву, вопреки им, проводит следующие расчеты на основании официальной документации Алжира:

А согласно Лемнуару Мерушу, эти цифры недостаточны[1532]. Не сможем мы объяснить и данные иного рода, предоставленные ниже. Если верить французскому консулу ле Ваше, в 1675 году в порт завезли 1500 рабов[1533]. Но в марте 1675 года в письме монахов ордена мерсидариев[1534] упоминается, что выкуп шестисот испанцев обошелся в 136 000 экю. Выходит, в целом выкуп за пленников, доставленных в 1675 году, должен был составить примерно 340 000 экю[1535]. Это превышает сумму, указанную в таблице. Данные, приведенные Хеэсом на ноябрь и декабрь 1675 года (11 кораблей, 327 пленников), тоже свидетельствуют о том, что указанная в таблице общая сумма – неполная[1536].

Цифры, которые приводит за те же годы для Триполи английский консул, значительно ниже, но и порт намного скромнее, нежели Алжир и Тунис.

Таблица 22Доходы Триполи (1679–1684)

На основе цифр, которыми мы располагаем, весьма трудно сделать какой-либо вывод. Во-первых, все меняется в зависимости от портов; и вариация будет меньше в процветающих городах, близких к торговым перепутьям вроде Туниса, и больше в бедных, лишенных связи с хинтерландом, таких как Триполи. Неясно даже, хорошо ли мы представляем ситуацию в каком-то отдельном порту. Даже если цифры точны, они отражают только доход, не отображая ни затрат, понесенных при инвестициях, ни морских потерь. Поэтому точный цифровой анализ затрат и прибылей невозможен[1537].

Ложье де Тасси тоже приводит свои данные, и пусть даже эти сведения относятся к началу XVIII века, все же они помогают нам вычислить проценты корсарских доходов от общей суммы. Итак, в 1720-х годах из общей суммы доходов – 772 400 пиастров (piastre) приходилось на трофеи – 100 000 и на выкуп рабов – 50 000. Вместе с налогами на выкуп общая сумма добычи могла составлять 322 000, или же 41,6 % от указанной[1538]. Тем не менее архивные исследования современных историков экономики показывают, что эти цифры слишком завышены. Фонтене и Меруш настаивают на том, что корсарство не приносило особого дохода в Алжире и на Мальте – двух самых больших пиратских портах Средиземноморья[1539].

Грабеж играл свою роль и в разнообразии доходов. Кстати, это было важно в военное время для мальтийцев, потерявших ренту, которую они собирали в своих европейских владениях[1540]. Перепродажа добычи в морских городах Европы и выкуп пленников вносили существенный вклад: бедные отсталые порты получали наличные деньги; в них оживлялась торговля и зарождался класс купцов[1541]. Хитрости, к которым прибегали марсельские купцы, вытесняя мусульман из порта, а также тот факт, что тунисцы немедленно отказались от пиратства и перешли на официальную торговлю, как только Наполеон ввел эмбарго, свидетельствует о том, что этим классом не стоило пренебрегать.

Кроме того, следует учитывать, что порты Южного Средиземноморья и промышленность в их округе были слаборазвиты. Грабеж обеспечивал приток многих товаров, неведомых местному производству[1542]. Из всех больших корсарских портов только Тунис получал снабжение из хинтерланда. И именно тунисцы при каждой возможности занимались торговлей. Ситуация кардинально разнилась для Алжира, а особенно – для Триполи. Те постоянно находились начеку, выжидая благоприятного шанса.

Вероятно, из всех товаров, которые корсары поставляли в порты, самым необходимым было зерно. Не зря один из архивных документов Ватикана упоминает о том, что населению тех городов «попросту нечего было бы есть», если бы не корсары[1543]. А прибавив к изменчивым осадкам Средиземноморья еще и чувствительность злаков к климату, мы поймем, почему скудные урожаи обрекали людей, живших в Средиземноморье, постоянно торговать зерном, причем опять-таки к выгоде зажиточных портов[1544]. Совершенно естественно, что в такой ситуации те, кому недоставало денег, хватались за оружие и нападали на груженные пшеницей барчи и марсильяны. В 1591 году мальтийские рыцари, выйдя в открытое море в дни голода на острове, больше и не помышляли о священной войне, готовые атаковать первое встречное судно, хоть врагов, хоть друзей[1545]. Да что там! Даже венецианский флот, страдая от нехватки зерна, без колебаний захватил корабли с пшеницей, идущие с Сицилии в Рагузу (Дубровник)[1546]. Возникает всего один вопрос: насколько можно утверждать, что принуждение к продаже товара чем-то отличалось от того же разбоя?

Было бы крайне удивительно, если бы корсары в такой обстановке сидели сложа руки. В 1515 году Хайреддин, вышедший из Джиджеля на двенадцати кальетэ, вскоре возвратился, захватив у Сардинии и Сицилии три корабля с зерном[1547]. В 1520 году он уже во главе пяти кальетэ отправится к берегам той же Сардинии, и, повстречав шестнадцать кораблей с зерном, захватит пять, остальные потопит и снова, не теряя времени, вернется в Джиджель. В том же году Айдын-реис заберет себе два судна, нагруженных пшеницей, возле берегов Валенсии[1548]. Затем в 1534 году он же, отправившись вместе с флотом в Стамбул по приглашению Ибрагима-паши, захватит по пути еще восемь из тринадцати кораблей, на которых обычно возили зерно. Как на беду, суда оказались пустыми, и Айдыну пришлось довольствоваться только пленниками[1549]. Интересно, попадись все-таки реису пшеница, куда бы он ее отправил? В Алжир – или в Дерсаадет (Стамбул, осм. «обитель счастья»), чтобы склонить к себе сердца жителей и похвалиться удалью перед новым покровителем? В любом случае Айдын не пропустил торговые корабли, даже когда мчался в столицу по зову султана, что еще раз напоминает нам об особом значении пшеницы в Средиземноморье.

Мы видим и то, как Тургуд – в те годы, когда он наводил ужас на Средиземноморье, – преследовал корабли с зерном в открытом море ранней весной. В 1546 году корсар во главе шестнадцати чектири поймает четыре корабля и тут же отошлет их к своей базе, на Джербу[1550]. Такой поступок еще сильнее возвысил реиса в глазах народа: можно ли было найти лучшего гостя? Еще через два года в сети к Тургуду угодит новая добыча – сицилийское зерно[1551]. А в мае 1549 года он появится во главе флота из двадцати восьми чектири невдалеке от острова Устика, что севернее Палермо, – там он будет охотиться на суда с пшеницей, вышедшие из Термини и Кастелламмаре[1552]. В 1553 году корсары, выйдя с Джербы на шестнадцати кальетэ, поймали два корабля, один из которых был полон пшеницы[1553]. В июле 1554 года капитан Якобо Бруно, перевозивший зерно из Таранто в Неаполь, повстречал десять пиратских кальетэ; он удрал от них, бросив свой корабль, и выбрался на сушу на мысе Спартивенто[1554]. Четыре года спустя Улудж Али, еще неизвестный, разграбил остров Гозо, успев за четыре дня захватить пять кораблей, три из которых везли огромный груз зерна. С одной стороны, эта успешная операция гази-калабрийца открыто бросала вызов конкурентам – мальтийским рыцарям, упустившим эти корабли прямо у себя из-под носа, с другой же – спасла от голода население Триполи, где оставалось пшеницы всего на несколько дней[1555].

Гази не могли производить материалы, необходимые для постройки кораблей и флота; как мы увидим из «мюхимме дефтер» (официальные протоколы османского дивана) и в разделе 11 этого труда, пиратам помогал османский Восток. Тем не менее, особенно если вести речь о парусниках, несомненно, в преступления вовлекались и европейские порты, а прежде всего – Марсель[1556]. Именно пиратские грабежи и сделали возможным такое соучастие. Мы имеем в виду не только захват кораблей и добычи; похоже, наличие тех или иных товаров, попадавших к морским разбойникам, а также политическое значение их набегов подтолкнуло европейские государства к сотрудничеству с корсарскими столицами, – и Европа продавала им материалы, которые обычно считались запрещенными (merces prohibitae)[1557].

Итак, мы становимся свидетелями экономической деятельности, совершаемой при участии большой группы корсаров. Свое дело находилось для самых разных людей, от судовладельцев до янычар, от добровольцев до моряков, от купцов до кораблестроителей, от посредников в выкупе до переводчиков с секретарями. Если нужен особый пример, то можно вспомнить, как из одного набега на Мальту, устроенного на малом чектири (полный экипаж – 37 человек) и длившегося три месяца в акватории Восточного Средиземноморья, извлекли выгоду 150 человек, 68 из которых входили в долю[1558]. Есть и общие цифры. Если прибавить к пяти тысячам человек на тридцати шести кальетэ, о которых говорил Соса, еще шестьсот человек на двадцати или даже двадцати пяти фыркатах, 2500 мусульманских гребцов и 1500 солдат, мы получим почти 10 000 человек, а это уже – почти четверть населения порта[1559]. Причем эти цифры относятся к золотому времени Алжира как самой большой базы средиземноморского корсарства. Впрочем, не менее впечатляющие цифры приводит Фонтене для Мальты. На 1590 год там задействовано более 10 % населения, в 1632-м – 15–20 %; во второй половине XVII века – целых 25 %[1560].

Кажется, благодаря этому экономическому эффекту местное население поддерживало корсаров безоговорочно. Порты впускали пиратов с Востока не только из желания избавиться от испанцев – они хотели взять свою долю от новых торговых возможностей, а свою часть зерна – с нагруженных им кораблей, совершавших переходы на севере Средиземноморья. Нам следует с осторожностью воспринимать рассказы о том, как морской гази Хайреддин «ослабел», когда его изгнали из Алжира, и о том, как народ пять лет спустя восторженно встречал воинов за веру, когда те возвратились на тридцати пяти кораблях[1561]; впрочем, столь же осмотрительно стоит читать и сам «Газават», – пропагандистский текст, составленный по велению Хайреддина. Однако мы не ошибемся, если решим, что гази пользовались поддержкой местных; достаточно принять во внимание то, что они, даже не принимая последних в свое дело, никогда не сталкивались с серьезными бунтами. Примерно так же все обстояло и у христиан. Безусловно, преданность населения Майорки, оберегавшего корсаров (хотя острову грозил французский флот), объяснялась тем, что местные даже не представляли себе, чем заняться, кроме корсарства[1562].

В

Сперва поговорим об инвесторах. Совершенно неудивительно, что среди тех, кто не только заботился о судне, но и давал деньги для найма гребцов, моряков и солдат и для закупки провианта, были реисы. За счет удачных набегов реисы могли скопить целое состояние – и тогда уже сами снаряжали корабли, чтобы ни с кем не делиться добычей. Но это не всегда оказывалось возможным. В большинстве случаев реисам приходилось искать нужные деньги у владельцев портов. Судовладельцы, или «арматёры» (от итал. armare – «вооружать»), снаряжавшие корабли, брали на себя затраты на поставку провианта, оружия и боеприпасов – и получали взамен от 25 до 50 % прибыли с добычи после вычета налогов[1563]. Хотя у нас и нет свидетельств, способных подтвердить, что им причитался и доход со страховки, как в христианских портах[1564], но это потому, что мы мало знаем о практиках страхования на мусульманских побережьях.

Но кем были владельцы кораблей? Из каких социальных классов и профессиональных групп они происходили? Ведь в пиратстве не мог господствовать тот или иной класс общества. Возможно, корсарство с его весьма незначительным экономическим воздействием считалось «источником жизни» для магрибских портов именно потому, что в него инвестировали очень многие. Среди тех, кто вкладывал свои деньги в пиратство и ловил удачу в водах Средиземного моря, мы можем встретить и коммерсантов, и ремесленников, и янычар, деев, беев и их близких, отставных пиратов, кулоглу[1565], немусульман и даже женщин[1566]. Например, Сальваго называет имена судовладельцев: это капитан Сулейман-бей; Ибрагим-реис; Сейди Мехмед Кулоглу; Али Челеби Биджинин; Истанбуллу (Constantionopolitano; тур. стамбулец) Курт-челеби. Арматёров Туниса упоминает корсиканец-мюхтэди Мурад-бей[1567]: это мудехар Али Табир и двое сыновей прежнего дея Кара Османа, который и сам когда-то был крупным судовладельцем, Сейди Сулейман и Сейди Мехмед[1568]. Как видно даже из этого краткого перечня, в категорию инвесторов попадали самые разные люди: от моряков – до солдат, от мюхтэди – до мудехаров, от кулоглу – до высшей знати города. И если бы мы повели речь о коммерции, то повторили бы ряд имен из упомянутых. Мы ведь уже определили корсарство как форму торговли?

Не нужно забывать, что управители пиратских портов жаждали получить свой куш от корсарства. Как мы знаем, два дея Туниса, Кара Осман (1595–1610) и Юсуф (1610–1637), сами снарядили немало кораблей. В распоряжении Юсуфа находилось семь больших парусников[1569], Осман владел шестью, а еще парой галер и путачей[1570]. Не особенно отличалась ситуация и в Восточном Средиземноморье. Управители османских портов вроде Влёры и Эгрибоза, на которых постоянно жаловался венецианский байло, неизменно сотрудничали с корсарами, в любом случае делая это небескорыстно[1571]. В те же годы, когда в Манисе на посту вали (губернатор, начальник вилайета – крупнейшей османской административной единицы) находился сын султана, шехзаде Коркут, он лично покровительствовал таким пиратам, как Кара Дурмуш, Курдоглу Муслихиддин, Оруч и Хызыр; к тому же даже составил рисале (краткое произведение) о том, как полагалось распределять добычу согласно шариату[1572]. Шехзаде утверждал, что добычу нельзя продавать раньше, чем ее доставят в порт, а делить ее следует в присутствии имама (управителя), и его доля, пятая часть, должна платиться исправно. Рисале свидетельствует, что даже султанская династия проявляла интерес к экономической стороне корсарства. Впрочем, не она ли была главным клиентом невольничьего рынка?

Все, о ком мы говорили, – крупные инвесторы, привлекшие внимание очевидцев эпохи. Но были и те, кто вкладывал небольшие суммы в пиратские авантюры, отчасти оснащал корабль и мог рассчитывать на свою долю. Должно быть, находились и женщины, продававшие драгоценности ради инвестиций в корабли; месье Ансельм упоминает о них в своем письме, отправленном из Алжира в Марсель[1573]. Кроме того, снижение дохода, приносимого корсарами, и возрастание рисков привело к тому, что военные, которые к концу XVII столетия получали блага от государства, сократили долю участия в пиратстве. Судя по рапорту, который направили Людовику XIV примерно в 1680 году, крупными судовладельцами в Алжире отныне считались выходцы из Андалузии и Джербы[1574].

В такой системе можно было развить свое дело с нуля. Все, кто хотел пойти в пираты, объединялись, как только удавалось раздобыть хоть немного денег, и спонсировали небольшие бригантины, на которых сами могли служить и гребцами, и солдатами. Если везло с добычей, покупали и корабли побольше, а потом «превосходно снаряжали» их, расширяя дело. Причем такие корсары благодаря успешным походам не только увеличивали свои капиталы, но и обретали авторитет. Если именитому пирату требовался кредит на снаряжение корабля в поход, он мог получить деньги без малейших препятствий.

Так возвысились многие знаменитые корсары. Впрочем, пусть даже мы подробно знаем прошлое Улуджа Али, чья «средиземноморская мечта» стала главным делом его жизни после того, как он, будучи гребцом-невольником[1575], принял ислам, нам все же неизвестно, как он пошел в корсары, пусть даже он пиратствовал от Калабрии до Магриба и Стамбула. Но кое-что нам известно об Арнавуде Мураде, который прославился не меньше, чем Улудж. Попав в Алжир рабом в двенадцать лет, Мурад был продан пирату по имени Караджа Али. Тот в какой-то момент освободил Мурада – но их связь не прервалась. Али вверил своему воспитаннику кальетэ с девятнадцатью банками, чтобы вместе промышлять разбоем. Они совершат не один поход, набивая карманы деньгами, однако их союз разрушится в дни османского похода на Мальту. Мурад решит и дальше заниматься морским разбоем, а не участвовать вместе с султанским флотом в неприбыльной осаде острова. Но проблемы ему принесет не только непослушание – Мурад потеряет кальетэ, наткнувшись на скалу у острова Пьяноса. Лишь с помощью Всевышнего ему удалось спасти товары и рабов и даже уберечь весла с парусами, а затем, пробыв на острове сорок дней, он вернулся в Алжир, – благодаря тому, что на остров зашли четыре пиратских кальетэ.

Возвратившись, Мурад был вынужден отдать разъяренному господину всех своих рабов. Он с лихвой заплатил за непокорность. Больше у него не нашлось покровителей, и разбойничать теперь приходилось, рассчитывая только на себя. Поспешно снарядив фусту (galeota) с пятнадцатью банками, Мурад отправился к берегам Испании и через неделю возвратился оттуда на трех бригантинах и привел с собой сто сорок невольников-христиан. Так ему удалось не только разжиться деньгами, в которых он давно нуждался, – он обрел авторитет, снова склонил к себе сердце господина и пересел на кальетэ. Впредь Мурад будет пиратствовать в одиночку; он получит полную свободу, когда Караджа Али после сражения у Лепанто переберется в Стамбул. Мурад быстро прибавит к славе и всеобщее уважение, став алжирским капуданом, а затем и санджак-беем Моры (Пелопоннеса)[1576].

Беннассары сравнивают корсарство с социальным трамплином[1577], и оно, должно быть, возвысило многих вроде Улуджа Али и Мурада. Оно позволяло и найти покровителя, и многому научиться под крылом известных пиратов, и завести политические, торговые и финансовые связи. Корсары побуждали невольников, сведущих в морском деле, принимать ислам; дарили им корабли, рабов и капитал, как Караджа Али – Мураду; давали долю в промысле, как крупные компании – управленцам высшего звена. И когда кто-то даровал свободу своему рабу, это еще не означало разрыва; просто менялся правовой статус сторон. Бывший господин все так же покровительствовал невольнику, а тот, оставаясь верным, связывал с первым судьбу.

Не следует забывать, что Улудж Али вышел из-под крыла Тургуда-реиса, а для Улуджа Хасана и многих пиратов Тургуд был покровителем. В разделе 2 мы уже отмечали, что в первой четверти XVII века среди голландских реисов Алжира был распространен такой патронаж, – скажем, Кючюк Мурад пользовался благосклонностью Сулеймана-реиса. А прославленный Али Биджинин почти основал с его ведома целую корсарскую школу, где воспитал прославленных реисов: Мурада, Мустафу, Хасана и Саима[1578].

Корсарам не всегда было выгодно доставлять добычу в порт. Корабли, полные товара, замедлялись, и разбойничать было намного труднее; оттого часто сокращался и срок похода. Кроме того, когда отсталые пиратские порты с их низким спросом внезапно наполнялись товарами, это вело к падению цен. Продажа добычи в зажиточных европейских портах сулила большую прибыль, и именно поэтому, когда товары, захваченные на голландских кораблях в Ла-Манше, запретили сбывать в Лондоне[1579], знаменитый Канарьялы Али-реис метал громы и молнии, заявляя, что такие действия не соответствуют Десятой статье капитуляций[1580]. Ведь какой был смысл тащить столько добра на ту сторону Гибралтара? Разве торговцы, купив его в Алжире, не привезут все обратно в христианские порты?[1581] И так поступали не только османские корсары. Как нам известно, некий бриг с четырнадцатью банками, неведомо как захватив мусульманский карамюрсель, сразу же продал грекам все обнаруженное на корабле зерно, да еще и за бесценок[1582].

Помимо прочего, с экономической точки зрения было нерационально везти рабов в Магриб и кормить их там годами. Те уже перешли в разряд выкупных пленников, поскольку в эпоху парусников гребцы уже не требовались так остро. Иных занятий, кроме гребли, для невольников на корсарском корабле не находилось, а потому перевозка рабов в Северную Африку не только влекла дополнительные расходы, но и снижала вероятность того, что тех выкупят. Конечно же, некоторые забирали свою долю дохода, отпуская пленников прямо на месте. Стамбул даже настаивал на том, чтобы реисы доставляли христианских аристократов в османскую столицу, а не продавали «задешево»[1583].

Устроив набег, корсары, желающие сразу же продать пленников, поднимали белый флаг, и у родных оставалось день-два, чтобы спасти христиан, удерживаемых на палубе. Белый флаг, который на Западе называли bandera de rescate/bandera di riscatto («флаг выкупа») или bandera de seguro («флаг безопасности»), поднимали: Тургуд в 1548 году в водах Прочиды[1584] и в 1558-м – в Реджо-ди-Калабрии[1585]; также три кальетэ в Кабо Фалконе[1586] (имена реисов нам неизвестны), а в 1585-м – Арнавуд Мурад на острове Лансароте[1587].

На побережье, с его неразвитой денежной экономикой, крестьяне, пытаясь найти немалые средства в кратчайший срок, бежали к ростовщику или же продавали все что имели. Выкупная цена рабов была намного ниже обычной, но для пиратов таков сбыт оказывался выгоднее, нежели доставка пленников в Магриб, – особенно если для тех не оказывалось работы. В XVII веке, когда на галерах уже хватало гребцов, а на парусниках они особо и не требовались, удержание рабов влекло лишь убывающую доходность (diminishing returns). В любом случае было экономически бессмысленно задействовать рабов в мелких городских поручениях, дожидаясь, пока им на помощь прибудут христианские монахи или же посредники в выкупе.

Низкая цена выкупа – еще не повод забывать, что переговоры с корсарами (исп. alafia; алафия) проходили очень сурово. В 1582 году Улудж Хасан уплыл, разгневанный предложенной суммой в 25 тысяч дукатов[1588]. Торги с Арнавудом Мурадом на берегах Картахены в 1602 году тоже ни к чему хорошему не привели: гази отпустили только пятерых, а двоих регидоров (исп. regidor – член муниципального совета), за которых запросили тысячу дукатов, оставили на произвол судьбы[1589]. Иногда плату брали не только деньгами. Например, Барбарос Хайреддин захватит 9000 человек на острове Липари, разграбив его при поддержке османского флота[1590]. Мессинцы предложат за них 15 000 дукатов, но пирату этого не хватит. Согласно одному из источников, Барбарос захотел еще столько же, а кроме того, затребовал 8000 кинталов (центнеров) сухарей. Мудрый выбор для корсара, проводящего операции с крупным флотом вдалеке от центров снабжения! Другой источник упоминает лишь о сухарях и утверждает, что взамен волки-корсары согласились возвратить не только стариков и калек, но и святыни, взятые из монастырей и церквей (le cose sagre ed ecclesiastiche e le persone vecchie et decrepite). Но, как бы там ни было, свободу продавали за сухари[1591].

Освобождение пленников на месте за выкуп часто практиковалось в Восточном Средиземноморье[1592]. Письмо от 1519 года, найденное Николя Ватини в архивах дворца Топкапы, повествует и о «мусульманах, сошедших с кораблей после того, как выкупили себя» из плена у рыцарей-иоаннитов, на тот момент еще бывших на Родосе[1593]. Собственно, рыцари не хотели везти пленников на упомянутый остров, пусть даже тот находился совсем рядом; и еще больше было их нежелание доставлять невольников на Мальту.

Порой за плату возвращали не только пленников, но и корабли с товарами. В 1778 году, когда Гульельмо Лоренци захватил два корабля, идущих из Думьята в Яффу и Акку, турок-торговец – владелец мешков с рисом, бывших на борту, – пообещает пирату выкупить товар при помощи компаньонов, если рис будет доставлен до Яффы. Лоренци исполнит желание торговца и отправится в порт, где позволит одному из капитанов сойти на берег и доставить упомянутым компаньонам послания, написанные владельцем риса. Однако через 24 часа вместо шести тысяч талеров, которые Лоренци требовал в обмен за выдачу экипажа с товарами (напомним, что в цену не включалась стоимость свободы путников)[1594], он получил три разных письма: одно – от французского консула, другое – от заместителя английского консула и третье – от христианских священников Яффы. В письмах те извещали Лоренци, чтобы он не рассчитывал на требуемую сумму, и просили его немедленно удалиться от здешних берегов.

Лоренци, не получив никаких денег и потеряв отосланного на сушу реиса, уже собирался плыть дальше, но торговец убедил его отправиться в Бейрут. Мальтийский капитан, войдя туда под французским флагом, лично торговался с санджак-беем (portatosi il governatore di d.o luogo abbiamo parlato per il ricattito) и вернулся, разъяренный суммой в 15 000 курушей (piastre), предложенных ему за путников, экипаж и товары. Восемь пленников скончаются по пути; еще 98 рабов и 15 женщин ему придется кормить на протяжении двух месяцев[1595].

Иногда добычу делили еще до возвращения в порт. Пьер Дан упоминает о восьмидесяти кораблях и 4 752 000 экю, потерянных французами с августа 1628 года до конца 1634-го; между тем алжирцы за первые тридцать лет XVII века приобрели 600 с лишним кораблей и 20 миллионов лир, то есть пять миллионов экю. Данные свидетельствуют о том, что большинство судов, захваченных корсарами, не доходили до порта[1596]. Есть и непосредственные доказательства: в 1540 году Тургуд, попавший в руки к христианам, как раз делил добычу в заливе Джиролата, что на западе Корсики[1597]. Как мы уже говорили, в 1582 году Улудж Хасан-паша, решив промаслить корабли на острове Асинара, разделит между их экипажами семьсот пленников[1598]. Через четыре года уже Ахмед-паша, ограбив берега Рима и Корсики, доставит поживу в Изолла Росса[1599]. Когда после таких набегов, совершаемых целым флотом, распределяли награбленное, каждый корабль получал свою долю в зависимости от тоннажа[1600]; однако строгие правила еще не означали отсутствия распрей. Не раз при распределении трофеев равноправные реисы, среди которых находился и капудан, затевали ссоры, – так и заканчивалось их совместное партнерство[1601].

А что же было с торговыми кораблями, попадавшими к корсарам? Решение о том, присваивать ли судно, принимали в зависимости от его состояния и стоимости, а также от потребностей порта. Корабли обходились корсарам недешево: в Северной Африке не хватало древесины. Как мы уже упоминали в разделе 3, захваченные галеры разбирали и переделывали на менее прочные кальетэ. Верфи в корсарских портах существенно отставали от европейских, и разница стала еще более ощутимой в эпоху парусников. Мы отмечали, что на кораблях размещали все больше тяжелых пушек. Парусники было все сложнее строить, и пусть даже во второй половине XVII века их делали много, это решало проблему лишь отчасти. В 1679 году в Триполи семь из тринадцати парусников были построены в чужих странах, а судя по рапортам английского консула, из кораблей, пополнивших трипольский флот в 1677–1679 годах, только один сделали на местной верфи[1602].

Если же корсары решали снарядить в порт торговый корабль, его нужно было либо «переправлять» буксиром (такое судно называли актарма), либо же направить на него самих «переправщиков» (осм. актармаджи), то есть экипаж[1603]. И приходилось делать выбор: или замедлить флот, или потерять моряков. Ко всему прочему, такие корабли, отправляемые без солдат, легко становились жертвой христианских военных судов и корсаров. Осенью 1683 года в Атлантическом океане Шевалье де Лери заметит судно, которое вели в порт 30 моряков, и после недолгой погони затопит его где-то между мысом Спартель и Арзилле; экипажу чудом, с помощью Всевышнего, удастся добраться до берега и спастись[1604]. Порой на такие корабли сажали женщин с детьми[1605]. Следует принять во внимание, что ни для тех, ни для других, захваченных в набеге, на корабле занятия не находилось, и они попросту не вынесли бы пребывания в трюме. Подобные опасения не касались мужчин, которых можно было посадить за весла или же просто посадить под замок.

Не раз корсары брали захваченный корабль в свой флот. В 1790 году так сделал мальтиец Лоренцо Стафраг, не устояв перед красотой греческого кырлангыча, который с боем достался ему в порту Пеллериццо. Но при этом он спалил свое кальетэ, велев перетащить все товары и боеприпасы на кырлангыч, который и доставит его обратно к Мальте[1606]. Джон Уорд, отчалив от Туниса, возглавит один из переправляемых кораблей после того, как затонет его «Содерина»[1607]. И у корсаров была еще одна традиция – прежде чем затопить судно, его обирали дочиста, унося не только товары, но и паруса, порох, пушки и другое военное снаряжение[1608].

От корсарского насилия можно было спастись, лишь выплатив харадж. К примеру, Эгейские острова, которые османы не могли защищать, достигли такого соглашения с мальтийскими корсарами в XVIII веке[1609]. А еще раньше, в 1543 году, когда османский флот под предводительством Барбароса Хайреддина объявился у берегов Лигурии, генуэзцы защитили свои земли от корсаров, заплатив им и отпустив Тургуда-реиса. А через 10 лет корсиканцы дали пиратам 100 000 экю, чтобы спасти от разграбления Бонифачо[1610].

Откупались от пиратов и корабельные экипажи. В 1582 году капитан судна из Рагузы, попавшись Улуджу Хасану, сумел за 9000 экю спасти не только себя и зерно, но и кормчего с секретарем[1611]. Здесь следует привлечь внимание к двум моментам. Во-первых, корсары не должны были нападать на корабль из Рагузы, охраняемый султанскими ахиднаме. Впрочем, дело здесь темное: корабль перевозил зерно между двумя портами, подчиненными Габсбургам. Поэтому можно сказать, что о сумме договорились. Рагузский капитан сумел избавиться от дипломатической волокиты, которая бы тянулась годами, дорого бы ему обошлась и могла бы окончиться ничем, а пиратам не пришлось искать, где сбыть захваченный товар, и пробиваться через препоны Стамбула. Другой немаловажный штрих: деньги не выплачивались на месте, а должны были прийти по векселю через три месяца. Где найти более явное доказательство того, что развитая система оплаты между гази и их жертвами, основанная на сети доверия, существовала еще в XVI столетии?

Можно привести и иные примеры. Де Аранда и его друзья, полагая, что гази держат свое слово, решили предложить им 32 000 патагонов[1612], лишь бы те не брали их в плен и доставили к христианским берегам; только, к сожалению, их капитан о том не знал и вовлек всех в беду[1613]. А иногда капитаны оберегали путешественников и платили за них сами. Один из капитанов христианской тартаны уплатил 4600 пиастров за мусульманских пассажиров с их товарами, когда те попали в руки Пьетро Зелалиху[1614]. Вероятно, это была неплохая инвестиция, если учесть, что они принадлежали ко двору османского султана.

Теперь рассмотрим, от чего корсары презрительно отказывались. Гази часто отпускали пленников, непригодных к работе и продаже или неспособных выдержать обратную дорогу в порт. В 1627 году они разрешили уйти какому-то калеке в Исландии[1615], а через четыре года в Балтиморе – двум старикам[1616]. Корсарам категорически запрещалось брать в плен монахов из орденов тринитариев и мерседариев, выкупавших невольников[1617], а также торговцев и дипломатов, имевших султанские бераты, при каких бы условиях те ни попали в руки захватчиков.

Но если освобождение пленников на суше не составляло проблем, то в море дела обстояли иначе. Что оставалось делать с теми, кого не брали в неволю? Из рапорта, датированного 1637 годом, мы узнаем: корсары Сале просто-напросто бросали их в воду или же оставляли на первом повстречавшемся острове[1618]. Однако корсары, захватившие судно «Ребекка» (Rebecca), плывшее под английским флагом и нагруженное серебром ценою в четверть миллиона фунтов, были так счастливы, что освободили всех невольников, усадив их в шлюпку[1619]. К тем, кто пострадал в морском сражении, могли прислать врача, но все тяжелораненые и непригодные для рабства шли на корм рыбам вместе с погибшими[1620]. Брать на корабль раненых не имело смысла ни с экономической, ни с навигационной, ни с медицинской точек зрения. Да и мальтийцев вряд ли назовешь более милосердными: часто судьбу христианских путников, попавшихся им в руки, решали какой-то беспросветный остров или же крохотная лодка[1621].

Теперь посмотрим, как трофеи распределялись между теми, кто вкладывал деньги, и теми, кто совершал сам разбой.

Вот первое, на что следует обратить внимание: когда кто-либо захватывал корабль (будто обоз в сухопутной войне), солдатам тут же разрешалось забрать себе часть вещей и товаров. Секретари не регистрировали то, что находилось в карманах моряков, каютную утварь, еду и отданные на разграбление товары (karapartal)[1622], хранившиеся посреди двух палуб. Как говорили в ту пору: «Стоит взглянуть, кто брал, и ясно, что забрали»[1623]. Расхищать карапарталь на сдавшихся кораблях запрещалось – видимо, чтобы солдаты решительнее воевали (на суше так действовало право на трехдневный грабеж захваченного города)[1624]. Не раз тот, кто первым увидел корабль-жертву, и тот, кто первым устремлялся на его палубу, получали в награду и деньги, и пленников, – так поощряли солдат[1625]. Вещи в капитанской каюте не считались карапарталем, и их забирал корсар-реис.

После этого груз, находившийся под палубой, регистрировал секретарь-ходжи, чтобы высчитать все необходимые налоги по возвращении в порт, и вкладчики справедливо получили свою долю. Три группы получали часть захваченной добычи – деньгами, вещами или рабами. Во-первых, доля уходила государству, и сколько бы ее ни называли «пенчиком»[1626] (от перс. «пятая часть»)[1627], обычно она составляла 10–14 %[1628]. Отметим, что бейлербеи, управлявшие портами, деи или беи брали свою долю пленников – восьмую, а порой даже пятую часть, и выбирали первыми[1629]. Процент налога, принадлежавшего государству, менялся и в зависимости от того, кто его взимал. Как пишет Соса, Улудж Хасан мог мгновенно повысить пенчик (седьмую часть дохода) до пятой части. И еще, словно ему не хватало выкупных рабов, Улудж выдвинул условие: экипажи корсарских судов, бросавших якорь в порту, были обязаны обращаться к нему как к инвестору, когда отправлялись в походы. В годы перебоев с поставками зерна Улудж, скупив на рынке всю пшеницу, продал хлеб по вдвое завышенной цене. Потом он сделал то же самое со сливочным и оливковым маслом, с медом и овощами, и народ так вознегодовал, что отправил к султану делегацию с прошением об отставке жадного венецианца с поста[1630]. Но пусть Улудж Хасан и был скаредом, он не мог делать так вечно. Опять же, когда пенчик в Сале вырос до 20 %, так случилось лишь из-за того, что порт потерял независимость и перешел в собственность марокканского султана. А когда султан стал судовладельцем, доля выросла до 60 %; кроме того, с 1678 года султан получал всех рабов за ничтожную плату – 50 экю[1631].

Впрочем, если не считать таких уникальных ситуаций, то те, кто покушался на долю, принадлежавшую корсарам, серьезно рисковали, и это влекло последствия намного более серьезные, чем делегация, посланная в Дерсаадет. Бунт 1659 года, начавший эпоху деев в Алжире, вспыхнул после того, как бейлербей Ибрагим-паша не нашел денег на отправку в Стамбул, и боясь, что его снимут с поста, покусился на выплату, присланную корсарам из столицы. Пашу можно было понять. Присоединившись к султанскому флоту, участвовавшему в Критской войне, гази оказались без добычи: им просто некогда было разбойничать. Выходит, паша законно претендовал на султанскую выплату. Но эта «логичная» претензия взбесила корсаров; заключив Ибрагима в тюрьму, они пригрозили ему казнью, и эпоха бейлербеев закончилась[1632]. Подобное происходило и в Триполи. Против Османа-паши поднимут целых два бунта – в 1652 и 1672 годах – из-за несправедливого раздела добычи[1633]. После восстаний все захваченные пленники в 1673 году достались паше, но началась эпоха деев, которым уже доставалась не более чем половина рабов, а остальных продавали на рынке, распределяя выручку среди экипажа[1634].

Наряду с этим не существовало какого-либо определенного правила о разделе кораблей. Мы знаем, что в 1510-е годы Оруч-реис отдал «половину пользы» (стоимости) захваченного им корабля тунисскому султану[1635]. Однако такой высокий процент мог побудить султана к инвестициям в морские авантюры. В любом случае крайняя нехватка древесины и корабельного материала в североафриканских портах вынуждала власти требовать себе корабли, захваченные пиратами. Впрочем, на деле это оказывалось невозможным. Какой прок был корсарам вести корабль до порта, чтобы не получить за него ни гроша?[1636] Правила смягчатся лишь после 1640 года, когда появятся принципы раздела кораблей и другого имущества[1637].

Перед тем как делить оставшиеся деньги между инвесторами и участниками морского похода, требовалось уплатить мелкие подати, «бадж» (налог, в частности таможенный). Для порта он справедливо составлял 1 %, но в обычай вошло дарить такую же сумму и местным мурабитам[1638]. Подобные подношения духовным лицам ради благоволения фортуны делали не только гази. По закону, вышедшему в 1583 году, каждый из корсарских кораблей, возвращавшихся на Мальту, был обязан отдавать 5 % добычи монахам в Валлетте; а кроме того, экипажи еще и освящали суда за 3 %, прежде чем оставить порт[1639]. И пираты четко выплачивали указанные суммы – не такие уж и большие, – чтобы поддерживать в народе представление о священной войне, позволявшее им узаконить морской разбой. А кроме того, как без молитв мурабитов и монахов спастись от внезапных бурь и трезубца Посейдона?

Итак, после уплаты баджа и государственной доли оставшаяся часть добычи доставалась инвесторам и участникам похода. Если захваченное судно принадлежало к торговым, его делили поровну обе группы; если военным, то доля инвесторов составляла три четверти, а доля экипажа – всего четверть[1640]. Такая пропорция, должно быть, указывала на то, что пушки, ружья и порох, приобретаемые на военных кораблях, приносили больше дохода, нежели товары для торговли. И если инвесторы получали прибыль соразмерно взносам, то среди экипажа добыча распределялось по частям (parte) в зависимости от «заслуженного права и способностей» каждого. «Газанаме Халиля-паши» напоминает о важности справедливого дележа таким образом:

То же газават-наме (поэма о войне за веру) описывает, сколь точно каждому выделяли долю после того, как хумс передавался в бейтюльмаль, общественную казну, и государство, согласно шариату, брало свою часть:

Если какой-то корсарский корабль возвращался в порт, сразу же появлялись служащие и проводили опись добычи; в XVIII веке так выдавались хюджджетуль-ганаим и хюджджетуль-пенчик (документы, подтверждающие право на добычу и ее пятую часть)[1643]. О количестве захваченных рабов, как и о стоимости товаров, извещали дея; тем временем европейские консулы проверяли, нет ли среди пленников, заключенных в темницу, их соотечественников. Отобрав себе невольников, дей посылал на судно секретаря, и тот вместе с корабельным секретарем подсчитывали стоимость добычи. А когда изымали все, что причиталось дею, захваченное имущество либо делили по частям, либо же, если делить было сложно, продавали на рынке, а деньги распределяли среди тех, кто входил в долю[1644].

Здесь следует кое-что прояснить. Из-за того, что предложение внезапно становилось широким, падали цены, а это немаловажно по двум причинам. Во-первых, польза от корсарства оказывалась существенно меньшей, чем наносимый им вред. Другими словами, потери европейцев вовсе не означали пиратской прибыли. Во-вторых, обогащался сильнейший или же тот, кто ожидал благоприятного момента, не продавая товары. Ничего удивительного, что обычно в этом везло не корсарам, которым вечно требовались деньги, а дею[1645].

Но как менялся пай в зависимости от того, что причиталось участникам морского разбоя? Нам ничего не остается, кроме как на основании источников тех лет указать распределение паев, зависевших от времени и места. Надеемся, что в целом мысли, на которые наводят эти данные, придутся по душе любителям истории. Собственно, цифры касаются периода, когда добычу делили мирно. Как пишет Джованни Баттиста Сальваго, из трехсот паев (доля экипажа) офицерам доставалось по 4, ходже – 6, кормчему – 8, левендам и янычарам – по 1,5[1646]. Пьер Дан указывает похожие цифры: реис забирал 10, 12 или же 15 частей добычи; по три пая получали пара лоцманов, двое кормчих, болюкбаши, одабаши, главный пушкарь и врач; столярам (maоtre de hache), конопатчикам, морякам, пушкарям и янычарам доставалось по два пая; добровольцам – по одному[1647]. Доля, которую присваивал реис, могла меняться на разных кораблях; в XVIII столетии капитанам корветов и фрегатов доставалось от 32 до 45 паев; тем же, кто командовал шебеками, – 25–28; реисам бригов и полакров – 20–25; наконец, командирам гулет[1648] – 16–18 частей[1649]. По словам Арвьё, писавшего значительно позже, чем Дан, реис получал 40 частей добычи; болюкбаши – 30; офицер – 10; солдат – 5, а невольник – 2–3[1650]. Похоже, паи реисов и офицеров сократились в начале XVIII века. Например, первый и второй реисы, а также ходжа, главный пушкарь и векильхардж отбирали себе по три части. А вот три часовых реиса, как и столько же простых пушкарей, а еще восемь столяров получали по две. Доля солдат и моряков менялась от полутора до трех частей в зависимости от их опыта и способностей[1651].

Если же в походе не удавалось поживиться, воины возвращались с пустыми руками, и вкладчики были обязаны покрыть только расходы на их питание[1652]. Впрочем, впоследствии искусные реисы могли еще спокойней принимать солдат на корабль, а солдаты – решительнее воевать.

Статусы раба и свободного не влияли на уменьшение доли. Паи моряков и гребцов (по большей части невольников) отбирали хозяева, оставляя первым малую толику[1653]. Доля рабов, принадлежавших государству, уходила в казну. Пленники урывали от нее крохотные части – несколько курушей, не больше, да и те удавалось заполучить не каждому. Надо отметить, что дей в Триполи вознаграждал некоторых рабов: врача, конопатчика и векильхарджа[1654]. Пассажирам, если те были, тоже могло кое-что перепасть[1655], – впрочем, лишь если корсарством занимался торговый корабль. «Газават» утверждает, что и невольникам-мусульманам, спасенным с корабля неверных, давали часть добычи[1656]; но даже если это правда, то, откровенно говоря, я сомневаюсь, что такой обычай был распространен.

Пай пленных доставался государству. Сальваго поведал нам, как в Алжире бейлербей официально провозглашал таких пленников мертвыми и присваивал себе их долю добычи, жалованье и даже все их вещи. Однако в Тунисе, по словам того же Сальваго, все было иначе. Там освобожденные пленники могли вытребовать себе помощь в размере пятидесяти испанских реалов-восьмериков[1657], к тому же удавалось отстоять и жалованье, и имущество[1658].

Но хватало ли этих паев на жизнь? «Газават» повествует о том, как в начале 1510-х годов наши гази в одном из зимних походов получили по 195,5 алтын (тур., осм. алтын – золотая монета). Когда делили добычу с пяти барч, то на одного человека пришлось по 7,5 кантаров сахара, 12 свитков сукна и 125 рулонов ситца, тогда как порох, каменные ядра и корабельная древесина, вероятнее всего, ушли государству. Из указанных кораблей два были нагружены сукном, один – сахаром, другой – древесиной для реев, тросами и дегтем, последний – порохом и ядрами. В целом поход длился 33 дня; добавим и то, что корсары разграбили Форментеру и захваченные там 200–300 рабов были распределены между экипажами. Опять же, в «Газавате» читаем, что в другом походе на одного человека приходилось: 185 алтын; 17 зир [1 зира = 60–80 см для тканей] качественного венецианского сукна; 225 зир «тончайшего»; 8,5 кантаров железа; две пары ружей и пистолетов[1659]. Впрочем, такие данные явно преувеличены или же исключительны, особенно если говорить о чектири; в среднем добыча была меньше. Значительно выше оказывались доли на парусниках[1660], – там был меньше сам экипаж, там не требовались гребцы, и именно на парусных судах корсары грабили торговые корабли, перевозившие больше груза.

Заметим, что Даниэль Панзак обращает внимание на невеликий доход от паев, пусть и по данным из XVIII столетия, когда корсарство уже переживало полный упадок. Но если посмотреть на цифры, которые приводит сам Панзак, несложно понять, что корсарство даже в те времена было выгоднее службы в армии. Например, янычары, ушедшие в пираты, были вдвое богаче тех, кто нес службу на суше; моряки-корсары – вчетверо богаче янычар (и в восемь раз богаче обычных моряков). Разницу между состоянием янычар и моряков можно представить как один к четырем, поскольку последние получали от добычи вдвое больше (3 пая против 1,5) и, в отличие от янычар, чаще занимались корсарством. Реисы богатели больше простых офицеров (болюкбаши, одабаши), за исключением аг. Каждый, кто уходил в пираты, становился зажиточнее собратьев по ремеслу[1661]. И даже в самые тяжелые свои времена корсарство не могло не привлекать.

Успешный путь корсара мог завершиться уходом на покой. Менефшели Али, капудан трипольского флота, вышедшего в поход в 1679 году, так и не возвратился из критского порта Гераклион, оставшись там вместе со всеми своими товарами и деньгами. Впрочем, вряд ли такую отставку можно назвать добровольной. Скорее всего, на решение Али повлияла безуспешная попытка переворота, предпринятого им против дея Триполи, и политическая нестабильность в городе, где подходила к концу сама эпоха деев[1662]. Кто-то уходил в тень сразу после того, как срывал немалый куш. А как-то один турецкий солдат, ушедший в пираты и всеми правдами и неправдами скопивший 200 патагонов, решил впредь промышлять разбоем лишь на себя. Он смог купить лишь крохотное судно без палубы – и не знал, что принял самое важное решение в своей жизни. В 1639 году гази, отчалив к испанским берегам вместе с шестнадцатью солдатами, не рассчитывали на крупную добычу. Но им повезет – и они найдут шестьдесят слитков золота, которое торговцы из Кадиса планировали тайно вывезти из Испании на английском корабле. Так наш герой, турецкий солдат, вчера еще нищий, вдруг получил 30 000 патагонов как инвестиционный капитал и теперь мог играть даже в высшей лиге. Но зачем испытывать судьбу? Когда солдату предложат звание реиса, он заявит, что много лет рисковал ради двухсот патагонов и отныне желает лишь одного – спокойно дожить на суше все свои оставшиеся дни. Женившись на богатой мудехарке, наш герой сойдет с корсарской сцены[1663]. И как не склонить голову перед этим опытным корсаром, верно обналичившим фишки и сделавшим то, что оказалось не под силу Джордану Хамли у Марио Пьюзо?

Другой пример корсаров, при первой возможности уходящих в тень, – Кара Оккеш, банщик, ушедший в пираты в 1656 году. За компанию с друзьями, раздобыв какую-то старую посудину, он отправился в свой первый поход и сразу же захватил марсельский корабль «Нотр-Дам де ла Гард» (Notre-Dame-de-la-Garde) и 400 000 экю[1664].

Посмотрим и на обратную сторону медали. Средиземное море, суровое к рыбакам, терпеливо ждало не только хороших охотников – скажем, Шабана-реиса, который никогда не возвращался без добычи, – но и плохих, как тот же Мустафа Кади, не сумевший захватить ни одного суденышка за все свои тринадцать походов[1665]. Иногда же и целый флот мог попусту совершать набеги. В 1605 году такая неудача постигла тунисцев, вернувшихся в Бизерту с пустыми руками[1666]. Безусловно, эти два примера – не исключения. С 1679 по 1685 год из ста двадцати кораблей двадцать (16 %) возвратились в порт Триполи ни с чем[1667]; а в начале XVIII столетия, во время войны за испанское наследство, 91 (33 %) из 276 зеландских капитанов надолго лишились добычи[1668].

Неудача обесценивала реиса в глазах команды. Не раз пиратские экипажи, теряя доверие к командирам, поворачивали корабль в порт[1669], чтобы попытать счастья на другом судне. И если солдаты Мустафы Кади оказались весьма терпеливыми, то в целом палубная демократия, приписываемая пиратам Атлантики[1670], была неизбежной для каждого, кто выходил в море.

Потери по небрежности вызывали у людей ярость. В 1607 году, когда шторм застигнет в критских водах гигантский галеон «Содерина» (Soderina), вооруженный 70 пушками, его прогнившие доски треснут, и 350 мусульман вместе с 50 христианами уйдут на дно. Реис, знаменитый корсар Джон Уорд, спасется на одном из захваченных кораблей, но когда он возвратится в Тунис, его в гневе встретят родные погибших, и пирату даже придется скрываться от них в павильоне, взятом в осаду горожанами[1671].

В этом последнем подразделе мы попытаемся прояснить доход корсаров от захваченной добычи. И здесь прежде всего следует сопоставить рабов со всеми иными товарами. В XVI веке, когда господствовали чектири, невольников – живую силу, ставшую с приходом парусников выкупным товаром, – в основном захватывали в прибрежных регионах; собственно, в Средиземном море, где берег всегда близко, торговцы со спутниками часто могли выбраться на сушу, если не получалось уплыть от пиратов. Согласно рапорту из марсельских архивов, когда в 1620 году на шести из пятнадцати французских кораблей корсарам не удалось набрать невольников, на остальных девяти они пленили 124 человека; получается, что в среднем на судно приходилось по восемь рабов. На следующий год захвачено пять кораблей; об одном нам ничего не известно, но остальные четыре достались пиратам пустыми[1672]. Со ста четырех кораблей, захваченных с 1668 по 1678 год, в Триполи доставили 2450 христиан; то есть в расчете на каждый корабль – всего-навсего по 20 пленников[1673]. В те дни Бейкер, английский консул в Триполи, отмечал, что в 1679–1685 годах корсарам удалось поработить людей лишь на тридцати кораблях, хотя в целом они захватили семьдесят одно судно[1674].

Впрочем, в успешном набеге удавалось разжиться и на сотни или даже тысячи рабов. Согласно Санудо, в 1501 году Кемаль-реис вывез с берегов Сардинии 1050 рабов[1675]. В августе 1503 года шестнадцать османских кальетэ, высадив у Фераклоса 500 солдат, поймают 80 пленников[1676]. В 1535 году Барбароc, сдав Тунис Карлу V и убегая от него, причалит к Менорке; источники утверждают, что оттуда реис вернулся в Алжир, захватив 5700 рабов[1677]; впрочем, цифра явно преувеличена, если принять во внимание, сколько чектири он возглавлял. Похожую цифру мальтийские источники приводят и тогда, когда говорят об острове Гозо, разграбленном султанским флотом в 1551 году; Пияле-паша вывел оттуда 5000 невольников[1678]. Как их оказалось столь много? Это можно объяснить как тем, что речь идет о походе султанских войск, так и тем, что сам остров маленький и скалистый: там некуда бежать и негде скрыться. Значительную цифру указывает и Фуркево, французский посол в Мадриде: он упоминает о захвате четырех тысяч рабов во время похода на Гранаду, но, вероятнее всего, он попросту пересказывает преувеличенные слухи[1679].

Более логичные данные приводит Соса касательно 1580-х годов. Да и вряд ли можно найти свидетеля надежнее, нежели очевидец, который пишет из самого Алжира. По словам монаха-португальца, в 1582 году Улудж Хасан взял пятьдесят пленников в Монтичелло (ок. 11 км от Генуи) и столько же в деревне Пинеда (13 км от Барселоны). А в 1585 году безжалостный Арнавуд Мурад-реис переплывет на своих галерах Гибралтар и, высадив 250 стрелков на острове Лансароте, возьмет там в неволю полсотни человек. Еще год спустя Ахмед-паша пленит 240 жителей корсиканской деревни Фарингола, хотя на следующий год вернется из похода почти с пустыми руками: ему удастся захватить лишь двух человек в Пара (10 км от Генуи)[1680].

И сколько бы Сальваторе Боно ни рассказывал нам о мерах против корсаров и о наблюдательных башнях по всему христианскому побережью[1681], – и сколько бы Роберт Дэвис ни убеждал нас в том, что прибрежные укрепления сократили число высадок и корсары просто не могли напасть на внутренние поселения вроде Фонди, Террачины и Рапалло[1682], – похоже, все береговые набеги в XVII веке оказывались весьма прибыльными. По данным Эллен Фридман, всего 31,9 % испанцев, попавшихся в плен в 1570–1609 годах, были захвачены на берегу, тогда как в 1610–1619 годах эта доля возрастет до 54 %, а в первой половине XVII века будет меняться от 40 до 43 %. Должно быть, совершенствование фортификаций на самом деле мешало проводить осады и многодневные грабежи хинтерланда; но корсары совершали еще больше высадок и все так же уводили невольников.

Это подтверждают и первоисточники. Доход от набегов, совершаемых в 1613 году, можно представить так: 120 пленников захвачено на острове Санта-Мария (Азорский архипелаг); 700 – на Порту-Санту к северо-востоку от Мадейры; за два набега в целом 900 – с острова Пена, что возле берегов Галиции; и 500 – из деревни Сан-Марко, расположенной между Мессиной и Катаньей[1683]. Летом 1617 года корсары снова напали на остров Порту-Санту: восемь пиратских парусников, высадив на нем 800 солдат, взяли 1200 рабов и расхитили все что можно, вплоть до церковных колоколов[1684]. Спустя четырнадцать лет набег на Балтимор окажется более скромным: пираты захватят 109 человек (мужчины – 22; женщины – 33; дети – 54); однако стариков отпустят[1685].

Все это происходило в беззащитных областях в бескрайнем океане, но не стоит думать, будто дорогостоящие оборонительные системы Средиземного моря останавливали корсаров. В налете 1624 года гази захватили в Перасте 443 человека; потом направились к Корфу, но смогли увезти оттуда всего 16 пленников (из них 13 женщин), поскольку в районе острова базировались главные военно-морские силы Венеции. На Паросе и Антипаросе, охраняемых не столь хорошо, пираты забрали 264 невольника[1686]. В первом же походе 1637 года, в котором как гребец участвовал Фрэнсис Найт, из деревни, что на берегу Генуэзского залива, вывезли 365 пленников, во втором, напав на Кальпе, что между Валенсией и Аликанте, увели в плен 315 человек, правда, в последнем случае пришлось довольствоваться женщинами и детьми, – мужчины работали в поле. Впрочем, никто из разбойников не жаловался[1687]. Через год в еще одном походе к берегам Калабрии корсары захватят 115 человек, или же – 3,8 % (из 3000 населения); вот только это по большей части будут старики или люди, негодные к тяжелой работе[1688].

А как все выглядело в общих чертах? По подсчетам Эллен Фридман, с 1575 по 1769 год испанские монахи спасли из неволи 9500 человек, 42,6 % из которых попали в плен на берегу или же в прибрежных водах; причем 26,6 % – во время рыбалки; 12,3 % – когда перевозили товары в прибрежной зоне; 3,7 % – пока пасли отары[1689]. К пленникам здесь причислены и те, кого поймали на берегу, и те, кто занимался каботажем или ловил рыбу, – что, кстати, мешает понять, насколько испанские укрепления препятствовали корсарским вылазкам. Цифры позволяют предположить, что на кораблях захватывали чуть больше невольников, нежели у берега. Но как это объяснить, если мы знаем, что в среднем с одного корабля брали намного меньше рабов, чем при набеге? Полагаю, ответ в том, что корсары обычно нападали на корабли чаще, чем на сушу, и «корабельных» пленников продавали по заниженной цене, «оптом». Это подтверждают и сведения от английского консула в Триполи: записи, упоминающие о рабах, которых тридцать раз брали в плен на кораблях, свидетельствуют лишь о шести сухопутных набегах[1690].

Подкрепляет нашу версию и статистика Эрика Чейни. По данным этого американского экономиста, изучившего двадцать две выкупные экспедиции XVI–XVII веков, из 4680 пленников, о которых сообщают документы, 79 % захвачено в море; 11 % – на берегу; 7 % – в морских сражениях. Об остальных сведений нет либо же они рождены в рабстве[1691]. В том столетии возрастает и доля пленников, захваченных на рыбалке – и становится меньше тех, кого поймали в водах Атлантики или же во время сухопутных вылазок[1692]. Все указывает на то, что после 1675 года корсары уже ослабели: они уже не охотятся на главных торговых путях и не предпринимают заметных атак на побережья.

И последнее, чему стоит уделить внимание: женщины, которые по сравнению с мужчинами значительно реже выдерживали морские переходы на далекие расстояния, в основном попадались в плен на суше. Но пока кто-либо не подкрепит это предположение статистикой, оно так и будет оставаться гипотезой[1693].

В целом рабов добывали меньше, чем товаров. По данным Бейкера, в общем невольники составляли лишь четверть, а может, и пятую часть всей прибыли[1694]. Совокупный доход от прибрежных операций был явно ниже, чем от морских набегов. Наши цифры охватывают 1798–1814 годы. И за эти шестнадцать лет ежегодная прибыль от сухопутных набегов чаще всего составляет менее 1 % от общей. Не раз она даже отсутствовала. Самые высокие из показателей здесь таковы: 36,1 % (1805), 15,8 % [год в ориг. издании не указан] и 8,7 % (1809)[1695].

Едва ли не важнейший фактор, который должен прояснить труд, посвященный средиземноморскому корсарству в Новое время – это виды корсарства; в турецком все они названы одним словом. Прежде всего, нам следует разграничить неквалифицированного морского разбойника (в английском и французском – pirate, в итальянском и испанском – pirata) от лучше организованной формы пиратства – corso, действующей в рамках правил, имевшей свои традиции и неотрывно связанной с политическим авторитетом.

Пиратство – это известный нам мелкий разбой. Поэтому не стоит тратить много времени на его представителей – грабителей, не имевших особых воззрений. В пираты шли безработные моряки либо же безземельные крестьяне, у которых за спиной не было ни государственной поддержки, ни правовых мотивов. Уж очень мелкими были устремления у таких ничтожных разбойников, которых еще в далеком прошлом Цицерон объявил врагами общества (communis hostis omnium)[1696]. «Поймать рыбацкое судно, ограбить трюм с зерном, увести несколько фермеров, украсть соль из соляных шахт у турок и рагузийцев на Неретве», – вот какими злодеяниями характеризирует пиратов Бродель[1697]. Но порой, изрядно напитавшись кровью, они расширяли дело и преображались в настоящих корсаров. Мустафа Али рассказывает нам, как последние возвышались в XVI веке, изначально не имея ничего.

Все начиналось так: горстка крестьян, скажем, с гор Каздага, научившись стрелять из лука, собирались вместе, похищали лодку у неверных и затем, скрываясь в бухтах Эгейского моря, начинали разбойничать. Перейти на новый уровень от такого промысла, который Али называет грабежом, можно было только с фыркатой, деньгами и оружием, а еще требовалось собрать экипаж. Этот второй уровень Али уже именует «кештишикенлик» (от перс. keştî – корабль и şikesten – бить, разбивать), «охотники на корабли». Если корсару удавалось разбогатеть, он мог заказать постройку кальетэ – более крупного чектири – и направиться в Северную Африку, к остальным корсарам, иначе говоря, вступить в настоящую игру. Здесь бывший пират достигал третьего уровня, «мерд-эфгенлик» (перс. merd – человек и efgen, figen – опрокидывающий, бросающий наземь); от морского разбоя он наконец переходил к корсарству и был обязан придерживаться определенных правил: не нападать на мусульман и хараджгюзаров-кафиров, вести джихад и газу и совершать намаз[1698].

На самом деле корсарство весьма отличалось. Собственно, оно было официальной деятельностью, осуществляемой по определенным правилам и под контролем политического покровителя. Пиратство предстает перед нами в форме «древних традиций, соглашений и многословных диалогов» (avec ses usages, ses acommodements, ses dialogues repétés), восходящих к Античности[1699]. Далее мы обсудим, насколько соответствовало этим правилам наше корсарство, игравшее важную роль в международном праве, которое начало быстро развиваться вслед за тем, как утвердились резидентные дипломатические представительства и центральные державы стали главной политической силой.

Для государств Нового времени, еще не монополизировавших насилие и не располагающих развитым центральным бюрократическим аппаратом[1700], корсарство в виде неофициальных войск позволяло ослабить врага, а моряки благодаря ему могли обращаться к государству, если требовалась защита (см. раздел 12). По сути, даже если корсары не подчинялись империям, они легко находили покровителей. И в любом случае им требовались порты. Зачем воровать, если никто не купит награбленное? И вполне естественно, что гостеприимные порты, отворяющие корсарам двери, брали свою дань, а если кто отказывался платить, оставалось лишь завоевать себе порт, как сделали Оруч, Хайреддин и Тургуд. Но и это не решило проблему. В эпоху, когда затраты на войны и их логистику становились все более тяжким бременем и порты не могли выстоять сами, наши гази, осознавая сложности, на коленях стояли у порога османского султана. Ну и, наконец, Средиземное море – не Карибы; здесь у каждого угла был свой властелин.

Политические покровители корсаров одновременно ограничивали их определенными правилами. Из источников складывается впечатление, будто корсары отказывались повиноваться международному праву; однако нам не стоит торопиться с выводами и надо подчеркнуть, что это исключения, которые не нарушают общего правила. Ведь большинство авторов относятся и к самим корсарам, и к их занятию предосудительно, поэтому пренебрежение установленным порядком всегда лучше всего отображено в документах.

Гораздо важнее разделить организованное и легализированное корсарство на две половины. Английские, нидерландские, испанские и португальские каперы (privateer), которые пиратствовали в Атлантическом океане и северных водах, находились в положении своеобразных слуг государства и могли вовлекаться в пиратство лишь в случае войны и на определенный срок. После того как в 1604 году был заключен мир с Испанией, они исчезли с европейской арены, ушли в Северную Африку и присоединились к османским корсарам. Со второй группой средиземноморских корсаров (corsaire) все было иначе. В Средиземном море, в отличие от Атлантики и северных вод, встречались две религии, и корсарство там было явлением постоянным. Это влекло и еще одно отличие между двумя группами. Приватиры, или каперы, совершая нападения, не заботились о законности своих действий; поэтому они легально занимались корсарством только в период войны, то есть когда о законе забывали. Впрочем, пусть и в теории, риторика священной войны означала, что корсары с обеих сторон могли и дальше спокойно пиратствовать. Но разве корсары, всегда прекращая грабежи на время мирного соглашения, не пытались договориться со всеми европейскими государствами, чтобы те на них не охотились?

Сама риторика священной войны и легальность создали странную ситуацию, при которой корсары контролировали самих себя. И сколько бы ни сетовали европейские источники, но и торговцы, и консулы Европы всегда обладали правами в диванах магрибских портов. Даже рыцари-иоанниты, военный орден, выслушивали жалобы в суде, ими же и основанном. В соответствии с корсарским правом они оценивали убытки и наказывали виновных. О чем еще, как не о правовой системе corso,свидетельствует эта ситуация, которую даже трудно себе представить в мире Атлантики?[1701]

Согласно Пеннелу, другое отличие заключается в следующем: если поступки corsaire в основном мотивировала экономика, то поступки приватиров – политика. От первых ожидались поставки в порт пшеницы, рабов и денег; частично именно благодаря такой важной роли корсаров не приравнивали к наемникам, а кроме того, они могли высказывать свое мнение в делах, касавшихся управления[1702]. Но не будем так спешить, и чтобы все эти категории не вскружили нам голову, и отметим, что на практике все эти теоретические различия, отделяющие османских, мальтийских и флорентийских корсаров от английских и голландских приватиров или же карибских корсаров – от буканьеров (buccaneer), оказываются не столь значительными. Разве северные приватиры не нашли себе занятия в Средиземном море, когда присоединились к османским корсарам? И разве не они научили османов ходить на парусных судах?

Каждый османский реис, желавший отправиться в поход, должен был подчиняться определенным процедурам и готовиться к проверкам, если не хотел «прогневать Цицерона» и оказаться вне закона, в статусе обычного разбойника.

Проверки устраивало прежде всего государство. Совершенно естественно, что власти были обязаны возлагать на себя все дипломатические и политические последствия безответственной деятельности корсаров и поэтому удерживали их под своим контролем. Прежде всего каждый, желавший заняться корсарством, должен был сдать экзамен опытным реисам и получить разрешение. Сдавшие экзамен являлись к управителю порта[1703] и после государственной церемонии, сопровождаемой чтением молитв, назначались реисами[1704]. Перед тем же, как отправиться в набег, они были обязаны получить одобрение дивана и капудана, возглавлявшего государственный флот, а также приобрести берат на корсарство, который европейцы называли по-разному: lettre de marque; letter of reprisal; commissie van retorsie или kaberbrief[1705]. В берате указывалось название корабля с именем его капитана, а также отмечалось, что поход проводится с согласия властей – тунисских, алжирских либо трипольских. Кроме этого, реису давали и особые приказы, а именно: не тревожить берега и суда дружественных правительству стран или же не нападать на врага при противном ветре[1706]. Так власти не просто показывали, что нарушителей закона ждут кара и запрет на корсарство. Они еще и пытались вести сбалансированную политику по отношению ко все более сильным европейским государствам, присылавшим в североафриканские порты столь необходимые материалы, и предотвратить их союз против своих стран.

Перед тем как отправиться в поход, корсары также должны были получить паспорт от европейских консулов[1707]. В этом паспорте, который французы называли certificat de nationalité, консул просил оказывать реису любую возможную помощь. Сам документ предназначался для предъявления офицерам той страны, которую представлял дипломат[1708]. В паспортах указывалось имя реиса, тип судна и количество пушек, которыми оно вооружено, и отмечалось, что реис получил приказ не нападать на королевские земли, и если он не нарушает это предписание, его следует оставить в покое. До тех пор, пока наши корсары исполняли условия договоров, они могли спокойно охотиться, ничуть не опасаясь флотов государств, с которыми заключили мир. Если же экипажи пускались в путь без подобных паспортов, то ожидать могли чего угодно. Когда экипаж алжирского корабля, укрывшегося от бури на берегах Руссильона, не смог предоставить губернатору паспорт, тот, не поверив, что перед ним – алжирцы, велел их обезоружить и всех до единого арестовать. Финалом трагедии стало появление испанских корсаров, которые просто сожгли пустой корабль алжирцев, оставленный беззащитным посреди моря. Слава Всевышнему, все кончилось хорошо и экипаж освободили благодаря стараниям алжирских дипломатов. В 1674 году его отошлют кораблем из Марселя на родину вместе со всеми пушками и уцелевшим имуществом[1709].

Капитаны торговых кораблей брали у консулов и копию паспорта. В разделе 8 мы уже упоминали, что корсары устраивали осмотр на палубах дружественных судов, повстречав их в море. И если экипаж торгового судна, принадлежавшего дружественной стране, хотел избежать нападения, приходилось соглашаться – и предоставлять корсарам документ, который французы называли passavant или же congé, а османы – patente. На такого рода патентах, имевших серийный номер, были прописаны имена судовладельца и капитана; пункты отправления и прибытия судна, подробности касательно груза, дата выдачи самого документа и срок его действия[1710].

Европейские государства серьезно относились к договорам с магрибскими корсарами, тщательно проверяли выдаваемые патенты и внимательно следили за тем, чтобы чиновники не творили произвол, раздавая корсарские свидетельства кому попало. Шведский устав 1730 года, ставший образцом и для голландского, изданного в 1747 году, не просто обязывал экипажи всех кораблей, миновавших мыс Финистерре, иметь при себе патент, но и говорил о том, кому их выдавать: только гражданам Швеции либо же тем из иностранцев, кто прожил на ее территории не менее трех лет. А чтобы шведский патент не приобретали представители других наций, обладатели приносили клятву в том, что они – единственные владельцы судна и будут использовать документ лишь для того корабля, чье наименование в нем указано. Если же у судна менялся владелец, надлежало немедленно известить об этом Торговую палату. Срок действия патента ограничивался одним путешествием, и по возвращении домой (в Стокгольм) судовладелец был обязан возвратить его в течение восьми дней; если же судно заходило в какой-либо иной порт, то время увеличивалось до двух недель. Наказания за несоблюдение патентных правил убеждают в том, насколько серьезно к ним относилась Торговая палата. Каждого, кто осмеливался подделать документ или же использовать его для корабля, ходившего под иностранным флагом, ждала смерть. Судовладелец тоже выплачивал немалый штраф, если указывал в патенте ошибочные данные или если корабль выходил в плавание без документа. Если же хозяин судна возвращался домой из корсарского плена, ему и на родине приходилось целый месяц провести в заключении[1711].

Если же торговый корабль отказывался от инспекции и пускался в бегство либо открывал огонь из пушек, он впредь считался bonne prise, официальной добычей. Неграмотные корсары, которым трудно было читать документы на иностранном языке, просто сверяли их с образцами, которые брали у консула. Это помогало понять, действителен ли патент, предъявленный иностранным капитаном. Иногда они даже подсчитывали количество слов и строчек, сравнивали поля, а то и клали оба документа рядом. Неудивительно, что столь примитивные методы постоянно создавали проблемы. Например, ошибка служащего в Порт-Вандре однажды стоила коммерсантам всех товаров: Сулейман-реис прибрал к рукам французскую тартану, которую застиг возле берегов Испании, лишь из-за того, что в патенте судна не хватало несколько строчек[1712]. Со временем, чтобы предотвратить подобные случаи, французы начнут выпускать этот документ на шероховатой бумаге и отдавать корсарам, идущим в поход, его верхние страницы [см. рис. 32–33][1713]. А реисы будут проверять, действительны ли предъявленные им документы, по зазубринам-шероховатостям. Была еще одна проблема: океанские суда часто отличались от средиземноморских, и корсары, незнакомые с этим, принимали за официальную добычу те торговые корабли, чьи документы были в полном порядке[1714].

Впрочем, система патентов была свойственна Западному Средиземноморью. На востоке будут пренебрегать патентами и не дадут консулам никаких образцов для корсаров[1715]. Однако бераты все чаще предстают перед нами с конца XVII века; доказано, что ими, вопреки распространенному мнению, пользовались уже в XVI столетии. Но это могли быть документы более общего характера, так называемые мюрур тезкереси (досл. «разрешение на передвижение») или же салукондук (итал. salvocondotto)[1716]. Их выдавали не только капитанам кораблей, но и иностранцам, желавшим отправиться в Дар уль-ислам. Иногда же торговцы, желая уберечься от корсаров, располагали и рекомендательными письмами от влиятельных лиц (lettera di raccomandazione)[1717]. Между тем неизвестно, насколько доверяли такого рода бератам. Документ из испанских архивов повествует о том, как в 1546 году Тургуд захватил четыре корабля, нагруженных зерном, и когда экипаж одного из них представил ему салукондук от капудан-ы дерья Барбароса Хайреддина-паши, Тургуд просто вышвырнул берат в море[1718].

Конечно, жертва и злодей могли не найти общего языка изначально, как в превосходных пьесах комедии дель арте[1719], они, по крайней мере, всегда были готовы поспорить, а потом и понять друг друга[1720]. Не будем удивляться тому, сколь прекрасные слова находит для корсаров Бродель. Так насколько же корсары придерживались международного права, все более сложного из-за военных технологий, механизмов центральных держав и резидентной дипломатии Нового времени? Пираты существовали еще с Античности – но, тем не менее, старались не выходить в поход без документов, требуемых по закону. Насколько верны популярные образы османского корсара, не признающего никаких правил, и притесняемых европейских торговцев?

Прежде всего мы должны напомнить, что нет никакого смысла писать о тех случаях, когда правила соблюдались. А кроме того, бумаги, которыми мы располагаем, отражают лишь точку зрения европейцев. Поэтому следует обратить внимание и на то, что правила нарушались не так часто и не только османами. Не будем забывать, что корсарские вилайеты господствовали в регионе и официально поддерживали торговые и дипломатические отношения с европейцами. Например, Алжир, на взгляд европейцев, вряд ли был лишь пиратским логовом – по крайней мере до начала XIX века. Это был надежный порт с развитой коммерческой и правовой инфраструктурой, где часто швартовались корабли[1721]. В корсарских портах Магриба проживали представители европейских государств, и, как мы уже упоминали, они защищали права своих сограждан, если нарушались международные соглашения. Точно так же европейские государства принимали многих послов, прибывавших из североафриканских портов. Итак, корсары вовсе не представляли собой нелегальные политические формации, с которыми не считались европейцы. И пока практическую сторону вопроса проясняет серия договоров, которые в XVII столетии подписывались все чаще, в теории такие правоведы, как Гроций и Джентили, не рассматривают магрибские вилайеты как пиратские логова, бывшие вне закона. В начале XVIII века все признают законность политических и дипломатических ролей корсаров. Такие правоведы, как Корнелиус Бейнкерсхук, считают их аналогом европейских пиратов. Впрочем, то, что корсары оказались вне закона в ХІХ веке, когда промышленная революция изменила облик Европы, а экономические факторы ограничили пиратов, все же продиктован не их активностью, все более слабой, а тем, как видели мир Европа и Америка. И если впредь в корсарах видят не правомерных участников дипломатических переговоров, а разбойников, угрожающих торговле и подлежащих ликвидации, то это – виток развития, корсарам совершенно неподвластный[1722].

Безусловно, корсары порой пренебрегали правилами, но, как мы уже показали, в большинстве случаев проблему пытались решить дипломатическим путем. На таком фоне «другая сторона» тоже была далека от идеала. Разве в 1629 году экипаж французского корабля не обворовал и не обезглавил шестнадцать мусульман? Бросив свой корабль из-за бури и пересев на шлюпки, те доверились чужеземцам и попытались укрыться на их судне[1723]. В те же годы у берегов Испании экипаж корабля Saint-Jean d’Arles захватил алжирскую тартану, взойдя на ее палубу под предлогом инспекции. Разве мусульман тогда не продали в рабство на испанские галеры?[1724] В том же году корабль французского посла, возвращавшийся из Марокко, захватил в акватории Сале алжирское судно и поработил мусульман, плывших на нем[1725]. И как же так – экипаж, перевозивший самого посла, нарушает договор, хотя еще не просохли чернила, которыми тот написан?

Именно такие события время от времени вовлекали Францию в войну с Алжиром. Французский дипломат Сансон Наполлон лично жаловался на то, как испанцы набирают рабов на алжирских кораблях; моряков-мусульман выбрасывают за борт, а дружественные суда захватывают и доставляют во Францию[1726]. Словом, не только современные историки, такие как де Граммон[1727] и Фишер[1728], полагают, что корсары проявляли больше уважения к закону, чем европейцы; тому есть прямые свидетели, скажем, Наполлон и комендант Бастион де Франс – французского укрепления у Аннабы[1729].

Рис. 32. Национальный архив Дании. Датский патент, датированный 5 января 1781 года и выданный кораблю «De Friede», идущему под командованием Ганса Эллерцена к острову Санта-Крус. Erik Gobel, «The Danish „Algerian Sea Passes“», 1747–1838: An Example of Extraterritorial Production of «Human Security», Historical Social Research 35/4: The Production of Human Security in Premodern and Contemporary History (2004), 171

Рис. 33. Другой патент, датированный 12 июня 1799 года и выданный судну «Sara», идущему под флагом Гётеборга. Artur S. Svensson (yay. haz.), Svenska flottans historia (Malmo: Allhems Forlag, 1943), II. cilt, 1943, 528-529

Французы любили чинить препоны, когда дело касалось освобождения мусульманских невольников, и постоянно изворачивались, ведь им требовались галерные гребцы, а найти их было сложно. Когда в 1630 году французы затребовали по сто экю за каждого гребца, никто не согласился выплачивать такие деньги. Проблему создавало еще и возращение ренегатов, крещенных на банках. В ответ алжирцы не только арестуют французских пленников и торговцев, но и начнут захватывать все встречные французские суда. Так в гроб мира был забит последний гвоздь[1730].

В 1681 году мир опять-таки нарушили французы. За год до этого Дюкен, адмирал Людовика XIV, явился во главе сильного флота и принес договор об обмене невольниками. Но французы будут нарушать его и сажать гребцов на банки в Марселе, не отпуская их на свободу. А кроме того, они обвинят в корсарстве мелкие алжирские суда, угоняемые ветром к берегам Прованса, и, несмотря на перемирие, станут их грабить, а мусульман – умертвлять[1731].

И закон нарушали не только французы. Вот лишь один эпизод: 6 октября 1658 года Ахмед эль Куртуби, реис из Сале, несмотря на паспорт, полученный от нидерландского консула, согласился на инспекцию со стороны военных кораблей, сопровождавших голландский торговый флот. Сразу же после нее один из голландских кораблей, напав на судно Ахмеда-реиса, сжег его. Воцарилось смятение, и в дипломатических коридорах зазвучали угрозы корсаров из Сале. Голландия, желая сохранить мир, заставила капитана из Любека, совершившего нападение, уплатить 9500 флоринов компенсации; также решено построить на верфях страны судно, аналогичное сгоревшему по водоизмещению и количеству пушек. Сам корабль из Любека продадут, чтобы возместить убытки Ахмеду-реису[1732].

Впрочем, оставим наших гази, всегда подотчетных Стамбулу и выступавших в международной дипломатии как отдельные государства, в их магрибских портах. Даже такие яростные английские корсары, как Уильям Кидд и Кара Сакал (тур. «Черная Борода», Эдвард Тич) старались не выходить за рамки закона и сыграли немалую роль в разграничении правомерных и противоправных действий, хотя сами весьма искусно обращали нормы закона себе во благо[1733]. Но если даже их вело чувство правовой ответственности, можно ли представить, чтобы оно отсутствовало у османских корсаров? Конечно же, нет! Даже самые ревностные корсары вроде Хасана Калфы с уважением относились к капитуляциям. В 1626 году Хасан-реис, остановив голландское судно, которое везло пшеницу в Неаполь, освободит капитана вместе с экипажем; впрочем, предназначенное христианам зерно он заберет[1734]. Здесь стоит напомнить, что еще со Средневековья господствовало правило, по которому любая страна имела право захватывать все корабли, идущие в порт другого государства, с которым находилась в состоянии войны. Все начнет меняться лишь после 1650-х годов. И можно понять, что решение Хасана тогда выглядело совершенно законным, по крайней мере для некоторых[1735].

Еще один случай: в 1595 году, когда люди Арнавуда Мурада-реиса предложат тому снова поработить монаха Иеронима Грациана, совсем недавно спасенного из неволи и сумевшего вернуться домой, тот ответит, что человека, за которого уплачен выкуп, нельзя вновь брать в плен[1736]. Есть же этикет, в конце концов! В мае 1632 года капуданэ (командирская галера) Уста Мурада остановила в проливе Бонифачо корабль, нагруженный солью; тогда у капитана, вызванного на борт к Мураду, спросили о владельце судна и о грузе. Капитан-генуэзец, соотечественник Мурада, ответил, что корабль принадлежит ему и иностранцев на борту нет, за исключением одного француза, которого он взялся доставить к Бастион де Франс, что на берегах Туниса. Уста Мурад забрал только несчастного савойца, разрешив остальным путникам с их товарами плыть дальше[1737].

Корсары обладали правом брать в плен подданных вражеских государств и захватывать их товары, даже если те путешествовали на кораблях, принадлежавших дружественным странам. Однако, как мы уже ранее отмечали, корсарам требовалось оплатить перевозку товаров, поскольку капитан дружественного корабля обязывался возвратить судовладельцу затраты на нее[1738].

Те, кто знал, что корсарам важно не только то, кому принадлежит корабль, но и то, кто владеет товарами, паковали груз так, чтобы казалось, будто он является собственностью иного государства. Например, мусульманский торговец Хаджи Мухаммед договорился с британским консулом и отметил, что груз принадлежит англичанину. Но все эти меры пошли прахом, когда корсары Санто-Стефано захватили его корабль «Триумф» (Triumph) – им было все равно, кому тот принадлежал, хоть мусульманину, хоть христианину. А появление Хаджи Мухаммеда в призовом суде Пизы и его участие в процессе, начавшемся в марте 1608 года, показывают, насколько коммерсанты полагались на законы, управлявшие корсарством. Жаль только, что упрямый торговец, видимо, не очень-то знал международное право, пусть и рассчитывал на его помощь. Хаджи заявит, что 300 с лишним рулонов ткани, пересылаемые им из Индии в Мекку, а оттуда – в Дамаск, должны были затем отправиться в Северную Африку, и он за целых 540 экю договорился с английским консулом в Дамаске, что погрузит товары на корабль под его именем. Тем самым Хаджи лично объявил, что корсары захватили его товары законно[1739]. Вероятно, он совершенно забыл, что дает показания в присутствии христианского судьи, а не османского кади.

Когда же корсары, вопреки ахиднаме, захватывали дружеские корабли, нарушая международное право, то искали причины, способные послужить поводом к действию и представить их деяние как законное. Один из алжирских корсаров, одолев французский корабль, перевозящий из Сайды товары общей стоимостью 60 000 экю, убедил диван в законности добычи за счет поддержки влиятельных покровителей, Сейди Хамуда и Хасана Портекиза. Реис оправдался так: во-первых, ему отдали приказ о нападении на корсарский корабль, поскольку на момент его выхода в море договор между Алжиром и Францией еще не был подписан; во-вторых, снаряжение корабля обошлось в немалую сумму; в-третьих, иностранное судно само не повиновалось закону: экипаж не признался, что представляет Францию, не поднял государственный флаг, и никто не понял, кому принадлежит корабль; в-четвертых, сами французы и начали бой; в-пятых, их судно перевозило рис из Анатолии (la Turquie), то есть занималось контрабандой[1740]. Как видно, почти все аргументы, за исключением одного, совершенно законны. Корсар, обвиняя французов в контрабанде или же в том, что их капитан не соблюдал должные правила во время встречи, хотел лишить последнего прав, указанных в ахиднаме.

Впрочем, нам так и неясно, на чьей стороне была правда. Сами процедуры явно были очень важными. Корсары добивались, чтобы торговые суда первыми открывали огонь, и после утраты доверия «плохая» добыча превращалась в «хорошую». Выше мы упоминали, как пираты ради этого не раз прибегали к провокациям, – скажем, поднимали вражеский флаг на своих кораблях[1741]. Увидев судно без флага, они захватывали его, не обращая внимания на то, из дружественной страны экипаж или из враждебной. И даже если флаг потом удавалось найти на борту, он уже не символизировал незаконность действий пиратов. Корсары считали, что корабли, путешествующие без флага, лишались всех привилегий, которые им давало международное право. К примеру, в 1671 году они повстречали французский корабль возле мыса Сан-Висенти. Экипаж сумел спастись, добравшись до суши, а пираты решили обозначить судно как генуэзское, чтобы узаконить добычу и не возвращаться домой с пустыми руками. Пиратская хитрость станет известной, лишь когда пленники сообщат французскому консулу Арвьё, что флаг находился по центру палубы, а не на корме, и что корсары спрятали его, едва увидев; к тому же на судне были французские надписи. К сожалению, аргумент о том, что корабль шел без флага, позволил алжирскому дею пропустить мимо ушей все жалобы консула, и добычу посчитали законной[1742].

В 1747 году корсары зашли еще дальше: они захватили корабль, который вез им же харадж от шведского правительства, и не постыдились прикрыть свою жадность правовыми тонкостями. Но, откровенно говоря, что могло быть естественнее для алжирского правительства и дея, чем желание повторно получить дань из Швеции и счесть трофеями товары, перевозимые на корабле страны-врага (Неаполитанского королевства), несмотря на весь дипломатический этикет? По существу, де Граммон ошибается, называя описанное событие всего лишь une sorte de grandeur picaresque (фр. род величайшего обмана)[1743], ведь корсарские аргументы с правовой точки зрения совершенно справедливы.

Реисы, не соблюдавшие принципы международного права, рисковали поплатиться за это по возвращении в порт. Диван, состоявший из отставных реисов, не только следил за тем, была ли добыча законной, но и проверял решения капитанов: храбро ли они себя вели, как относились к экипажу и, наконец, честно ли проводили опись трофеев. Справедливость решений такой комиссии, состоящей, как нам известно, в Алжире конца XVIII столетия из пятидесяти реисов[1744], окажется под вопросом, если учесть, что в нее входили сами инвесторы корсарских авантюр, получавшие свою долю. Тем не менее есть и много примеров того, как – в зависимости от отношений консулов с местными управленцами и международного равновесия сил – все, кто не соблюдал правила, наказывались, а нанесенные ими убытки возмещались. Иллюстрацией станет такая история.

Юсуф-реис, мюхтэди с Майорки, как-то раз напал на один корабль, и даже несмотря на то, что там подняли французский флаг, корсар все равно потопил судно вместе с экипажем. Когда же он возвратился в Алжир, алжирский дей, которому пожаловался французский посол Арвьё, осыпал реиса неслыханной руганью (maltraita de paroles), а затем велел избить фалакой. И пусть даже Арвьё простит Юсуфа, явив свое великодушие, это не избавит майорца от покупки нового корабля вместо затопленного и от компенсации всех убытков. Кстати, диван тоже заработал на этом 8000 курушей (piastre)[1745]. В 1698 году другой алжирский реис, захвативший два французских корабля вопреки ахиднаме, точно также из-за жалоб консула получит 500 ударов фалакой и обяжется возвратить все похищенное имущество вместе с десятью узниками[1746].

Бывало, реисы предчувствовали, что навлекут на себя беду и что придется отвечать за свои действия перед деем и диваном. В таком случае они принимали меры: не брали пленников и убивали экипаж захваченного корабля. Впрочем, похоже, что так поступали нечасто, – ведь корсары при этом лишались живого товара. Когда в конце февраля 1620 года Гриве, капитан французского полакра, идущего из Искендеруна с товарами на 100 000 экю, повстречает в Лионском заливе Реджеба-реиса, то спокойно позволит корсарам взойти на палубу, надеясь на договор, недавно подписанный между Алжиром и Францией. Мог ли он предвидеть, что алчный реис не сдержится, заберет все товары и, заметая следы, велит изрубить саблями тридцать шесть человек, в том числе потомков знатных марсельских родов? Но присвоить кровавую добычу окажется не так легко. Двоим молодым морякам удастся спрятаться под кораблем и после того, как корсары уплывут, оба доберутся до берегов Сардинии, положившись на милость ветра и течений. Едва они вернутся в Марсель на первом же встречном корабле, там начнется бунт, он моментально выйдет из-под контроля, и комендантам города удастся спасти всего двенадцать мусульман из шестидесяти; погибнут, помимо прочих, и представители посольской делегации Алжира[1747].

Сколь непомерно высокой оказалась цена обычной безответственности! И пусть даже виновники преступления тяжело за него поплатились, отношения между Францией и Алжиром, которые так долго налаживались, вновь стали враждебными – настолько, что нескольких французов в Алжире заживо сожгут. Причем не только осложнение дел подтверждает нам, насколько важно придерживаться правил. Убийство тридцати шести пленников, в том числе и знатных, свидетельствует о том, что Реджеб-реис хорошо представлял свою участь по возвращении в порт. Когда разгорелся скандал и взволновался весь Алжир, реиса известили: ни за что не являться в город и выгрузить добычу в ином корсарском порту[1748].

И упомянутый Майоркалы (тур. «с Майорки») Юсуф-реис – тот самый, которого клял последними словами дей Алжира, – не совладает с собой, нападет на корабль у мыса Сан-Висенти и потопит его после долгой погони, несмотря на поднятый там французский флаг. Экипаж корабля бросится в море, и их спасут уже другие корсары, – но просто изобьют французов фалакой по пяткам и заставят сознаваться в присутствии янычар, что те – португальцы или же, по крайней мере, женаты на португалках[1749]. Впрочем, мы уже отмечали, что такие действия не приводили ни к чему.

Как мы видим, корсары могли и пытать экипаж, лишь бы узаконить добычу, доказав, что захваченный корабль идет под ложным флагом, или как минимум выбив признание, что моряки перевозят товары и путников к берегам вражеских стран. В мае 1619 года корсары, поймавшие корабль Грамая, заставили двух юнг дать ложные показания, заодно обвинили одного из португальцев в том, что он – испанец и еврей. Даже проверили, обрезан ли он; а потом несчастный, вытерпев триста ударов палкой, не просто признался в том, что ему принадлежит часть товаров на судне, но и добавил, что сам Грамай – епископ и его сопровождают испанские и мальтийские рыцари[1750].

Впрочем, стоит сказать, что османским корсарам все-таки было несвойственно умертвлять экипажи лишь ради того, чтобы не оставлять свидетелей в живых. А вот корсары-голландцы привязывали моряков, захваченных в Средиземном море, к рее и бросали в воду[1751]. В ином примере чайка (небольшое гребное судно) Сулеймана-реиса, перевозившая пшеницу из порта Волос в Стамбул, встретила пиратский галеон, которым командовал некий Николос. Разбойники, захватившие шайку, убили и Сулеймана, и еще «пятерых его спутников», однако шестому, по имени Мехмед, которого уже передали кому-то, чтобы убить, удалось «неким образом» скрыться. В будущем он и станет головной болью Николоса. Спустя восемь лет после отвратительной истории отец Сулеймана, Яхья, сам выходец с Джербы, застанет Николоса в Стамбуле, где тот станет торговцем-мюстеменом (купцом-иноземцем, которому разрешат жить в османских краях). Тут же, воспользовавшись свидетельствами Мехмеда, он добьется того, чтобы Николоса призвали в «собрание честного шариата», то есть в суд. Тем не менее одного свидетельства Мехмеда не хватило: Николос отверг все обвинения, заявив, что в ту пору был в александрийском порту. Тогда суд дал истцу время на поиск новых фактов и свидетелей[1752].

Корсары, не желавшие возмещать нанесенные ими убытки, могли выгрузить незаконно захваченные товары в другом порту. Если тот не имел договоренностей со страной, на чей корабль они напали, то «плохая» добыча в мгновение ока становилась «хорошей». Как мы уже упоминали, сразу после убийства алжирцев в Марселе их соотечественники-инвесторы посоветуют Реджебу-реису ни в коем случае не являться в Алжир и выгрузить трофеи в ином порту[1753]. За пятнадцать лет до того Савари де Брев, прибыв из Стамбула в Тунис, точно так же потребует отдать незаконно захваченных французских пленников и товар; его переговоры с деем Османом почти решат исход дела, но нападение на два французских корабля, идущих в Александрию, едва все не порушит. Де Брев выдвинет условие: непременно вернуть корабли, нагруженные тканью, и выплатить 70 000 тысяч реалов; тогда Осман, гадая, как все воспримет Стамбул, и боясь возможного бунта, попытается отвлечь посла и скажет, что еще предстоит во всем разобраться, а корсарам велит передать, чтобы те доставили на фусте свой груз куда угодно, кроме Бизерты[1754].

Длительные перемирия между европейцами и корсарскими государствами были редким явлением, и пираты были вольны плавать где пожелают, но иногда это порождало и дипломатические волнения. Так, когда в Бизерту вернулся флот из трех алжирских и шести тунисских кораблей, французский консул потребовал от тунисцев освободить его захваченных соотечественников, согласно ахиднаме. Но договора о перемирии между Алжиром и Францией в то время еще не было, и сразу же возник вопрос о том, кому принадлежат пленники: алжирцам или тунисцам. В конце концов в берет (barrete) бросят девять клочков бумаги, на шести из которых напишут «Тунис», на трех – «Алжир», и заставят пленников тянуть жребий. Те, кто вытянет «Тунис», окажутся на свободе, те, кому выпадет «Алжир», придется отправиться на галеры, проклиная судьбу[1755].

Впрочем, отметим, что выгрузка трофеев в ином порту не всегда себя оправдывала. В 1699 году реис, укрывшийся в Тетуане после того, как провел через Гибралтар захваченный французский корабль, решил не обращать внимания на авторитет консула Франции в Алжире. Но как только выяснится, что сам он устроил базу в Шершеле и был алжирским подданным, дей Хасан Чавуш не замедлит отправить в Тетуан собственный корабль, чтобы поспешно восстановить справедливость и отобрать у корсара пойманное судно вместе с добычей. Реису, чьи товары прибрал к рукам правитель Шершеля, теперь оставалось только прозябать в нищете[1756].

В другом примере трипольский корабль, вышедший на пиратский промысел в 1680 году, возвратится в порт Алжира с крохотным судном, захваченным в Лангедоке; но его будет ждать неприятный сюрприз. Алжир с Францией начнут мирные переговоры, и реис не сможет ни продать товары, ни принять янычаров в экипаж: диван, не желая рисковать, запретит янычарам заниматься корсарством[1757]. Похожая история случилась и в 1630 году, когда тоже вели переговоры о мире; тогда алжирцы написали письмо в Сале, требуя, чтобы там не впускали в порт их корабли, пришедшие с французскими судами, и отсылали к ним для наказания всех, кто причиняет беды марсельцам[1758].

Иногда корсарам не удавалось найти повода – или же они вовсе его не искали. Когда французский посол Савари де Брев спросил Джона Уорда (Vert), зачем тот нападал на французские корабли, тот ответил ему: «Такие люди, как я, не очень-то разбираются в договорах, и отказываться от подарков судьбы я не стану… Неодолимая жажда наживы заставляет меня попирать и Божьи заповеди, и мирские законы… Явись даже мой отец из моря – я продал бы и его»[1759]. Нам остается лишь смириться с существованием таких жестокосердых реисов, как Уорд. Вот и другой пример: Хюсейин-реис по прозвищу Меземорта, со временем ставший деем Алжира и капудан-ы дерья османского флота, захватит ливорнский корабль, и французы, бывшие на палубе (примерно двадцать человек) напомнят ему, что их, согласно ахиднаме, нельзя брать в плен. На это реис ответит, что сейчас они вдалеке от Италии с Францией, продовольствия на корабле хватит только на путь к Алжиру, а там он передаст их консулу. Он даже возвратит французам отобранные деньги, чтобы успокоить их; но, доплыв до Алжира, не сдержит слова, и Арвьё не сможет ни на что повлиять. Дей умоет руки, сказав, что французы удерживали в плену восьмерых алжирцев[1760]. Как видно, Меземорта не боялся ни послов, ни консулов. Когда же через девять лет после этого события французский флот нацелит пушки на город, Жан ле Ваше, один из приемников Арвьё, сам очутится в стволе пушки, – и именно Меземорта прикажет направить ее в сторону моря и выстрелить [см. рис. 34].

Рис. 34. Голландская гравюра 1698 года. Французского консула Жана ле Ваше засовывают в ствол пушки, пока французский флот бомбит Алжир в 1683 году. Амстердамский исторический музей, Ян Лёйкен. Пять лет спустя в этот же ствол венецианской пушки, которую алжирцы называли Баба Мерзук (осм. «Сытый отец»), угодит другой французский консул Андре Пиолле. Не так давно алжирское правительство потребовало вернуть эту пушку, увезенную во Францию после 1830 года и установленную возле колонны на верфи Бреста

Мы приближаемся к концу книги, и настало время исследовать отношения между османской столицей и корсарами, о чьих хитрых замыслах мы говорили почти на каждой странице. Верно интерпретировать эти отношения – вот что нам необходимо в первую очередь, если мы хотим в своем исследовании сослаться на документы из османских архивов и исправить минималистскую и анахроничную господствующую парадигму, в рамках которой корсары постоянно расцениваются как должностные лица на службе государства.

Те, кто воспринимает разнообразные группы, интегрированные в структуру империи, как «официальные» расширения в парадигме современной государственности, не понимают той «гибкости», которая поддерживает аграрные империи[1761], и преувеличивают могущество центральных держав. Тем не менее так не раскрыть суть сотрудничества средиземноморских корсаров, напоминающих осман-акынджи, которые вторглись на Балканы в XIV веке, и Османской империи, расположенной в самом центре возникавших альянсов[1762].

Не только общие религиозные и этнические истоки склоняли корсаров, уходящих в Магриб, к союзу со Стамбулом, сколько бы ни убеждала нас в этом историография, принимающая как данность все написанное в первоисточниках. Еще в разделе 1 мы показали, что ни этника, ни религия не играли господствующей роли на средиземноморских рубежах. Впрочем, и сотрудничество не смогло бы долго продлиться, будь оно основано на столь эмоциональных мотивах.

Собственно, в Восточном Средиземноморье Османы стали прибегать к помощи моряков, когда началась война с Венецией (1499–1503). В этой войне реисы Кемаль и Бурак перейдут под командование Баязида II и причинят венецианцам немало бед. В последующие годы именно они от имени османов будут сражаться против родосских рыцарей.

Причем деятельность этих гази не ограничивалась одним Восточным Средиземноморьем. В 1492 году Баязид II, давший обет оберегать мусульман, обяжет Кемаля-реиса вывезти из Андалузии мудехаров, поневоле покидавших родину из-за того, что они даже формально не желали отречься от ислама. В 1505 году магрибцы, впечатленные корсарскими подвигами Кемаля-реиса на Сицилии, отправили в Стамбул посла с прошением к султану направить реиса к ним – помочь в борьбе против испанцев. Вероятнее всего, султан исполнил просьбу, поскольку уже через несколько месяцев Кемаль женился на дочери какого-то тунисского каида[1763] и во главе одиннадцати чектири устроил поход к христианским берегам. На следующее лето реис, вдвое увеличив число кораблей, войдет в столицу империи – должно быть, с триумфом[1764].

Опять-таки можно установить, что в то же самое время западно-средиземноморские моряки поступали на службу к Османам. В мае 1501 года капитан с острова Сакыз (Хиос), взошедший на корабль к Кемалю-реису, чтобы показать ему полученный от бостанджибаши салукондук (lettera di raccomandazione), повстречался с каталонцем по имени Георги. Тот без колебаний добрался до самого Стамбула, нашел Кемаля, и гази привел каталонца прямо к султану, где тому оказали высокую почесть – одели в халат. А по словам другого торговца из Мессины, повстречавшего того же самого христианина, этого яростного корсара по прозвищу Андеро изгнали из Испании, Франции, Венеции и с Родоса; ему только и оставалось, что напоследок попытать свои шансы в Мемалик-и Махрусе[1765].

Георги – не единственный пример. По реестрам, обнаруженным у Санудо, Волкан Дёкмеджи установил, что венецианцы прибегли к самым суровым мерам, лишь бы не позволить магрибским корсарам и морякам, в ту пору терроризировавшим Адриатику, присоединиться к османскому флоту и устроить им настоящий кошмар[1766]. Добавим и то, что в 1512 году во флот, который мамлюки отправили в Стамбул, вошло много магрибских моряков[1767].

Однако этот начальный союз далек от грандиозности и длительности того, который был заключен в XVI веке; и пусть даже корсары уже пиратствовали и в Западном Средиземноморье, османскому флоту еще предстояло явиться, словно буря. На высший уровень этот союз вывело появление на берегах Средиземного моря сразу двух империй, претендовавших на мировое господство. Устранение мамлюков и зачистка Родоса от рыцарей-иоаннитов позволили установить новый порядок в восточно-средиземноморских владениях османов и венецианцев. А это уже влекло за собой закрытие пограничья и выход корсаров на магрибские пути. Напротив, в Западном Средиземноморье Карл V в результате династических браков сделался властелином Кастилии, Арагона, Сицилии, Неаполя и Сардинии. Тогда чувство мести, которым полыхали души мудехаров, оказавшихся в Магрибе после изгнания из Кастилии, создало идеальную обстановку для корсарства. Тем не менее проблема заключалась не только в расширении владений обеих империй. Организация, финансы, логистика, все то, с чем требовали считаться новые военные технологии, ставило группы, расположенные на периферии, в зависимость от центра, и усиливало столицы.

В этой обстановке Хайреддин, Оруч, Синан, Айдын и другие реисы, которые появились в Северной Африке, столкнулись не только с агрессивной политикой Испании, но и с ее военной мощью. Осознав, что отсталые магрибские порты при своей слабой инфраструктуре не способны сопротивляться христианам, они, позабыв о гордости, обратились к Стамбулу. Но перед тем, как идти дальше, спросим: когда же это случилось?

Алжир, завоеванный Оручем-реисом в 1516 году, присоединился к Османской империи спустя три года. После того как Оруч в 1518-м пал шахидом, Хайреддин, оказавшись в беде, не терял времени и послал в Стамбул своего посла по имени Хаджи Хюсейин-ага. Тот, прибыв в Стамбул с письмом от одного из алжирских предводителей[1768], объявит о том, что корсарское гнездо теперь переходит под волю Дерсаадет, а султана просят принять под свое покровительство Хайреддина, назначив его бейлербеем Алжира[1769].

То был не первый контакт корсаров со Стамбулом. В 1514 году Оруч пиратствовал под защитой тунисского султана и также отсылал Мухиддина-реиса к султану Селиму I Явузу. А через три года после него Курдоглу Муслихиддин и Дели Мехмед, узнав, что Селим в Египте, не только прибыли к покорителю страны фараонов засвидетельствовать почтение, но и не упустили шанс присоединиться к османскому флоту[1770].

Однако в 1520 году, когда еще не успели высохнуть чернила на союзном договоре, Хайреддин уже был изгнан из Алжира. В 1520-х годах положение изменилось, и Османы сосредоточились на Венгрии. Османские хроники, написанные в те годы, когда корсары становились частью государственного строя, упоминают об их подданстве в 1519 году, но почти ни слова не говорят о том, что случилось в Магрибе в следующее десятилетие. Это говорит о том, что подданство Хайреддина дало политические и военные выгоды лишь после 1534 года. И потому в османских источниках не нашлось места ни изгнанию Хайреддина из Алжира (1520), ни его возвращению туда (1525), ни завоеванию испанской крепости на скалах напротив порта (1529). Они обходят своим вниманием даже то, как Айдын-реис, согласно «Газавату», так близко сотрудничал со столицей, что два раза побывал в Стамбуле[1771] и наголову разгромил габсбургского адмирала Портуондо (1529). И как нам объяснить то, что авторам-османам не интересна потеря Алжира, с 1519 года бывшего частью Мемалик-и Махрусе? Как объяснить, почему они не посвятили ни строчки священной войне корсаров, нападавших на крепости Карла V в Северной Африке и расстроивших все планы короля? Ведь можно считать, что именно он был самым главным препятствием к мечте султанов-сахибкыран и кутб-уль-актаб[1772]о власти над миром.

Сам собой напрашивается вывод о том, что союз Стамбула и Магриба держался лишь на словах до того, как Хайреддин лично явился в столицу и был назначен капудан-ы дерья. Вероятнее всего, и на послов, которые путешествовали между Алжиром и Стамбулом, в то время никто бы не обращал внимания, если бы Хайреддин не возглавил султанский флот. Затем реис прославился как полководец, и потому в источниках особо подчеркивались даже эти первые контакты с османами. По сути, все, что написано в «Газавате» о том раннем времени, попросту повторяется, не привнося никаких новых сведений. Видимо, османских летописцев не очень-то интересовали события в Северной Африке 1520-х годов.

В сущности, именно международная обстановка и привела к этому мертворожденному союзу. Пусть даже в 1516 и 1519 годах Хайреддину удалось выстоять в двух морских кампаниях, направленных против Алжира (в чем немало помогла стихия), местные перестали его поддерживать, когда умер старший брат. В 1520 году Хайреддин отступит из Алжира к Джиджелю, и еще нескоро сумеет вернуться и утвердиться за счет сухопутных и морских кампаний. В 1521–1522 годах он завоюет Эль-Кул, Константину и Аннабу, к нему присоединятся такие известные корсары, как Айдын и Синан, и в конце концов Алжир будет отвоеван. Возможно, это помогло восстановить контроль, но и Габсбурги, и Османы на тот момент уже столкнулись с иными проблемами.

События 1529–1533 годов вновь вернут корсаров в орбиту имперских столиц. Разрушение испанской крепости на крошечном островке напротив порта не просто спасет Алжир от постоянной угрозы, но и откроет дорогу к будущему города как корсарского центра. Обороне порта способствовал и мол, соединивший островок с берегом. В том же году Айдын-реис нанес тяжелое поражение испанскому флоту адмирала Родриго де Портуондо, идущему из Генуи. Об этом событии говорили очень многие, и оно засвидетельствовало готовность корсаров к войне. Тогда габсбургские адмиралы, поздно заметившие опасность, отправят Андреа Дориа в Шершель, но его кампания завершится неудачей.

Османы уделяли внимание прежде всего войне в Центральной Европе и недостаточной боеспособности собственных военно-морских сил. Сразу же после сражения у Мохача (1526) Венгрия превратилась в область соперничества Османов и Габсбургов, и две империи безрезультатно пытались победить друг друга. Несмотря на то что Османам удалось посадить на венгерский трон своего претендента Заполью, их попытки завоевать Вену и поднять восстание протестантов, проникнув в Германию, окончились ничем. Кроме того, в 1532 году габсбургский флот завоевал Корони и Патры, подтвердив слабость османского командования и корабельных технологий. Не зря один из визирей эпохи Лютфи-паши критиковал Ахмеда-пашу, не сумевшего разбить осаду, вовремя поспев на помощь[1773]: «Однако тот владелец питейных домов, кого назначили предводителем и защитником, предался сладкому вину, не снарядил корабли, испортил их из-за глупости, а сам возвратился в Исламбол (одно из османских названий Стамбула). Оттого с неверными было некому биться, так и случилось неизбежное»[1774].

Когда неприятель захватил стратегический порт в регионе с многочисленным христианским населением, Османы начали действовать. Пришла пора обратиться за помощью к давним друзьям и выступить против общего врага. В ту пору в Центральной Европе окончилась война и планировался поход на Восток. Хайреддина вызвали в Стамбул и назначили бейлербеем Алжира – вилайета, созданного из прибрежных санджаков как для него самого, так и для его команды. В его же подчинение перешли Терсане-и Амире (имперское адмиралтейство Стамбула) и сам Донанма-йи Хумаюн (султанский флот).

Теперь подробнее рассмотрим, чего ожидала каждая из сторон от сотрудничества. Прежде всего обратим взор к Стамбулу. Для того чтобы союз Дерсаадет с французами обрел смысл, следовало перенести соперничество Османов и Габсбургов в Западное Средиземноморье. Если задуматься над масштабом операций, совершаемых на чектири – главных военных кораблях того периода, – то несложно понять, насколько нуждались Османы и в корсарском опыте, и в североафриканских портах, чтобы провести кампании в Тирренском, Лигурийском и Балеарском морях. То, как много здесь значила логистика, несложно понять по принимаемым решениям: как только Хайреддин стал капуданом, он тут же напал на Тунис, расположенный у самой Сицилии, «житницы» Габсбургов; к тому же Османы прилагали немало усилий для захвата Мальты, способной стать лишь стратегическим перевалочным пунктом, но не центром производства.

Опять-таки, из-за ограниченной вместимости галер опыт корсаров стал особо важен во время операций, совершаемых на берегах империи Габсбургов. Согласно «Газавату», Османы позвали Хайреддина и его гази в Стамбул, сказав, что он «человек решительный, знающий испанские края и сведущий в морском деле»[1775]. Венецианские байло, пристально наблюдая за делами Терсане-и Амире, в свою очередь указывают и на технический вклад корсаров в османское мореплавание. Антонио Эриццо откровенно рассказывает, что корсарские кальетэ находятся в лучшем состоянии, нежели галеры во флоте, а их экипажи искуснее[1776]. Тридцать пять лет спустя о подобном говорил и Маттео Зане[1777]. В 1583 году другой байло заявит перед венецианским сенатом, что турки вовсе не умеют выходить в море на галерах. Но все изменилось с появлением корсаров. Если прежде все суда в адмиралтействе строились с изъянами, то после того, как Улуджа Али назначили на пост капудан-ы дерья, корабли начали делать в точности так, как на Arsenale[1778] – без малейших дефектов[1779]. Напоследок обратимся к тому, кто видел Алжир собственными глазами. Марокканский посол Аль-Тамагрути, минуя этот город по пути в Стамбул, тоже рассказывал, что здешние реисы во сто крат превосходят неопытных и небрежных стамбульцев[1780].

Даже когда на посту капудан-ы дерья находился выходец из Эндеруна, на его решения во время критических военных ситуаций не раз влияли опытные корсары. В 1552 году, когда флот находился в Тирренском море, Синан-паша, обязанный званием капудан-ы дерья скорее старшему брату, великому визирю, нежели искусности в мореплавании, совершил удачное нападение на габсбургский флот, которым командовал Андреа Дориа. Тем не менее и здесь Синан-паша был должником исключительно опытного Тургуда: прислушавшись к совету, он устроил врагу засаду возле островов Понца и Пальмарола[1781]. Согласно же Катибу Челеби, «падишах, покровитель мира… повелевая, предостерегал и наставлял» Сердара Мустафу-пашу и капудан-ы дерья Пияле-пашу и говорил им о том, что «Тургуд-паша прекрасно осведомлен обо всех делах острова Мальта, хорошо знает места окопов и осады; поэтому берегитесь, не прекословьте ему»[1782]. Этот полиглот[1783], османский интеллектуал, в другом месте своего произведения откровенно предостерегает, чтобы капудан не «следовал… своим воззрениям», если только он не избран из среды корсаров, и к ним «прислушивался в морских делах и военных вопросах». И разве «не раскаивался тот, кто поступал по-своему»?[1784]

Если принять во внимание критическую нехватку бывалых моряков в Средиземном море, то трудно даже переоценить значимость того опыта, которым корсары делились с Османами, решившими противостоять «дорианским» Габсбургам. Еще отчетливее роль этих неупорядоченных сил, помышлявших только о спасении, стала в те годы, когда внезапно понадобилось нарастить военный потенциал. Например, основную потерю Османов в сражении при Лепанто составили не чектири, и без того терпящие поражение едва ли не каждый год, а опытные моряки с гребцами; христиане настояли на том, чтобы их ни в коем случае не освобождать за счет выкупа[1785]. И настало время простить некоторым корсарам старые грехи, даровав им широкие привилегии[1786]. Действительно, как явно следует из финансовых записей Османов, после 1571 года, когда возрождался султанский флот, реисы потянулись на службу к падишаху[1787]. Ясно видна разница между решениями этих опытных реисов и неискусных в навигации пашей, получивших образование в Эндеруне, – стоит лишь сравнить терпеливость Хайреддина, выжидающего удобных моментов у Превезы, с ошибочными приказами пашей в битве при Лепанто[1788]. После катастрофы 1571 года Османы тоже осознают, сколь важны умения и опыт пиратов, ведь на пост капудан-ы-дерья опять будет назначен корсар, и на его плечи ляжет вся ответственность за военные решения: «Все дела моего султанского флота с благословением Всевышнего возложены на твою власть судить правдиво и здраво; действуй так, как посчитаешь нужным, исходя из того, что наиболее полезно вере и государству»[1789].

Присоединение корсарских кораблей, несомненно, усиливало мощь и стратегическую маневренность османского флота. Центральные державы, стремясь как можно быстрее увеличить флот в годы войны, по необходимости использовали те или иные корабли для непривычных целей. Венецианцы превращали торговые галеры в боевые суда; Карл V переманил к себе генуэзского адмирала Андреа Дориа, служившего французам. Что же касается Османов, то они пойдут на сотрудничество с корсарами, которые, как правило, добывали свой хлеб сами. Стамбульское адмиралтейство в те дни казалось столь же слабым, как султанский флот, не сумевший предотвратить нападение Дориа на Корони в 1532 году. Иначе зачем Ибрагиму-паше понадобилось покупать тридцать кораблей у венецианцев?[1790] Появление Хайреддина в Стамбуле не только внесет в деятельность адмиралтейства порядок, но и увеличит мобильность османского флота за счет легких корсарских кальетэ и фуст. Корсары, полагаясь в своих шпионских и разведывательных операциях на маневренность и проворство, славились и молниеносными налетами на вражеские побережья, которые знали как свои пять пальцев. В 1544 году, когда Барбарос взял в осаду Ниццу, он отослал в Балеарское море корсаров под командованием Салиха-реиса лишь для того, чтобы окружить врага со всех сторон[1791]. Следует отметить еще одно: то, сколь значительную роль играла корсарская маневренность в морских сражениях, понятно хотя бы из того, что только Улуджу Али с его бойцами удалось сохранить лицо после катастрофы у Лепанто.

Впрочем, корсары помогали не бесплатно. Капудан-ы дерья обязались выделять корсарам акватории для охоты, независимо от того, становились ли дерья-бейи, азеб-агасы и хасса-реиси [командиры высшего ранга] частью государственной системы или же присоединялись к морским кампаниям только в походах, прибывая из Алжира. Военные действия 1550-х годов в Тирренском и Лигурийском морях ясно свидетельствуют о том, насколько корсарское стремление к наживе мешало султанскому флоту достичь стратегических целей. В 1553 году, едва французы решили воспрепятствовать налету Тургуда на Роччелла-Ионика, тот пригрозил, что вернется, и разорил здешние земли, хотя те принадлежали строптивому аристократу, стороннику Франции (и тем самым Османов)[1792]. Спустя два года османский флот опять обманул союзников и вместо нападения на Кальви и Бастию разграбил итальянские берега[1793].

Корсары на службе Османов играли еще одну роль, – сообщали новости. Стамбул отдал магрибским бейлербеям бесчисленное множество приказов о построении шпионской сети[1794] и моментально начинал волноваться, если от тех не приходило известий[1795]. Причем из Северной Африки в столицу передавали не только то, о чем шептались в портах торговцы с путешественниками. Пленников, или, как их называли османы, «языков», которых ежегодно захватывали в набегах, регулярно допрашивали о военных и дипломатических событиях на христианском берегу. Согласно «Газавату», Хайреддин сразу же устраивал им допросы, едва сойдя в порту: «Если имелся некий кафир, понимающий язык, приводили его к нему, и спрашивали, что еще происходит на берегу неверных, и так узнавали обо всем»[1796]. Не раз набирали языков и сами экипажи корсарских кораблей, направленных в разведку. Когда же в Алжир подолгу не поступало новостей из христианских стран, Хайреддин, снарядив «стремительную фыркату», приказал ее реису: «Погуляй в барселонской стороне, даю тебе двадцать дней, принеси мне вести!» Фырката захватит генуэзскую тартану, вышедшую из барселонского порта, и от ее капитана станет известно, что Карл V отправился из Испании в Центральную Европу (Венгрию) и подстрекает султана, властвовавшего в Тлемсене, к восстанию против корсаров[1797]. В 1574 году во время осады Хальк-эль-Уэда некий Хасан, ага азебов и капитан добровольцев из Влёры, также захватит языка, пересекая вражеские воды на трех кальетэ. Со временем Хасан стал санджак-беем Коджаэли, и, видимо, именно успешные разведывательные операции помогли ему получить новый пост[1798].

Впрочем, быстрые и маневренные корсарские корабли действовали не только в Западном Средиземноморье. Османские правители адриатических портов не забывали, сколь те искусны в разведке. Например, в 1558 году капитан азебов с Лефкаса (осм. Айямавра), реис Карабыйык (тур. «черные усы»), был послан за языком в воды Калабрии и Сицилии[1799]. А зимой 1567 года «реисы-добровольцы» Кара Ходжа и Улудж Меми, поплыв за языками на трех кальетэ и одной фыркате, захватили четыре корабля, груженные пшеницей, и доставили их в порт Нова. Венецианский адмирал не замедлил с ответом на такие действия, противоречащие договору с Османами: во главе двенадцати галер он взял порт в осаду, что привело к незначительным дипломатическим волнениям[1800]. Три года спустя, в самом начале Кипрской войны, от пленников, захваченных реисом по имени Пири – тезкой знаменитого географа, – удалось выведать, что папский, габсбургский и венецианский флоты соединились на острове Кипр; узнали даже количество кораблей[1801]. В 1572 году реисы Шабан и Меми по приказу санджак-бея Эльбистана «отправились в море привезти языка»[1802]. Напомним, что в той же Кипрской войне Кара Хасан, капудан азебов из Влёры, проводил разведку в стратегически важном порту[1803]. В завершение скажем, что в 1589 году один из султанских реисов Абдуллаг-оглу (тур. оглу – сын) Дарендэ Юсуф, захвативший полезного языка, получил пять акче в задаток и отправился в «страны неверных» из Наварино[1804].

Даже бейлербеи посылали шпионов к вражеским берегам. В другой работе мы уже рассказывали историю Кандиели (тур. «из Кандии») Константино / Мухаммеда и янычара Ахмеда, которых зимой 1561–1562 годов Тургуд-реис, бейлербей Триполи, отослал в Кандию[1805]. В 1576 году архитектор Наваринской крепости (ingeniero che ha carico della fortezza di Navarino), по приказу Улуджа Али и указаниям Улуджа Хасана, раздобудет план ключевого для Адриатики острова Корфу и расположенной на нем венецианской крепости[1806]. Вот другой пример: когда в 1584 году на Табарке задержат сицилийца-мюхтэди, присланного тунисским бейлербеем, он под пытками сознается, как много раз занимался разведкой на побережьях Испании по приказу капудан-ы дерья Улуджа Али, а также выдаст имена османских агентов, шпионивших в тех же местах[1807]. Добавим, что и шурин Кемаля-реиса занимался шпионажем в Венеции[1808].

Корсарские корабли, прибывающие в османские порты из Магриба, сразу же сообщали правителям новости из Западного Средиземноморья. Особенно важной могла быть военная информация, которую они предоставляли в критические годы вроде 1572-го[1809]. В сущности, Стамбул не мог получить сведения иным путем: корсары доставляли самые последние вести о политических событиях в Европе, о состоянии вражеских укреплений, о маневрах и приготовлениях габсбургского флота. Так, письмо, отправленное в Стамбул из Алжира в 1573 году, не только упоминает о том, что Мурад-реис захватил на пути к Сицилии полсотни «подлых кафиров», но и сообщает о морском сражении между «галеонами лютеран»[1810] и «испанскими англичанами»[1811], как и о гибели ста шестидесяти португальских судов по «причинам причин», то есть во время шторма[1812]. Легко понять, насколько корсары знали о всей обороне врага и его маневрах в походе 1534 года, и о жалобах королевского наместника Педро де Толедо на шпионов Барбароса, наблюдавших за местными укреплениями[1813].

И никто быстрее корсаров не передал бы новости о передвижении вражеского флота. Яркий пример – разведка Улуджа Али и Кара Ходжи в Адриатике в 1570 году. Два опытных корсара прошли всю Адриатику, где все никак не мог собраться христианский флот, и им повстречалась венецианская галера, зашедшая в Дубровник. Собственно, даже если бы жители, бывшие харадж-гюзары Османов, и не выдали судно корсарам, Улудж все равно заставил бы их сообщить все о христианском флоте. Затем Кара Ходжа, которого он пошлет к Сицилии, приблизится ночью к Мессине и насчитает в ее порту 130–140 габсбургских кораблей. Он поймает языка, высадившись в Калабрии. Но только посмотрите на зигзаг судьбы: один из христиан, которых он захватит, окажется родственником Улуджа Али, калабрийцем-мюхтэди. Уже от него несложно было разузнать, что вскоре христианский флот распустит паруса и поплывет на Восток[1814]. На этом завершим, отметив, что корсары занимались и контрразведкой, то есть противодействовали вражеским судам, проникающим в османские воды с целью шпионажа или же поимки языка[1815].

Впрочем, на арене между Западным Средиземноморьем и Османами корсары не только прославились как искусные разведчики, но и выступили посредниками в отношениях Стамбула с Францией и Марокко.

Еще в 1530-е годы Хайреддин завяжет отношения между Алжиром и Парижем. Алжир сыграет ключевую роль и в первых шагах Османов на пути к союзу с Францией. Вряд ли можно найти этому лучшее доказательство, нежели путешествия между двумя столицами дипломатов Ринкона и де ла Форе – они непременно ехали через Алжир[1816]. И, конечно же, не только Хайреддин поддерживал хорошие отношения с Валуа. Обычно французы поддерживали мир с гази, воевавшими против испанцев. В 1552 году французский посол Д’Арамон в письме, адресованном королю, будет восхвалять алжирского бейлербея Салиха-реиса за службу французам. И гази слыл именно таким, каким его увидел посол. Тогда же французский король пошлет к Салиху-реису посланника и попросит напасть на испанские берега, Бейлербей не разочарует покровителя: на следующий год, командуя флотом из сорока чектири, он сначала разграбит провинцию на Майорке, потом захватит десять португальских и испанских кораблей и наконец высадится на полуострове Пеньон-де-Велес[1817]. Правда, Д’Арамон был не очень-то доволен предшественником Салиха-реиса – Хасаном-пашой. Он лично добился снятия с поста этого независимого корсара, который, преследуя собственные интересы, предпочел нападать на Марокко, а не на Оран или испанские берега[1818].

Нередко обмен любезностями уступал место настоящему сотрудничеству. Как нам известно, адмирал французских галер Леоне Строцци в 1547 году попросил помощи у Тургуда, лишь бы поймать наследника престола Габсбургов – Филиппа II, совершавшего путешествие из Испании в Геную[1819]. Строцци не получит ожидаемой помощи, однако боевая готовность французских галер в период османской осады Мерс-эль-Кебира явно свидетельствует о том, что флоты Алжира и Франции действовали сообща[1820].

Наилучшее же подтверждение того, что Алжир расценивал Францию как своего главного европейского союзника и покровителя, – это его желание войти под ее протекторат именно в трагические для Османов годы, наступившие после сражения у Лепанто, где они потеряли едва ли не весь свой флот[1821]. Можно сказать, что христианский король Генрих II, принявший предложение гази о вассалитете, уже планировал разместить гарнизоны в Алжире, Тунисе и Аннабе[1822]. По крайней мере, восемь лет спустя в Алжире откроет свои двери французское консульство[1823]. А в 1593 году такие уже будут не только в Алжире, но и в Тунисе и Триполи[1824].

Несомненно, для гази был важен и Марсель, неизменно впускавший их в XVI веке и в первой половине XVII столетия. Пока корсары, выходя в походы, запасались в Марселе провиантом[1825] и находили нужные сведения[1826], их правительства покупали там сырье и оружие[1827]. Вот еще одно очевидное доказательство тесных отношений Алжира с Марселем: Стамбул желал, чтобы в 1595 году алжирский бей убедил «народ вилайета, называемого Марчилья» признать Генриха IV своим королем. Впрочем, согласно тому же приказу, на марсельцев можно было и напасть, если те вдруг начнут упрямиться[1828].

Итак, до XVII века у Алжира не было больших проблем с Парижем, пусть даже корсарские нападения порой провоцировали дипломатические неурядицы[1829]. В то время между двумя союзниками, пытавшимися склонить Османов на свою сторону в борьбе против Габсбургов как общего врага, почти не возникало разногласий. Было еще очень далеко до тех дней, когда адмирал Дюкен обрушит на алжирский порт жестокие бомбардировки. Принимая во внимание эти хорошие отношения, несложно понять, отчего Алжир взял на себя роль посредника в контактах Стамбула с Парижем, обеспечив их дипломатическими и новостными каналами. Впредь некоторые проблемы, возникшие между столицами, будут решаться через Алжир. Например, от алжирских властей потребуют предпринять все меры, необходимые для освобождения пленников-мусульман, захваченных Францией вопреки мирным договорам и ставших рабами на французских галерах[1830].

Если вести речь о другом важном деятеле Западного Средиземноморья, Марокко, то и там власти вели дела через Алжир. Отдаленность региона вынуждала Стамбул выстраивать стратегию, всецело полагаясь на сведения из Алжира[1831]. Алжир проводил по отношению к династии Саадитов и свою политику, не зависевшую от воли Стамбула. Разве не алжирцы по собственной инициативе дважды захватывали Марокко? Опять же, нам известно, что некоторые бейлербеи, подобно Улуджу Хасану, заключали с членами династии брачные союзы и покровительствовали претендентам на марокканский трон. Пока Османы выжидали и стремились переложить все свои решения, связанные с Марокко, на Алжир[1832], сами корсары пытались убедить султана прибегнуть к более активной политике, отправив туда имперский флот[1833].

Итак, корсары старались ввести Магриб в орбиту османской гегемонии. Но каков был его экономический вклад в империю? Посмотрим на казну. Мы не встретим корсарских бейлербейликов во главе списка эялетов, где собирался сальяне [ежегодный налог]. Османы вводили в них прямое управление и не устанавливали тимарной системы [тимар – земли, которыми наделяли военную элиту]; оттуда в столицу посылалась лишь заранее определенная сумма после того, как часть получаемых доходов уходила на местные затраты. Мы не увидим корсарских взносов и в бюджетах, датированных 954–955/1547–1548 и 974–975/1567–1568 годами [вначале указаны годы по хиджре][1834]. Вероятно, суммы, отсылаемые пиратами, были весьма незначительны, или же военные расходы изрядно превышали доходы, как это случалось в пограничных регионах вроде Аккермана [современный Белгород-Днестровский в Украине] и Кафы. Отметим и то, что в указанных бюджетах доходы, поступавшие с каждого вилайета, не подсчитаны в отдельности[1835]. В любом случае совершенно логично отсутствие Алжира с Триполи и в бюджетах XVI столетия, где помечены такие вилайеты, платившие сальяне, как Египет, Дамаск, Алеппо и Кипр.

Однако время шло своим чередом. Один из шпионских докладов, датированный 1569 годом, упоминает о тринадцати галерах, пришедших из Алжира в качестве хараджа (tributo)[1836]; но и тут можно указать на подарки, отосланные султану с вельможами. В 1580 году приказ, поступивший бейлербеям Туниса и Триполи, а также – дефтердарам последнего и Магриба, упоминает о том, что их вилайеты уже более года не присылают по 25 000 флоринов, которые каждый из них обязан ежегодно выплачивать в казну[1837]. Спустя десять лет говорится уже о том, что баштарда с 264 гребцами доставила налог на сумму 6000 дукатов[1838]. А среди девяти эялетов, плативших сальяне и упомянутых в «Законах рода Османов» (осм. Kavânîn-i Âli ‘Osmân), произведении Айн-ы Али Эфенди (1609), указаны и три корсарских[1839].

Конечно же, экономический вклад корсаров не измерить лишь пополнением казны. Похоже, Османы поддались эпидемии взяток и пишкешей[1840], как и всех патримониальные империи досовременной эпохи. И корсарам тоже пришлось приносить подношения в империи, где каждый должен был упрочивать связи через подарки и пешкеши, если хотел завоевать благосклонность султана с вельможами и получить высокую должность. Например, в 1553 году Хайреддин, впервые попав на прием к султану Сулейману Кануни (Пышному), подарил ему вместе с гулямами [дворцовые рабы, 21 человек] и двумя евнухами много драгоценных вещей: серебряный кувшин, серебряную машрапу (вид металлической кружки); коралловую корону; пару часов и разноцветные ткани, среди которых были французский бархат, атлас, кемха [вид шелка] и сукно[1841]. Он ублажил и падишаха, когда возвратился из похода на Тунис, завоевав его в 1534 году, а затем потеряв. Едва сумев сбежать из Туниса, Хайреддин напал на Маон, захватил там 6000 рабов, а когда узнал, что Карл V возвращается в Италию, то во главе двенадцати кальетэ, полных невольников, тут же взял курс на Стамбул[1842].

По традиции за назначение на пост давались взятки высоким должностным лицам. В письме венецианского байло (1566), где говорится о переменах, связанных с восхождением Селима II на трон, упоминается и о том, что назначение в Триполи стоило Улуджу Али 50 000 дукатов, то есть около 3 000 000 акче. Эти деньги равнялись затратам на проживание одного бейлербея на протяжении целых четырех лет[1843], и половина их ушла великому визирю, другая – капудан-ы дерья. Согласно тому же письму, и Мехмед, пожелавший получить пост бейлербея в Джезайир-и Бахр-ы Сефид [вилайете Алжир], поднес Селиму 30 000 дукатов, еще когда тот был сыном шаха, а 10 000 дукатов, врученные великому визирю Соколлу, сразу же помогли ему достичь цели[1844]. Много лет спустя после этого упомянутый Мехмед, сын знаменитого корсара Салиха-реиса, попадет в плен у Лепанто и, освободившись из неволи, опять попытается дать Соколлу бакшиш в размере 30 000 дукатов, притом через испанцев[1845].

Карта 18. Балеарские острова

В любом случае Стамбул тоже получал свою часть добычи от ежегодных набегов, пускай и не напрямую. Как мы уже упоминали, доля, которую столица изымала у бейлербеев, менялась от восьмой до пятой части. Однако следует добавить, что бейлербеи были обязаны выплачивать меваджиб[1846] янычарам, и в их собственный карман мало что попадало. Как мы убедимся ниже, в XVII столетии выплачивать меваджиб придется многим из них. Некоторые даже залезут в долги, чтобы спасти свои головы, и продадут все свое имущество[1847], иных же янычары возьмут под арест, не позволив возвратиться в Стамбул[1848]. Кто-то даже принимал яд, сводя счеты с жизнью, если только это не портовые легенды, придуманные рабами[1849]. Но все-таки были и бейлербеи, имевшие прибыль именно благодаря своему посту. Не зря ведь кого-то отправляли на эту должность, а кто-то соглашался ехать за море ради нее.

Важно, что Стамбул не успокоился и принял определенные меры, чтобы увеличить свою долю от добычи. Например, в начале 1640-х годов великий визирь Кеманкеш Кара Мустафа-паша[1850] послал в регион Тунуслу (тур. «тунисец») Шейха Мехмеда, человека из своей свиты, сделав его «кассам-ы гузат» (осм. kassam-ı guzât, чиновник, назначенный разделять добычу и добро газиев). То, что Мехмед, ответственный за справедливое распределение добычи[1851], получит свой пай «в награду за службу», принималось как данность. Если обратить внимание на то, что патримониальная османская администрация представляла собой структуру, образованную из придворных[1852], то несложно прийти к выводу, что сам визирь пытался опосредованно взимать налоги с Магриба, отправив туда своего человека[1853]. Должно быть, и наши гази пришли к похожему выводу: в любом случае, если даже они не могли из-за страха проявлять откровенное неповиновение «почтенному приказу», то по крайней мере им удавалось не выделять Мехмеду никакого пая или же, по выражению Наимы, «не давать повода к чему-либо цепляться». Мехмед, возвратившись в Стамбул, попросил помощи у Мустафы-паши («усиления важного дела»), но великий визирь, не терпевший неудач, разгневался и отослал его назад. Возвратившись в Магриб, Тунуслу заново попытался стать «кассамом», но на сей раз янычары его арестовали и «казнили по политическим мотивам», которые озвучил уже иной посланец Стамбула[1854].

Наконец подчеркнем, что как минимум в XVI столетии Османы не забывали напомнить о своих правах и о захваченных корсарами невольниках, особенно если те были «именитыми» господами[1855]. Наряду с такими аристократами, как Диего Пачего и Сципион Чикала (Джигалазаде Юсуф Синан-паша), в Стамбул попали и экзотические пленники вроде сорока жителей индийского города Кочин, захваченные где-то на суше[1856].

Чего ожидали корсары от союза со столицей? Почему они вверили Османам государство, которое построили сами? Почему подались с протянутой рукой к султану, от которого когда-то сбежали?[1857]

Прежде чем искать ответы, мы не должны упускать из вида один факт: в тех далеких краях, где корсары рассматривались как группа чужаков, они были вынуждены производить блага и обращать военные силы в политически стабильные. Да и непросто было, опираясь на потенциал Центральной Африки, построить и сохранить державу с сильным центром, способную пользоваться военными и технологическими преимуществами. Это задача тем более невыполнимая, когда грозит такой враг, как испанцы эпохи Реконкисты и династия Габсбургов. Именно в этих невыносимых условиях Стамбул и начал олицетворять для корсаров путь к спасению.

Выгоды, приносимые «Столицей счастья», было трудно измерить. Прежде всего, еще начиная с первого договора 1519 года перед корсарами открылась возможность набирать добровольцев в Анатолии. В том же году к двум тысячам янычаров, присланным в Алжир из Стамбула, присоединятся еще четыре тысячи добровольцев. Вместе они создадут ядро здешнего янычарского корпуса[1858]. В дальнейшем корсары продолжат набор добровольцев на землях Анатолии[1859], и янычарский оджак Алжира начнет развиваться независимо от Стамбула. Так, Кара Хасан, прибывший уведомить о поражении Карла V в 1541 году под Алжиром, вернется с добровольцами на пяти фустах[1860]. Как нам известно, в 1564 году бейлербей Алжира попросит у Стамбула полторы тысячи человек[1861], а в 1571-м – тысячу[1862]. Эти полицейские войска, чужие для местных, станут самой надежной точкой опоры для первого поколения. Не напрасно «Газават» говорит: «К этой арабской части с давних времен нет доверия… Однако часто арабы повторяют одну ценную для них мысль: „Кто бы ни был ослом, а мы у него – седло“»[1863].

В ближайшие столетия выходцы из местного населения войдут в число как минимум в Алжире, но янычаров и дальше будут считать чужаками. Кроме того, что в здешний оджак никого не брали из местных и кулоглу[1864], сами янычары, постоянно получая поддержку извне, редко женились и жили в собственных кварталах, отдельно от остальных горожан. Это полностью противоречило тенденции укоренения в тунисском, трипольском и других арабских вилайетах[1865]; поэтому и правящая династия, которая появилась в Алжире точно так же, как и ее аналоги в Тунисе или Триполи, не сумеет взять власть. Конечно же, не обходилось и без политической платы за то, чтобы оставаться османом и пускать корни в Алжире. Набор солдат в Анатолии означал и покорность султану[1866].

В глазах местных жителей статус чужаков, прибывших извне, невозможно было определить простой силой. Проблема обострилась в те тяжелые дни, которые выпали на долю Хайреддина после смерти Оруча. Корсару требовалось получить законный статус, и не могло быть даже речи о том, чтобы его моряки-грабители соперничали с местной династией. Послушайте, какими словами попрекал алжирцев, поддержавших Хайреддина, один из сильнейших «племенных шейхов», берберских эмиров, Ибн-и Кази: «Что вы в Алжире каком-то засели и закрылись? Неужто не осталось у вас ни стыда, ни совести?! У вас на глазах турок пришел из турецкой земли, силой покорил вашу страну, управляет и распоряжается ею!..Этот Алжир – арабский вилайет; все эти вещи, за которые надо платить, возвратные»[1867]. Итак, здесь для наших гази султан играл бесценную роль, ведь он прослыл уничтожителем Мамлюков и покорителем шиитов-Сефевидов, да еще и обладал такими мессианскими (messianistic) титулами, как защитник Харемейн-и Шерефейн, сахибкыран и кутб-уль-актаб[1868].

Тот же Стамбул давал корсарам и часть сырья, и материалы, необходимые для военных нужд. Как мы уже знаем, алжирский бейлербей Хасан-паша, потерпевший поражение во время осады Орана, выпросил у Стамбула не только полторы тысячи добровольцев и флот, состоящий из 40 галер, но и порох с ядрами (pelota); кроме того, столица прислала ему еще и 100 000 дукатов[1869]. Османы же, ценя корсарский вклад в развитие их флота, приказали местным властям не жалеть для всех желающих построить корабли ни сырья, ни «запрещенных» военных материалов[1870]. И как раз в те дни, когда Хасан-паша попросит у столицы пушки с ядрами, оттуда отправятся в путь три карамюрселя с древесиной: один – к берегам Алжира; два – в Триполи[1871]. Действительно, реестры «мюхимме», чьи даты совпадают с рапортом, найденным в испанских архивах, тоже отмечают, что бейлербей Триполи Тургуд-реис наряду с древесиной, лесоматериалами и галерными веслами захотел двести мюдов зерна [османская мера веса, равная 875 г]; ему их сразу же прислали[1872]. В 1659 году садразам (осм. великий визирь) Копрюлю Мехмед-паша, разгневавшись на алжирцев, упразднил посты бейлербеев и отправил их в Измир. Первая же его санкция свидетельствует о козыре столицы: он запретил гази продавать зерно и набирать левендов на османских побережьях[1873].

Исследования Юсуфа Альперена показывают, что гази даже в XVIII веке получали из Стамбула древесину; стволы; реи; паруса; тросы; дрот из Фатсы (город на побережье Черного моря); якоря; материал для конопачения; столярные инструменты; железные и бронзовые пушки; мортиры; ядра, в том числе картечь и «паланкете», призванные сбивать мачты и паруса; черный порох; железную руду и даже сухари[1874]. За корсарами, в свою очередь, признавалось право не платить налоги за лес, поставляемый в Магриб. Может даже показаться, что Стамбул проявлял безграничную щедрость, если учесть еще и то, что корсарам доставалось в дар немало линейных галеонов с османских верфей. Следует добавить и то, что большинство пушек, поставляемых в Магриб, отливались из железа, и только мелкокалиберные – из бронзы[1875].

Пусть мы и не можем исчислить той выгоды, какую получили корсары благодаря трофеям, добытым в совместных кампаниях с османских флотом, все равно возможности, которые давало присоединение к государству, особенно в военные годы, поражали морских разбойников. Пойдем с самой вершины: пока капудан-ы дерья становились такие реисы, как Хайреддин (1534–1546), Улудж Али (1571–1587) и Улудж Хасан (1588–1591), многим корсарам (в том числе и упомянутым) по крайней мере в XVI веке удавалось занимать посты бейлербеев в вилайетах Магриба. Также наряду с назначением «каидов» в санджаки указанных бейлербейликов корсары могли занять должность санджак-бея или же дерья-бея («морского бея») в приморских городах вилайета Джезайир-и Бахр-ы Сефид, подвластных капудану[1876].

Кроме того, немало возможностей давало имперское адмиралтейство. Именитых корсаров назначали руководить малыми флотами в качестве капуданов Кавалы[1877] и Александрии. Как нам известно, реисы вроде Пири, Сейди и Курдоглу были индийскими капуданами. Другие знатные корсары становились капуданами добровольцев-левендов или же азеб-агасы, возглавляя соратников в прибрежных санджаках Влёры и Эгрибоза (Эвбеи)[1878]. Порой на корсаров возлагались и другие обязанности. Так, в 1583 году один из реисов Терсане-и Амире по имени Меми был назначен «мюбаширом», чтобы ловить лодки пиратов-левендов, творящих «безобразия и бесчинства» в Мраморном море[1879]. Самым опытным корсарам-реисам поручали и охрану казначейских судов, следовавших из Стамбула в Александрию, и сопровождение всех, кто морем добирался на свое новое место государственной службы. Скажем, лично Пири-реис перевозил Ибрагима-пашу в Египет после того, как Хаин (тур. «предатель») Ахмед-паша поднял бунт.

В завершение добавим, что корсары, получая должности чиновников в Дерсаадет, должны были иметь рекомендацию от магрибских бейлербеев или же капудан-ы дерья, а потому стремление влиться в государственную структуру способствовало образованию в их среде целых патронажных сетей[1880]. Как мы показали в одной из публикаций[1881], такие сети не просто объединяли корсаров, перемещавшихся из порта в порт, но и позволили им сплотиться в могущественную силу, порой способную определять стратегию империи.

Далеко не все в Стамбуле встречали корсаров с распростертыми объятиями. Стало быть, появление моряков-нуворишей тревожило как минимум часть управленцев, вышедших из Эндеруна. Реакцию этой закрытой группы на всех, кто к ней не принадлежал, можно представить в том, как везир-и сани [второй визирь] Ахмед-паша захотел, чтобы его назначили в Египет, а затем, когда его желание исполнилось, поднял бунт. Именно так визирь отреагировал на то, как султан Кануни ему на смену назначил садразамом [великим визирем] Ибрагима-пашу – своего фаворита, не обладавшего ни малейшим опытом в государственном управлении. В любом случае неспроста тот же Ибрагим-паша подал идею назначать на пост капудана только таких людей, как Хайреддин, то есть – не окончивших Эндерун, медресе или калемие [секретариат]. И сколько бы Хайреддин ни ссылался на покровительство Ибрагима-паши, он не сумел наладить теплых отношений с другими сановниками. «Газават» переполнен историями о том, как те копали под него яму[1882]. Не успел Хайреддин выйти в свой первый поход, как столица уже полнилась слухами о том, что он не возвратится и сбежит вместе с кораблями, построенными для него в стамбульском адмиралтействе[1883].

Испанские осведомители сообщают, что Лютфи-паша пытался унизить морского волка, относясь к нему как к обыкновенному реису[1884]. И, вероятно, это были не просто сплетни. Сам Лютфи рано завершил карьеру, поскольку поднял руку на дочь османского султана Селима Явуза. В истории, которую Лютфи составил в своем имении в Дидимотихоне (осм. Диметок), он критикует Хайреддина: «И пока паша Хайрюд-дин [по-османски и по-арабски – „благость веры“] настолько угнетал мусульман и губил столько душ, пушки его полнились каменными ядрами, а сердце – гордостью: „Стал я падишахом для Магриба“; выйдя же на стезю беды и насилия, которое его гордость причиняла мусульманам, он пал так низко, так что и словами не пересказать»[1885].

Не раз Хайреддин и османские командиры, привыкшие воевать на суше, расходились во мнениях. Например, в 1537 году, в походе, совершаемом против албанской знати, капудан-ы дерья отказался высаживать на берег солдат, чем рассердил пашей Хюсрева и Мустафу[1886]. В том же году во время османской осады острова Корфу (Керкира) его разногласия с Аяш-пашой – по крайней мере, по мнению венецианцев, – сыграли весомую роль в провале этой кампании[1887]. Еще через год, погнавшись за сбежавшим врагом в морском сражении у Превезы, Хайреддин решил не полагаться на милость тумана с ветром, и это вновь стало поводом для раздоров.

После смерти капудана Хайреддина его место занял не Тургуд и не Салих, а Соколлу Мехмед-паша, выходец из Эндеруна, и только много позже представителю корсарства удалось занять высший военно-морской пост. Это очередной знак того, насколько алчно относились к своей монополии на государственную службу сановники Эндеруна. Все же проблема не только в этом; можно найти много примеров того, как вельмож, получивших образование во дворце, выводила из себя непокорность героев пограничья. В частности, Тургуд, почти не имевший друзей в Стамбуле, навлек на себя атаку флота Габсбургов, завоевав Махдию и Монастир; вынудив же Османов к ответным действиям, он тем самым нарушил перемирие, которое едва удалось подписать тремя годами раньше. Когда реиса вызвали в Стамбул для отчета за сожженную им венецианскую барчу, он, испугавшись, что Рюстем-паша велит казнить его, отклонил приглашение и скрылся в Магрибе, став на путь беглеца[1888]. Судя по высказыванию Рюстема-паши перед венецианским байло, несложно догадаться: скорее всего, Тургуд опасался за свою жизнь отнюдь не из-за паранойи. Великий визирь, хорват, заявил, что наш гази – «злодей и корсар» (un ladro et un corsaro), от которого нечего ожидать добра (non ha fatto ne fara mai bene); два этих эпитета он, по-персидски, использовал почти как синонимы. Тургуд и корсары вроде него были в прямом смысле слова предателями (traditor) и погубили многих мусульман во время захвата Махдии, ибо рушили (ruinar) мечети и сознательно попирали ахиднаме[1889].

Как ранее заметил Захит Атчил, неудивительно, что Рюстем-паша, стремившийся к мирной политике, основанной на торговых инвестициях, хотел бы видеть во главе флота своего брата Синана, а не Тургуда, не так давно нарушившего перемирие с Габсбургами[1890]. Тем не менее комментарии Рюстема можно расценивать и как объяснения великого визиря, пытавшегося отстраниться от корсаров и уберечься от дипломатических инцидентов, связанных с попранием ахиднаме. Мы не будем объяснять все проблемы, возникшие между Рюстемом и корсарами на основе его заявлений в беседе с байло. Однако, если оценить события, картина такая. Появление Синана, младшего брата Рюстема, на посту капудана; нападение на Триполи вместо Махдии, отбитой Габсбургами у Тургуда; и назначение каида Таджура Хадыма (осм. «евнух») Мурада взамен последнего, – все это лишь обостряло противостояние великого визиря и славных гази. Не добившись желаемого в 1550 году, Тургуд на следующий год опять потребовал от Османов напасть на Махдию, но Синан и на этот раз предпочел сделать сопернику пакость, ограничившись походом на мальтийский остров Гоцо[1891]. И, конечно же, начались волнения. Конфликт Тургуда с капуданом обсуждали в каждом средиземноморском порту[1892]. Сплетни перешли все границы, и в Венеции уже говорили, будто бы капудан возвратился в Стамбул не только с Тургудом, но и с женой и детьми последнего, которых решил взять в заложники[1893]. Как вспоминал байло Доменико Тревизано, капудан затеял скандал, утверждая, что Тургуд не проявляет к нему уважения (gratitudine), не оказывает знаков почтения и не признает его великолепие и величие (dimostrazione di riconoscer la grandezza della magnificenza sua)[1894]. Через два года наш упрямый корсар едва не поплатится за такое поведение. Ему словно не хватало поста санджак-бея Карлы или места бейлербея Триполи, и Тургуд вознамерился управлять Алжиром, а Рюстем, конечно же, преградил ему дорогу. Но настоящий корсар ни за что не сдается. Упрямец лично направился в Эдирне (бывший Адрианополь) и все-таки захватил себе пусть и не Алжир, но Триполи. По крайней мере об этом помнили современники османского хрониста Катиба Челеби (1609–1657)![1895]

Впрочем, среди визирей были и другие, кто не любил Тургуда и других корсаров. В 1549 году Ибрагим-паша, оставшийся в Стамбуле в качестве каймакама [местоблюститель великого визиря], жаловался на Тургуда послу короля Фердинанда[1896]. От гнева Рюстема не удалось скрыться и Хасану-паше, бейлербею Алжира. Жадный садразам затребовал доход от хамама, построенного Хайреддином, и, не получив ничего, лишил корсара высокого поста[1897].

Эндерун и выходцы с пограничья соперничали и в XVII веке, когда роль корсаров во флоте стала заметно меньше. Османы, опоздавшие с пополнением флота парусниками, призвали из Алжира дея Меземорту Хюсейина-пашу и назначили его капуданом государственных галеонов. Однако у него настолько испортились отношения с капудан-ы дерья Юсуфом-пашой, выходцем из Эндеруна, что султан Ахмед II лично вмешался в их распри и предостерег обоих угрозами[1898]. В итоге их соперничество привело к потере острова Сакыз (греч. Хиос) в 1694 году, после чего Юсуф-паша был уволен, а спустя год Османы, которым пришлось исправлять ситуацию (как и в 1534 и 1572 годах), уже назначили на пост капудан-ы дерья Меземорту, приняв сторону гази. Затем в Морской закон 1701 года (осм. «Бахрие Кануннамеси»), подготовленный Хюсейином-пашой ради того, чтобы внести порядок в османское мореплавание, ввели положение о том, что капудан-ы дерья «ни в коем случае» не должен назначаться из числа пашей, командующих на суше[1899]; то был последний шаг хитрого реиса, призванный навеки закрыть путь на флот презренным скаредам. Но еще до провозглашения закона этот мюхтэди, уроженец Майорки, отойдет ко Всевышнему, и все его усилия окажутся безрезультатными!

Еще в самом начале книги мы говорили о том, что не стоит воспринимать корсаров как государственных чиновников. А здесь мы дадим оценку союзу Магриба с Османами – и объясним личные преимущества и расчет корсаров.

Главной задачей гази было убедить Стамбул в необходимости вкладывать деньги во флот, развивать его и проводить активную политику в Средиземном море. В те дни, когда почти ежегодно требовался капитальный ремонт галер, пассивная политика означала снаряжение для «морской обороны», то есть охраны берегов от пиратов, всего лишь пятнадцати-двадцати больших чектири вместо ста-двухсот. Кроме того, добычу захватывали только в оборонительных походах на Средиземном море, и ее было мало. Мы уже говорили о том, как во время османо-персидской войны 1577–1590 годов Улудж Али и его команда начали придумывать небылицы, чтобы выпутаться из беды[1900].

В водах Средиземного моря наши корсары могли еще спокойнее применять свои стратегии. Итальянский историк Дель Мораль подтверждает наши взгляды, говоря, что неожиданное прибытие Барбароса в Тунис после разграбления италийских берегов было личной инициативой капудана[1901]. Иначе как объяснить то, что он оставил Рашида, претендента на тунисский трон, которого лично привез в Стамбул? И «Газават», и испанский шпионский рапорт подчеркивают то недовольство, которое вызвало в Стамбуле решение Хайреддина[1902]. Получается, Стефан Ерасимос совершенно уместно спрашивает: так содействовали корсары стратегии Османов – или, напротив, мешали?[1903] Впрочем, в упомянутом эпизоде нет и указаний на то, будто Стамбул особо жаловался. Если же подумать о том, что Османы, подписав мирный договор с Веной и открыв новый фронт против Персии, рассчитывали отвлечь внимание Карла V этим походом Хайреддина, то тут же станет понятно, что захват Туниса под носом у сицилийцев был стратегически более важным ходом, нежели грабеж берегов Неаполя. Да и то, что сам Карл V уже через год появился под стенами тунисской крепости, лучше всего доказывает, насколько Хайреддин встревожил императора.

Если же сотрудничество со Стамбулом не приносило дохода, корсары без колебаний шли собственным путем. В отсутствие походов никто не спешил служить у султана реисом и доставлять в Иран провизию, занимаясь охраной берегов (как в 1580-х годах). Как мы уже упоминали, Тургуд, спасаясь от беды, которую сам на себя навлек, укрылся только в Магрибе. И точно так же корсары избегали совместных кампаний с султанским флотом. Мы рассказывали и о том, как Арнавуд Мурад еще в молодости занялся морским разбоем вместо того, чтобы присоединиться к османам, осадившим Мальту, однако попал в шторм и получил нагоняй от господина, когда его дела пошли прахом[1904]. Арнавуд Меми и Арнавуд Мурад, которым надоела османо-персидская война (1577–1590), казавшаяся вечной, дошли даже до того, что отказались от назначенных санджаков и, по словам их земляка, великого визиря Коджа Синана-паши, заявляли: «Мы день и ночь учились воевать с врагом, но никак не достигнем того, чего желаем». Завоеватель Туниса, великий визирь беспокоился: в начале 1570-х годов число реисов, способных выйти в бой, сократилось от трехсот пятидесяти человек до семидесяти, но и из оставшихся некоторые уже «состарились и бездействовали», и из-за преклонного возраста уже ничем не занимались[1905].

И все же Османам, опять вступившим в большую морскую войну, вновь придется склонять корсаров на свою сторону. Сначала в 1638 году венецианцы блокировали и уничтожили флот корсаров во Влёре. И когда в 1645 году началась война Османов с Венецией за Крит, Али Биджинин и его люди отказались присоединяться к османскому флоту, проявив неповиновение султанскому фирману. Стамбул отправил в Алжир двух чавушей, чтобы казнить Али-реиса, но в ответ там разразился бунт. Бейлербей укроет Али (видимо, тот был его подчиненным), а чавуши едва спасутся, спрятавшись в мечети. Им ничего не оставалось, кроме как вместе с подарками и пустыми обещаниями возвратиться к султану; Стамбулу же – утереть плевок, пущенный в его сторону[1906]. Gazette de France, которая всегда внимательно отслеживала маневры корсаров в Западном Средиземноморье, подтверждала, что те не поехали в Стамбул[1907]. Столица развязала кисеты с деньгами – и только так ей удалось переубедить корсаров. Сплетни от Венеции до Франции упоминают о 16 000 султани (то же, что алтын – османская золотая монета) в 1646 году;[1908] 50 000 – в 1651-м;[1909] 300 000[1910] и даже 600 000 – в 1648-м[1911]. Две последние цифры не стоило бы даже называть, поскольку они превышают годовой бюджет многих эялетов. Тем не менее в 1667 году гази заявят, что им недостает кораблей[1912], а на следующий поделятся лишь десятью галеонами[1913]. Реестры «мюхимме» прямо свидетельствуют о том, как Османам поневоле приходилось платить непокорным корсарам. В 1690 году, еще до начала походов, Стамбул отослал «мусульманским гази» 30 000 золотых – в Алжир и по 7000 – в Тунис и Триполи[1914]. В заключение напомним: гази, стремясь избежать призыва во флот, умышленно не достраивали рамбаду на чектири величиной с галеру, выдавая такое судно за кальетэ[1915], и в 1660-х годах даже разобрали два корабля в Триполи, чтобы не участвовать в Критской войне[1916].

Те авторы-европейцы и подражающие им современные историки, которые утверждают, что Османы пренебрегали соблюдением международных договоров, несправедливы и неправы. Здесь мы хотели бы выразить наше несогласие с доводами таких специалистов, как Альберто Тененти, – доводами, согласно которым Османы не наказывали корсаров, нарушавших эти соглашения, поскольку те вели священную войну[1917]. В нашем распоряжении бесчисленное множество примеров того, как корсары испытывали терпение Стамбула, а их непокорность вела к дипломатическому кризису. По нашему мнению, Османы намеревались наказать пиратов, однако не обладали такой возможностью. Чаще всего столица оставалась беспомощной и не имела влияния на правителей Магриба и Адриатики.

Иначе как объяснить, почему бейлербей Алжира арестовал одного из капыджи [дворцовый страж] по имени Мехмед, присланного для ревизии французских товаров, захваченных вопреки ахиднаме? Бейлербей просто не отпустил Мехмеда в Стамбул[1918]. И как понимать нападение алжирских кальетэ на Мехмеда-чавуша, плывшего в Англию, чтобы заверить королеву в том, что корсары не будут атаковать британские корабли? Наш чавуш, спасшись от рук корсаров только благодаря наличию «эмр-и шериф» [султанского приказа] и ахиднаме, прибудет в Алжир, где его встретит не очень-то покорный бейлербей, видимо, пристрастившийся к наживе, и скажет: «Знай я, что меня уволят, не освободил бы неверного»[1919]. «Я буду захватывать корабли всюду, где они мне попадутся», – добавил он. Стамбулу оставалось лишь «освобождать и корабли, и товары, и трофеи, и пленников», захваченных у англичан, послав соответствующие приказы трем бейлербеям Магриба; и незачем быть провидцем, чтобы представить себе, как это восприняли чиновники в Алжире. Продажа захваченных товаров в Оране, принадлежащем Габсбургам – общему врагу двух стран, – лишь в очередной раз отображает нашу историю в свете иронии судьбы[1920].

Также в 1609 году алжирский диван крайне неприветливо встретил Мустафу-агу, прибывшего туда вместе с послом Франции Савари де Бревом. Не успев дочитать привезенный фирман, чавуш сразу же вынужден был выслушать тысячу и одну жалобу от солдат оджака, не устыдившихся ругать и самого султана. Гонец, едва сумев спастись от окруживших его янычаров, вернулся домой и приготовился в последний раз помолиться Аллаху. Впрочем, он не забыл и послать своего человека к французскому послу, чтобы посоветовать тому бежать. Посол, на чей корабль уже были нацелены портовые пушки, останется; но перед тем, как сойти на сушу, потребует у дивана гарантии безопасности[1921]. Разумеется, не стоило даже ожидать какого-либо результата от встреч в таких условиях. Однако прежде чем приехать в Алжир, де Брев совершит визит в Тунис и заключит почетный договор, освободив из плена французских невольников (их было семьдесят два); значит, в самом начале XVII века стамбульские приказы доносились до тунисцев значительно громче, чем до их соседей.

Пьер Дан повествует еще об одном событии, которое разозлило алжирцев в 1630-х годах. Сначала их диван повел себя весьма вежливо с чавушем, прибывшим требовать возврата трофеев, захваченных в Венеции; однако, узнав, чего он хочет, его стали оскорблять неслыханным образом, обзывая и предателем, и собакой, и врагом веры (chien, traitre & cruel enemy de leur loy). Диван пришел в такой гнев, что там едва не разодрали чавуша на части. В конце концов, заявив ему, что он не достоин ступать на их землю, алжирцы натянули на несчастного обувь (poser ses souliers), приволокли в порт и утопили в море. В любом случае Дан не напрасно утверждает, что корсары лишь формально признавали султанскую власть, а по сути создали собственную республику[1922].

Как понятно из истории с де Бревом, алжирский диван полагал, что столица не разбирается в их делах, а султану сообщают ложные слухи, поэтому гнев алжирцев мог вылиться и на европейских послов. И если даже посол такой страны, как Франция, подвергался подобному в Алжире – корсарском порту, которому нужен был Марсель, – то как можно удивляться отношению тунисских корсаров к представителю ненавистной им Венеции, не раз казнившей морских разбойников? В 1625 году они без церемоний пригрозили венецианскому послу, что сожгут его заживо. Ага волновался: если исполнить приказ султана и возвратить Венеции ее сограждан, попавших в рабство, то кто вернет ему его сотоварищей и левендов (tanti nostri Levendi e compagni), казненных на ее земле?[1923]

Как мы убедились выше, в конце XVI века англичане думали только о корсарах, – а англичан в Средиземноморье, если брать в расчет «людей с севера», было больше всего[1924]. Точно также архивные документы свидетельствуют о том, что и французы еще в XVI столетии не раз жаловались на пиратов, обращаясь за посредничеством в Стамбул[1925]. Османы делали все, что только в их силах, лишь бы решить проблемы союзников: в Магриб шли приказы освободить французских пленников[1926] и вернуть захваченные корабли и товары[1927]. Сохранились и другие приказы, согласно которым провинившихся корсаров должны были доставлять на суд в столицу[1928]. Наконец, те же Османы заставили алжирцев смириться с открытием в Алжире французского консульства[1929].

Ситуация мало чем отличалась и для Венеции. После назначения Хайреддина на капуданский пост ему велели держаться подальше от венецианских кораблей[1930]. Если вдруг венецианцы жаловались на пиратов, нарушавших такой порядок, вся ответственность за их действия моментально падала на капудан-ы дерья, и тот был обязан наказать виновных[1931].

В 1560 году «два реиса левендских лодок», Диване Насух Али и Меми, захватив венецианское судно, убили его капитана. Стамбул мгновенно вмешался и приказал возвратить венецианцам все корабельное имущество, а реисов – поймать[1932]. В 1594 году, когда возле Дурреса в руки корсаров попал венецианский корабль, это нападение расследовал лично бывший санджак-бей Эльбистана Хамза-бей, которому подчинялся город. Хамза, внимательно изучив дело, отошлет капитана галеры с двумя его сыновьями и каким-то венецианским аристократом в Модон, где их – и еще четырнадцать пушек, тоже захваченных корсарами, – заберут на свой корабль венецианцы. Стамбул, приказав Хамзе-бею возвратить деньги, сделает все, чтобы согласовать выкуп пленников за счет венецианцев и местных управленцев[1933]. Десять лет спустя уже Али Кетхюда, которого отправят в те края решать примерно такую же проблему, попытается задержать корсаров в Дурресе – и за эту свою неосторожность поплатится жизнью. А пока Стамбул, придя в себя, перепоручит дело санджак-бею Влёры, корсары успеют продать и рабов, и товары![1934]

В результате настойчивых дипломатических усилий Венеции Стамбул не раз предостерегал Магриб. Капудан-ы дерья Топал Реджеб-паша в письме, отправленном дею Туниса, даже осмелится рассмотреть дело с теоретической точки зрения, ведя речь о «допустимой газе»[1935]. Османское правительство сделает все возможное и в сложнейших ситуациях, – скажем, когда потребуется возвращать венецианских путников, захваченных на кораблях, принадлежащих иным странам. В 1579 году капудану Кавалы Меми-реису приказали вернуть четырех венецианских пленников, если те не приняли ислам и не стали мусульманами. Левенды захватили их в «мирное время» – и теперь нарушителям порядка предстояло понести наказание[1936].

И в XVII столетии, когда контроль над корсарами ослаб, Османы позаботятся о спокойствии венецианцев. Они возьмут на себя обязательства и велят корсарам, вошедшим в адриатические порты, не нападать на венецианские корабли. А если те не слушали, им запрещалось заходить в эти порты, а управителей порта наказывали за содействие пиратам[1937]. В 1677 году трое корсаров из Триполи захватили полакр Венеции, идущий в Стамбул; тогда венецианцы – коммерсанты, пребывающие в Александрии, – сумели повлиять на санджак-бея, и пиратам пришлось возвращать украденное имущество[1938].

Стамбульские харадж-гюзары старались защитить Дубровник и от разбойников-левендов, и от непокорных корсаров. Если те действовали вопреки ахиднаме, посланцы из Дубровника мчались в Стамбул, и обычно их переговоры давали свои плоды. В приказах, отправленных из султанского дивана к военачальникам Адриатики и Магриба, десятки раз повелевалось, чтобы корсары оставили в покое суда Дубровника[1939] и не брали в плен паломников, идущих оттуда в Иерусалим[1940]. В Критскую войну (1645–1669) Стамбул опять прикажет тем же самым военачальникам помогать Дубровнику в случае нападения Венеции. В ту пору регион превратится в военное пограничье – и в нем, помимо прочего, расцветут разбой и пиратство. Мы видим, как Стамбул даже в эти тяжелые дни предостерегает левендов в Ульцине, Нове и на острове Лефкас от нападения на корабли и подданных Дубровника[1941]. И пускай даже столица не пользовалась особым авторитетом на военном пограничье, где царил хаос, она делала все, что было в ее силах.

Если вкратце, то угрозы Стамбула пугали только алчных правителей края, а корсаров не очень-то тревожили ни приказы, ни распоряжения, идущие из столицы на средиземноморское пограничье. Впрочем, морские разбойники нуждались в поддержке местных чиновников – ведь требовалось укрытие в пограничных портах, – и то, насколько они в ней нуждались, лучше всего покажет такой пример. В 1638 году корсарский флот под предводительством Али Биджинина попал в осаду и был уничтожен венецианцами на берегу Влёры. По утверждению Печеви, комендант здешней крепости и послужил главной причиной того, что венецианцы загнали пиратов в западню. Он послал известие венецианскому флоту, заявив: «Это – корабли левендов, они падишаху не подчиняются, так и мы не берем под свое покровительство их суда; это всего лишь шайка разбойников». Причем на этом комендант не остановился: он закрыл ворота перед лицом Али и его друзей, когда те, притиснутые к берегу, решили спрятаться в цитадели, бросив галеры. Так гази оказались без укрытия с добычей, которую с кораблей перетащили на своих спинах невольники. Сначала на каком-то карамюрселе они, будто простые торговцы, направятся в Салоники, а уже оттуда – в Алжир. Следует заметить, что оскорбленные реисы тут же начали обивать пороги султанского дворца Топкапы, изливая поток жалоб на коменданта Влёры. Тогда каймакам Муса-паша, один из «мухафизов государственного имущества», доложил о происшествии падишаху Мураду IV, бывшему в Багдаде, и султан велел арестовать всех европейских торговцев в Стамбуле, Алеппо и Александрии, не выпускать их корабли и не поставлять им провизии[1942].

Нам неведомо, какие именно проблемы возникли в отношениях между комендантом и гази; но хотелось бы подчеркнуть, что местные власти то ли вмешались в дело, то ли не побоялись вступить в прибыльный союз с тамошними пиратами. Самый же лучший пример того, сколь одинок был Стамбул, когда речь велась об экономических выгодах, – события, последовавшие из-за необходимости соблюдать ахиднаме 1612 года (мирное соглашение с голландцами). Алжир и тунисцы, не желая освобождать голландских невольников, игнорировали все приказы. Наконец на заседании султанского дивана, в котором участвовал капудан-ы дерья Халиль-паша, бейлербей Сулейман-паша вместе с агой янычарских подразделений клятвенно обещали освободить пленников, однако, возвратившись в Алжир, мгновенно обо всем позабыли. Проблему не решат даже десять лет спустя[1943]. В 1623 году английский посол Томас Ро, прибывший в Магриб добиваться того, чего не сумел сделать его голландский коллега, тоже мало что сможет и будет вынужден выкупать рабов у их хозяев одного за другим[1944].

Карта 19. Пролив Отранто и Адриатика

Впрочем, не только в далеких странах Магриба корсары и местные правители игнорировали столицу. Подобные проблемы ждали Стамбул и в таких пиратских гнездах Адриатики, как Влёра, Лепанто, Модон, Дуррес, Лефкас, Корони и Превеза; несмотря на все султанские фирманы, местные власти не закрывали порты перед корсарами[1945]. В условиях, где каждый – от санджак-беев до комендантов крепостей, от солдат до торговцев – искал прибыли, никто не позволил бы себе такой роскоши, как отказ от корсарской добычи (тем более в местах вроде Лефкаса, где почти ничего не производили). Причем здесь речь не просто о доходах, а о наличных деньгах. В 1624 году венецианцы писали о том, что власти Новы позволили магрибским гази войти в Которский залив и ограбить Пераст, за что получили немалое вознаграждение[1946].

И даже когда Стамбул проводил в пограничье довольно жесткую политику (как, скажем, в 1564 году), сипахий с Лефкаса вполне мог спросить человека Ахмеда-паши, насколько владельцы дирликов подвластны господину[1947]. Это в очередной раз доказывает, что фирманы в этих краях не значили ничего. Следует смириться с тем, что и эмир во Влёре лишь отчасти пользовался своими полномочиями, не осмеливаясь действовать законным путем, через кади или ревизоров. Местные сипахи дружили с Яйя Ашиком, «прославившим» свое имя иными преступлениями, – он подлил масла в огонь, командуя всего двумя фыркатами и 50–60 левендами на них[1948]. Вот еще один пример того, как музыку на пограничье заказывает тот, кто за нее платит!

Впрочем, истоки всех этих проблем восходили к тому, что Османы не располагали влиятельными военно-морскими силами в Адриатике, считавшейся венецианским озером, и были обречены обращаться к добровольцам-левендам. Последние же в годы Кипрской войны ясно доказали, насколько важен их вклад в агентурную деятельность империи[1949]. Кроме этого, левенды противостояли пиратам-ускокам[1950], которые нападали на османские корабли в Адриатике и подрывали отношения Венеции и Стамбула[1951], – и поэтому приходилось закрывать глаза на то, как левенды время от времени выходят за рамки и творят разбой, чтобы добыть себе кусок хлеба.

В османской историографии нет ни произведений, составленных местными властями и аристократами, ни корпуса «непристойной литературы», которую выпускали в обществе вне контроля центральной администрации благодаря печатному станку[1952]. В основном ее составляют документы столичной канцелярии и хроники, отображавшие настроения имперских элит. Дефицит источников, идеологическая направленность и методологические недостатки породили предубеждение, что авторитет султана и государства не подлежит обсуждению. Подобная историография, настаивающая на том, чтобы рассматривать прошлое в свете позитивистского восприятия центральной державы, сформированного после Танзимата [реформы 1839–1876 годов], легко пренебрегает и представлениями об автономии пограничных регионов.

Впрочем, ради мира и спокойствия державы непрестанно идут на сделки с разными группами, чьи интересы локальны. Работы Мустафы Акдага[1953], Карен Барки[1954] и Али Яйджиоглу[1955] показали, насколько гибко вели себя в этом плане Османы. Принимая во внимание логистические проблемы, которые мы не раз затрагивали ранее, станет понятно, почему османские власти не смогли установить в Магрибе, по ту сторону Средиземного моря, эффективную центральную администрацию. Очевидно, что Стамбул не особенно и стремился напрямую управлять этими бедными вилайетами, пока те не создавали проблем, делились добычей и в определенной мере вносили свой вклад в развитие османского флота. Дерсаадет предстает перед нашим взором скорее мудрым дедом, к которому вилайеты обращаются за советом и решением споров, нежели хозяином с дубинкой в руках.

Своими приказами столица обеспечивала и взаимное сотрудничество западных оджаков. Например, в 1582 году Стамбул велел трипольским бейлербеям помочь алжирцам в усмирении бунта[1956], а через несколько лет направил тунисских бейлербеев на помощь трипольским, чтобы те справились с махдийским восстанием, которое никак не удавалось подавить[1957]. В приказе, отправленном из Стамбула бейлербеям Алжира, Туниса, Триполи и Египта в 1586 году, говорилось, что испанцы могут напасть на Тунис, несмотря на союз с «тунисскими бунтарями», и о том, что власти должны быть «в высшей степени бдительны» после того, как «восстановится единение»[1958].

Османские приказы касались не только военных дел, но и повседневной жизни. Когда в том же 1586 году в Триполи свирепствовал голод, Стамбул вмешался и велел тунисским бейлербеям продавать наследство покойников и продовольствие по «ценам, установленным государством»[1959]. Через шесть лет голод придет снова, и от Туниса потребуют помочь Триполи[1960]. Напомним, что к Стамбулу обращались и в случае разногласий среди бейлербеев, корсаров, янычар, беев, уполномоченных собирать налоги в провинции, и каидов, городской знати и племен.

Мы видим, как Диван-и Хумаюн, высший суд в административной системе Османов, принимал жалобы ради Магриба и пытался помешать необдуманным действиям местных властей. Сразу же после поражения у Лепанто в приказе, отосланном бейлербею Триполи и кади Джербы, извещалось, что прежний бейлербей Джафер и некоторые каиды «незаконно» отобрали имущество и акче народа и некоторых аянов [провинциальных чиновников], «притесняя и угнетая их», и назначили аг и кетхюда не из своих, как принято, а из чужаков. Ситуацию требовалось расследовать, утраты – возместить, а янычарам, как и прежде, назначать аг и кетхюда из их числа[1961].

Карта 20. Ионическое море

В 1580 году был издан приказ, по которому инспекторов обязывали расследовать незаконные действия прежнего бейлербея – в то время им был Хайдар-паша. После завоевания Хальк-эль-Уэда Кюрду Мехмеду поручили вести опись доходов и затрат; он же, заключив союз с пашой, ставшим бейлербеем Туниса, присвоил себе провиант, древесину и деньги. В приказе, извещавшем о том, что злодеяние раскрыто финансовым дефтердаром Вилайет-и Гарб [Тунисского вилайета], трем бейлербеям и кади Туниса повелевается возместить убытки казны[1962]. Впрочем, так проверят и одного из преемников Хайдара. Бывшего бейлербея Мустафу обвинят в том, что он забирал жалованье рабов, а также самолично распоряжался казной[1963], присваивал имущество других[1964] и к тому же отдал прибыль тунисского кади своему ходже[1965], а товары, привезенные купцами, продавал горожанам втридорога, сам скупая их задешево и пренебрегая государственной ценой[1966]; людей он заставлял работать задаром[1967], а еще убил священника и взял себе все, что тому принадлежало[1968]. Похоже, бейлербей навлек на себя немалую беду.

В 1581 году инспектором уже был капудан-ы дерья Улудж Али. Султанский фирман извещал, что идет молва о «бесчинстве» по отношению к «реайя и берайя» [берайя – подданные, свободные от налогов и имевшие право носить оружие], которые подчинялись Улуджу Хасану, бейлербею Алжира; при необходимости капудан, оставив вместо себя египетского бейлербея Ибрагима-пашу, должен был вместе с флотом отправиться в Магриб, лично разобраться в том, что происходит с народом, и «любой ценой восстановить порядок» в западных оджаках[1969]. В прошении, с которым в 1595 году обратилось население Триполитании, говорилось, что бейлербей, единолично завладев торговлей верблюдами и овцами, получает впятеро больше, нежели положено; и Стамбул, очень чутко реагировавший на все проблемы, связанные с государственными ценами, приказал немедленно разобраться[1970]. В том же 1595 году другой султанский приказ предостерегал бейлербея и кади того же вилайета, запрещая брать лишние налоги с населения[1971]. В 1587 году похожий приказ дали санджак-беям Туниса[1972].

Порой тех, кто превышал свои полномочия при исполнении обязанностей, по возвращении в Стамбул ждали большие неприятности. Когда в 1568 году сняли с должности Мехмеда-пашу, сына Салиха-реиса, он вернулся в столицу и за угнетение народа был брошен в темницу и заточен в крепости Едикуле («Семибашенный замок»). Но если мы посмотрим на то, что он с собой привез в тюрьму Терсане-и Амире (помимо прочего, у него забрали рабов), сразу же станет ясно, что проверка касалась финансов. По словам байло, добра оказалось не так уж и много, как предполагали, и именно это, должно быть, спасло жизнь Мехмеду-бею[1973].

Впрочем, если говорить об угнетении и вражде, нельзя не сказать о янычарах. Грехов у них было немало: могли, творя произвол, рубить простолюдинам руки или просто убивать[1974]; вмешивались в дела по гедикам и теракки, иными словами, влияли на новые назначения и повышение жалованья[1975]; собирали деньги с населения, каждые полгода меняя стражу там, где об этом никто не просил[1976]; постоянно назначали начальников без согласия на то бейлербея[1977] и не подчинялись приказам командиров[1978].

Кроме того, росли налоги – из-за того, что янычары постоянно требовали повышения по службе и денег и от каждого нового бейлербея, и от султана, когда тот восходил на престол[1979]. Пропасть, в которой терялись финансы, все ширилась, и невозможно даже представить, чтобы Магриб, территория которого непрестанно сокращалась[1980], справился с этой ситуацией сам.

Османы время от времени отваживались на риск, когда приходилось делать сложный выбор между притеснением народа и успокоением возможного янычарского бунта. Например, в 1582 году приказано исключить из оджака всех бесчинствовавших янычар[1981]. Через пять лет приказ, отправленный в Триполи, требовал принять все меры для того, чтобы янычары больше не вмешивались в дела местного населения[1982]. Они тогда перешли все возможные границы: душили реайя налогами, захватывали их имущество и наследство покойных, и не позволяли никому жаловаться бейлербею. Впрочем, даже последнему не удавалось избежать их произвола. Перед тем как отправиться в провинцию для сбора годового налога с кочевых племен, янычары потребовали от него 3000 золотых и каждые два-три месяца меняли своих аг[1983]. Наконец Стамбул вмешается в ситуацию по просьбе местных шейхов[1984] и примет меры против бесчинства янычар[1985]. Те противились бейлербеям еще до начала эпохи деев и ага. В 1595 году потребовалось издать отдельный приказ, чтобы янычары не похитили имущество бейлербея Мехмеда, переправляемое из крепости на корабль, поскольку тот, сложив свои обязанности, готовился к возвращению в Стамбул[1986]. В том же году тунисские янычары попытались захватить и кафиров-невольников – гребцов, тянувших весла на баштарде прежнего бейлербея[1987].

Османы не могли не вмешиваться в дела бейлербейликов, особенно если требовалось предотвратить конфликт. Чаще всего ссоры среди западных оджаков возникали из-за проблем с границами. В 1571 году Стамбул по желанию тунисского аяна передаст земли в окрестности Кайруана не под управление Триполи, а завоеванному за два года до этого Тунису, в те дни – санджаку Алжира[1988]. Спустя восемь лет очередное противостояние Туниса и Триполи коснется Кайруана, Монастира, Гафсы и Суса; тогда Стамбулу придется решать проблему, издав целый ряд приказов[1989]. Накануне окончательного завоевания Туниса перечисленные города подчинялись Триполи, но по традиции принадлежали тунисскому султанату. И когда их начнут отбирать у тунисского бейлербея с янычарами, те окажут сопротивление, а в 1588 году, вновь подняв голову, заявят права на Сфакс и Габес[1990]. В Аситане-и Саадет [осм. «Столица счастья»] будут также рассматривать похожий пограничный конфликт, обеспокоивший Алжир с Марокко, и Стамбул не замедлит вмешаться, пусть даже Марокко не входило в Мемалик-и Махрусе[1991].

В XVII столетии распри между бейлербейликами могли перерастать в настоящие войны. В 1613 году Тунис отобрал у Триполи Джербу, в 1628-м два вилайета опять сцепились, а после 1675 года Алжир и Триполи не раз оккупировали Тунис и даже осаждали его столицу, ввязавшись в борьбу за трон. В 1756 году алжирцы еще раз напали на Тунис[1992]. Понимая, что им не выдержать войны с двумя соседями, тунисцы найдут лишь один выход из положения: отправить делегацию в Стамбул. Тогда Османы назначат новых бейлербеев в оба вилайета – и в Алжир, и в Триполи, – чтобы те «разобрались в состоянии [их] дел и наладили отношения [между ними]». Столица приказывала вилайетам присылать уполномоченных представителей в случае судебных разбирательств касательно раздоров; далее в Диван-и Хумаюн обе стороны ожидали «правосудия» в присутствии визирей и казиаскеров [главных судей]. Однако в 1694 году алжирцы с трипольцами довели конфликт до осады Туниса, показав, что упомянутые меры мало способствовали миру. И в дни, когда османские войска сражались едва ли не со всей Европой, столице оставалось только приказать всем участникам распрей действовать «в идеале мира и полноте единения», а еще пригрозить «проклятием и многими бедами»[1993].

Пусть даже в XVII столетии влияние Стамбула на западные оджаки значительно ослабло, Османы не всегда безмолвствовали в ответ на конфликты в вилайетах. Волнение Стамбула по поводу столкновений тех, кому надлежит вести газу ради благой веры, ярко передает стиль хатт-ы хумаюн [фирмана, написанного лично султаном], отправленного за полвека до описываемых событий, когда Алжир вновь напал на Тунис: «Ныне, когда вы все мусульмане, и мои рабы, защищенные моим именем и милостью, и мои гази, что бьются на границе с презренными кафирами во имя веры, и когда все неверные страшатся вас, подобает ли теперь, чтобы мусульмане воевали и сражались между собою? Разве кафиры не злорадствуют, прослышав о таком?..Преодолев истоки и причины этих бед, покаявшись и отказавшись от подобных дел… быть вам в любви и дружбе… Вы братья по вере, и не вам потешать кафиров… Ради чистоты душ моих великих предков, порицаю, караю вас и подчиняю, да будет все это в назидание миру»[1994].

Порой столица вмешивалась и не в столь важные дела. Скажем, когда вспыхнул скандал по поводу того, кому стоять в диване справа, янычарам или азебам, Стамбул посчитал нужным выстроить всех так, «как повелось с давних времен – каждый на своей стороне»: янычары справа; азебы слева. В 1587 году столица велела янычарам не вмешиваться в спор бывшего бейлербея Триполи с бейлербеем Туниса, оставив право решать за кади, – вот и еще один образец усилий по защите правосудия и усмирению янычаров[1995].

Явное сопротивление центру проявлялось в отвержении назначенных бейлербеев. Это означало неповиновение султану и явное непризнание его авторитета. Впрочем, примеры убеждают, что практика превосходит теорию, и зависимость от рынка заставила столицу смириться, пускай и поневоле. В корсарских портах именно экономика была главным камнем преткновения между бейлербеями, янычарами и пиратскими экипажами. Янычары добивались права на долю от корсарской добычи, а левенды-добровольцы, не получавшие из казны жалованья и жившие лишь за счет трофеев, не хотели делиться ни с кем. Кроме того, янычары требовали, чтобы левенды несли военную службу на суше, но те наотрез отказывались. Первые, пусть и отчасти, добьются своего: в 1568 году алжирский бейлербей Мехмед-паша прикажет, чтобы янычаров наряду с левендами зачисляли как солдат в экипажи корсарских кораблей[1996]. А левендам предоставили право записываться в оджак, независимо от того, были ли они мусульманами от рождения или же обратились в ислам из христианства и иудаизма[1997]. И пусть даже в 1590 году янычарам вновь воспретят заниматься корсарством, это будет лишь временная мера, – потребуются солдаты для подавления очередного мятежа[1998]. С этих пор янычары всегда будут получать долю от корсарских трофеев – или как воины, или как судовладельцы. Еще один приказ от 1593 года прояснит иную проблему. В нем говорится, что левенды, даже допуская янычар на корабли, по возвращении в порт не платили пенчик и не отдавали часть доходов, необходимых, чтобы янычарам выдали меваджиб[1999].

Конечно, мы отдаем должное всем, кто не согласен с воззрениями де Граммона и его последователей на алжирскую историю и не рассматривает ее в свете непрестанной борьбы между реисами-мюхтэди и янычарами. Во-первых, не все реисы происходили из мюхтэди, как и не все янычары были анатолийскими турками. Еще важнее то, что в XVII веке, даже когда ослабевает власть бейлербеев и начинают править корсары и янычары, границы политических маневров все равно невозможно очертить профессиональной принадлежностью[2000]. Например, нам известно, что такие деи, как Меземорта Хюсейин, Тарык (Trik)[2001] и Шабан-ходжа, пришли к власти благодаря союзу с янычарами и реисами; причем Меземорту свергли не янычары, а другие реисы и судовладельцы, обеспокоенные его желанием заключить договор с Францией. Кроме того, они поставили на его место какого-то янычара. А потом уже сами янычары свергнут нового дея[2002].

Янычары никогда не признавали бейлербеев, которых назначал Стамбул. В 1556 году они выступят против Мехмеда-паши, сумев привлечь на свою сторону каидов Аннабы и Беджайи. Паша не сможет сойти на берег в этих портах и прибудет в Алжир, где его примут лишь благодаря благосклонности левендов. Казнив Хасана Корсо, ставшего бейлербеем вместо него, паша попытается наказать и янычаров, однако это приведет к бунту Юсуфа, каида Тлемсена, после чего пашу свергнут и казнят[2003]. В 1561 году оджак нацелится на Хасана, сына Барбароса. Бейлербей возьмет себе в жены дочь эмира Куку, вождя берберов Кабилии, и разрешит его людям носить в городе оружие; тогда янычары, расценив эти действия как шаги к тому, что бейлербей готовится ликвидировать их оджак и провозгласить независимость в союзе с эмиром, арестуют Хасана и вместе с его соратниками – каидом Улуджем Али[2004] и каидом Хасаном – отошлют в Стамбул[2005]. Столица вначале смирится и отправит Ахмеда-пашу управлять вилайетом, но после его смерти снова назначит на место бейлербея Хасана-пашу.

Горькими были и отношения янычаров с Улуджем Али, поставленным на бейлербейство в 1568 году. Тот задерживал выплату меваджиба[2006], и янычары даже посылали делегацию с жалобами в Стамбул[2007]. Наконец, в 1579 году с гневом янычар столкнется Улудж Хасан – выходец из окружения Улуджа Али. Янычары отправят в столицу делегацию из трех болюкбаши, улема и знати вилайета. Так им удастся убедить султана снять Хасана и прислать на его место Джафера-пашу. В 1580 году Джафер, получив взятку от Улуджа Али, по прибытии в Алжир сразу же отправит Хасана в Стамбул, не допрашивая[2008].

Однако вскоре янычары начнут чинить неприятности и Джаферу. Изгнанный им капы-кетхюдасы [здесь – уполномоченный Стамбула], бывший ага, каид и группа янычар, объединившись, решат устроить переворот и устранить Джафера. Впрочем, заговорщикам не удастся заручиться поддержкой болюкбаши, и их разоблачат и немедленно казнят[2009]. Через год, когда Улудж Али привел в Алжир флот, янычары сказали, что не видят никакого вреда от султана Марокко, отказались подниматься на корабли и отправили в Стамбул делегацию под началом известного мурабита Сейиди Бутика – на кальетэ, взятых у капудана. В столице делегация заявит, что в случае, если Марокко падет, Улудж Али, назначивший бейлербеем Триполи человека из своего окружения, укрепится и поднимет восстание. Так посланцы добились того, что султан отказался воевать с Марокко и отменил поход, о котором годами мечтал капудан-ы дерья[2010]. Потом в 1592 году болюкбаши, решив пожаловаться на бейлербея Хайдара-пашу, призванного в Стамбул, приедут в Дерсаадет под началом Арнавуда Меми, только на этот раз даже не смогут попасть на прием к султану. У столицы кончилось терпение, и там уже не хотели слушать мятежных янычаров. В 1595 году Стамбул снова назначит Хайдара бейлербеем и предпочтет его поддержать[2011].

В 1574 году, когда Араб Ахмед-паша, бывший корсар, пожелал освободить французов, плененных вопреки ахиднаме – иными словами, намеревался подчиниться приказу Стамбула, – реисы, сплотившись вокруг Арнавуда Меми, подговорили народ к мятежу и заставили бейлербея отказаться от решения. А потом янычары при поддержке рабовладельцев отправили в Стамбул делегацию, которая нанесла последний удар по Арабу – и ему на смену пришел Рамазан-паша[2012]. Впрочем, тому тоже не удавалось ладить с подчиненными султана Ахмеда; он не был талантливым политиком и через несколько лет, занимая пост бейлербея Кипра, был убит во время бунта собственными солдатами[2013].

Начиная с 1587 года на пост бейлербея назначаются уже не гази с корсарским прошлым, а выходцы из Эндеруна; кроме того, с конца XVI века великий флот больше не выходит в море, – а значит, янычары и левенды могли еще сильнее ограничить полномочия бейлербеев, которых присылали в Алжир. Впредь решения принимаются в их диване, а бейлербеям остается довольствоваться своей долей добычи и думать, из чего выплачивать меваджиб. Согласно одному из очевидцев эпохи, когда новоназначенный бейлербей в 1620-х годах прибывал в порт, его сразу же спрашивали, зачем он явился. Когда же тот отвечал, что назначен вали, его уже поджидал новый вопрос: будет ли он безупречно выплачивать жалованье за семь-восемь дней до завершения каждого второго месяца? Иначе говоря, представителю султана еще до начала исполнения обязанностей прямо «с порога» напоминали о пределах его полномочий. И бейлербей мог ответить только «да» – иначе, как пишет Машкареньяш, его могли истолочь в порошок, даже окажись он железным (o metem em hum almofariz muyto grande, que para este effeyto se fez, & com humas mãos de ferro o pizão, & fazem em pò, & en cinza)[2014]. Тот же свидетель отмечает, что видел трех бейлербеев, которых бросили в темницу из-за того, что те не выплатили жалованье, и которым пришлось распродать все свое имущество в Тунисе и Стамбуле. Впрочем, кто-то находил и более быстрый выход: в 1626 году Сары Ходжа-паша (Sarahoja Baxá), не сумев найти денег на меваджиб, сначала попросил еще три дня на поиски, а затем, выпив яд, покончил с собой[2015].

Если кто не хотел пресмыкаться – приходилось жертвовать имуществом. В 1660 году янычары, не получив денег, напали на дворец бейлербея Хадыма Мехмеда-паши и потребовали выдать им управителя. Их успокоили, пообещав за несколько дней выплатить жалованье, но уже спустя неделю они снова подняли мятеж, пришли во дворец, оскорбляли бейлербея, точно собаку, и никак не могли решить, удавить его или заточить в башню. Только вмешательство беев и немедленная выплата жалованья спасли паше жизнь. Но за спасение он заплатит баснословную цену: ему придется одалживать деньги у друзей и выставить на аукцион не только все свои вещи, но и рабов всех своих жен (да, евнухи тоже женятся!)[2016].

Одно из событий, описанных в османской летописи «История Наимы» одноименного автора, ясно показывает, что Османы давно были готовы избавиться от непокорных гази. Султану Ибрагиму I надоели деи «из-за их бездарного правления и волнений»; он приходил в ярость оттого, что те совершенно не позволяют бейлербеям заниматься делами, отбирают их деньги и «не позволяют ничего». Султан разразился гневом на реисов, прибывших из Алжира, и пригрозил всех их казнить:

«Больше не убегайте из моей страны! Если вы мои подданные, пренебрегшие своими полями, что же вы правите, как фараоны? Запустив поля ваши, вы прибыли в Магриб из сел Фоча и Карабурун, что [подчинены] Измиру, и вы, собравшись, не покоряетесь моему приказу, осмеливаясь перечить моим бейлербеям? Если так поступите с пашой, которого посылаю к вам, всех вас разорву на куски»[2017].

Из этих слов султана, тени Аллаха на земле, сразу понятно, как высоко элиты имперской столицы ставили социальную иерархию. Стоит сравнить это с ценностями пограничья, где на происхождение никто не обращал внимания, и мы тотчас увидим разницу в воззрениях Стамбула и Магриба. Алжирцы, даже не позволявшие смещенным с поста бейлербеям возвращаться в Стамбул, пропустят угрозы Ибрагима мимо ушей и продолжат сами управлять своим государством-республикой.

После 1659 года связи стали еще слабее. Бейлербей Ибрагим-паша, «пристрастившись к власти и деньгам», не нашел общего языка ни с кулами, ни с янычарами, и не выплачивал последним меваджиб. Чашу терпения переполнило желание бейлербея, ко всему прочему, присвоить деньги, которые прислал реисам Стамбул за их участие в Критской войне. Собственно, логика вали была проста: поскольку из-за войны корсары не охотились за добычей, то, стало быть, он не получил своей доли от газы. Вот только реисы не собирались долго его слушать и на первом же галеоне отправили Ибрагима-пашу в Измир. Впрочем, за такую наглость им всем придется заплатить. Великий визирь Копрюлю в ярости не только велит казнить бейлербея, но и запретит алжирцам приближаться к берегам Мемалик-и Махрусе:

«Больше из государства к вам не пришлют вали, подчиняйтесь лишь тому, кого считаете старшим; все вы – полчище бунтарского племени, непокорное святейшему падишаху, и ваше служение не нужно ему. У него – тысяча таких стран, как Алжир. Впредь нет согласия властелина на ваше приближение к берегам, над которыми простирается власть государства Османов»[2018].

Итак, у султана – тысяча вилайетов, подобных Алжиру, поэтому так ли важно, покорно ли ему такое непослушное племя? Великий визирь пошел на риск. Но заметит ли это Алжир? Что это означало – не приближаться к османским берегам? Не закупать продовольствия; не приобретать военные материалы и древесину, а главное – не сооружать кораблей и не набирать левендов с янычарами. Для янычарского оджака, старавшегося не допускать местных, это было почти равносильно фирману о казни. Гази могли только отступить и попытаться успокоить могущественного великого визиря. Если только хронист Силахдар Фындыклылы Мехмед-ага не преувеличивает, то корсары не раз отправляли в Стамбул шефаат-наме, заверяя столицу, что готовы принять даже собаку, если ту пришлют к ним на пост вали. Однако им придется ждать до 1661 года, когда новым бейлербеем вместо Копрюлю Мехмеда-паши назначат его сына Фазила Ахмеда.

Но сколько бы Силахдар ни подчеркивал немощность алжирцев, после 1661 года у бейлербеев не осталось никаких преимуществ. Основные их полномочия перешли к агам, вышедшим из янычар. Впрочем, даже агам не удавалось обеспечить политическую стабильность, что в 1671 году приведет к очередной смене режима. На этот раз зачинщиками переворота станут реисы; один из них придет к власти с титулом дея[2019]. А в 1689 году на этот пост будет избран янычар, и вся полнота управления вилайетом опять сосредоточится в руках оджака. В 1711 году янычар-дей Али Чавуш даже не пустит в город бейлербея из Стамбула и убедит беспомощную столицу отдать этот пост ему. В Алжире не останется даже следа Стамбула.

Мало чем отличалась ситуация и в Триполи. В 1569 году здешний бейлербей погиб из-за бунта[2020]. Его преемник, вступая в должность, решил привести из Стамбула полтысячи янычар[2021]. Бывший бейлербей, капудан-ы дерья Улудж Хасан-паша, говоря о событиях после махдийского восстания, заявит, что янычары управляли Тунисом, будто республикой. Те издавна делились на три подразделения, и теперь ни одно из них не повиновалось бейлербею: они объединились и сами согласовывали свои действия. Насилие янычар подтолкнуло народ к восстанию. Капудан, считавший, что вместо янычар требуется создать новую военную силу (introdure nova sorte di militia), усмотрел в народном бунте удобный случай. После восстания оджак сократился до 400–500 человек (прежде их было 1200). Все должно было перемениться. По существу, оставшихся нельзя даже сравнивать по мощи с алжирскими янычарами-ружейниками, которых насчитывалось 8000[2022]. Очевидно, что в Триполи, как и в Алжире, Улудж Хасан столкнулся с сопротивлением янычар. И разве для него не настало самое удачное время действовать против них сообразно своей высокой должности – самой высокой, какой он только смог достичь?

Когда Стамбул решил вернуть утраченный авторитет и усмирить непокорных корсаров, он выбрал ближайший из портов – Триполи. Капудан-ы дерья Халиль-паша был настроен настолько сурово, что в беседе с английским послом заявил: он прибудет в Магриб с сильным флотом, подчинит корсаров и казнит всех реисов[2023]. В 1614 году паша, разграбив Мальту, направился в Триполи, где свел счеты с почти самовластным деем Сефером. Сефера позовут на капуданскую баштарду, «как предписано порядком истималета [благосклонности]», и он, согласившись подняться, тут же попадет в западню. Дей окажется в кандалах; но его людей, закрывшихся в крепости, пощадят, и порт будет сдан паше. Сефера предадут суду и казнят, как только Халиль от имени султанской казны присвоит корабли и все то имущество, которое «захватили и удерживали» дей и его люди^[2024].

Труп могущественного дея, повешенного на вратах крепости, будто бы напоминал, что Стамбул до сих пор обладает властью. Но, как и каждая кровавая демонстрация, она скорее свидетельствовала о слабости столицы, нежели о силе. Дальнейшие годы еще яснее покажут, что авторитет невозможно завоевать при помощи огромного флота и дешевого обмана. В 1630-х годах Пьер Дан утверждал, что султан берет с Триполи только тот налог, какой ему позволяют, и не рискует притеснять корсаров, боясь, что те пойдут на сотрудничество с мальтийцами[2025]. Должен отметить, что подобные опасения неразумны. Однако, не вдаваясь в детали, скажем лишь то, что и упомянутый вилайет, почти так же, как и Алжир, постепенно выходил из-под контроля Стамбула. И после того, как в 1711 году командир конников Ахмед Караманлы (тур. «из Карамана») возьмет власть, в вилайете до 1835 года – если не считать кратких периодов – будет править местная династия[2026].

В заключение перейдем к Тунису, где Османы укрепили свои позиции в последнюю очередь. В 1591 году янычары из местных взбунтовались против болюкбаши, присланных из Стамбула, сбросили их агу и заставили бейлербея поставить во главе оджака одного из деев, которых избирали из своих[2027]. Иными словами, с момента завоевания не прошло и двадцати лет, как они, присвоив себе главные полномочия правительства, понизили статус паши до символического. В 1606 году французский посол Савари де Брев, прибыв в Тунис, потребовал у бейлербея, согласно велению султана, возвратить согражданам незаконно захваченное имущество, – но тот в ответ лишь развел руками и ответил, что и рад бы повиноваться султану, но боится янычар. Те пригрозили бейлербею, что урежут долю, которую он получает с добычи – и как потом выплатить меваджиб? С его стороны было бы весьма глупо (sens commun) забыть о предшественниках, убитых или заключенных в тюрьму[2028]. Кстати, через двадцать лет с угрозой тюремного заключения столкнется уже другой бейлербей, поддержавший венецианца Сальваго, прибывшего в Тунис с похожим поручением, что и его французский коллега[2029].

Эпоха деев, которая началась в 1591 году после семилетнего хаоса, продолжилась утверждением во власти Кары Османа (1598–1610). После смерти Кары должность дея занял его шурин Юсуф (1610–1637), а его сменил генуэзец-мюхтэди Уста Мурад (1637–1640). Но сколько бы деи ни обходили Стамбул, армейские командиры, собиравшие налоги в провинции, не сумели предотвратить укрепление позиций беев. Пока диван властвовал лишь в столице Туниса и над янычарским оджаком, беи ежедневно становились сильнее и богатели за счет налогов с доходных областей вилайета.

Корсиканцу-мюхтэди Мураду (1612–1631), предводителю упомянутых беев, разделивших власть, удалось добиться от Стамбула назначения на пост бейлербея и передать оба титула своему сыну Хаммуда (1631–1666). Когда в 1640 году Уста Мурад умер, Хаммуда способствовал избранию на пост дея своего человека, и управление вилайетом перешло в руки Мурадитов. Тунисские деи сопротивлялись. Но как только один из них возвысится в политическом вакууме после смерти Хаммуды, двое сыновей последнего, взяв в осаду Тунис, поставят янычар на колени и заставят избрать на этот пост другого. И пусть даже после смерти Мурада II (1666–1675), занявшего место отца, его родственники развяжут междоусобную войну за владение бейликом, власть Мурадитов все равно не пошатнется, и многие деи в ту пору заплатят за мятежи собственной жизнью[2030].

В 1702 году Ибрагим, ага сипахиев, убьет всех Мурадитов и через два года получит и пост дея, и должность бейлербея, которой наделял только Стамбул, – но это его не спасет. Он попадет в плен в сражении с алжирскими и трипольскими войсками, которые войдут в Тунис и вмешаются в гражданскую войну. Народ провозгласит беем другого агу по имени Хюсейин, возглавившего оборону Туниса. В 1710 году он получит и титул бейлербея от Стамбула, и в истории Туниса начнется период, который продлится (под французской гегемонией) до 1957 года – эра Хусейнитов.