В местах, где мы пробираемся, много островов, но распознать их очень трудно, поскольку они низкие, поросшие тем же тростником и папирусом, что и вода.

Только вокруг самого большого острова — Неумбу — видна расчищенная протока, по которой плавают пироги. Многие лодки нагружены тиной. Ее «добывают» со дна реки и перевозят на поля, равномерно распределяя по поверхности в качестве удобрения. У большинства крестьян участки раздроблены, лоскуты полей, разделенные водой, находятся на большом расстоянии друг от друга. Поэтому движение по рекам здесь очень оживленное, а утром и вечером кое-где бывают даже часы «пик».

Иногда проплываем мимо глиняных валов, сооруженных вдоль берегов островков. Это плотины, которые предохраняют поля, сдерживая воду в дождливый сезон. Их строят и ремонтируют все жители Неумбу. Странно видеть обилие людей в этом «болотном аду» — одном из самых нездоровых, неподатливых для освоения районов Африки, зная, что почти вся остальная огромная территория Замбии безлюдна. Там сказывается недостаток воды и бедность почв. Бангвеулу — один из немногих районов интенсивного традиционного африканского земледелия.

Люди здесь трудолюбивые, но их огромные усилия затрачиваются на весьма неблагодарную культуру — маниоку (кассаву). Съедобные корни этого многолетнего кустарника из молочайных достигают метра длины и пятнадцати килограммов веса. Но почти половина их веса — чистый крахмал. Приготовленные из маниочной муки — тапиоки — каши и клецки «фу-фу» позволяют утолить голод, но не дают человеческому организму необходимых протеинов и витаминов. Кроме того, свежие корневища кассавы содержат цианистые соединения и должны вымачиваться перед употреблением. Недостатки растительной пищи в этом болотном крае восполняет людям рыба. Рыболовство здесь давно приобрело товарный характер, уже сейчас озеро дает примерно четверть улова рыбы в Замбии. В городах Медного пояса и даже в самой Лусаке мне попадались торговцы с Бангвеулу, привозившие на рынок груды сушеной, вяленой и жареной рыбы. В болотных селениях они, как правило, самые влиятельные и денежные люди, держащие в своих руках всех местных жителей. Приезжая в город, они занимаются оптовой продажей.

В их «штате» — десятки мальчишек, которые продают рыбу у входа в африканские бары, харчевни, гостиницы, у остановок автобусов. В Медном поясе им дали прозвище «пумбе» — по имени самой распространенной рыбы, привозимой с Бангвеулу.

Рыбы кругом полно. Стоит нашей лодке хоть ненадолго остановиться, как около нее появляются стайки мальков, а за ними важно всплывают жирные крупные родители. Обилие пищи, выносимой реками из болот, позволяет рыбе здесь очень быстро прибавлять в весе. Поэтому замбийцы считают Бангвеулу одним из наиболее перспективных районов развития рыболовства.

Майз свернул на другую реку, очевидно тоже глубокую, потому что зелень на ней почти исчезла. Через каждые несколько минут новый поворот, новый приток.

Вдали, в болотах, бродили слоны, первые крупные животные, встреченные нами на Бангвеулу. В начале века эти топи были настоящим слоновьим царством. Тысячные стада, привлеченные обилием пищи и воды, бродили по болотам. Тогда местные жители строили против разливов помимо плотин глубокие рвы, оберегая свои огороды и банановые плантации от набегов животных. Но потом какой-то фантазер из первых белых поселенцев Мбалы распустил слух, что видел на одном из островов Бангвеулу кладбище слонов. После этого на озеро повадились охотники, авантюристы, искатели приключений и легкой наживы. Не найдя, как и следовало ожидать, заветного «склада бивней», они сами превратили Бангвеулу в кладбище слонов. Некоторые охотники убивали в день по шесть — восемь слонов. Приободренные исчезновением животных, африканцы заселили лучшие земли, и сейчас одиночные семейства слонов встречаются только в самых отдаленных, глухих болотах.

Мы опять свернули в очередную узкую, мелкую, сплошь заросшую кувшинками речушку. Майз и Бургхардт о чем-то долго спорили и, наконец выработав общую точку зрения, изложили ее мне. Впереди эта река становится очень мелкой, на протяжении двадцати километров она поросла лилиями и нашу лодку местами придется перетаскивать волоком. Они боятся, что до темноты мы не доберемся до Бвалья Мпондо. Но если протащить лодку километра два на запад, то можно выйти к другой, глубокой, реке, в верховьях которой и стоит эта деревня.

«Волоком» продвигаться не пришлось: мешали заросли, бесконечные кочки и рытвины. Мы взвалили лодку на плечи и просто несли ее. Идущий впереди Бургхардт часто проваливался в ямы, лодка устремлялась вперед и норовила придавить его. То и дело ноги до середины голени уходили в холодную черную жижу, и вытащить их оттуда нам, придавленным лодкой и грузом, было не так-то легко. Вместе с жижей на теле оставались голодные пиявки. Если ноги не проваливались, а ступали на более или менее твердую почву, то рядом били фонтанчики черной воды. Мы идем по знаменитым тинга-тинга — болотным губкам Бангвеулу. Черная пористая почва «губок» покоится на слое белого промытого песка. Эта «подкладка», препятствующая просачиванию влаги вглубь, и определяет специфику гидрорежима всего этого удивительного болотного мира. В дождливый сезон «губки» впитывают в себя фантастическое количество влаги. Но когда дожди кончаются и наступает жара, «губки» всплывают со своего водонепроницаемого основания и сквозь расширенные поры начинают источать воду, накопленную ими ранее. Не получая влаги с неба, болота питаются ею из-под земли, а реки разливаются через месяц-другой по окончании дождей.

Несмотря на то что мы двигаемся по водоразделу между двумя реками, никаких признаков его не видно. Местность совсем ровная, без намека на малейшую приподнятость. Мои спутники говорят, что месяца через два, когда тинга-тинга начнут источать воду, реки сольются и превратятся в единый широкий поток. В этих местах нет ни одного селения.

Мы шли еще около часа. Наконец спустили лодку на узкий, но глубокий ручей, который вскоре влился в большую реку Лучула, куда мы и направлялись. Справа, на запад, местность немного повышалась, там тянулись сплошные заросли высокой жесткой серебристо-серой травы. Кое-где были даже незалитые участки. Сперва вода в реке была чистой. Но чем дальше мы продвигались на юг, тем чаще на ее поверхности, особенно у берега, появлялась красноватая охристая пленка. Вокруг кочек медленно извивались струйки вязкой жидкости, они впадали в реку и, долго не смешиваясь с водой, текли по течению.

В этих красных ручейках одна из разгадок тайн африканской металлургии. И охристая пленка на реке, и вязкие струйки между кочками — это окись железа. Каждая дернинка жесткой травы — своеобразная лаборатория, где сама природа создает болотные и дерновые руды на корнях растений. Такая руда, содержащая от пятнадцати до сорока процентов железа, начинает восстанавливаться при семистах градусах, а черная закись, которой усеяно дно здешних рек, уже при четырехстах, то есть при температуре, которую можно получить на древесном костре. Учитывая обилие такой руды и распространение железистых латеритов во всей Центральной Африке, нетрудно представить себе, как тысячи лет назад первобытный африканский охотник, разложив костер и заметив изменения, происходящие в раскаленных «камнях», превратился в металлурга.

«Страной меди» Замбия сделалась лишь в наши дни. Самородной меди здесь практически нет, а тугоплавкие руды Медного пояса, требующие высоких температур и сложной технологии восстановления, были недоступны африканцам. Кроме того, железные руды лежат здесь прямо на поверхности земли или на дне реки, медные же нужно выкапывать. А это — табу для многих племен, населяющих междуречье Конго — Замбези. Под землей, по их представлениям, живут духи умерших, которых нельзя тревожить. Парадоксально, но жители одного из самых богатых медью районов земного шара — Замбии — вступили из века каменного прямо в век железа. Как и большинство народов Африки, они «перешагнули» энеолит — медно-каменный век — и бронзу. Первобытная металлургия Африканского континента начиналась прямо с железа.

Наше появление в деревне произвело фурор. Бургхардт еще раньше говорил мне, что за свои пятнадцать лет не помнит, чтобы в этих местах появился белый человек. А здешние старики видели белых всего два раза. «Это были очень важные люди, расшитые золотом», — перевел их слова Бургхардт. Очевидно, речь шла об английских офицерах.

Ночевали мы в одной из хижин, принадлежавшей сыну старейшины, а сам владелец временно переселился к братьям.

Живут в деревне люди племени ауши. Английские этнографы считают, что это шестидесятитысячное племя — ветвь конголезских балуба, причем в Конго, вдоль западного берега Луапулы, тоже есть селения ауши. Через Бургхардта я спросил об этом у старейшины. Оказывается, в прошлом ауши Бангвеулу были в вассальном подчинении у обитателей берегов Луапулы, так как вождь замбийских ауши Миламбо считался рангом ниже верховного вождя Чиньяма из Конго.

Старейшина был крепкий мужчина лет пятидесяти, в шортах цвета хаки. На ногах у него красовались железные обручи. Как говорит Бургхардт, носить их может только человек, авторитет которого признается всеми жителями. Держался вождь просто, без пафоса. От него я узнал много интересного. Первые ауши пересекли Луа-пулу в середине XVII века, когда лунда и бемба начали заселять Замбию. Основателем поселений ауши на Бангвеулу считается Муве, который «впервые увидел под большим деревом бога племени, великого Макумбу».

Бургхардт, переводя эти слова, от себя добавил:

— Макумба — это длинный черный метеорит, который на глазах у Муве упал с неба. С тех пор старейшины одевают этот камень в традиционные наряды ауши и почитают как покровителя, спасшего народ от рабства и завоевателей лунда. И еще одно, — переходя на шепот, говорит он, — когда будем ужинать, обязательно отлепите со своей консервной банки этикетку с изображением свиньи. У старейшин ауши помимо племенного есть свой личный тотем — «нгулубе», болотный кабан. Если кто-нибудь увидит, что вы употребляете в пищу мясо похожего на него животного, нас в лучшем случае выгонят из деревни.

Что же, не знаю, как насчет христианских идей, но критическое отношение к язычеству пасторы Бургхардту привили.

На вопрос о том, как местные племена научились плавить железо, старейшина что-то очень долго отвечал, а Бургхардт путался в переводе. Как я понял, старик говорил о какой-то существующей в представлении ауши связи между Макумбой, «который тоже железный», и «часана», его детьми-кузнецами, а главное о том, что вблизи Бвалья Мпондо и сейчас еще есть люди, которые умеют плавить металл, и что он, старейшина, не против, чтобы я посмотрел, как работает «часана».

— Мне сказали, зачем вы пришли в мою деревню, — говорит он, кивая на Бургхардта. — Мужчины уже пошли на реку собирать камни, в которых прячется железо.

Это еще одна удача в нынешнем путешествии, потому что у большинства племен Центральной Африки работа кузнецов окружена ореолом таинственности. В одной из моих прошлых поездок по Замбии в деревнях лунда со мной никто даже не захотел разговаривать о железе и кузнецах, которые объединены там в нечто вроде тайного общества.

На следующее утро я проснулся очень рано и поспешил выйти из хижины. Легкий туман стелился над дэмбо. Селение раскинулось среди болот, тропинки-улицы между тростниковыми хижинами выложены бревнами. Такие улицы я видел в Игарке, где распространена вечная мерзлота. А здесь «вечные болота». На другом берегу реки, на невысокой длинной гряде, виднелся лес. Деревня уже проснулась и приступила к обыденным делам. Мужчины волокли к воде корзины — ловушки для рыбы. Положив на голову мотыги, плыли к своим огородам женщины. Кое-кто нес с реки воду. Но местное ведро на голову не поставишь: оно мягкое, сделанное из кожи. Тыквы на Бангвеулу не растут, поэтому здесь не делают калебасов; гончарное ремесло не известно из-за отсутствия глины, а до изготовления железных сосудов местная металлургия еще не доросла.

На краю деревни я увидел камышовый навес, а чуть поодаль — догорающий костер. Там всю ночь заготавливали древесный уголь для плавки. Под навесом мелькают фигуры старейшины и еще нескольких мужчин. Но без приглашения идти туда я воздерживаюсь. Как-никак кузнец — дитя самого Макумбы, и неизвестно, может ли посторонний присутствовать при ритуалах, совершаемых перед началом таинства получения металла.

Бургхардт появился лишь через час.

— Все готово, часана ожидает вас. Он только просил оставить в хижине все металлические вещи, потому что неизвестно, в каких отношениях покровитель сделавшего их мастера с Макумбой, — смущенно передает он.

Часана — сухонький тщедушный старик, руководящий всей процедурой. Зато два его подмастерья, как и положено настоящим кузнецам, мускулистые, кряжистые, уверенные в себе. Старик подозрительно осматривает меня и через Бургхардта говорит, что за всю свою жизнь еще никогда не «брал из камня» металл в присутствии чужих. Он согласился сделать это лишь по просьбе старейшины, но, прежде чем приступить к делу, хочет знать причины моего интереса к его ремеслу.

Ответить на такой вопрос подобной аудитории довольно трудно. Я путанно объясняю, что почти везде железо плавят много людей в очень больших печах и что кое-кто не верит, что ауши могут в одиночку добывать металл из камня. Поэтому я пришел сюда просить у часана показать мне, как дети Макумбы умеют расплавлять мотапо и делать из него хорошие металлические вещи.

— Гость слышал о Макумбе? — удивляется он.

— Да, я слышал о Макумбе и знаю, что он похож на изделия, которые делают часана. Теперь я хочу собственными глазами убедиться, что это правда.

Кузнец-старик о чем-то с удивлением спрашивает у старейшины, тот отрицательно качает головой. Потом такой же вопрос задает Бургхардту. Тот тоже отнекивается.

— Если гость знает главную тайну нашего покровителя, то он должен знать и тайны моего искусства, — говорит он и бросает несколько отрывочных фраз подмастерьям. Те приступают к делу.

Близ Дар-эс-Салама, по дороге в Багамойо, есть музей, в котором я видел поразительное глиняное сооружение, прообраз домны, в котором танзанийские племена раньше плавили металл. Здесь из-за отсутствия глины все обстоит гораздо проще. В яму полуметровой глубины, обмазанную илом (это удерживает тепло и мешает загрязнению металла), бросают древесный уголь. Потом с помощью примитивных мехов — кожаного мешка, к которому приделаны две палки, — раздувают огонь и кидают в него несколько клочьев леопардовой шкуры.

Леопард — главный враг кабана нгулубе, тотема старейшины. Раньше старейшины всегда были кузнецами и поэтому, чтобы умилостивить болотного кабана, перед началом плавки ему в жертву всегда приносили целого леопарда. Теперь старейшина не всегда бывает кузнецом, а плавка металла не такое важное и доходное дело, чтобы сжигать ставшего редкостью леопарда. За одну его шкуру можно получить куда больше, чем за все мотыги, которые здесь делают. Часана говорил, что уже три года не разжигал свою печь.

Пока старики что-то бормотали над потрескивавшей в огне шерстью, подмастерья притащили тростниковые корзины, доверху наполненные черной, тускло поблескивающей в бликах костра породой. То была болотная руда, богатая закисью железа. При местной первобытной сыродутной технологии она, пожалуй, самое подходящее сырье. Содержание металла в такой руде приближается к шестидесяти процентам, железо начинает восстанавливаться при очень низких температурах, а затем превращается в мягкую, легко поддающуюся обработке крицу. Черные глыбы руды побросали в раскаленную яму и начали раздувать огонь мехами.

До полудня работали подмастерья, а старый часана ходил вокруг печи, время от времени испуская какие-то гортанные звуки. Потом, подняв валявшийся в луже кол, подцепил пылающий жаром розово-огненный осколок, постучал по нему камнем и приказал подмастерьям оттащить мехи в сторону. Втроем с помощью палок они извлекли спекшуюся крицу наружу и, когда она вновь потемнела, большим угловатым камнем разбили на несколько частей. Это были комья из восстановленного железа, застывшего шлака и прилипшего к ним угля. Положив кусок крицы на плоский камень, старик несколько раз ударил по ней другим камнем. Но недовольно закачал головой, сплюнул и приказал вновь побросать все в яму.

— В железе осталось слишком много шлака и угля, — переговорив со стариком, объяснил Бургхардт. — Такое железо нельзя ковать. Надо опять прокаливать и удалять шлак.

Вновь загудели мехи и забубнил заклинания часана. Жар был уже не таким сильным, и поэтому, наклонившись над ямой, можно было заглянуть в тайны первобытных мастеров, увидеть в зародыше процесс, в результате развития которого появился и уже обыденный сегодня автомобиль, и еще непривычный спутник.

Когда крицу вновь извлекли на поверхность, ее уже не оставили на земле, а на кольях сразу же оттащили под навес. Там на большом отполированном камне-наковальне подмастерья завершили таинство превращения куска болотной руды в металлическое орудие. Молот им заменял прямоугольный каменный брусок, перевитый буйволовыми сухожилиями-держаками. Взявшись за них обеими руками, кузнец ковал металл. Полученная тестообразная крица содержала кристаллы чистого железа, перемешанные со шлаком. При каждом ударе каменного молота шлак выдавливался, а кристаллы железа спрессовывались, сваривались. В древности на Руси, где тоже знали этот способ плавки, такое железо именовали сварочным.

То, что было потом, уже ничем не отличалось от обычной картины, которую можно увидеть в любой африканской кузнице. Подмастерья попеременно ударяли своими молотами по куску металла, потом вновь нагревали его и снова ковали. Поздно вечером, уже при свете костров, усталый, но довольный часана протянул мне черный наконечник стрелы.

Я поблагодарил старика и сказал:

— Теперь я могу рассказать всем, что мастера-ауши умеют добывать железо из камней.

— Нет, железо дает нам великий Макумба, — убежденно сказал он.

На следующий день Бургхардт предложил мне съездить в его родную деревню.

Это было, конечно, очень заманчиво, потому что только на Бангвеулу еще сохранились настоящие, «чистые» батва. Данные об их численности на Бангвеулу мне вообще никогда не попадались на глаза, но, например, на реке Кафуэ в 1920 году их было шесть тысяч, в 1949 году — восемьсот пятьдесят, а сейчас вряд ли наберется и сотня. Это не вымирающий народ, а исчезающая этническая единица. Батва ассимилируются с соседями, воспринимают их культуру, и удивительный уклад жизни самих болотных жителей, их обычаи и традиции исчезают. Островок Нченга, у которого жили родители Бургхардта, — одна из немногих сохранившихся в Замбии исконных территорий батва.

Доехали мы до него без приключений. Там, где кончался вязкий берег Нченга и начиналось озерко, на воде плавала целая деревня. Два десятка хижин плавно закачалось от волн, поднятых нашей моторкой, и вскоре замерло вновь. На первый взгляд жить на воде кажется неудобно, но именно благодаря этому хижины батва круглый год остаются сухими. Когда вспучиваются тинга-тинга и острова оказываются под водой, жилища ауши заливаются и людям приходится либо переселяться в более высокие места, либо жить по колено в воде. Легкие же травяные хижины батва, построенные на прибитых к берегу скоплениях осоки, веток деревьев, накрепко перевитых водорослями и стеблями лилий, во время наводнения всплывают на своем «природном» фундаменте и остаются сухими, не причиняя жителям никаких хлопот. Главная забота батва на протяжении всего года — ремонт плавучего пола хижин. Его систематически укрепляют, перевивают лианами и гибкими стеблями кувшинок.

У каждой хижины качается выдолбленная из цельного ствола лодка. С нее ловят рыбу и собирают съедобные раковины и устрицы, на ней ездят в соседнее селение. А из лодки до хижины всего лишь один шаг по качающемуся на воде настилу. Лодка — дом, дом — лодка — вот и весь маршрут, который приходится совершать «настоящему» батва. Здесь некуда и незачем ходить, и люди Бангвеулу отвыкли от этого общечеловеческого занятия. Робко ступающий слабыми короткими ногами с кочки на кочку батва — странное зрелище. Но в утлой лодке те же короткие ноги делаются надежной опорой, и любо смотреть, как ловко мечет уверенная рука копье в рыбу и как стремительно ныряет за ней в холодную воду обнаженное коричневое тело.

Бургхардта сразу же узнали, вся деревня высыпала на плоты, которые запрыгали в такт приплясывающим людям. Он причалил прямо к своему дому и, вскочив на плот, вытянул из лодки и меня. Здороваясь, батва касаются друг друга лбами. Мужчины в своей одежде не претендуют на оригинальность и довольствуются набедренными повязками. У женщин наряд состоит из полотнища ярких тканей, сверх которых кое-кто набрасывает шкуру водяного козла. По бокам головы у всех выбриты, а в центре, от лба до затылка, оставлен узкий валик густых волос, украшенный перламутром раковин.

Все так обрадовались приезду «ученого соплеменника», что на меня не обратили никакого внимания. Перестукавшись со всеми лбами и ответив на бесчисленные вопросы, Бургхардт пригласил меня в хижину. Только тогда и остальные заинтересовались мною. Но из-за незнания языка разговаривать мы не могли, а донимать переводом Бургхардта, уже давно не видавшего родителей, было как-то совестно.

В деревне чисто, нет того специфического запаха, который обычно царит в рыбачьих деревнях Африки. Помогают марабу, которых здесь несколько больше, чем людей. Поскольку рыбы кругом очень много, ее не заготавливают впрок.

Надо было спешить, но родители Бургхардта не хотят отпускать нас, пока не накормят. Нам подают печеную рыбу (ее пекут, замазав тиной, под костром) и завернутых в кисловатые листья улиток. Вместо вилок здесь используют большие рыбьи кости, а соль хранят в рыбьем пузыре.

На прощанье опять все стукались лбами.

Больше мне не удалось побывать в Луапуле. Но в самой Замбии я еще бывал восемь раз, изъездил всю страну вдоль и поперек.

Чаще всего мне приходилось ездить по знаменитому Медному поясу, центру ее экономической жизни. Впервые я попал туда в мае 1967 года, когда в Замбию с официальным визитом приехала делегация Верховного Совета СССР. Мне было поручено тогда сопровождать делегацию по стране.

Из Лусаки в направлении Медного пояса отходит еще одна великая дорога — Великая западная. В этом районе климат посуше, почвы песчаные, и поэтому переезд от столицы до Медного сердца Замбии не доставляет особых хлопот. Но и не дает много радостей. Унылая, выжженная солнцем равнинная саванна тянется час, два, три. Из деревьев здесь чаще всего попадаются безлистные почти круглый год юлбернардии и усеянные острыми колючками пепельно-серые брахиостегии. Почти под каждой колючкой величиной с орех утолщение, в котором обычно селятся агрессивные муравьи. Деревца в саванне угнетенные, низкие, редко выше человеческого роста. Они создают удивительно однообразный ландшафт.

Обычно наиболее монотонной считают пустыню. Но по-моему, это мнение людей, никогда там не бывавших и составивших представления о пустыне лишь на основе семантики этого слова. Я был на раскопках древнего Хорезма среди каракумских песков, видел солянковые плато Усть-Урта и каменистые хамады «безжалостной» Сахары, ночевал у кочевников Данакиля, и всюду пустыня — это волшебный мир, поражающий своей жестокостью и разнообразием, способностью всего живого приспосабливаться к суровым условиям. То вас удивят здесь фантастические черные леса гигантской солянки — саксаула или звенящие под копытами лошадей такыры, то перевеваемые ветром барханы или манящая зелень оазисов и тугаев. Даже самые суровые, самые безжизненные пустыни поражают воображение.

Восточноафриканская саванна лишена всего этого. Она удивительно однообразна: сотни, тысячи километров юлбернардий и брахиостегий, неспособных создавать своими колючками тень и защитить раскаленную землю.

Даже дождь не приносит большого оживления на эти однообразные равнины. Через неделю-другую влага дает толчок к жизни, и серая саванна превращается в зеленую. Но ярко цветущих растений восточноафриканская саванна не знает.

А «скучная пустыня» после первого дождя покрывается буйным ковром ярко цветущих эфемеров — тюльпанов, мятликов, дельфиниумов, гиацинтов.

Единственная остановка была в Кабве (Брокен-Хилле), на полпути к Медному поясу. Город основан в 1903 году и считается старейшим горнорудным центром Замбии. Над ним висит сплошная пелена ядовито-желтого дыма и пара и стойкий запах серной кислоты. Здесь на заводах плавят цинковую, свинцовую, ванадиевую руды, которые добывают на расположенных неподалеку рудниках.

При освоении этих рудников была сделана одна из первых находок ископаемого человека в Африке. Костные останки совершенно случайно нашел в 1921 году рабочий Цвигелаар, который принимал участие в разработке доломитового бугра, богатого свинцовыми и цинковыми рудами. Цвигелаар извлек на поверхность крупный череп, покрытый натеками сталагмита. А при последующих поисках учеными были найдены множество костей и первобытных орудий — отщепов, скребков, нуклеусов.

Находки из Кабве лишний раз подтверждают идею Л. Лики о том, что Восточная Африка была если не единственной родиной, то уж во всяком случае одним из центров возникновения Homo sapiens. Родезийский[18] человек жил в начале среднего каменного века — верхнем гембелии. Большинство ученых считают его современником неандертальца, хотя некоторые признаки сближают его с питекантропом.

В нашпигованном антропологическими ценностями бугре могли бы сделать еще не одно открытие. Но к сожалению, последующие разработки сравняли его с землей, многое навсегда погибло в плавильных печах. Сколько я ни расспрашивал местных жителей, они так и не смогли точно указать место, где был найден знаменитый Ноmо rhodesensis.

И снова в путь. Минуем небольшой мост, а рядом указатель-стрелку, на которой я едва успеваю прочитать: «Мулунгуши». Тогда, пожалуй, мало кто помнил, что в этом небольшом городке в 1959 году группой радикально настроенных африканцев была создана ныне правящая в Замбии партия ЮНИП. Теперь правительство Замбии избрало городок, где родилась ЮНИП, местом проведения всех важных партийных съездов и конференций. Здесь была провозглашена Мулунгушская декларация, наметившая путь развития независимой Замбии. Здесь утверждалась замбийская пятилетка, принимались решения о национализации иностранных компаний, о контроле государства над медной промышленностью.

Но в 1967 году еще не было Мулунгушской декларации, и мне показалось, что за три года независимости в Медном поясе мало что изменилось. В Китве-Нкане, крупнейшем городе Медного пояса, в роскошном отеле «Эдинбург», где нас поселили, все было подчинено заведенному в колониальные времена принципу: «Белую работу делает белый, черную работу — черный». Правда, висевшие ранее в ресторанах и барах меднорудных городов надписи: «Только для белых» были сняты, но африканцы в «Эдинбурге» не показывались. Провести один вечер в ресторане стоит примерно столько, сколько получает горняк-африканец за месяц.

Так было не всегда. До независимости, когда на стенах висели позорные таблички, цены в барах и ресторанах по договоренности между их владельцами и «белыми» профсоюзами были даже ниже обычных. Но после того как африканец стал равноправным гражданином и получил возможность провести вечер в «Эдинбурге», его владельцы сняли таблички и взвинтили цены, то есть создали для африканцев «материальный барьер». Это был тот же, но приноровившийся к новым условиям расизм.

Обо всем этом, нисколько не смущаясь, скорее даже гордясь «выдумкой», поведал мне в первый же час моего появления в баре респектабельный джентльмен, отрекомендовавшийся как Брайтон. «Или просто Тэдди», — осушив очередную пинту пива, предложил он.

Весь первый вечер в Китве-Нкане я просидел в компании Тэдди и его друзей, узнав из разговоров многое о нравах и настроениях белых горняков Медного пояса.

Их было пятеро. Трое, в том числе и Тэдди, родились и выросли в ЮАР, остальные — в Родезии. С молоком матери они были отравлены расизмом, привыкли считать себя «хозяевами» Замбии. Теперь они не могут смириться ни с тем, что портрет английской королевы в их баре заменен фотографией президента республики, ни с тем, что африканцы начинают получать равные с ними права.

— Мы привыкли покупать новый автомобиль, как только пепельница в старом наполнится окурками, — бубнил один из друзей Тэдди, хвативший лишнего. Мы привыкли…

Мои собеседники в былые времена зарабатывали на медных рудниках колоссальные деньги. Африканский же горняк, занятый на более тяжелых и опасных работах, получал в десять-двенадцать раз меньше. Пределом его мечтаний был велосипед. Под давлением неоднократных выступлений горняков-африканцев, недовольных гигантской разницей между окладами их и европейцев, горнорудные компании, уже после завоевания Замбией независимости, пошли на увеличение зарплаты местным рабочим на двадцать два процента, а также предоставили африканцам некоторые руководящие должности.

Это вызвало взрыв недовольства белых. Многие из семидесятисемитысячного европейского населения Замбии, не смирившись с подобным положением, вообще покинули страну, переехали в ЮАР и Родезию.

Но другие остались. Из них двенадцать тысяч работают на медных предприятиях, тысяча — железнодорожники. Но большая их часть — это «пятая колонна» расизма в Замбии, в самом ее экономическом сердце. Пятеро из нее сидят передо мной.

— Эти кафры[19] думают, что могут все, — зло обратился ко мне другой. — Теперь они хотят африканизировать нас. Но они забывают, что стоит нам не выйти на работу, как их заводы станут, а вся экономика полетит к черту. К черту! А мы поедем на юг и будем спокойно делать деньги там.

Наслушавшись подобных рассуждений, я перед сном вышел пройтись по улицам незнакомого Китве. Центр города выглядел куда элегантнее, чем деловые улицы Лусаки. В отличие от всех африканских городов, где предпочитают дешевые, малолитражные автомашины, в Китве ездили на огромных американских «линкольнах» и «барракудах». Внушительно поблескивали стеклом билдинги тогдашних «хозяек» Медного пояса — гигантских монополий «Англо-америкэн корпорейшн» (ААК) и «Роан селекшн траст» (РСТ). Ломились от английских и американских товаров дорогие магазины. Только витрины охотничьих лавок были почти пусты — там ничего не было, кроме патронташей, пыжей и гипсовых собак.

У дрожавшего от ночного холода мальчишки-газетчика я купил свежий номер «Обсервера», только что доставленный самолетом из Лондона. В пространной статье, посвященной жесткой позиции Замбии в отношении расистского Юга, мне запомнилась фраза о «белых горняках» Медного пояса, симпатии которых, по мнению газеты, «постоянно находятся на стороне родезийского режима». Автор не исключал, что в случае открытого конфликта с «белым Югом» определенная часть европейского населения выступит на его стороне.

Видимо, отнюдь не для того, чтобы стрелять во львов, уже давно исчезнувших в Медном поясе, скупило европейское население Китве-Нканы все ружья в охотничьих магазинах.

Медный пояс — это узкая полоска земли, вытянутая вдоль границы с Демократической республикой Конго и занимающая всего 0,3 процента замбийской территории. Но для того чтобы понять, что значат для Замбии эти 0,3 процента, я приведу несколько цифр. Медный пояс дает более 60 процентов средств, поступающих в бюджет страны и 95 процентов стоимости экспорта. Здесь живет 70 процентов городского населения, 75 процентов замбийского пролетариата. Медный пояс потребляет 85 процентов всей электроэнергии, около 55 процентов жидкого топлива, более 65 процентов каменного угля. В общем распространенное выражение «Замбия — это Медный пояс» отнюдь не гипербола.

Ландшафт в Медном поясе совершенно необычный для Африки. Кругом не саванна, не редкие деревеньки, а настоящий промышленный пейзаж, освоенная, перенаселенная земля. Пустоши и островки саванны, конечно, кое-где остались, но они лишь отделяют друг от друга рудничные поселки с копрами рудников, плавильными заводами, обогатительными фабриками, бесчисленным количеством вспомогательных предприятий, служб и складов, тянущихся вдоль широкого шоссе. Движение на шоссе очень оживленное, во многих местах его пересекают рельсы одноколеек, по которым ежегодно перевозят семьсот тысяч тонн одной только меди. Это шестая часть того, что производится во всем капиталистическом мире. После Соединенных Штатов Замбия — главный экспортер меди.

Ближе всего к Китве-Нкане расположен Чамбиши, где РСТ ведет открытые разработки медной руды. Огромная, километра в полтора диаметром воронка в серой породе ступеньками-террасами спускается вниз. Чтобы вскрыть этот гигантский рудник, потребовалось переместить шестнадцать миллионов кубических ярдов земли и скал, весящих тридцать миллионов тонн. Теперь на дне, а кое-где и на террасах, словно муравьи, ползают экскаваторы. К ним стоят очереди самосвалов, вывозящих руду на обогатительную фабрику.

Главный инженер рудника, средних лет канадец, объясняет нашей делегации:

— Чамбиши — самый молодой рудник Медного пояса. Здесь разведано около тридцати пяти миллионов тонн руды, процент содержания металла в ней очень высок — 3,37. Рудники Медного пояса считаются одним из самых доходных предприятий горнодобывающей промышленности мира. А поскольку в Чамбиши ведутся открытые разработки, не требующие крупных затрат на подземные работы, то здесь себестоимость меди самая низкая во всей Замбии.

В Муфулире, главном руднике РСТ, в ее штаб-квартире делегацию принимал управляющий компанией Д. Стивенсон.

Сидя в высоком кресле-троне под портретом С. Родса, создателя горнорудной империи Южной Африки, авантюриста и проходимца, имя которого сейчас носит Родезия и еще совсем недавно носила Замбия, Стивенсон рассказал советским парламентариям об истории РСТ. Еще каких-нибудь пять лет назад, когда Медный пояс считался неотъемлемой частью «белого Юга», когда туда пускали даже не всякого англичанина, подобная ситуация выглядела бы фантастикой. Но времена меняются, приходится менять тактику и РСТ. Депутаты Верховного Совета — гости парламента независимой Замбии, а из замбийской земли РСТ вот уже который год извлекает сотни миллионов долларов. И поэтому господин Стивенсон — сама любезность и предупредительность.

— «Зеленый камень» — малахит — первый признак месторождений меди, — начинает свой рассказ Д. Стивенсон, указывая на стоящую на его письменном столе зеленую глыбу. — И поскольку местные племена давным-давно применяли его для украшения, меняли у арабов на оружие, а позже продавали европейцам, ни для кого не было секретом, что районы на границе ДРК и Замбии богаты медью. Вот почему, когда в Южной Африке кончился золотой бум, многие старатели решили попытать счастье к северу от Замбии. Один из искателей, бывший тюремщик Уильямс Коллер, прошедший пешком почти тысячу километров и обследовавший огромный район между Булавайо и местами, где мы сейчас находимся, обнаружил в конце 1902 года первые месторождения меди. Он назвал их Бвана Мкубва — «Большой господин».

Обрадованный удачей, У. Коллер решил отдохнуть после долгих дней пути и, разбив лагерь на берегу реки Луаншья, принялся охотиться на антилоп редунка. Преследуя раненое животное, он забрался на гору, почти сплошь сложенную малахитом. На следующее утро он опять пошел на охоту, но, подбираясь к табунку лошадиных антилоп, вновь наткнулся на обнажения зеленоватой породы. Тогда Коллер понял, что набрел на огромный меднорудный район. Новые месторождения Коллер назвал английскими именами животных, преследуя которых он сделал свои открытия: «Рейтбак» и «Роан-Антилоп». Сейчас они слились в единый рудник Луаншья, вытянувшийся вдоль реки того же названия.

— Примерно в то же время были обнаружены фантастические медные богатства Катанги, — продолжает Д. Стивенсон. — Открытие меди в Центральной Африке произвело настоящий переворот на рынке цветных металлов, где раньше господствовала Америка. Начиная с 30-х годов, когда дали продукцию первые крупные рудники, главным поставщиком меди в Европу стал блок Катанга — Медный пояс. РСТ входит в первую пятерку мировых производителей меди. Наши четыре рудника в Медном поясе — Муфулира, Луаншья, Чибулумаиуже виденный вами Чамбиши — дают сорок процентов замбийской меди. С каждым годом производство ее увеличивается. В прошлом году мы впервые начали разрабатывать медь вне Медного пояса, в руднике Копенгва. Там очень богатые руды, не требующие обогащения. К тому же их можно добывать открытым путем.

Когда Д. Стивенсону был задан вопрос, кому принадлежит контрольный пакет акций «Роан селекшн траст», он улыбнулся:

— О, это деликатный вопрос, джентльмены. Исторически компания тесно связана с английским капиталом. Первые пятьдесят тысяч фунтов в развитие рудников вложил инженер Честер Битти, ныне сэр Честер, английский миллионер. Но в последние годы увеличивается участие компании «Америкэн метал клаймекс».

Чтобы заинтересовать держателей акций, привлечь их капитал, мы каждый год публикуем отчет о деятельности компании. В этом году мы получили что-нибудь около трехсот тридцати миллионов фунтов чистого дохода.

— А каковы взаимоотношения между компанией и правительством? Что имеет Замбия от деятельности горнорудных компаний? — интересуется один из депутатов.

Д. Стивенсон на минуту задумывается, подбирая выражения. Но исчерпывающего ответа все равно не получается:

— С тех пор как власть в стране перешла к африканцам, мы были вынуждены увеличить отчисления и налоги с прибылей. Мы также предоставляем правительству займы на дорожное и энергетическое строительство. Однако в таких вопросах, как расширение или свертывание производства металла, его продажной стоимости, мы остаемся полностью самостоятельными, — не без гордости подытожил Д. Стивенсон.

Подобная «автономия», выторгованная Лондоном для своих монополий еще до предоставления Замбии независимости, дорого обходилась молодой республике. По дороге из кабинета Д. Стивенсона на рудник Муфулира я разговорился с сопровождавшим делегацию Сафели Чилеши, пожалуй, единственным в ту пору замбийцем, занимавшим крупный пост в РСТ. Он рассказал, что эта «автономия» позволяет компаниям непосредственно влиять на финансовое положение страны, увеличивая или уменьшая поступления в казну. Достигается это в основном через механизм цен на мировом рынке меди, контролируемом фактически теми же «Англо-америкэн корпорейшн» и «Роан селекшн траст».

Муфулира — не только самый большой рудник РСТ, но и один из крупнейших в мире. Он дает в год примерно сто восемьдесят тысяч тонн руды. Перед входом в рудничное управление установлен своеобразный памятник: на гранитный пьедестал водружен огромный кусок породы — первая тонна руды, добытой на руднике. По обе стороны от памятника построены административные корпуса, из которых вглубь, в преисподнюю шахт, уходят огромные лифты, опускающие под землю сразу по сорок — шестьдесят рабочих.

Натянув непромокаемые комбинезоны и шахтерские каски с фонарями, спускаемся в рудник и мы.

Главный штрек, хорошо освещенный и проветриваемый, даже не похож на обычную шахту. Он прорублен в светлой, похожей на мрамор кварцито-сланцевой породе, которая настолько тверда, что почти не требует креплений. В центре снуют вагонетки, по бокам, по выложенной мелким камнем дорожке, проходят горняки, все больше европейцы.

Мы спускаемся далее вниз, и с каждым шагом воздух делается более горячим и спертым. Стоит свернуть с «мраморного» штрека в боковой, как исчезает яркий свет и лишь где-то в глубине, в пару и пыли, мерцают лампочки на лбах забойщиков. Большинство лежит прямо на земле, в луже воды, отбивая у себя над головой куски руды. У них утомленные, запорошенные пылью лица, по которым струятся капельки пота. Когда делается уж слишком жарко, горняки зачерпывают из лужи воду и обтирают лица.

Струйки воды сочатся со стен, капают с потолка, сливаются на полу, и вскоре приходится идти уже не по дорожке, а по делающейся все глубже сплошной подземной реке. Вода — главный бич рудников замбийского Медного пояса. Каждый день помпы трех рудников РСТ выкачивают из-под земли почти сто пятьдесят миллионов литров воды. Это значит четыре тонны воды на каждую тонну породы! Насосы шумят, их грохот отражается от стены трубы штрека, умножается эхом в забое. И в таком адском, ни на секунду не прекращающемся шуме надо проработать целую смену.

Здесь уже не встретишь специалистов-европейцев. Откалывают руду, грузят ее в вагонетки, толкают вагонетки до узкоколейки, прицепляют их к составу, опрокидывают на транспортер лишь темнокожие рабочие. Нескончаемая лента транспортера подхватывает глыбы песчаника и выносит наверх, к обогатительной фабрике.

В руднике Муфулира налажен полный цикл обработки руды. Выросший над протянувшимися под землей на девятьсот километров штреками и туннелями, поселок Муфулира — индустриальный центр с обогатительной фабрикой, медеплавильным и электролизным заводами. Такие современные комплексы полной обработки меди есть еще в Китве и Нчанге. Сооружен также огромный центр рафинажа в Ндоле.

Вяжется ли создание подобного крупного современного производства с классической колониальной политикой монополий, всегда стремящихся вывозить из Африки дешевое сырье, а дома наживаться на его переработке? Журнал «Горизонт», который РСТ издает специально для своих служащих, не пропускает ни одного случая, чтобы не представить медные компании этакими благодетелями, «индустриализовавшими» Замбию. Я показал одну из таких статей С. Чилеши.

— Обычная пропаганда, ради которой издатели готовы выглядеть технически безграмотными, — махнул он рукой. — Даже обогащенная руда содержит не больше двадцати пяти процентов металла. Если бы компании везли столько пустой породы в Англию или Америку, они бы уже давно прогорели. На месте медь получать гораздо дешевле, тем более в Замбии, где рабочая сила пока что очень дешево стоит.

Через год я вновь приехал в Медный пояс. Это было бурное для всей страны время важных экономических реформ, незадолго провозглашенных в Мулунгуши. В кабинете бывшего управляющего «Роан селекшн траст» меня принимал уже Сафели Чилеши. Здороваясь, я поздравил Чилеши с тем, что он стал первым в истории международных горнорудных компаний-гигантов директором из африканцев.

— Первым, но не последним, — говорит он. — В ближайшие годы намечается африканизация руководящих кадров и специалистов на всех рудниках. После Мулунгуши события в Медном поясе развиваются быстро.

— Что вы имеете в виду?

— О, у нас очень много перемен, хотя внешне для приехавшего на несколько дней иностранца они не всегда заметны. Видимые результаты этих перемен скажутся через несколько лет, и не только в Медном поясе, но и во всей Замбии. Я имею в виду прежде всего решение правительства ограничить пятьюдесятью процентами вывоз прибылей, полученных в Замбии «Англо-америкэн корпорейшн» и «Роан селекшн траст». Остальная половина теперь будет использоваться для экономического развития страны.

— А не трудно ли вам, бвана Чилеши, на этом посту в такое время? Ведь как замбиец вы должны приветствовать подобное решение, а как директор РСТ — тревожиться о ее прибылях.

Чилеши улыбается. Он в прекрасно сшитом костюме, идеально выбрит, галантен, рафинированно вежлив. Но свои, родные крестьянские привычки не исчезли. Каждый раз, когда я задаю ему трудный вопрос, он запускает пятерню в густые, с выбритым пробором, волосы и чешет затылок. «Рука всегда должна помогать голове», — объяснили мне такую привычку крестьяне в деревне.

_{У пульта управления в рудниках Медного пояса теперь стоят африканцы}

— Я тоже думал об этом, — наконец говорит он. — И пришел к выводу, что эти интересы можно примирить. Ведь когда имеешь дело с Оппенгеймером и Ротшильдом, когда у замбийских границ расисты бряцают оружием, нельзя принимать скоропалительных решений. Конечно, теоретически мы можем национализировать нашу медную промышленность хоть завтра. Но, не имея специалистов, дорог для вывоза меди, не контролируя медного рынка, мы не сможем выйти победителями из войны, которую нам обязательно объявят монополии. Поэтому сейчас я не как директор РСТ, а как замбиец думаю, что нам пока придется мириться с тем, что иностранные компании вывозят половину своих прибылей за границу. Что же до второй половины, то как руководитель РСТ я вижу свою задачу в том, чтобы вкладывать полученные прибыли в развитие новых рудников, строительство заводов и дорог между городами Медного пояса. Это дает новые доходы РСТ и в то же время способствует развитию замбийской экономики. По мере того как эта экономика будет становиться на ноги, завершится африканизация, будут решены проблемы контроля над ценами, роль государства в управлении рудниками и промышленными предприятиями Медного пояса будет возрастать, а всевластие монополий — уменьшаться. Что же до меня, то я всегда предпочту быть директором замбийской государственной, а не иностранной частной компании.

Забегая вперед, скажу, что во многом С. Чилеши оказался прав. Прошло еще немногим больше года, и Замбия объявила, что намерена ограничить автономию иностранных компаний. Были аннулированы «вечные права» ААК и РСТ на добычу меди. Вместо этого им было предоставлено право аренды рудников на двадцать пять лет. Медные монополии обязаны были также продать правительству Замбии пятьдесят один процент акций. Завладев контрольным пакетом, государство получило возможность руководить этой важнейшей отраслью своей промышленности.

Но все это не обошлось без «войны монополий», о которой говорил С. Чилеши. Как только стало известно о реформах, в стране были спровоцированы племенные столкновения, начался саботаж на рудниках. Правительству пришлось ввести в Медный пояс войска, организовать круглосуточную охрану шахт и заводов. Экономическое сердце страны продолжало работу.

В Нчанге и у чеканщиков по меди

С помощью С. Чилеши мне удалось побывать в Нчанге. У въезда в рудник надпись: «Нчанга — главный алмаз в сверкающей короне ААК». Как и большинство рудников, Нчангу случайно открыл в 1923 году старатель и охотник Андрю Остерберг. Район вокруг был нездоровый и изобиловал дикими животными, а само месторождение отличалось чрезмерной водоносностью, из-за чего кровля часто обваливалась. Поэтому его вскоре забросили и вспомнили лишь перед самым началом второй мировой войны, когда возрос спрос на медь. Инициатором освоения Нчанги был сам «алмазный король» Оппенгеймер. Он вложил в рудник огромные средства и не просчитался. Сейчас это второй по размерам медный рудник мира, дающий треть всей замбийской меди.

Нчанга, действительно, потрясает своими размерами. Бросилось мне в глаза и то, что африканцы работали здесь уже не только забойщиками и грузчиками, но и техниками, механиками, операторами. Больницы, ясли, школы профессиональной подготовки, которые, как мне говорили, строятся за счет ААК, — еще один признак того, что монополии уже не могут отбирать у Замбии все ее богатства, ничего не оставляя народу.

Над подземными лабиринтами Нчанги вырос большой современный рабочий поселок Чингола. Известен он не только тем, что живут в нем десять тысяч горняков, но и тем, что здесь работают примерно полтора десятка ремесленников — чеканщиков по меди. Именно из Чинголы расходятся по антикварным магазинам всего мира знаменитые «медные картины» — тисненные на металлических листах пейзажи, деревенские картинки, портреты африканцев в национальных одеждах. Я давно хотел побывать у этих ремесленников и, отправляясь в Чинголу, выведал в Лусаке у мальчишек — торговцев чеканной медью адреса мастеров. Все они называли главным чеканщиком старика Мстади Чисенго, знающего искусство медной маски.

_{Бемба — племя пролетарское}

Но Чисенго я не застал, купил у его жены маску и с их шестнадцатилетним внуком пошел к другим мастерам. Паренек неплохо говорил по-английски и рассказал, что дед уехал в Конго за металлом.

— Разве в Замбии мало своей меди? — удивился я.

— Дед Мстади не делает маски из заводской меди. Он признает только металл, выплавленный в лесу. А его можно найти только в Конго, на землях самбо и на-тембо.

На вопрос, у кого дед научился делать маски, парнишка ответить не смог. Но другой старик, к которому он меня привел, ответил довольно уверенно, что их предки переняли искусство чеканки меди у лунда, «наших родственников из Конго». Когда же я купил у него несколько картин, старик совсем повеселел и разговорился.

Как и все ремесленники-медники, был он из племени бемба, что значит «люди деревьев». Название это, как утверждал мастер, старое, пришедшее из покрытых лесом земель Коло в царство Луба-Лунде, где некогда обитали их предки. Еще тогда медники жили при дворе мвато-ямбо и украшали своими картинами жилища правителей.

Услышанное в Казембе подтверждалось. Очевидно, бемба появились в районе Медного пояса в начале XVIII века. Лассерда, первым из европейцев достигший Луапулы в 1798 году, уже писал о бемба и лунда, как о самостоятельных племенах. Воинственные и подвижные, бемба вскоре создали сильную племенную организацию. Власть их верховного вождя — читимукулу — распространялась на всю территорию между озерами Танганьика, Ньяса, Бангвеулу и Мверу.

Сегодня бемба восемьсот тысяч. Это самая крупная народность Замбии. Их язык — чибемба — это суахили Медного пояса, самый распространенный язык страны.

На древней земле лози

Когда встречаются люди из племени лози, они не обмениваются рукопожатиями, а немного приседают и, вытянув руки, хлопают друг друга в ладони. Так приветствовали и всех пассажиров самолета, который удушливо жарким безветренным днем привез меня в Монгу, столицу Бароце — страны лози. Хлопок с комиссаром провинции, хлопок с шефом полиции, хлопки с чиновниками и деревенскими вождями. Высокопоставленных встречавших было хоть отбавляй, потому что на самолете в Монгу прибыли несколько замбийских министров и иностранных послов из Лусаки. Все они прилетели на ку-омбоку — одну из наиболее красочных церемоний, сохранившихся до наших дней в Африке. Ку-омбока проводится каждый год, когда верховный вождь лози — литунга — переселяется из своей зимней резиденции в летнюю. Это обставляется очень торжественно.

Внезапно хлопки стихли, толпа встречавших и прибывших расступилась перед огромным черным лимузином, бесшумно выехавшим прямо на взлетную площадку аэродрома. Из машины вышел высокий сморщенный старец в черном костюме и цилиндре. Это был восьмидесятичетырехлетний Леваника III, литунга Бароце, лично приехавший приветствовать именитых гостей из столицы. Минут пять он ходил по аэродрому, выставляя вперед для приветственного хлопка дрожащие ладони. Потом сел в свой американский автомобиль и укатил в город. Проходившие мимо простые люди останавливались и раболепно приседали.

Лози — одно из наиболее колоритных племен Южной Африки, народ с яркой и богатой историей. Сами лози называют себя «луйя» и считают, что произошли от союза бога Ньямбе и женщины. Лет триста тому назад они покинули родные места, расположенные в царстве Мвато-Ямбо, двинулись на юг и, достигнув Замбези, покорили прибрежные племена.

Два раза племена бахуротое и кололо вторгались с юга на их земли, но лози быстро ассимилировали их, перенимая в то же время все рациональное, что было в культуре и традициях пришельцев. Так, от кололо они унаследовали неизвестные им доселе методы скотоводства. На смену матриархату пришло распространенное у южноафриканских племен наследование власти и собственности по отцовской линии. Вся равнина Бароце была покрыта сплошной сетью каналов, по которым воды великой Луамбайи — так здесь называют Замбези — разбегались по засушливым землям Калахари. В 1864 году лози свергли последнего вождя кололо — Мамили — и возвели на престол человека из своего племени — Сипопа. После него правителем стал основоположник нынешней правящей династии Лубоси Леваника I, известный в Бароце под кличкой «сдирателя шкуры с кололо». Он был первым правителем лози, принявшим титул литунги.

Зарождение феодального государства в Бароце совпало по времени с появлением в Центральной Африке Сесиля Родса. Леваника I довольно долго не соглашался на предложения родсовской «Британской компании Южной Африки» о протекторате, но потом сдался. Печальный опыт соседей подсказал ему, что дальнейшее упорство приведет лишь к завоеванию Бароце силой. За свое добровольное подчинение аристократы-лози постарались выторговать у Родса побольше привилегий и уступок: сохранение власти литунги, неприкосновенность земельной собственности, автономию во внутренних делах.

Так подписанный Леваникой I и Родсом договор законсервировал архаические феодальные порядки, затормозил развитие Бароце, отгородил лози от внешнего мира. В пределах Северной Родезии Бароцеленд имел статус «автономного протектората». В независимой Замбии страна лози стала именоваться провинцией Бароце, но власть литунги оставалась неприкосновенной до 1970 года. Бароце жила собственной жизнью. Узкая дорога между Монгу и Лусакой была единственным кровеносным сосудом, который связывал Бароце с остальной страной. Но этот сосуд был слишком тонок. Всякий раз, когда правительство республики пыталось покончить с архаическими привилегиями литунги, из Бароце начинали приходить тревожные вести о волнениях, об усилении сепаратистских настроений. Созвучие названия «Бароцеленд» с тремя другими бывшими протекторатами Англии в Южной Африке — Бечуаналенд, Басутоленд, Свазиленд — не давало покоя феодалам-лози. Кое-кто из них мечтал о выходе из Замбии, о создании «независимого» Бароцеленда. Традиционный статус правителей Бароце, узаконенный составленной в Лондоне Конституцией независимости Замбии, был одной из тех колониальных бомб замедленного действия, которые мешают спокойно жить и развиваться многим африканским странам.

Да и сама ку-омбока, конечно, была для литунги не столько данью традиции, сколько удобным поводом напомнить о себе, поднять свой престиж, принять у себя во дворе знатных гостей из столицы. Министры, сидевшие впереди меня в самолете, летели в Монгу не из любопытства, а по необходимости.

Монгу — удивительный город на Замбези

Из-за праздничного оживления местным властям, конечно, было не до меня. До Монгу я доехал на попутной машине, но вышел по незнанию не в новой части города, где была гостиница, а в старом квартале. Больше машин не было видно, так что пришлось тащиться пешком.

Над городом висела тончайшая, как лёсс, пыль. Люди, разморенные жарой, не найдя тени, укладывались отдохнуть тут же, прямо в мягкой горячей пыли. По обе стороны от дороги, связывавшей старую часть города с аэродромом, — рынок, каких ни до, ни после я никогда не видал в Африке.

Он скорее необычен, чем живописен. Это не шумное, яркое торжище, а скопление неопрятных сооружений из соломы да хижин-лавок. В глубине этих сооружений, спасаясь от пекла, дремлют старухи торговки. А их главный товар — огромные мешки с кукурузной мукой и тапиокой — пылится снаружи. Мальчишки-зазывалы со скуки сооружают из муки с помощью мерок недолговечные куличики.

В другом ряду продают табак. Но не рубленое курево и не отдельные листья, а листья, сплетенные вместе с ветками в косички и свернутые в диск-завертуту — большие, по полметра в диаметре, табачные диски. Покупатели обнюхивают их, отщипывают от края, набивают глиняные трубки и, если понравится, начинают торговаться.

Но больше всего шуму там, где мужчины продают рыбу — сушеную, вяленую, копченую, целую или разрезанную на части. Рыбы очень много, но спрос на нее еще больше, потому что рыба — главная пища лози. Понятия «очередь» здесь нет: все толкаются, кричат, отнимают друг у друга уже отобранный товар.

Свежая рыба — редкость. Вдали показались два парня, поднимавшиеся от реки. На плечах у них палки, к которым, словно к коромыслам, были подвешены связки полуживой рыбы. Одна из покупательниц заметила их и бросилась навстречу, за ней побежали и все остальные. Молодухи попроворнее срывают рыбу с палок, и парням-рыбакам доставляет явное удовольствие повозиться с ними. Так и не дойдя до рынка, рыбаки поворачивают обратно к реке, на ходу подсчитывая вырученные монетки.

Реки — великой Луамбайи — не видно. Она только угадывается по яркой зелени долины, которая виднеется сразу за пыльным рынком. Но несколько каналов, начинающихся где-то далеко, от Замбези, подходят прямо к хижинам-лавкам. Здесь возник свой, совершенно особый мирок.

По берегу одного из каналов, далеко вдающегося в болотистую долину, вытянулся длинный ряд хижин из тростниковых циновок. Улицу заменяет здесь канал. Черные лодки бесшумно скользят по его зеленой воде. Гребцы с бронзовыми, блестящими на солнце телами, ловко орудуют шестами и, проплывая мимо деревни, скрываются в зарослях осоки. Там воды уже не видно, и поэтому встречные, плывущие с Замбези лодки как бы скользят по траве.

_{Со всех концов Бароце плывут по великой Замбези в Монгу лодки-долбленки}

На лодках со стороны Замбези привозят рыбу. Не выходя на сушу, мужчины вываливают ее на берег и отправляются обратно. Тут же, на берегу, ее потрошат, а визгливые черные свиньи поедают рыбьи внутренности. Иногда с плоских вершин деревьев, растущих здесь только у воды, слетают голошеие марабу. Они хлопают крыльями по тупым свиным рылам и сами начинают лакомиться потрохами. Свиньи ждут минуту-другую, но, потеряв терпение, отходят в сторону и, разбежавшись, бросаются на птиц.

Рядом чинят сети старики, стирают белье женщины с сидящими на их спинах детьми. На небольшом мысу расположена лесопилка. В этом крае заливных лугов и пустынь дров нет, их привозят на лодках издалека, со средней Замбези. Я приглядываюсь к топору, которым орудует дровосек. Сам колун, конечно, привозной, фабричный, но рукоять местная, испещренная тонким резным орнаментом. В Европе не часто можно встретить подобного дровосека-эстета.

В самом центре улицы постоялый двор, где останавливаются приплывшие по Замбези люди. Сидя под камышовыми навесами, они попивают кукурузное пиво, обсуждают последние новости. Напротив, на другом берегу, находится «индустриальный район» соломенного портового города — судоверфь. Одну лодку там еще только начали выдалбливать в огромном неотесанном стволе, а другая уже готова. Лодки здесь не смолят. Опытные старики, знающие особые составы, приготовляют вязкую смесь, состоящую из растительных масел, соков пустынных растений и древесного угля. Эту смесь втирают в лодку, словно мазь в тело больного. Потом сушат и опять втирают. Дело это долгое, но зато лодки у лози живут века. На носу каждой из них выжигают особые отметки — нечто вроде геральдического герба ее владельца.

Лодки, лодки, лодки… Сотни черных выдолбленных стволов, словно упавший на канал частокол. Десятки лодок уходят по каналу к реке, десятки идут им навстречу. Вряд ли все они были сделаны на этой судоверфи. Замбези где-то далеко, но главный ее порт на земле лози — Монгу. По прорытым сотни лет назад каналам со всей их пустынной страны стекаются сюда торговцы, рабочие, верноподданные литунги.

От старой части города до нового Монгу рукой подать. «Новый Монгу» — это, конечно, слишком громко сказано. Здесь есть лишь одно довольно изящное модернистское строение, в котором находится канцелярия министра Бароце. За ним три барака, в которых размещаются прочие службы, необходимые любому провинциальному городку, госпиталь, гараж, а на склоне долины, обрывающейся к реке, — гостиница. Называется она, конечно же, «Луамбайя». И, как и следовало ожидать, свободных мест там не оказалось.

— Надо было заказывать заранее, — посочувствовал мне хозяин. — Раньше, пока не было гостиницы, на ку-омбоку приезжали немногие, так как мало кто хотел спать под открытым небом. А в этом году, когда ее отстроили, сюда повалил народ. Но никому в голову не приходит, что мы не можем принять всех.

Пришлось идти в канцелярию министра, разыскивать ушедшего куда-то чиновника, ждать, пока пообедает его начальство. Наконец кто-то вспомнил о пришедшей из Лусаки правительственной телеграмме, предписывавшей «оказывать всяческое содействие первому корреспонденту ТАСС, совершающему поездку по Бароце», и начались извинения. Оказывается, номер был заказан, но не на мою фамилию или хотя бы имя, а почему-то на отчество. Я пытался объясниться, но тщетно. Все три дня, что я пробыл в Монгу, меня величали «мистер Федорович».

Гостиница стояла на сухом песчаном склоне, на котором то и дело буксовали машины. Город располагается в полупустыне, но с раскаленной террасы, где стоит «Луамбайя», открывался великолепный вид на долину Замбези, покрытую морем зеленой сочной травы.

Пройдет еще несколько недель, начнутся весенние дожди, и старый Монгу затопит вода, а новый город будет выглядеть островком среди разлившейся на сорок — пятьдесят километров в ширину Замбези. На идеально ровной, почти без наклона территории Бароце ничто не сдерживает паводковых вод великой реки, и на время этот район превращается в огромное озеро. Тысячи семей ежегодно оставляют свои деревни в долине и вместе со скарбом на месяц-другой откочевывают на холмы или в пустыню. Это доставляет местным жителям много неприятностей, но зато, когда вода спадает, на полях лози остается слой плодородного ила. С великими разливами Луамбайи связаны вся жизнь лози, самобытный уклад их земледелия.

В Бароце не знают переложной системы. Поля здесь обрабатываются столетиями, но почва, удобренная Луам-байей, не скудеет. Южноафриканский Египет? Пожалуй. Только главной заботой египтян всегда было привести воды великого Нила на свои поля. А главная проблема у лози — увести воды великой Замбези с плоской, заболоченной равнины.

С началом весенних паводков, полевых работ и связана в представлении народа ку-омбока — «выход из воды», праздник переселения литунги из его зимней резиденции в летнюю. Зимняя столица вождей лози — Леалуи — находится километрах в десяти от Монгу, как раз посреди затопляемой долины. После первых же дождей столица превращается в банный остров, на котором ищут спасения крысы и змеи. И поскольку они не лучшая компания для главы царствующей семьи, литунга каждый год покидает Леалуи и переселяется на возвышенность — в летнюю столицу Лимулунгу.

Церемония ку-омбока была назначена на следующий день.

Ку-омбока

С раннего утра в направлении Леалуи потянулся народ. Лози нельзя назвать красивым племенем. У них крупные, как бы рубленые, черты лица, тяжелые торсы на довольно коротких ногах. Но в праздничных нарядах они преобразились, улыбки украсили обычно сумрачные лица.

Чем ближе мы подъезжали к Леалуи, тем гуще становилась толпа. Кое-где мелькали ряженые в костюмах макишей, таинственных героев мифологии лози. Костюмы сделаны из прутьев, переплетенных холстиной и обмазанных тонким слоем глины. Поверх нее естественными красками — черными, белыми и красными — нанесен орнамент и нарисована маска с устрашающим ликом: кто нарядился черепахой, кто буйволом, а кто просто непонятным чудовищем. Макиши то рассеиваются в толпе, вызывая притворный испуг, то собираются вместе, разыгрывая пантомимы на темы легенд лози.

За мостом, где разместились музыканты с ксилофонами из калебасов, уже видна Леалуи. Столица выглядит огромной деревней, расползшейся по болотистому берегу Замбези. Вокруг Леалуи обнесена частоколом из кривых черных палок, увешанных циновками. Самое большое здание в ней — дворец. Рядом с ним виднеются большая, заросшая травой площадка и неопределенной архитектуры строение Как объясняет шофер, в нем заседает традиционный «мулена» — совет вождей, который в зависимости от обстановки может быть и парламентом, и верховным судом, и советом министров. В «мулена» заседают родственники литунги.

Сверху по Замбези под истошные крики толпы медленно плывет огромная, в черно-белую полоску королевская баржа «Наликванда». Сорок рослых, отобранных со всего Бароце гребцов, в ярко-красных юбках и леопардовых шкурах, стоя на барже, поют и в такт песни работают веслами. С берега их песне отвечают барабаны маома.

_{Кое-где мелькают ряженые в костюмах макишей, таинственных героев мифологии лози}

На них играют люди из Манкойя, лучшие тамтамисты в Бароце.

«Наликванда» приближается к пристани, усыпанной цветами. Неистово кричат женщины, бьют барабаны нкойя. Прыгающие макиши, расталкивая людей, создают в этой по-африкански безудержной толпе нечто вроде коридора, в конце которого со стороны дворца появляется литунга — сэр Мванавина Леваника III. На нем строгий сюртук, брюки в белую полоску, галстук и цилиндр. Поклонение перед теми, кто семьдесят лет назад узаконил власть литунги, видно даже на этом языческом празднике.

— Если бы не его опахало из антилопьего хвоста, я бы подумал, что это английский лорд, — шепчет за моей спиной кто-то из дипломатов. — Посмотрите, как красиво переливается камень в его ручке. Неужели такой большой алмаз?

Леваника немощно машет рукой фанатичной толпе и поднимается на борт баржи. Ксилофоны и тамтамы играют прощальную мелодию. Люди танцуют и кричат, двигаясь к реке. Первые ряды толпы уже вошли в воду и отплясывают там, обдавая друг друга брызгами жидкой грязи.

Литунга скрывается под малиновым балдахином в центре баржи, и «Наликванда» медленно отчаливает. Она плывет зигзагом, от одного берега к другому, чтобы все могли попрощаться с литунгой. Вслед за «Наликвандой» движется целая флотилия лодок. Крохотные лодчонки неистово прыгают на воде и наталкиваются друг на друга, потому что плывущие в них люди меньше всего думают об управлении своими суденышками. Они приплясывают, прыгают, трясут наполненными камешками калебасами и поют.

Большинство зрителей отправились за литунгой по воде, и в Лимулунгу мы ехали почти пустынной дорогой. Но там, в летней резиденции, собралось еще больше народу. В дороге Леваника успел переодеться и теперь появился из-под балдахина в форме английского контр-адмирала, доставшейся ему в наследство от отца. Когда-то тот просил у королевы подводную лодку для охоты на крокодилов. Но в Лондоне решили, что это слишком дорого, и ограничились подарком мундира с золотыми галунами, к которому было приложено письмо. В нем Леванику II успокаивали: «В подобной форме ходят командиры подводных лодок».

Опять прыгали макиши и пронзительно свистели флейты, в которые дули добрая тысяча мальчишек. Медленным шагом, как бы сгибаясь под тяжестью золотых эполет и нашивок, Леваника III поднимался на холм в свой дворец. Выстроившиеся вдоль дороги старики и старухи кланялись и, касаясь седыми волосами песка, кричали традиционное приветствие: «Ио-шо, йо-шо литунга!»

После торжеств обитатели гостиницы разбрелись. Кто был приглашен на прием во дворец, а кто судорожно от-снимал последние метры пленки на базаре.

Только к ужину появились в баре дипломаты, уселись на «насесты» перед стойкой и, потягивая виски, начали обмениваться мнениями.

Большинство из присутствующих размышляло о том, чем дряхлый старец в английском наряде смог зажечь этих людей, вселить в обычно сумрачных лози ликующую радость? В какой-то степени это приподнимало занавес над почти неизвестной жизнью современного Бароце, позволяло разобраться в умонастроениях населения, их отношении к архаической власти феодалов. Мнений оказалось много. Но подытожил разговор старый дипломат, посол одной из западных стран, больше двадцати лет проработавший в Африке.

— То же самое месяц тому назад я видел в Европе, джентльмены. Карнавал в Толедо, шествия в Лисабоне… Большинство участников этих церемоний идут под старыми знаменами и кричат, потому что им весело среди других, потому что им надоели рабочие будни и стены собственного дома. Люди на земле везде одинаковы…

Аудиенция у литунги Леваники III

На следующий день приехавший из Лимулунги посыльный сообщил, что Леваника III согласился принять меня. Прося об аудиенции, я сказал, что хочу задать литунге несколько вопросов об истории Бароце и современном положении в этой провинции. Но уже во дворце, когда я сидел в ожидании появления Леваники, ко мне подошел кто-то из «царедворцев».

— Учтите, что литунга будет разговаривать только на темы, касающиеся прошлого своего народа, — поклонившись, сухо сказал он. — На другие вопросы он отвечать не будет.

Что ж, не мое дело, если Леваника III сам, по собственной воле отгораживает себя от настоящего. По традиции члены королевской семьи — хранители прошлого, знатоки неписаной истории лози, и мне будет очень интересно услышать трактовку не вполне ясных моментов из истории Бароцеленда из уст самого литунги.

Просторная комната с видом на Луамбайю была обставлена со вкусом. Письменный стол и книжный шкаф с огромными томами сводов законов явно привезли из Европы. Но все остальное убранство местное, народное: стулья и скамейки с выжженным рисунком, резные сундуки, светлая керамика с нежными, терракотового цвета разводами и огромные циновки со сложным орнаментом. Не много народов в Центральной Африке могут похвастаться таким разнообразием прикладного искусства. И как обидно, что увидеть эти прекрасные изделия, раньше продававшиеся на базарах во всех деревнях страны лози, теперь можно лишь в мало кому доступном дворце.

Литунга появился из двери в противоположном конце комнаты в сопровождении секретаря. Здесь, в тишине дворца, он выглядел не таким дряхлым, как вчера, среди праздничных криков. Он поздоровался, поинтересовался моим впечатлением от ку-омбоки, спросил, не жарко ли мне в Монгу после русских морозов. «Мое самое неприятное впечатление об Англии — это холод, — ежась, проговорил он. — Я туда просто боюсь ездить».

Леваника говорил на чистейшем английском языке, но медленно, как бы обдумывая каждое слово.

— Вы интересуетесь прошлым моей земли? — спросил он.

Я объясняю, что собираю материалы по истории и этнографии племен Восточной и Южной Африки, в том числе интересуюсь и некоторыми деталями прошлого лози. Затем спрашиваю литунгу, что он думает по поводу появившихся в последнее время в литературе данных о том, что лози одно время были владыками Зимбабве.

— Да, это правда. Народ луйя покинул леса Мвато-Ямбо примерно в 1600 году и вскоре дошел до Замбези. Каменные развалины Ками были построены нашими предками. Потом появились захватчики бахуротсе и кололо. Но их было мало, они только правили. Под предводительством их вождя Шанхимира луйя в самом конце XVII века победили армии Мономотапы и сделались хозяевами Зимбабве. Луйя жили на землях Зимбабве до тех пор, пока на юге не появились европейцы и великий зулус Чака не начал своих войн. Тогда один из вождей зулусов, Звангедаб, перешел Лимпопо и Луалуйю и занял Зимбабве. Звангедаб был и нашим освободителем. Он разбил кололо и позволил нам, луйя, иметь собственных правителей, моих предков.

Поблагодарив литунгу, я прошу его объяснить происхождение названий «лози» и «Бароце».

— Да, действительно, с этими словами много путаницы. Мой народ называет себя «луйя». Так почему же Бароце? Пришлые историки выдумали, что это слово произошло от названия «бахуротсе», первых завоевателей моей земли.

— Это было южноафриканское племя? — спрашиваю я.

— Бахуротсе — бечуанский клан, который и сейчас живет в Ботсване. Бахуротсе созвучно с Бароце, но мы связываем возникновение названия своей страны со второй волной пришельцев — ордами племени кололо. Их переселение тоже было вызвано войнами Чаки. Не уверен, знаете ли вы о том, что писал ваш Энгельс о Чаке?

— Энгельс писал, что вооруженные только копьями и дротиками, под градом пуль, зулусы не раз расстраивали ряды английской пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, и даже опрокидывали ее…

— Верно, — не то разочарованно, не то удовлетворенно замечает литунга. — Чака был наш великий вождь. Теснимые его войсками орды кололо достигли равнин Замбези. И первые, кого они встретили, были данники луйя — люди племени луизи. Пришельцы назвали их «лози», «балози» и распространили это название на всех жителей Бароце. Этим бы, наверное, и ограничилось дело, если бы не вмешательство служителей из Парижской евангелистической миссии. Многие из них раньше служили в Басутоленде, знали язык пришельцев-сикололо и поэтому начали вести на нем преподавание в своих школах, создали для него письменность. Так за нами укоренилось название «лози», а сикололо вытеснил язык луйя, у которого не было своей письменности. Сейчас силуйя можно услышать лишь в стенах этого дворца.

— Откуда же тогда произошло название «Бароце»?

— О, это всего лишь законы грамматики нашего языка. Лози — барози — Бароце, — улыбаясь, пояснил литунга и встал, давая понять, что аудиенция закончилась.

Уникальная система «сишаньо»

Оправившись после ку-омбоки, местные власти решили откликнуться на министерский призыв «всячески содействовать корреспонденту ТАСС». Руководитель департамента сельского хозяйства мистер Чиуме пригласил меня съездить с ним в Намушакенде, где находится первая и единственная на всю провинцию опытная станция. На следующий день надо было лететь на медицинском самолетике на юг, в Сешеке. Но до этого мне была выделена машина и разрешено наездить на ней целых семьдесят пять километров: на большее не было бензина.

Территория между королевскими резиденциями Лимулунгой и Леалуи — исконные земли лози. Здесь раскинулись обширные пойменные луга с особым водным режимом и необычными почвами. Это своеобразие природных условий породило и оригинальные формы обработки земли, создало тот необычный культурный ландшафт, который не встретишь нигде в Африке, кроме Бароце.

С высоты королевского холма открывался вид на сорокакилометровый канал Уша, сеть каналов поменьше, паутину канавок, насыпные террасы, мозаику стариц и полей. Все это лози не могли создать собственными силами, не могли сами справиться с ремонтом своих сложных ирригационных сооружений. Поэтому в былые времена сюда, на равнину Бароце, стекался безработный люд со всех окраин. Пришлую голытьбу или захваченных в плен «сажали на землю» в окружающих дворец «королевских деревнях», давали обзавестись семьей.

Не за спасибо, конечно. За клочок земли надо было обрабатывать хозяйское поле, следить за королевскими каналами-дренами, строить запруды и копать пруды, резать тростник, чинить рыболовные плотины и ловить рыбу — одну себе, девять — во дворец. Литунге принадлежало сто пятьдесят охотничьих заказников, он до сих пор крупнейший помещик Бароце и распорядитель всех пустующих земель, «хозяин» всей рыбы и диких животных в провинции. Один бивень с каждого убитого слона принадлежит ему. Две из трех пойманных в Калахари крупных змей или найденных в Замбези черепах тоже должны быть доставлены в Лимулунгу.

Раньше, когда здесь путешествовал Давид Ливингстон, в Бароце даже наиболее бедный человек был хорошо обеспечен едой со своих полей, дикими плодами и рыбой. А сейчас Бароце в правительственных отчетах называют «самой бедной провинцией Замбии», мужчины бегут из деревень в поисках работы в далекие города, а в обезлюдевших деревнях некому чинить канавы и отвоевывать у болот поля.

— За несколько лет независимости нельзя, конечно, исправить то, что было разрушено здесь за шестьдесят колониальных лет, — говорит Чиуме. — Те немногие дороги, которые есть в провинции, ведут на юг, в то время как наш главный рынок на севере, в Медном поясе. Когда Бароце получит прямой выход к городам Медного пояса, мы сможем производить на этих землях очень много продуктов. Главное сейчас — приостановить спад воды в каналах, не дать им прийти в негодность. Ведь стоит дренам засориться, как болота поглотят огромные площади пашни. Вы когда-нибудь слышали о системе земледелия «сишаньо»?

Нет, я не слышал о сишаньо, и Чиуме, резко разворачивая лендровер, гонит машину прямо по зелени луга, заросшего лудецией. Судя по обилию каналов, скрытых травой, когда-то здесь были поля.

— Сишаньо — это система осушения земель, созданная лози, — объясняет Чиуме. — Я ведь сам не из местных, из Лусаки. И о сишаньо впервые услышал там, когда учился в техникуме. Это совершенно уникальная система, очень сложная и остроумная, не встречающаяся больше нигде в мире. Сишаньо называют вершиной того, что достигло земледелие в Африке.

— В чем же заключается эта система?

— Это очень сложная, разветвленная сеть дренирующих каналов на торфяниках, которая пронизывает все поля. Под землю кладут бамбуковые «стволы», а снаружи роют каналы. Сишаньо требует больших затрат людской силы, больших работ, и поэтому землям, на которых она применялась, в колониальные годы был нанесен особый ущерб. Вон виден склон, на котором мы уже восстановили дрены.

Издали казалось, что на черном склоне долины кто-то нарисовал огромную елку. Так, как рисуют дети: ствол и от него симметрично уходящие в сторону палочки-ветки. Только здесь ствол — водоотводный канал, а ветки — несущие в него избыточную влагу дрены. Между ними на тучных увлажненных почвах возделаны кукурузные поля и огороды.

Поля, оказывается, принадлежали станции Намушакенде. Чиуме провел меня по опытным участкам, показал плантации риса, который, бесспорно, имеет на этой земле, увлажняемой Замбези, огромное будущее, рассказал о том, как власти стимулируют крестьян внедрять новые культуры, заниматься птицеводством. «У Бароце есть не только прошлое, но и будущее», — убежденно сказал он на прощанье.

Есть им, действительно, нечего. В долине Луангвы и дальше, в западной Малави, растут почти лишь одни мопане — двенадцати-пятнадцатиметровые деревья из семейства бобовых. Мопане — дерево-аскет, дерево-стоик. Встречается оно в самых жарких частях Центральной Африки, на скудных почвах, на которых больше уже ничего не может расти. В наиболее сухих и бесплодных местах мопане вырождается в кустарниковую форму. Такими кустарниками и питаются в основном слоны Луангвы. При этом они их основательно вытаптывают, после чего заросли мопане уже не восстанавливаются. Правда, после разливов Луангвы, превращающей свою долину в непроходимую топь, на скелетных почвах зеленеет трава. Но она быстро выгорает. И остается серая, безжизненная земля. Такая, по которой мы сейчас едем.

— Попытки подсеивать здесь траву, сажать деревья не дали никаких результатов, — продолжает Бэйнбридж. — Положение становится катастрофическим. Если мы сейчас не вмешаемся, то расплодившиеся животные уничтожат всю растительность и все равно обрекут себя на гибель. А так мертвые помогут живым.

— Не боитесь ли вы, что массовый отстрел слонов нарушит добрые отношения, сложившиеся в парке между животными и людьми? — спрашиваю я.

— Появление древнего инстинкта «человек — враг», конечно, вполне вероятно. Чтобы предотвратить это, мы стараемся по возможности убивать слонов так, чтобы остальные животные этого не видели. К тому же умерщвляют их не пулями, а сильно действующими отравляющими средствами. Смерть наступает через три-четыре минуты, и обреченное животное не будоражит остальных. Подобная смерть без грохота выстрела, без крови даже не всегда ассоциируется у слонов с человеком.

— Можно ли использовать мясо убитых таким образом слонов?

— Да, вполне. В столице долго колебались, прежде чем решиться на эту бойню. Подтолкнуло именно то, что слоновое мясо может улучшить снабжение населения белковыми продуктами. Ни одна туша не пропадает. Их на месте разделывают и отправляют в холодильники. Только в городах Медного пояса в этом году мяса было продано на четыреста тысяч шиллингов.

В Касунгу, на малавийской стороне, тоже бьют тревогу. Нашествие слонов оказалось неожиданностью. Заповедник слишком мал, чтобы прокормить полчища прожорливых гигантов. Правда, здесь повлажнее и к мопане кое-где примешивается баобаб. Но большинство кряжистых деревьев уже повреждены слонами: ствол разворочен, мягкая древесина висит клочьями.

Вечером в селении Лифупа, где живет управляющий малавийским заповедником, Бэйнбридж совещался со своими коллегами. До сих пор в Касунгу было очень небольшое стадо слонов — голов семьдесят-восемьдесят, и поэтому малавийцы на первых порах были даже рады неожиданному росту слоновьего населения. Но теперь они видят, что, если так будет продолжаться и впредь, заповеднику не выжить.

Смена обстановки подействовала на слонов, и они ведут себя в Малави отнюдь не миролюбиво. В Касунгу и раньше не разрешалось посетителям ходить по парку пешком, сейчас же возникла угроза даже для автомобилистов. Слоны гоняются здесь за машинами, как-то они перевернули автобус с туристами, напали на аскари…

Малавийские парки нельзя сравнить с кенийскими или танзанийскими, где приезжих ждут предупредительный персонал, отличные гостиницы, ресторан и уйма прочих удобств. В Касунгу предлагают лишь крышу над головой — небольшой камышовый шалаш с кроватью и москитной сеткой. Если очень попросить, аскари может разжечь костер. Все остальное вы должны делать сами — варить привезенную с собой еду, греть воду. И по-моему, для «прочувствования» Африки это куда лучше.

Слоны-беженцы, слоны-новоселы почти всю ночь ходили вокруг ветхих хижин. Не раз слышалось мягкое шуршание хобота, обследовавшего мою крышу.

Среди ночи раздался истерический женский визг, замелькали лампы, застучали колотушки аскари. Я выбежал из хижины, из двери напротив, ткнув меня ружьем в живот, выскочил Бэйнбридж. Аскари, еще не разобравшись, в чем дело, палили в воздух.

В свете фонарей мы увидели поваленный конус хижины, а рядом кровать, в которой, продолжая визжать и дрыгать ногами, лежала старушка в бигудях, американская туристка, еще этим вечером сетовавшая на обыденность Африки. Ночной гулена-великан решил подбавить ей впечатлений. Он снял хижину с основания, бросил ее рядом, а потом хоботом стал обнюхивать кровать. «Он действовал довольно нежно», — делилась утром своими впечатлениями старушка.

Бэйнбридж уехал обратно, в Замбию, а я, попросив у обитателей Лифупы карты и справочники, начал готовиться к поездке на малавийский Север — «дикий Север», «мертвый Север», как называют его сами малавийцы.

Меня предупреждали, что в северных селениях может не оказаться бензина и нельзя починить машину, что там нет ни одной гостиницы и поэтому надо запастись провиантом. Кроме того, мне советовали не обращать внимания на десятую параллель, пересекающую эту часть страны, и взять шерстяные вещи, так как в июне — июле на плато Ньика бывают заморозки.

Я поинтересовался у управляющего Касунгу, каким путем мне лучше добраться на север.

— В общем-то проехать можно, — ответил он с улыбкой. — Только после возвращения оттуда Вам придется сменить не одну часть вашей машины. О, вы взяли этот лендровер напрокат? Тогда компания оплатит все поломки.

А едой и бензином попытайтесь запастись в Дженде. Это всего лишь в ста двадцати километрах от Лифупы, на дороге, ведущей на север. И если не затруднит, посадите к себе в машину моего аскари Чисези. Он кое-что купит для лагеря в Дженде и вернется на попутной машине. Счастливого сафари!

Так, запасшись только советами, мы отправились на север. Чисези без устали насвистывал какую-то местную мелодию, прерываясь лишь для того, чтобы указать мне на скачущих в зарослях саблерогих антилоп и куду, каких-то птиц и толстозадых зебр.

Льва показывать мне было не надо. Я увидел его сам — ленивого, гривастого, почему-то улегшегося спать прямо на дороге за поворотом. Тормоза завыли, машина юзом, по песку поползла в сторону, поднимая непроглядную пыль. Когда я развернул машину, а пыль рассеялась, льва уже не было. Оказывается, царя зверей все же можно испугать.

Чисези было опять запел свои песенки, но вскоре замолчал.

— Аартварк, — произнес он. — Аартварк.

Я притормозил и оглянулся вокруг, надеясь увидеть животное с незнакомым мне местным названием.

— Какой аартварк? — спросил наконец я, никого не обнаружив.

— Аартварк — это подземная свинья, баас. — Она живет вот в этом термитнике.

Что такое подземная свинья, я не имел никакого представления. И почему она живет именно в этом термитнике, когда кругом стоят десятки таких же?

Рассказать, что скрывается под названием «подземная свинья», Чисези не смог. Он лишь высовывал язык и движением руки как бы удлинял себе нос. Но почему он узнал, что аартварк живет именно в термитнике, около которого мы стоим, Чисези мне объяснил.

— Потому что вот дырка, через которую он туда залез, а вот его помет. У бааса в багажнике есть лопата или лом?

И то и другое было. Энергично орудуя ломом, Чисези разбил твердую, сцементированную термитами корку земли, разрыл подземный ход и вытащил оттуда брыкавшегося длинными когтистыми лапами трубкозуба.

Трубкозуб, очевидно, был еще молодой и не достигал даже метра в длину. Это животное ведет ночной образ жизни и обладает очень занятной внешностью. Спина покрыта редкой щетиной, а с живота на землю спадают косматые пряди. Торчащие ослиные уши насажены на длинный нос, оканчивающийся тупым свиным рылом. Только теперь я понял жестикуляцию Чисези.

Из-под розового пятачка время от времени выползал извивающийся змеей язык длиной с четверть метра, свивался в колечко и опять исчезал. Такой язык нужен трубкозубу для того, чтобы добывать пищу. Я дотронулся до языка: он был липкий и шершавый. Засунешь язык-липучку в муравейник — и сотни насекомых тотчас накрепко прилипнут к нему.

Это был капский трубкозуб, единственный вид млекопитающего из отряда трубкозубых. Выделить целый отряд и включить в него лишь одно-единственное животное — такой чести зоологи удостаивают немногих. И причиной тому, как можно догадаться из названия животного, зубы, которые природа сконструировала только для трубкозуба. Они состоят из нескольких параллельных вертикальных трубок.

Не совсем уверенный в том, что эти уникальные зубы могут пережевывать только термитов, я засунул под пятачок палку и заглянул в рот. Из черных десен торчали словно слившиеся друг с другом зубы-трубочки, совершенно лишенные эмали. Скрученный колечком язык перестал высовываться. Маленький мудрый глаз с укором смотрел на меня.

Но Чисези был так же далек от сентиментов, как и от интереса к строению трубчатых зубов. Из своего чемодана он достал длинную пангу и только ждал, когда я покончу с осмотром.

— Что ты хочешь делать? — спросил я, хотя намерения Чисези и без того были ясны.

— Хорошее мясо, — лаконично ответил он.

— Разве может служитель заповедника убивать животных?

— Баас меня не выдаст. Баас хороший, и мясо хорошее.

Конечно, я бы мог пригрозить Чисези, что расскажу обо всем аскари у въезда в парк. Но это значило бы, что он увидит во мне врага, замолчит до самой Дженды и не покажет больше ничего интересного. Поэтому я решил спасти трубкозубу жизнь без конфликта.

— Сколько ты хочешь за эту тощую свинью? — спросил я.

— Если баас хочет съесть ее сам, то один фунт. Она и впрямь не жирна, но очень вкусная.

— Хватит и полфунта, — сказал я, отсчитывая деньги. — В Дженде на эту сумму можно купить мяса в два раза больше, чем в твоем аартварке.

— Тоже верно, — согласился он. — Но говяжье мясо не такое нежное. Давай, баас, я убью эту свинью, и мы сделаем отличный обед.

Мой отказ от обеда поразил Чисези. Когда же, взяв трубкозуба из его рук, я опустил животное на землю и подтолкнул от себя ногой, Чисези безнадежно посмотрел на меня и махнул рукой.

Трубкозуб сперва не поверил в счастье и как вкопанный замер у моих ног. Потом почувствовал свободу, подпрыгнул, пробежал немного и начал энергично рыть землю длинными ногами. Пороет-пороет, потом отбросит рылом горку песка и опять примется за работу. Через несколько минут обладателя редкостных зубов уже не было видно.

Когда мы подъезжали к воротам парка, я, сделав строгий вид, пообещал Чисези рассказать аскари, что он хотел убить аартварка.

— А я расскажу, что баас купил у меня свинью, — поняв шутку, лукаво улыбнулся он. — В заповеднике нельзя покупать зверей, и поэтому бааса сильно оштрафуют.

Мы были квиты.

Центральная часть Малави — район Касунгу и дгльше на север — равнинная, слегка всхолмленная. В глухом заповеднике нет признаков, по которым можно было бы отличить малавийскую территорию от замбийской: та же саванна, бездорожье, безлюдье. Но стоит выехать за границы заповедника, как сразу поражает обилие людей на дорогах и делается ясно, что попал в другую страну, заселенную, даже перенаселенную, где обрабатывают каждый клочок земли.

Подобно приозерным Руанде и Бурунди территория Малави была для древних народов своеобразным коридором, по которому на протяжении веков происходили переселения многих племен Африки. Малавийский «коридор» был удобен: он тянулся по долине рек и берегу Ньясы, среди плодородных, богатых дичью земель, обходил горы и безлюдную, безводную саванну. Люди шли с севера на юг и с юга на север. Для одних малавийская земля была лишь перекрестком, для других становилась родиной.

Первыми, если верить легендам, пришли люди племени чева. Это были родственники луба, люди конголезской саванны, никогда не видавшие ни моря, ни великих озер. Шли они с запада, из страны заходящего солнца. Выйдя рано утром к Ньясе, из-за которой поднималось красное светило, они были потрясены и восхищены увиденным. Чева дали озеру имя «Марави», что на их языке означало «огненное», и провозгласили его священным. А себя начали называть детьми Марави.

Крепла племенная организация чева, их воины завоевывали все новые территории — от долины Луангвы до нижней Замбези. Принадлежать к правящему племени было почетно и выгодно, поэтому к марави начали причислять себя и соседние племена. Португальские первооткрыватели произносили слово «марави» как «малави» и начали называть так всю страну вдоль озера Ньяса, открытого португальским путешественником Г. Букарру в 1616 году. Об императорах чева-марави, об их сильной армии и налаженной экономике писал и побывавший здесь в 1667 году Мануэль Баретт.

Затем на земли чева вторглись более сильные бемба и вытеснили их из Луангвы в центральную часть Малави. А вскоре после этого на берега великого озера началось нашествие нгуни — ближайших родственников зулу, руководимых великим Чакой.

Именно эти воинственные и хорошо вооруженные племена, вторгшиеся в междуречье Замбези — Лимпопо, вызвали ту разруху и застой, с которыми столкнулись здесь первые англичане и немцы, проникшие сюда с Занзибара. Появление нгуни было связано с тем, что в 1830–1840 годах в Южной Африке началось известное переселение буров из английской Капской колонии на север. Вооруженные ружьями, буры появились у границ Наталя, родины нгуни, и те, уже познав силу огнестрельного оружия, устремились во внутренние районы континента.

Нгуни, прошедшие военную школу Чаки, знали охват противника с флангов и применяли ударное копье. Им без труда удалось покорить слабеющие государства Замбези. Они вторглись в империю Бароце, разрушив государство этих наследников Мономотапы, и разграбили Зимбабве. Один из кланов нгуни обосновался на берегах Ньясы, где чева перекрестили захватчиков нгуни в ангони. Так называется этот трехсоттысячный народ и по сей день.

В отличие от большинства недатируемых событий африканской истории день вторжения нгуни на территорию чева можно назвать совершенно точно. В сказаниях всех местных племен упоминается, что в тот день, когда воинство Звангедаба переправлялось через Замбези, «солнце исчезло» и «ночь снизошла на яркий день». Это было во время полного солнечного затмения 20 ноября 1835 года.

У прекрасно организованных воинов Звангедаба, перенявших опыт Чаки, была одна очень странная традиция: перед переправой через реки они напивались пива. Хмельные солдаты, застигнутые затмением посреди великой Замбези, тонули сотнями. Погибли и огромные стада, которые нгуни гнали из Южной Африки. Одна из жен Звангедаба утонула, другая, едва выйдя на противоположный берег, разрешилась от бремени. Так родился Вомбера, верховный вождь ангони, предводитель длившегося тринадцать лет восстания против англичан. Лишь в 1904 году захватчикам удалось сломить воинов-ангони — самых стойких борцов за свободу Малави.

Как и все зулусы, пришельцы-ангони были скотоводами, и поэтому центральная часть Малави с равнинными плато и обширными пастбищами приглянулась им. Они покорили чева и поселились сперва в районе Касунгу. Потом ангони начали расселяться дальше — пересекли территорию современных Замбии, Танзании и почти достигли южных берегов озер Киву и Виктория.

После паники при затмении в живых у Звангедаба осталось не больше тысячи человек, главным образом мужчины. Поэтому, чтобы сохранить род, ангони начали отбирать женщин у чева и других подвластных племен. Отбирали и наиболее крепких мальчиков; их воспитывали среди ангони и превращали в воинов.

Мой попутчик Чисези был ангони, родом как раз из тех мест, которые мы проезжали. По его словам, чистых ангони, в крови которых текла бы только зулусская кровь, найти теперь почти невозможно. Тысяча «настоящих» ангони растворилась в море завоеванных ими племен. Только глубокие старики помнят в этих местах зулусский язык.

Но в культурном ландшафте Ангониленда есть много южноафриканского. Прежде всего, конечно, это касается жилищ. Здесь хижины строят не обязательно на холме, как в Руанде, и ни где попало, как в Восточной Африке. Селение ангони обязательно у реки, у водопоя. Жилища расположены по кругу, причем так, чтобы они одновременно служили изгородью образуемого внутри загона для скота. Все селение представляет типичный южноафриканский крааль, где все подчинено нуждам скотоводов.

Безземелье, нехватка пастбищ давно заставили ангони забыть кочевой образ жизни и заняться земледелием. Но и сегодня, по словам Чисези, три четверти малавийского стада в руках ангони. Все другие племена этой страны считают себя земледельцами, а ангони — скотоводами.

— В этом краале живут две мои матери, — говорит Чисези, показывая на холм по правую сторону от дороги.

— Две матери? — изумленно переспросил я.

— У нас матерями называют не только женщин, родивших ребенка, но и всех родственниц, участвовавших в его воспитании. Мои матери помогли мне собрать лоболу — выкуп, который требовался за невесту.

— У тебя есть жена?

— Да, она живет у моих отцов. Я отдаю им часть зарплаты и делаю подарки.

Краали незаметно перешли в «городские постройки» Дженды — такие же хижины, но выстроившиеся вдоль одной улицы. Запасшись бензином и консервами, я распрощался с Чисези и поехал на север.

Чем дальше я удалялся от замбийской границы, тем зеленее становилось кругом. За Мзимбой — небольшим городком, центром Северной провинции — дорога начала подниматься на плато Випья, почти сплошь покрытое вечнозелеными лесами из разных видов красного дерева. Только в верхней части плато, где прохладнее, растут кедровники — темные, сырые леса, в которых есть что-то от нашей тайги.

Когда я выключал мотор и останавливал машину, вокруг наступала мертвенная тишина — ни щебетанья птиц, ни шума ветра, ни монотонного звука падающих капель, такого обычного в тропическом лесу.

Малави — лесной оазис среди безлесной Центральной Африки. Почти пятая часть территории страны покрыта сомкнутыми лесами. Там, где они сведены, недавно проведены лесопосадки. Теперь целые массивы заселены сосной, главным образом Канарской, и мланжийским кедром. В тепле и влаге деревья растут быстро, через двадцать — тридцать лет они уже становятся пригодными для промышленной разработки. Малавийские плановики при составлении проектов экономического развития делают на лес немалую ставку: соседние страны безлесны, поэтому экспорт его даст немалые прибыли. Один Медный пояс будет покупать тысячи кубометров крепежного леса.

Но пока это лишь проекты, а лес Випья стоит нетронутым. На плато нет никаких лесоразработок, и оно вообще почти не заселено. Здесь холодно; хотя заморозки в этих местах скорее исключение, чем правило, но средняя годовая температура ниже восемнадцати градусов. В общем климат не африканский и не для африканцев, которые сторонятся этих мест; они считают, что в лесах Випья обитают злые духи, и приближаются лишь к их опушке. Правда, иногда вдоль дороги попадаются груды камней, на которых обжигают уголь, а рядом — сплетенные из какой-то травы мешки с черными, крупными огарышами. Это целая «отрасль» экономики, которой живет племя тумбука — самые древние обитатели Малави, вытесненные поздними пришельцами с плодородных равнин в суровые леса.

По склонам плато, где больше солнца, лес немного позолочен. Близится осень, а она, как и в наших широтах, приносит сюда багряный наряд. Как-то я летел над Малави зимой, в середине июля, и не мог оторвать глаз от фантастического наряда земли. Под крылом самолета проплывали красные, желтые, оранжевые, лиловые и пурпурные леса — вся гамма теплых цветов.

Если бы Малави была лучше связана с внешним миром, а ее земли не так густо заселены, то быть бы этой стране второй Кенией или Родезией: европейцы, конечно же, позарились бы на ее плодородные земли, прельстились прохладным климатом нагорий и красотой пейзажей, превратили Малави в переселенческую «белую» колонию.

Но горы изолировали Малави от соседей, а своенравная Замбези надолго отрезала выход этой страны к морю. Много лет поезда, шедшие из Малави, переправлялись через реку на пароме. Лишь в 1935 году через Замбези был переброшен трехкилометровый (самый большой в Африке) мост. После этого колонизаторы сразу же разработали план «освоения Малави», но началась вторая мировая война, а затем антиколониальное движение, помешавшее англичанам увеличить свои земельные захваты.

На юге, поближе к мозамбикским дорогам, они кое-что все же успели присвоить. Но здесь, на севере, европейских латифундий нет. Жители этих районов Малави познакомились с колониализмом в другом его проявлении: африканцев обложили высокими денежными налогами. Людям приходилось, да и сейчас приходится, подписывать контракты с иностранными компаниями, отправляться на заработки в ЮАР или Родезию. Так отходничество, экспорт рабочей силы превратились в один из главных источников доходов страны. Сейчас за границей работают около трехсот тысяч малавийцев. В среднем из страны в год уезжает треть трудоспособного мужского населения, а с отсталого, не способного прокормить людей севера — семьдесят процентов.

Малавийские крестьяне, которых считают самыми искусными земледельцами во всей Центральной Африке, уезжают на южноафриканские плантации. На склонах Випья работают одни женщины и старики. Я ехал и считал: на небольшой кофейной плантации работали сорок человек, из них тридцать семь — женщины. На маисовых полях за городком Румпи я тоже видел почти одних женщин. На ремонте дорог опять старики и женщины. А скот пасут в основном дети.

Даже там, где есть свободные земли, они остаются неосвоенными: дети и женщины не могут их обработать. Деревня нищенствует, скудеет без рабочих рук; юноши, став взрослыми, покидают ее, ищут работы на стороне, чтобы уплатить налоги.

Так как хорошей карты дорог Малави мне найти не удалось, я в поездке использовал добытую еще в Лусаке геологическую карту. Ориентируясь по ней, я заметил интересную закономерность: там, где геологи розовым цветом отметили выходы на поверхность докембрийских гнейсов и кристаллических сланцев, обязательно попадаются селения. Стоит же выехать за пределы «розового» района, как деревни исчезают. А карта подсказывает: под колесами автомашины, вернее, под песком и отливающими слюдой камешками лежат палеозойские осадочные породы.

Африканскому крестьянину, конечно, невдомек, что он селится на гнейсах и избегает палеозойских осадочных пород. Но вековой опыт подсказал ему, что на первых формируются плодородные почвы, а на вторых — скелетные, не дающие урожая. Практика еще сотни лет назад доказала то, что европейским геологам удалось установить лишь совсем недавно.

Геологическая карта предупреждала: через несколько километров гнейсы и граниты надолго исчезнут, а следовательно, пропадут и населенные пункты. Так оно и было. Когда мы стали подъезжать к уступам плато Ньики, поля сменились пустошами с каменистыми почвами. Лес поредел. Унылое плато было изрыто оврагами. На его скудных почвах растет лишь трава, да и та предпочитает селиться только на ровных участках, оставляя пустыми склоны. Серый унылый пейзаж делался еще унылее благодаря туману, хлопьями спускавшемуся сверху. Для тумбука, привыкших к зелени лесов, серые осыпи и безлесные, изрезанные оврагами склоны выглядят пустынями. Недаром Ньика в переводе с их языка означает «пустынная, покинутая страна».

Ньику губят дожди. Сухого периода здесь не бывает, почти круглый год висящие над плато тучи обрушивают на незащищенную лесом землю до трех метров осадков в год. Дождевые потоки, устремляясь по горным склонам, ежегодно смывают до десяти сантиметров почвы, углубляют овраги, обнажают материнские породы. Скоро здесь уже ничто не сможет расти. Плато Ньику вполне можно считать символом «мертвого Севера» Малави.

Нигде в Африке я не чувствовал себя так неуютно и одиноко, как в этом туманном мире. Вечерело, но, не обращая внимания на дикую тряску и дребезжание машины, я изо всех сил гнал ее по рифленой дороге, надеясь дотемна доехать до входа в Национальный парк Малави, где должен был жить сторож. Оставаться здесь на ночь у меня не было никакого желания.

Прожил я в Малави-парке пять дней. После его посещения я имел право говорить, что видел все заповедники континента, исключая южноафриканские. Но этот уж очень был непохож на остальные. Настоящий дикий кусок суровой, не всегда радующей глаз, совершенно нетронутой человеком природы. За год его едва ли посещает сотня человек.

Овраги пощадили «крышу» плато Ньики — это ровная зеленая равнина, с прекрасными пастбищами, где находят приют большие стада антилоп и зебр. Над равниной торчат скалы, покрытые замшелым лесом, где прячутся пугливые дукеры. У небольшого озерка с ледяной водой я все три дня встречал семью львов. Родители грелись на солнце, а львята шлепали вдоль кромки воды, смешно отряхивая лапы и чихая. Пушистая шерсть не спасала их от ночных холодов.

В стремительных речушках — Челинда, Руньина и Рукуру, бегущих в скалах к Ньясе, — плескалась форель. Около шести вечера, когда солнце ложилось на плато, рыба устраивала настоящие пляски у перекатов, перепрыгивала через камни, на лету ловила висящих над водой насекомых.

Раньше в африканских реках форели не было. Ее привезли из Шотландии сначала в Кению и создали неподалеку от Ньери, на реке Сагана, целый питомник. Оттуда мальками начали заселять горные реки Танзании, Эфиопии, Малави. Вслед за форелью англичане переселили в Африку и свои законы. Рыбачить может не каждый, а лишь купивший у правительства специальную лицензию. Учитывая хищный нрав форели, ловить ее разрешается только на крючок, без насадки. Но особенно хорошо клюет форель на красную икру. Редкие обладатели этого экзотического для Африки продукта, нарушая законы, иногда незаметно для аскари нацепляют на крючок пару икринок. Форель клюет моментально.

Сейчас малавийские реки полны форелью, деликатесная рыбка сама превратилась в одну из приманок, с помощью которой в Малави зазывают богатых туристов.

Все пять дней я так и прожил у входа в парк. В центре плато есть лагерь для приезжих — Челинда, но там было очень сыро и скучно. Наездившись днем по парку, я возвращался к вечеру к сторожке, где собирались аскари. У Чукве, главного сторожа, была керосиновая лампа, и к ней стягивались мужчины из редких соседних селений. О чем они говорили, я не понимал. Было просто интересно сидеть и смотреть на этих людей, следить за их жестами, резкой сменой интонаций голоса. Многие из них в прошлом, очевидно, были «шибало» — рабочими, законтрактовавшимися за границу, на шахты Южной Африки. Там они пристрастились пить скокиан — страшное хмельное зелье, которое делают из денатурата, сахара и дрожжей. Чтобы отбить мерзкий вкус, смесь настаивают на табачных листьях. Такое снадобье обычно продают в рудничных магазинах или в лавках при плантациях. Напившись его после тяжелого рабочего дня, «шибало» бывает не до борьбы за свои права.

Как-то в один из вечеров почти никто не пришел к сторожке. А в полночь прибежал запыхавшийся старик и что-то взволнованно начал рассказывать аскари. Чукве перевел: мужчины возвращались из нижнего леса, где заготовляли уголь; внезапно на шедшего сзади неслышной тенью бросился с дерева леопард. Пока люди в темноте разобрали, что к чему, кровожадная кошка успела разорвать своей жертве живот и сильно исцарапать лицо. На шее кровь остановили какими-то травами, но с животом не знают, что делать, рана такая глубокая, что видны кишки.

Старик опять что-то залопотал, аскари закивали, а Чукве, встав, обратился ко мне.

— Баас, люди просят довезти раненого на машине до деревни. Там живет нганга, хороший лекарь.

Отыскав в багажнике аптечку, я пригласил старика и Чукве сесть в машину и поехал вниз. Несчастный лежал прямо на дороге, километрах в десяти от входа в парк. Живот был пропорот в двух местах, вся грудь исцарапана страшными когтями. Двух тюбиков антисептиков, которые были при мне, оказалось недостаточно, чтобы продизенфицировать все раны.

Дороги в деревню нганги не было, пришлось ехать напрямик, по оврагам и осыпям. Машину трясло и подбрасывало, и я, представляя себе, как каждый толчок отдается в раненом теле, почти ощущал реальную боль.

Очевидно, из-за тряски у раненого вновь начала хлестать кровь из шейной вены. Поэтому первое, что сделал нганга, когда мы приехали, — это посыпал на шею какой-то бурый порошок, скорее всего мелко истолченные листья. Кровь моментально свернулась и унялась. Я употребляю слово «моментально» отнюдь не случайно. Кровотечение прекратилось сразу же, кровь смешалась с порошком и образовала плотный бурый валик вдоль глубоких царапин.

Нганга был среднего роста упитанный плотный человек с хитрыми сверлящими глазками. Одет он был, как и все, если не считать меховой шапки с заячьей мордой. На щеке у него были сделаны три длинных, под разными углами насечки — племенные знаки. У всех других местных мужчин они выглядели по-иному.

— Что, нганга не из местных? — поинтересовался я у Чукве.

— Нет, он ловеду, из северного Трансвааля, — прошептал тот. — Сначала мы ему не верили. Но потом он показал себя всемогущим нгангой.

Ловеду слывут на всю Южную Африку специалистами в области чародейства и магии. Их правительница, королева Муджаджи, каждый год проводит пышные церемонии, предсказывая погоду перед началом полевых работ. Рядовые ловеду — «отхожие» лекари и колдуны — врачуют во многих деревнях этой части континента.

Покончив с шеей, нганга властным жестом приказал перенести раненого поближе к машине, не менее властно по-английски попросил меня включить поярче фары и принялся изучать истерзанное тело. Затем быстро встал, сделал вокруг раненого несколько кругов, перепрыгнул через него и скрылся в своей хижине.

Появился он оттуда уже в другой шапке, сделанной из леопардовой головы. Припав к ране на животе, нганга начал то дуть в нее, то что-то высасывать. Больной застонал, но знахарь гневно прикрикнул на него и вновь прильнул к ране. Он несколько раз принимался сосать и сплевывать кровь, потом упал на колени и вытащил из своего плевка коготь леопарда. После этого нганга начал сосать другую рану и сплюнул большой, очевидно тоже принадлежавший леопарду, зуб, затем еще пососал и выплюнул два когтя и клок шерсти.

— Я выгнал дух врага, — наконец встав, торжественно объявил он.

Раненый благодарно простонал. Мужчины многозначительно переглянулись и хором начали что-то бормотать.

Вновь побегав вокруг раненого, нганга подошел к костру, бросил туда какой-то предмет, который, вспыхнув зеленоватым пламенем, наполнил все вокруг резким чесночным запахом. Как только зеленоватый огонь исчез, нганга вытащил обуглившийся предмет, вложил его в пустую косточку какого-то плода и засунул в рот исцеляемого. Из полуоткрытых губ побежала струйка едкого дыма. Больной кашлянул, по телу его прошла судорога. Потом он закрыл глаза, вытянулся и затих. Очевидно, дым от уголька обладал сильно действующим наркотическим свойством и быстро усыпил пациента.

До сих пор нганга действовал очень умно. Он начал с главного — с кровотечения и успешно остановил его. Потом, выявив причины несчастья, сбегал домой переодеть шапку и тем временем успел, вероятно, набить себе рот когтями и зубами леопарда. Выплевывая их, он эффектно продемонстрировал публике свое искусство, успокоил больного, заявив, что выгнал «дух врага». Только после этого, проведя «подготовку психотерапией» и вселив в больного уверенность в исцелении, лекарь усыпил его, дав наркоз.

Нганга бросил наблюдавшим две какие-то обрывочных фразы, и те затянули протяжную, несколько зловещую мелодию. Знахарь извлек из кармана несколько блестящих раковин, бросил их на живот больного и начал громко причитать. Пение моментально смолкло, мужчины, смиренно склонив головы, с благоговением смотрели на нгангу. Он замолчал, и те вновь запели. Нганга обращался то к мужчинам — и они отвечали ему речитативом, — то к больному. Тот спал, и нганга, прильнув ухом к его окровавленному животу, делал вид, что что-то слушает. Во всей этой церемонии было нечто мистическое. Проводилась она, конечно, не для пользы больного, а для того, чтобы поднять престиж нганги в глазах здоровых. Знахарь «работал на публику».

Наконец, дико взвизгнув, нганга поднялся на ноги, перепрыгнул через костер, упал перед самым огнем и выхватил из него раскаленную полоску металла. Потом из-под леопардовой шапки извлек небольшой калебас и выплеснул из него на живот больного зеленую вязкую жидкость, вероятно сок какого-то растения. Нганга стал промывать и обрабатывать глубокую рану, заправляя кишки. Я не выдержал и отвернулся. Запах горелого мяса подсказал мне, как использовал лекарь раскаленную железку.

Через день, когда я уезжал из парка, больной чувствовал себя неважно. Да и не мог хорошо чувствовать себя человек, побывавший в когтях у самого свирепого хищника Африки.

_{На следующее утро после происшествия с леопардом нганга по моей просьбе облачился в один из своих нарядов и пустился в исступленный пляс}

Перед отъездом я зашел к нему попрощаться и пожелать выздоровления.

— Все будет хорошо, баас. Ведь нганга выгнал духа врага. Теперь все будет хорошо, — сказал он мне.

Тайна африканской медицины

Так ли плох нганга, вреден ли знахарь в африканской деревне, где пока еще нет настоящих врачей? Вера африканцев в знахаря, лекаря, шамана происходит от их веры в сверхъестественные силы, духов, сглаз и «черную магию». Эта вера в силы врачующего — великое лекарство, один из главных помощников и наших врачей. Но нашему врачу, имеющему дело с больными, которые знакомы с медицинскими книгами, это не всегда удается. Нганге легче: у него «традиционный авторитет», подкрепленный религией и обычаями. С их помощью он действует на разум больного.

Малавийский нганга показал также, что может своими средствами унять сильное кровотечение и дать наркоз больному. Я не знаю, какие еще «медикаменты» хранятся в его хижине. Но я ходил по десяткам африканских базаров, часами сидел у развалов африканских «фармацевтов». Обычно они торгуют сушеными кровяными шариками, рогами и копытами, сморщенными желудками животных, какими-то пыльными кореньями и ягодами. У большинства европейцев их товары вызывают улыбку. А почему улыбку? Те же самые коренья и ягоды, но завернутые в целлофановые пакетики, пользуются в аптеках большим спросом. На одном из базаров неподалеку от танзанийского города Мбейя шесть знахарей ведут бойкую торговлю небольшими черно-бурыми шариками. Их покупают за немалые деньги женщины после неудачных родов, потерявшие после ранения много крови охотники, немощные старики и молодухи на выданье, решившие соблазнить парней пышными формами.

Один из продавцов рассказал мне состав этих шариков: кровь буйволов, смешанная с растолченной породой из рудников Мбейи, где добывают пирохлор. У нас подобный препарат называется «Гемостимулин». Он способствует увеличению содержания гемоглобина в крови. Как следует из инструкции, утвержденной Ученым советом Минздрава СССР, гемостимулин «изготовляется из крови крупного рогатого скота с добавлением к ней микроэлементов».

Академик Н. Г. Беленький, предлагая аллохол для лечения заболеваний печени, наверное, не подозревал, что на любом африканском базаре можно купить почти такое же по составу лекарство: порошковидную смесь сухой желчи антилоп, «жгущих» растений (вместо нашей крапивы) и древесного угля. Один из главных компонентов африканских снадобий — рога животных. Если носорог вскоре исчезнет с лица земли, то главными виновниками тому будут старцы, жаждущие продлить пору любви. У нас нет носорогов, но свойства пантов алтайских оленей и изготовляемых из них препаратов известны всем.

Но нганги, конечно, делают и большие промахи. Каждые трое из десяти новорожденных детей в Африке умирают от столбняка. Они заболевают им потому, что повитухи залепляют пуповину грязной глиной. Некоторые нилоты для заживления и затягивания неглубоких ран используют крупных муравьев. Но есть подозрение, что эти муравьи служат переносчиком некоторых инфекционных заболеваний. Нганги берутся лечить любую болезнь, на что, конечно, они не способны. Поэтому многие болезни запускаются, больной попадает к настоящему врачу в очень тяжелом состоянии, и тот справедливо винит знахаря. Но я не знаю случая, чтобы больной, вылеченный лесным лекарем, пришел в больницу и рассказал об этом.

Чтобы стать признанным, нганге больше всего мешают шапка с заячьими ушами, пляски у костра и трюкачество, граничащее с фокусничеством. Но если отбросить эти атрибуты языческой медицины, то к нгангам стоит присмотреться и заинтересоваться их средствами. Медицина много потеряет, если дипломированный врач автоматически вытеснит традиционного африканского лекаря, не узнав кое-каких его секретов.

Даже культурные африканцы еще верят в нгангу. Когда, возвращаясь из парка, я заехал в ближайшую амбулаторию и спросил, не стоит ли послать в деревню настоящего медика, молодой фельдшер отрицательно покачал головой.

— Если больной прожил после такого ранения два дня, нам там нечего делать. Нганга поможет ему и дальше…

Озеро Ньяса — «великая вода»

Из парка я поехал в Ливингстонию, расположенную на берегу Ньясы. Этот городок известен живописным местоположением и тем, что в нем находится самая старая в Малави шотландская церковная миссия. Место здесь, действительно, красивое. Плато Ньика обрывается около городка в сторону озера почти километровым уступом — сверху безлесным, сверкающим глыбами отполированных скал, с середины до подножия покрытым багряно-красным нарядом лесов. Вдоль берега тянется желтый пляж, где стоят массивные здания миссии под кружевом казуарин, чуть поодаль — свайные домики племен нконде и эве. Их население, как и вся северная часть Малави, живет рыболовством. В рационе местных жителей рыба играет в девять раз большую роль, чем мясо.

Тут понимаешь, какое огромное значение имеет Ньяса для этой страны, узкой полоской вытянувшейся вдоль озера. Когда колонизаторы, захватывая африканские страны, придумывали им свои имена, то обычно делали это неудачно. «Родезия», «Золотой Берег», «Берег Слоновой Кости» — от этих названий попахивает колониальным разбоем и безвкусицей. Но прежнее название Малави — Ньясаленд, — по-моему, менее неудачно. Малави, действительно, «страна Ньясы». Озеро — главная транспортная артерия и кормилица страны, фабрика ее климата и поставщик воды, основное, что притягивает сюда туристов.

Самый большой населенный пункт крайнего севера Малави — Каронга, огромная рыбацкая деревня, носящая имя одного из правителей марави. Об этом селении Мануэль Баретт упоминал еще в 1667 году. Его жители бойко торговали по воде с другими приозерными районами и добирались даже до Софалы.

Не знаю, чем торговали они тогда, но сейчас торгуют исключительно рыбой. На берегу под пальмовыми навесами раскинулся большой рынок. Из двухсот двадцати видов рыб, обитающих в Ньясе, здесь ловят в основном вездесущую телапию и смахивающую на карпа нчилу. Иногда на прилавках в груде водорослей попадаются удивительные на вид создания: машет длинным хвостом электрическая рыба-кот, бьется на земле рыба-тигр, которая получила свое название, наверное, не столько за расцветку, сколько за кровожадность. Рыбка эта небольшая, граммов на восемьсот, но треть ее веса приходится на огромную голову-пасть, утыканную саблевидными зубами.

_{Очертания берегов Ньясы очень изменчивы. Деревья, которые в сухой сезон стоят далеко от берега, после дождя оказываются в воде}

Во времена правления Каронги рыба-тигр была у марави и судьей и палачом. Обвиняемого бросали в реку, кишащую этими хищницами. Если рыба почему-нибудь не набрасывалась на человека, его оправдывали. Если же накидывалась, то через час-другой где-нибудь ниже по течению к берегу прибивало начисто обглоданный скелет.

На третий день моей жизни в Каронге у пристани появился флагман ньясской флотилии пароход «Илала II». Поскольку дальше на север ехать было некуда — в двадцати километрах от «рыбной столицы» уже начиналась Танзания, — то пароход предоставлял мне прекрасную возможность не возвращаться на юг той же дорогой, а совершить путешествие по озеру. Найти хорошего шофера среди бывших «шибало», без дела слонявшихся у пристани, не составляло труда. Мы договорились, что лендровер будет ждать меня в Салиме, на юго-западном берегу озера.

Пароход здесь, как такси. По просьбе пассажиров останавливается у любого селения, швартуется лишь для того, чтобы скинуть два-три ящика в деревенскую лавку или забрать у местных торговцев мешки с сушеной рыбой или рисом. Рис недавно начали сеять на землях, которые периодически заливает капризное озеро.

Ньяса на языке чиньянджа означает «великая вода». И действительно, когда плывешь посреди озера, особенно чувствуется его величина. Малавийский берег совсем не виден. На танзанийском в сизой дымке проступают лесистые горы Ливингстона, или Уикинга, как называют их местные жители. Отсюда, с озера, они кажутся высоким гребнем. Но незадолго до этого я ходил по Уикинге и теперь знаю, что видные с Ньясы гребни на самом деле плоские вершины расчлененного эрозией горстового массива. Горы Ливингстона — огромный кусок, отторгнутый сбросами от восточных плоскогорий.

Узкое и длинное озеро, зажатое высокими горами, — это своеобразная аэрогидравлическая труба. Слабые пассаты, дующие со стороны Индийского океана, перевалив через Уикингу, обрушиваются на озеро и вызывают на нем настоящий шторм. Сейчас до шторма еще далеко, но ветер все-таки довольно сильный, и капитан «Илалы» все время с беспокойством поглядывает на восток.

Капитан — средних лет индиец, вернее, гоанец, узнав, что я русский, пригласил меня к себе в каюту, потом на мостик; в течение двух дней он не переставал опекать меня. Кто-то из его дальних родственников в Индии учился в Советском Союзе, и теперь через меня он хотел отблагодарить нашу страну.

— Ведь Марарджи был первым в нашей семье, кто получил высшее образование, — все время повторял он. — А теперь я стал первым капитаном, показывающим это озеро русскому человеку.

Капитан не новичок: он плавал из мозамбикских портов в Пакистан и Индию, водил баржу по Замбези. Но Ньяса, как он рассказывает, не уступает по коварству океану.

— Если бы вы знали, в какой ад превращается это красивое озеро, когда с гор обрушивается мвера— «бешеный ветер», — говорит он. — Самое страшное даже не волна, а шум, дикий свист, с которым он проносится над водой. Впечатление такое, что завыли все злые джинны. Под конец, за несколько минут до того, как утихнуть, ветер поднимает водяные смерчи. Я не раз видел, как рыбацкие лодки, словно щепки, взлетают вверх на вершине крутящегося водяного столба, а потом летят вниз. Всего один раз мне удалось спасти рыбака из такой летающей лодки.

Лодки на Ньясе очень интересной формы: бревно, в котором прорезана узкая щель. Внутри эта щель расширяется, бревно полое, и туда можно сваливать и рыбу и снасти. Но сесть в такой лодке невозможно, можно только стоять, всунув в щель расставленные ноги. Это неудобно, но зато, когда над озером поднимаются смерчи, такую лодку меньше заливает водой.

Ночью мы должны были останавливаться в каких-то портовых деревеньках. Но капитан заверил меня, что там нет ничего интересного, и уговорил идти спать.

— Разбужу рано, часов в шесть утра, когда придем в Нкота-Коту, — сказал он.

Нкота-Кота — суахилийских оазисв Центральной Африке

Но проснулся я сам. Только не в постели, а в воздухе, по дороге с койки на пол. «Илалу» сильно тряхнуло, раздался один удар, потом второй, третий. Выбежав на палубу, я увидел прямо перед собой огромный парус. Я посмотрел в другую сторону — там виднелся зеленый берег, мечеть, белые арабские домики и хижины под пальмами. Совершенно неожиданный, как будто перенесенный сюда с Занзибара, пейзаж.

— Что случилось? — крикнул я показавшемуся на палубе капитану.

— Да ничего серьезного. Собрался уже будить вас, но в это время какой-то болван поднял на своей доу парус, не смог с ним справиться, и лодку понесло прямо на «Илалу». У нас все в порядке, а на доу треснула мачта.

Огромный парус принадлежал болтавшейся внизу арабской лодке. А раз арабская лодка, арабские дома-прямоугольники и мечеть, значит, мы уже в Нкота-Коте.

Нкота-Кота, удобно расположенный почти посреди западного берега великого озера, возник в средние века как крупный торговый центр. Селение основали люди племени яо, переселившегося сюда из Танганьики. Родственники суахили, бывавшие в Килве, Микиндани и Со-фале, земледельцы и торговцы, яо принесли с собой в этот дикий уголок Африки суахилийскую культуру и огнестрельное оружие. Рассылая коробейников и офеней по всей стране, до Замбези и Конго, они наладили торговлю и превратили Нкота-Коту в самый большой населенный пункт, созданный африканцами в центральной части материка. И по суше, и по воде везли сюда свои изделия гончары, ткачи, кузнецы. Неподалеку от Нкота-Коты, в плодородной долине Лилонгве, крестьяне выращивали табак, кофе и другие культуры, появившиеся здесь задолго до европейцев. Их тоже продавали в Нкота-Коте.

Когда до побережья Ньясы добрались первые арабские торговцы «живым товаром», они быстро нашли общий язык с мусульманами-яо, которые сделались основными проводниками арабского влияния в долине Замбези. Затем арабов сменили португальцы, что, впрочем, не помешало Нкота-Коте оставаться крупнейшим центром работорговли в этой части Африки.

Сейчас от тех мрачных времен остались лишь одни воспоминания. Мэр Нкота-Коты, с которым меня познакомил капитан, показывая места, связанные с прошлым города, почти каждую свою фразу начинал со слов «здесь был». Под огромной смоковницей когда-то размещался рынок рабов. На месте, где сейчас из-под земли торчит каменный фундамент, был перевалочный пункт невольников. На берегу озера располагался порт, где работорговцы грузили рабов на доу, переправляли через Ньясу, а затем гнали в Килву и Софалу.

Мусульманский колорит сохранился здесь до сих пор. Нет-нет, и промелькнет женщина, закутанная в черную чадру. Где-то заунывно начнет созывать правоверных муэдзин. Или, купая длинный парус в воде, примется выбираться из залива, из окружения черных лодок-долбленок красавица доу. Выйдет на «большую воду», расправит парус и побежит на восток, в Мозамбик. Нкота-Кота — маленький, но упрямо пытающийся выжить, сохранить свое лицо осколок суахилийского мира в центре Африки. Для меня это было неожиданно и интересно.

Я спросил у мэра, живут ли и сейчас в окрестностях Нкота-Коты ремесленники, славившиеся раньше среди народов междуречья Замбези — Конго.

— За всю свою жизнь я здесь не видел ни одного металлурга, — ответил он. — Гончары есть, но их изделиям все тяжелее конкурировать с фабричной продукцией. И знаете, не потому, что их изделия хуже. Лично я предпочитаю держать воду в глиняном, а не в медном сосуде. Но вот наша молодежь вбила себе в голову, что пользоваться местными изделиями чуть ли не признак бескультурья. Иные в школу детей не посылают, а металлических ведер понакупили.

— Я слышал, что яо плетут отличные вещи из сизаля и рафии?

— Это ремесло процветает. Но не здесь, а южнее, поближе к столицам, где есть покупатели-иностранцы. У нас же в городе сохранились лишь несколько резчиков по слоновой кости. Поездка к ним займет час с небольшим.

Капитан согласился подождать меня, но не повезло в другом: у резчиков кончилось сырье. Из последнего куска бивня вчера вырезали последние скульптурки — голову старика и маленького крокодильчика.

Рассказ бывалого шибало

В Нкота-Коте на «Илалу» село много народу — женщин, ехавших с товаром на рынок в Салиму, и мужчин-шибало. Около пожилого рабочего на палубе собрались человек двадцать новичков — все больше молодых парней. Они, видимо, дальше своей деревни никуда раньше не ездили. Агенты компании «Винела», которая снабжает южноафриканские рудники и шахты рабочей силой, нашли парней где-то в глуши и посулили им золотые горы. Юноши еще ничего не знают ни о расизме, ни о ЮАР. И теперь, полуоткрыв рты, слушают «бывалого». Он едет в Рэнд уже третий раз и в самых черных красках расписывает их будущую жизнь.

— А чего же едете, если там так плохо? — наслушавшись его рассказов, спрашивает один из юнцов.

— Семью я там завел. Здесь была у меня жена, да умерла, пока я собирался к ней. Пожил немного один, заскучал. Здесь, в Малави, ничего не осталось теперь. А там все же дети. Так бы ни за что больше не поехал. Да и жить-то мне осталось недолго.

— А что так рано хоронишь себя? — спросил кто-то.

— Тот, кто долго работал в Рэнде, много не живет. Ты слышал, что такое радиация, парень? Это такие лучи из земли. Их не видно, но от них все болезни. В шахтах, где добывают золото и алмазы, эти лучи всюду. В них радиация в четыре — шесть раз больше, чем может выдержать человек. Смерть там носится в воздухе. Лучи эти прут из каждой кварцевой пылинки, из каждой стекающей с потолка капельки воды.

— И сколько часов в день там работают?

— Меньше, чем надо, не проработаешь. Под землей восемь часов. Потом дадут пожрать кукурузную лепешку с водой и погонят перетаскивать добытую за день руду от рудника к фабрике. На нашем горбу-то ее дешевле таскать, чем возить в вагонетках. За смену надо перекидать две с половиной тонны. А не выполнишь норму — не получишь второй лепешки на ночь.

— А спать где будем, в деревне? — Юноша, задавший этот вопрос, почему-то поднял руку. Очевидно, когда-то учился в школе.

— Да, как же, в деревне, — проворчал «бывалый». — Шесть часов потаскаешь камни, потом пойдешь в пропускник. Там тебя разденут, осмотрят все, куда можно спрятать камешек, чтоб алмаз или золотую крупицу не вынес. Если поцарапался за смену, расковыряют еще больше: не засунул ли что туда. А потом поведут в деревню. Только деревня та за колючей проволокой, а в хижине по две-три сотни человек спят. Выйти только в лавку можно, скокиану купить. А дальше пойдешь — проволока с колючками, баасы с собаками и пулемет на каждом углу. И имя свое забудь, малый. Получишь номер, который повесят на спину. Или просто будут звать Йонг — парень, по-их-нему.

«Бывалый» помолчал, закурил, презрительно обвел глазами притихших парней.

— А девку свою ты здесь оставь, — обратился он к юноше, сидевшему в обнимку с девушкой, еще почти ребенком. — На три года про девок забудь.

Парни загоготали, девчонка вспыхнула и убежала. Потом, наверное, она отговорила юношу подаваться в шибало, потому что в Салиме, уже после того как «Илала» уплыла на юг, я встретил их на базаре. Они ничего не покупали, а лишь ходили среди рядов и жадно смотрели на горы жареной рыбы и кипящие в масле мясные шарики «кус-кус», распространявшие аппетитный аромат.

Небольшие селения вокруг Салимы славятся своими пляжами и отличными отелями на берегу Ньясы. Здесь, в компании трех преклонного возраста американских туристок и десятка гиппопотамов, я дождался Лендровера, по непонятной причине двигавшегося медленнее, чем пароход, и поехал на юг.

Три столицы Малави

Прямой дороги из Салимы на юг Малави нет, и, чтобы попасть туда, следует отклониться на шестьдесят километров к западу. Это меня вполне устраивало, потому что на конце объезда находился Лилонгве — главный город Центрального района Малави и будущая столица всего государства.

На сегодняшний день эта небольшая и бедная страна имеет… три главных города. Официальная столица Малави — небольшой зеленый город Зомба. Его единственная улица, вьющаяся вдоль подножия гор, застроена небольшими зданиями министерств, прячущихся среди буйно цветущих бугенвиллий. Городок чисто административный, население его едва превышает двадцать тысяч человек. Живущие здесь чиновники и специалисты вынуждены ездить в кино или магазины в Лимбе — второй по значению город страны, центр табачной промышленности Малави. Восьмикилометровое шоссе соединило Лимбе с Блантайром — крупнейшим малавийским городом, промышленным, деловым и культурным центром республики. Недавно малавийцы объединили Блантайр и Лимбе в один город и начали интенсивно застраивать связавшее их шоссе. Получился своеобразный модернистский коридор — проложенная среди пустоши современная автострада, вдоль которой выросли здания штаб-квартиры Народного конгресса (правящей партии Малави), радиостанции, суда, гостиниц, посольств и компаний.

Что и говорить, обладание тремя столицами — дело не только неудобное, но и дорогостоящее. Все три города расположены на юге, в то время как остальные районы лишены крупных населенных пунктов. Поэтому правительство считает, что Малави необходима новая столица, причем обязательно в центре страны. Так выбор пал на Лилонгве. Малавийцы убеждены, что создание новой столицы оживит центральные районы и «мертвый Север», вовлечет в экономическое развитие ресурсы озера Ньяса, активизирует межрайонную торговлю. Кроме того, ни в одной из нынешних столиц, расположенных среди гор, нельзя построить современный аэродром. Лилонгве же стоит на равнине, и поэтому там возможно создать авиацентр. А это улучшит транспортные связи Малави.

Но денег на строительство новой столицы в малавий-ской казне нет. Большую часть необходимой суммы дала ЮАР, дело идет к тому, что из южноафриканских источников будут получены и остальные средства, необходимые для строительства Лилонгве. И ни для кого не секрет, что это не подарок. «Монополия» на строительство столицы повлечет за собой еще большее проникновение компаний ЮАР в экономику Малави, усилит политическое влияние «белого юга» в этой африканской республике.

Сегодня в Лилонгве еще почти ничто не говорит о том, что со временем здесь вырастет большой город. Несколько стареньких бульдозеров с южноафриканскими номерами копают котлованы, несколько белых геодезистов, расставив в пыли пустошей треноги теодолитов, прокладывают направление будущих улиц. В остальном же Лилонгве — обычный городок, живущий тихой провинциальной жизнью.

В этнографическом отношении, я бы сказал, долина Лилонгве не имеет своего лица. Лет сорок назад здесь были созданы крупные табачные плантации, на которые съезжаются рабочие со всех концов страны. Поэтому краали ангони чередуются здесь с застроенными прямоугольными строениями хуторами яо, а конусообразные хижины чева стоят рядом с домами на сваях, принадлежащими ньянджа.

Ньянджа — это народность, заселившая всю южную часть Малави. Они отличные земледельцы и деятельные торговцы. Чем дальше на юг, тем больше свайных домов за заборами, на которых для продажи вывешены грозди бананов, кукурузы, связки вяленой рыбы. Здесь, подальше от городов, продукты намного дешевле, и поэтому многие водители-африканцы, проезжая мимо, предпочитают покупать съестное «на заборе».

На заборах же вывешивают на продажу круглые циновки с ярким, расположенным по спирали орнаментом. Циновки огромные, по три-четыре метра в диаметре. Продавцов не видно. Но стоит заскрипеть тормозам машины, как из хижин появляются толпы детей и женщин, наперебой расхваливающих товар. Цену обычно ire называют, а спрашивают: «Сколько дадите, баас?» Сколько скажешь, за столько и продают. Деньги — редкость, а труд и время здесь ценят дешево.

Смеркалось, когда я проскочил пустынную, словно вымершую, Зомбу. Вид у города совсем не столичный. Но если столица переедет в Лилонгве, Зомба, наверное, оживится. В нынешних правительственных зданиях малавийцы намереваются создать университет. Уж кто-кто, а студенты не будут сидеть по вечерам дома.

Вот и позади Великие африканские разломы

В Блантайре, да и вообще в Южной Малави, я бывал и раньше. И каждый раз, когда я путешествовал по этой части страны, мне приходила в голову мысль о том, что точности ради Ньясаленд следовало бы называть в прошлом не английской, а шотландской колонией. Шотландские миссионеры первыми после португальцев появились на нагорьях Ньясы и в 1876 году заложили Блантайр, назвав его в честь шотландской деревушки, родины шотландца Давида Ливингстона. Сейчас эта миссия разрослась. Ее огромные, из темно-красного кирпича строения занимают два блантайрских квартала, а филиалы разбросаны по всей стране. Шотландская церковь держит в руках все малавийские школы.

Шотландские предприниматели и фабриканты первыми оценили плодородные малавийские земли и побудили своих знакомых и родственников из Глазго — директоров «Сентрал Эфрика компани», «А. Л. Брюс траст», «Эфрикэн лейке корпорейшн» — перевести в Ньясаленд первые тысячи фунтов капиталовложений. Сегодня этим шотландским компаниям и церкви принадлежат около пятисот тысяч гектаров самой плодородной малавийской земли — к югу от Блантайра и в предгорьях Мландже. Между их огромными земельными наделами фермы поменьше. У въезда на фермы прибиты таблички, на которых, как правило, шотландские фамилии: Клайд, Брюс, Якобс.

Выращивают здесь чай. И семена его, что звучит анекдотом, попали в африканскую Малави не из соседних стран и даже не из Индии или Китая, а из Шотландского ботанического сада, из туманного Эдинбурга. Кстати, шотландцы оказались очень оперативными. Поняв выгоды торговли чаем, они успели заложить в Малави крупные чайные плантации раньше, чем сделали это в индийском Ассаме и на Цейлоне предприниматели Лондона и Манчестера. Малавийский чай не отличается высоким качеством, однако для Малави он — главная экспортная культура. На чайных плантациях занято до тридцати пяти тысяч человек.

Ландшафты чайных районов Малави очень напоминают центральную Кению или север Танзании. Здесь те же рифтовые уступы, покрытые темными хвойными лесами, обрывающиеся к жарким долинам. И тот же «неафриканский» климат — холодная ночь, дождь по утрам и удивительные, прозрачно-чистые вечера, когда даже мрачные, почти черные леса из кедра и подокарпуса, спускающиеся с гор Мландже, делаются вдруг зелеными. Солнечные лучи преломляются в дождевых каплях, застрявших среди листвы олеандров, эвкалиптов и тутов, блестят в ярких, вымытых дождем плащах сборщиков чая. Плащи сшиты из желтого или алого пластика, чтобы за рабочими легче было уследить надсмотрщику. Издалека, когда еще не видно фигур людей, эти плащи кажутся огромными цветами, разбросанными по изумрудной зелени чайных плантаций. К этой удивительной гамме красок добавляются оранжевые ленты дорог, разноцветные пятна вспаханных полей и красные среди темной зелени проплешины вырубок на склонах гор. С красными корами выветривания связаны в районе Мландже самые крупные в Южной Африке месторождения бокситов.

_{Сборщица чая}

От Кении и Танзании этот район отличается тем, что там плато обрываются в рифтовые долины, которым не видно ни конца ни края. Здесь же этот конец виден вполне отчетливо. В Южной Малави соединяются вместе две дуги грабенов, образующих зону гигантских разломов земной коры.

Самый южный конец рифтов занимает долина реки Шире, вытекающей из озера Ньяса и сбрасывающей его воды в Замбези. Как и все рифтовые долины, эта окруженная горами впадина жаркая, засушливая и бесплодная.

Не останавливаясь, я проехал мимо затянутых пеленой пыли, опустевших городов Нсанже, Бангула, Чиромо. Когда-то, говорят, они процветали за счет пароходства по реке Шире. Но потом железная дорога отняла у нее грузы, а сама река начала катастрофически мелеть.

Сотрудники заповедника Ленгве, который недавно создан в долине Шире, рассказывали мне, что решающей для судьбы реки и ее долины оказалась массовая вырубка лесов под чайные плантации и промышленная заготовка древесины. Там, где раньше антилопы ударом копыта могли добыть подземную влагу, теперь образовалась непробиваемая соленая корка. Не защищенная лесом почва сносится в Шире. От этого река мелеет еще больше, ее русло пересекают бары, затрудняющие сток воды из Ньясы. Усиливается эрозия, причем, что интересно, главным образом на землях европейцев, где интенсивно применяется техника, проводится глубокая вспашка.

Конфликт колониальных методов ведения хозяйства с природой сегодня угрожает всей экономике Малави. Ждать уже нельзя. Разрушение естественного ландшафта происходит все интенсивнее, бесплодные почвы наступают на красноземы. От Шире в значительной степени зависят колебания уровня самой Ньясы, а следовательно, площади плодородных аллювиальных почв вдоль ее берегов, будущее орошаемых земель, запасы рыбы, судьбы прибрежных городов и многое, многое другое.

Я ездил по районам, где должны создаваться новостройки, намеченные «проектом Шире»: гидроэлектростанция, плотины, насосные станции, ирригационные каналы. По мнению авторов всех этих намечаемых строек, после их осуществления восстановится нормальное функционирование системы Ньяса — Шире, поднимется уровень воды в реке, обводнится высыхающая долина, в общем район будет спасен. Гидростанция даст энергию для освоения бокситов Мландже, новые орошенные земли — фрукты для консервной и хлопок — для текстильной промышленности, плотина стабилизирует уровень Ньясы, позволит приступить к строительству портовых сооружений. Все это даст работу населению, сократит отходничество.

На бумаге план выглядит весомо и аргументированно. Но с его страниц в долину Шире пока что перекочевала лишь гидростанция «Нкула фоле». Остальные объекты не строятся. Первые турбины ГЭС уже работают, но ввод остальных мощностей также поставлен под вопрос. Дело в том, что Португалия и ЮАР задумали строительство огромной гидростанции «Кабора Басса» на Замбези. Им гораздо выгоднее — и по экономическим и по политическим соображениям, — чтобы Малави покупала электроэнергию у них, а не строила собственные ГЭС. Разработку бокситов также прибрали к рукам промышленники из ЮАР. Таблички с фамилиями шотландцев-фермеров под Блантайром заменяются бурскими именами. Южноафриканским самолетам запрещены посадки на аэродромах почти всех стран независимой Африки. Но с блантайрского аэропорта Чилека я улетал именно таким самолетом.

Осторожно планируя над окутанным туманом аэродромом, самолет медленно начал набирать высоту. С юга, где возвышается овеянная легендами гора Мландже, на Малави надвигались грозовые тучи…

Напротив его дома одетые в лохмотья африканцы сооружали нечто вроде сцены. В центре ее стояло свежевыкрашенное кресло, а по бокам — ряды маленьких скамеечек, какие обычно носят с собой африканцы, отправляясь в далекий путь.

— Здесь будет парламент бангвакетсе, — поясняет Батхун. — Это кресло — трон моих предков, скамейки — для вождей деревень и старейшин. Мы еще заставим правительство слушать нас.

Потом, вернувшись в Габероне, я узнал, что Батхун II и верховный вождь племени бакгатла Линчве возглавляют в парламенте оппозицию феодалов, сопротивляющихся попыткам правительства республики избавиться от традиционного влияния вождей, ограничить их власть над соплеменниками. Руководители республики справедливо убеждены в том, что власть феодалов подрывает единство нации, что раздробление страны на племенные вотчины, не связанные в экономическом отношении, тормозит развитие всей страны в целом.

Верховный вождь Батхун II отлично понимает те выгоды, которые в современных условиях сулит сохранение его традиционного титула. Его тридцатитысячное стадо «по традиции» бесплатно пасут рядовые соплеменники. Цены на землю растут, арендаторов делается все больше, а право распоряжаться землями бангвакетсе также принадлежит главе племени. В его собственности лавки, магазины, ремонтные мастерские и бензоколонка, из которой, кстати, он собственноручно заправил мой автомобиль, скрупулезно пересчитав полученные деньги. Батхун занимает также кресло председателя суда, а кто не поднесет лицу, от которого зависит судьба близкого человека, ценного подарка? Сейчас Батхун II слывет одним из самых богатых людей Ботсваны. Его имя я видел не только среди руководителей «Ботсвана мит комишн», но и в числе держателей акций большинства компаний страны. Не потому ли Батхун II противится тому, чтобы его народ «одним махом перенесся в XX век», что понял: при сохранении прежних порядков ему самому легче продвинуться из феодалов в буржуа?

Судьба Батхуна II — самый яркий, но далеко не единственный пример того, как племенная знать Ботсваны трансформируется в капиталистов. То же самое можно наблюдать и в других африканских странах, вставших на путь капиталистического развития. Вслед за вождями и феодалами тянутся правительственные чиновники, которые на свои непомерно большие оклады скупают племенные земли, скот, создают плантации и фермы, используя на них даровой труд африканской бедноты. А итог плачевный. Сокращающиеся за счет этого племенные земли не могут больше прокормить деревню. Все большее число крестьян-бечуанов уходит в поисках куска хлеба на заработки в ЮАР и Южную Родезию. Земельный голод становится в Ботсване все ощутимее.

Население промышленного города Лобаци едва превышает двенадцать тысяч человек, а чиновничьего Габероне приближается к пятнадцати тысячам. Но это не значит, что в Ботсване нет более крупных населенных пунктов. Один из географических парадоксов Ботсваны в том, что ее деревни по численности населения намного обогнали города. Вдоль редких рек и у колодцев десятилетиями растут огромные деревни, состоящие из тысячи дворов. Самой большой такой деревней с населением около пятидесяти тысяч человек считается Серове — традиционный центр крупнейшего бечуанского племени бамангвато.

От разбитой грунтовой дороги (асфальтом в Ботсване покрыто всего лишь пятнадцать километров), ведущей из Габероне на север, в сторону Серове, мы ехали по едва заметной пыльной колее. Однообразие саванны с редкими безлистными баухиниями и терминалиями изредка нарушается невысокими горами, где добывают пестрые полупрозрачные сердолики. Людей здесь почти нет, но скот, особенно медлительные коровы, зачастую становится серьезным препятствием для передвижения.

Затем появляется еще одна трудность. По мере продвижения на север на пути все чаще и чаще начинают попадаться небольшие, величиной с яблоко, зеленые шары. Они скатываются с высоких обочин дороги, глубоко врезавшейся в мягкий грунт, и местами почти сплошь покрывают землю. Это дикие арбузы, родина которых — Калахари и окрестная опустыненная саванна. То и дело приходится выходить из буксующей машины и выгребать из-под колес арбузное месиво. Я попробовал ярко-красную сердцевину и могу засвидетельствовать: не все африканские плоды вкуснее северных. Горькие и терпкие калахарские арбузы не идут ни в какое сравнение со своими «культурными» астраханскими сородичами и практически не употребляются местным населением в пищу. Зато для скота, особенно в засушливый период, они настоящее спасение.

Засуха и эпидемии, систематически наведывающиеся на ботсванские пастбища, приносят местному скотоводству колоссальный урон. Только в результате последней засухи 1966 года в стране погибло более полумиллиона голов скота, треть всего стада Ботсваны. Многочисленные проекты обводнения африканских пастбищ, внедрения современных методов ведения животноводства так и остаются на бумаге.

Проехали Шушонг, бывшую столицу независимого феодального государства бамангвато, особенно возвысившегося в конце прошлого века. По свидетельству чешского путешественника Эмиля Голуба, посетившего страну бамангвато в начале 80-х годов прошлого века, вождь этого племени Кхама создал сильную армию, вооруженную европейским оружием, укрепил Шушонг, успешно отражал нападение матабеле и буров.

Примерно в то же время возник и Серове — гигантский сгусток животноводческого населения. Это самый большой населенный пункт, созданный коренными жителями Южной Африки. Среди раскаленных песков на многие километры вытянулись дворовые заборы Серове. Сооружены они из стволов местного дерева кагей, напоминающего наш среднеазиатский карагач. Причудливо изогнутые толстые черные узловатые стволы совершенно скрывают стоящие за ними хижины и придают улицам Серове фантастический, гнетущий вид.

— Почему здесь делают такие крепкие заборы? — спросил я у Синомбе.

— Во-первых, — ответил он, — древесину кагея негде больше использовать. Она настолько тверда, что ее невозможно распилить на доски или обтесать. Во-вторых, Серове — селение животноводов, а они загоняют на ночь за изгородь огромные стада. Поэтому она должна быть не только крепкой, но и достаточно высокой. Такой, чтобы ее не мог перемахнуть леопард, нередко наведывающийся сюда за добычей. В последнее время, правда, бамангвато оставляют в деревне лишь небольшую часть своего стада. Вблизи Серове не хватает пастбищ, и поэтому скот приходится перегонять в глубинные районы, за сотни километров отсюда…

В отличие от большинства скотоводческих племен Африки бамангвато ведут не кочевой, а оседлый образ жизни. Уход за скотом поручается у них опытным наемным пастухам, которые кочуют по саванне, а все племя живет в деревне, лишь изредка посылая на пастбище своих людей. Проезжая по ботсванским дорогам, то и дело наталкиваешься на обтянутые шкурами шатры, в которых живут пастухи. Кремень для разжигания огня, кнут да глиняный горшок— вот и все их имущество.

Хотя бамангвато — прирожденные скотоводы, на их столе редко можно увидеть мясные блюда: они слишком дороги. Главная их пища — вареные бобы, кукурузная каша, похлебка из проса. Почти у каждой хижины насыпаны огромные кучи сорго. Из него в Ботсване делают бучуалу, напоминающую нашу брагу. В течение трех-четырех недель женщины систематически, по нескольку раз в день обдают эти кучи из ведра водой, отчего сорго начинает бродить. Тогда его складывают в плоские сосуды, выдолбленные из цельного ствола и напоминающие плоскодонную лодку, сдабривают пряными травами, добавляют воду и толкут, вернее, месят ногами. В это время бечуанская деревня представляет собой очень интересное зрелище: все ее население от мала до велика, уже успев попробовать немного хмельной бучуалы, приплясывает в корытах, подпевая себе в такт и обмениваясь веселыми шутками с соседями. В течение следующих нескольких дней полученная жидкость отстаивается, а затем ее разливают по калебасам. Пьют бучуалу в дни племенных праздников, в день урожая, по случаю рождения ребенка, свадьбы или удачной охоты.

Чем еще занимаются крестьяне-бамангвато? В Ботсване, пожалуй, только в Серове можно увидеть еще африканцев, одетых в свою национальную одежду — каррос. В других районах она вытеснена европейскими костюмами. Каррос — это домотканые шерстяные одеяла, заменяющие плед или плащ-накидку, которые ткут в деревнях женщины-бамангвато. Мастерицы украшают свои карросы красивым орнаментом или изображениями животных. Почти все женщины — искусные вязальщицы. Отправляясь пешком на базар, расположенный за десятки километров от деревни, они обязательно берут с собой вязанье. Так и идут по жарким ботсванским дорогам женщины: на спине — подвязанный карросом ребенок, на голове — огромная корзина с просом или початками кукурузы, а в проворных руках — мелькающие спицы. Обычно вяжут шерстяные шапочки — пуме. Такие шапки-шлемы, закрывающие всю голову и шею и оставляющие открытыми лишь глаза да нос, носят вечером и холодным утром почти все ботсванцы.

Расположенная в глубине континента Ботсвана еще раз заставила меня пересмотреть традиционное представление об африканском климате. Днем здесь нестерпимая жара, но вечером столбик термометра обычно приближается к десяти градусам. Несколькими днями позже, в Калахари, бушмены сокрушенно показывали мне разорванные ночью «твердой водой» страусовые яйца, в которых они хранят свои питьевые запасы. На юге страны примерно раз в восемьдесят лет случается снег, а в 1953 году в Лобаци была отмечена рекордно низкая для этих широт температура — минус шесть градусов.

Но на этот раз Серове провожал нас коротким, но сильным дождем. Влага, мгновенно испаряясь с раскаленной поверхности земли, сделала воздух душным и вязким. Испарение было таким интенсивным, что видимость резко сократилась. Чтобы не врезаться в стадо, мы с полчаса простояли неподалеку от Серове, ожидая, пока воздух очистится от «мокрого дыма» — мадугизо. Так бамангвато называют это частое в их крае явление природы.

Вот уже несколько часов крохотный самолетик, принадлежащий местной компании «Ботсвана эйруэйз», летит из Серове на запад. Летит низко, так что хорошо видны перевеваемые ветром дюны, каменные россыпи, безводные русла рек и песчаные смерчи, поднимающиеся над выжженной землей. Такова пустыня Калахари. В самом ее центре, почти у границы с Намибией, расположен единственный город ботсванской части Калахари — Ганзи. Там мы пересаживаемся на лендровер и уже без всяких дорог, прямо по Калахари, отправляемся искать бушменов — племя-загадку, как называют их этнографы.

Два или три раза мимо нас бешеным галопом промчалось стадо жираф. Затем в том же направлении проскакали антилопы гну.

— Там омурамба — сухое русло, — въезжая на очередную дюну, объясняет нам шофер Мутуни.

Озера и болота высохли начисто, в реках воды тоже вроде бы нет. Однако у многих водотоков Калахари существует «подводное течение». Животные знают эти места и, разрывая копытами дно, добывают там солоноватую влагу. Слоны же пробивают растрескавшуюся корку ила хоботом, с помощью которого, словно насосом, выкачивают воду из подземного водоносного слоя.

_{Страшная Калахари}

Сорокаградусная жара, отсутствие воды, вечная засуха — вот что делает Калахари непригодной для жизни человека, вот что заставляет живущих по ее периферии банту всегда прибавлять к названию «Калахари» эпитет «кхофу» (страшная). А само название «Калахари» произошло от бечуанского слова «карри-карри» — «мучимая жаждой». Огромный бессточный бассейн, равный по территории двум Фракциям, Калахари не имеет ни одного постоянного водотока. Раскаленный, пыльный, сухой воздух почти неподвижен. Монотонное однообразие выгоревшей равнины с редкими ксерофитными травами и песчаными дюнами тяжело действует на психику человека, вызывая у него ощущение одиночества и потерянности. И только бушмены — эти подлинные дети природы — чувствуют себя в «страшной Калахари» как дома.

Мы набрели на селение бушменов через три дня скитания между дюнами, после бесчисленных остановок и толкания увязшего в песке Лендровера. Селением, правда, стоянку бушменов можно назвать с большой натяжкой, поскольку, кочуя по пустыне в поисках пищи и преследуя диких животных, бушмены не задерживаются на одном месте и не строят себе жилья. Там, где их застанет ночь, бушмены роют неглубокую яму, обносят ее с наветренной стороны сплетенным из травы забором-щитом, предохраняющим от песка, и укладываются туда спать по нескольку человек. Обычно они устраивают ночлег в зарослях кустарников, за что и получили свое название «кустарниковых людей» («буш» — в переводе с английского куст, «мен» — человек).

Бушменами называют целую группу близких племен, обладающих общими антропологическими признаками и этнической близостью. Сами бушмены не употребляют, а зачастую попросту и не знают этого названия. На заданный мною через переводчика вопрос: «Вы бушмены?» — старейшина гордо ответил: «Нет, мы кунг». Это самое большое бушменское племя, населяющее почти всю западную часть Ботсваны и пограничные с ней районы Намибии. На севере, в районе Окаванго и Овамболенда, живут многочисленные бушменские племена группы хейкум, испытавшие на себе сильное влияние банту. В наиболее труднодоступных песках центральной Калахари обитает почти не исследованное племя ауэн, а немного южнее — нарон, славящиеся как мастера изготовления ритуальных нарядов.

Думаю, что под этим списком рано подводить черту. Несмотря на обилие на Западе литературы о бушменах, этот народ до сих пор остается одним из наименее изученных в Африке; в некоторые районы Калахари, где охотятся бушмены, до сих пор не проникал белый человек. Во время моего пребывания в Ботсване в печати сообщалось, что геологическая партия, работавшая вдоль границ с Намибией, натолкнулась там на неизвестную властям группу бушменов, говорящих на отличном от других племен диалекте.

_{У многих водотоков Калахари существует подводное течение. Животные знают эти места и в засуху, разрывая копытами дно, добывают там солоноватую влагу}

Кстати, язык — это первое, что поразило меня при знакомстве с бушменами. Увидев редкого в этих местах белого, бушмены сперва испугались и попрятались в свои песчаные укрытия. Но вскоре из-за кустов вылезли мальчишки, которые, как видно, обсуждая мой вид, обменивались необычными, не похожими ни на что, щелкающими и свистящими звуками. Затем появились мужчины. Получив по пачке сигарет, они уверовали в нашу доброжелательность и степенно расселись вокруг машины. С помощью Мутуни завязалась беседа.

Ее нужно слышать, но нельзя записать. Совершенно невозможно передать своеобразие звуков, издаваемых бушменами. Они цокают языком и свистят, прищелкивают и хрипят, причем зачастую такой разговор происходит с закрытым ртом. Многие звуки бушменского языка произносятся только горлом с участием мышц живота и груди. И пока идет эта загадочная для меня беседа, пока мужчины расспрашивают, зачем приехали к ним гости, а Мутуни терпеливо выясняет интересующие меня подробности бушменского быта, я разглядываю наших хозяев.

Бушмены — низкорослый народ, однако сложены они пропорционально. А вот какого цвета у них кожа, сразу определить трудно. В Калахари тратить воду на мытье — непозволительная роскошь, и поэтому «естественные наслоения» мешают выяснить этот вопрос. Точно только то, что бушмены гораздо светлее пигмеев и своих соседей-банту и что они имеют кожу желтоватого оттенка, свойственную жителям Южной Азии. Об Азии напоминает и строение лица охотников Калахари: широкие скулы, монголоидный разрез глаз, немного припухшие веки, чахлые бородки у стариков.

Облик молодых бушменок преисполнен обаяния. Известный датский этнограф Йенс Бьерре в своей книге «Затерянный мир Калахари» пишет, что, повидав много африканских племен на всем континенте, он не встречал никого красивее девушек-бушменок. «У них отсутствуют крупные, как у негров, черты лица, а женственность подчеркивается стройностью ног и нежностью рук превосходной формы, — пишет Й. Бьерре. — Красивую шею сплошь и рядом венчает очень привлекательная головка, напоминающая по форме сердце, и эта физическая привлекательность еще больше выигрывает от обычной для них милой проказливости».

Мне остается лишь присоединиться к словам датского этнографа. Но все это справедливо лишь для молодых бушменок. А женщины? Я не писал о них до сих пор, потому что еще до нашего приезда все матери, подвязав детей кожаными ремнями к спине, ушли в пустыню: где-то неподалеку села стая саранчи (это любимое лакомство бушменов), и женщины поспешили на промысел. Вернулись они лишь к обеду, радостные и возбужденные, наперебой рассказывая мужьям о своих приключениях и показывая им кожаные мешки, набитые саранчой.

_{Бушменская мадонна}

Как не похожи взрослые бушменки на своих очаровательных юных соплеменниц! У них чрезмерно развиты бедра и ягодицы — гораздо в большей степени, чем у женщин других африканских племен. В результате ненормального питания живот у бушменок постоянно раздут. Поэтому многие бушменские племена, стремясь выделить пользующихся у них особым уважением беременных женщин, обмазывают их золой или охрой. Быстро стареют и бушменские мужчины: к тридцати пяти годам их тела покрываются глубокими морщинами, кожа обвисает.

Немного бушменологии

Кто эти люди, веками кочующие по неприветливой Калахари, испытавшие на себе влияние других племен и ведущие в XX веке жизнь охотников и собирателей доземледельческой эпохи? Какова окутанная тайной история этих бродячих отшельников, разгадка которой может дать ключ к пониманию великих древних миграций народов Африки? Несмотря на то что в последние годы бушменология во всем мире развивается необычайно бурно, ответить на эти вопросы можно лишь в форме гипотез и предположений, основываясь на разрозненных фактах.

За две тысячи километров к северу от Калахари, по берегам расположенного в девственной саванне озера Эяси, я как-то несколько дней ездил по стойбищам двух небольших племен — хадзапи и сандаве. Вокруг живут более развитые и сильные негроидные племена, говорящие на языках банту. А хадзапи и сандаве изъясняются с помощью щелкающих звуков и до сих пор существуют охотой. Не это ли доказательство тому, что сотни, а может быть, и тысячи лет назад бушмены жили не только в Калахари, что они заселяли гораздо большую территорию?

Вблизи Эяси и в Замбии археологи нашли ископаемые черепа, имеющие бушменоидные черты. Причем, чем дальше на юг, тем меньше делается возраст найденных черепов, тем ближе они по своему строению к черепам современных бушменов. Не говорит ли это о том, что центр возникновения бушменской расы находился в сердце континента и что именно оттуда эти древние жители Африки, а может быть, и ее тогдашние единственные хозяева, начали расселяться в другие районы?

В 1870 году торговец Теофил Хан случайно открыл на территории современной Намибии, на склонах у реки Хейчаб, наскальную живопись, сделанную желтой, белой и красной красками. Это было первое знакомство европейцев с древним искусством бушменов. С тех пор одно сенсационное открытие сменяло другое. Стало ясно, что Калахари — подлинный музей бушменского искусства. Засушливый климат пустыни сохранил до наших дней бесценные шедевры, способные пролить свет на историю «племени-загадки». Французский археолог аббат Брейль, известный знаток первобытного искусства, определил возраст некоторых наскальных рисунков бушменов, в частности знаменитой «Белой дамы» на горе Брандберг, примерно в три с половиной тысячи лет.

И тут интересна одна деталь. Если самые старые наскальные картины бушменских художников изображают животных, мирных людей, сцены охоты, то со временем тематика их меняется. Все большее внимание безвестные живописцы уделяют батальным сценам, на которых изображены эпизоды столкновений бушменов с воинами-банту. Не позволяет ли сопоставление тематики этих рисунков и выводов, сделанных антропологами, изучавшими ископаемые бушменские черепа, выдвинуть еще одно предположение: мирные собиратели и охотники, населявшие ранее обширные пространства Центральной и Южной Африки, были затем оттеснены к югу более развитыми племенами банту. Спасаясь от них, бушмены ушли в Калахари, где засушливый климат был естественной преградой для скотоводческих и земледельческих народов банту. Там, в Калахари, в добровольной изоляции от других цивилизаций, бушмены сохранили до наших дней чистоту своей расы, свой первобытный строй и удивительные обычаи.

Колонизация Южной Африки бурами и англичанами лишь усилила изоляцию бушменов и привела к резкому сокращению численности этого народа. Не знающие частной собственности, привыкшие беспрепятственно кочевать по своим пустынным владениям, бушмены после появления в начале XIX века белых фермеров продолжали охотиться на захваченных европейцами землях, нередко нападали на их домашний скот и собирали урожай на фермерских огородах. Тогда фермеры начали уничтожать бродячих охотников, словно диких животных. Буры и англичане устраивали на них облавы с собаками, расстреливали население деревень, отравляли водоемы, что приводило к гибели целых племен. Спасаясь от цивилизованных варваров, бушмены бросали обжитые места и богатые охотничьи угодья и уходили в глубь ботсванской Калахари, где их не могли настигнуть ни ищейки, ни пули, ни законы расистов. Поэтому долгое время считали, что бушмены — вымирающий народ.

Но в начале 60-х годов, когда бушмены начали выходить из своих пустынных укрытий, а в Калахари одна за другой устремились этнографические экспедиции, стало ясно, что «племя-загадка» выжило. В недавно вышедшей в Габероне фундаментальной работе «Обзор бушменов» их численность оценивается более чем в пятьдесят тысяч человек. Около тридцати пяти тысяч бушменов живут в Ботсване, остальные — в Намибии и Анголе.

Секреты старого Цзинчханы

Однако хватит истории и гипотез. Мутуни уже обо всем договорился со стариками. Цзинчхана — старейшина бушменов — встает и жестом приглашает меня в свое жилище-яму. «Так как гость привез мужчинам много табака, а женщинам дал соли, бушмены тоже хотят сделать подарки», — объясняет Мутуни.

По местным обычаям, жилище старейшины племени расположено на восточном краю стоянки, «ближе к солнцу». Насколько я понял из разговоров с Цзинчханой, бушменский вождь, или старейшина, не имеет каких-то особых прав и большой власти. Старейшина — это просто пользующийся авторитетом человек, опытный охотник, человек, способный справедливо разрешить нехитрые споры, возникающие иногда у соплеменников. Авторитет Цзинчханы подкреплялся, очевидно, и тем, что он был еще немного и колдуном. На скрюченных ветвях напоминающего наш саксаул дерева, под которым разместилось жилище старейшины, были развешаны самые непонятные вещи. А сидевший неподалеку сын вождя равномерными ударами небольшого отточенного камня — «кве», — употребляемого бушменами вместо ножа, пытался разломать большую кость.

— Все эти вещи помогают нам быть настоящими охотниками, — уклончиво ответил старейшина на мой вопрос об их назначении.

— А как помогают, Цзинчхана? — упорствую я, протягивая ему новую пачку сигарет.

Соблазн был велик, и старейшина, оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что большинство соплеменников занято изучением зеркала лендровера, подвел меня к дереву.

— Это желудок черепахи, — протягивая мне черный сморщенный шарик, объясняет Цзинчхана. — Тот, кто съест его, может легко обходиться без воды и ходить по пустыне много дней. А чтобы мужчины быстро ходили, а не ползали как черепахи, я даю им вот эти сухожилия антилоп. Их не едят, а кладут вот сюда, — говорит старик, показывая большой шрам на своей ноге. — Если охотник плохо бегает, надо сделать вот такой надрез и втереть туда порошок, приготовленный из сухожилий.

— А что, когда Цзинчхана был молодой, он плохо бегал? — удивляюсь я.

— О, бегал я всегда хорошо. Но у нас есть такой обычай: когда юноши делаются мужчинами и получают право стрелять отравленными стрелами, им всем перед началом настоящей охоты втирают такой порошок. Жаль, что гость приехал так рано. Скоро, когда луна сделается совсем круглой, мы будем праздновать посвящение наших трех юношей в охотники. Я буду втирать им сухожилия антилопы, а потом они будут есть кашу с порошком из кости слона, которую толчет мой сын. После этого они станут сильными и выносливыми.

— А зачем эта змея, Цзинчхана? — спросил я, указывая на высушенную гадюку, также украшающую дерево.

— Из нее мы добывали яд для стрел, — ответил он. — А теперь она висит просто так.

Как получают бушмены свои другие яды, мне так и не удалось выведать у Цзинчханы: очевидно, то была настоящая племенная тайна. Уже в Габероне, просматривая в библиотеке литературу о бушменах, я прочитал, что им известно более восьмидесяти видов всяческой отравы. Ее делают из растений, грибов, личинок, насекомых, скорпионов, пауков-землекопов. Многие исследователи утверждают, что в засушливый сезон, когда бушмены лишены обычных источников получения всякой отравы, они извлекают яды из трупов животных.

Отравленная стрела, пущенная никогда не ошибающейся рукой бушмена, — страшное оружие. Некоторые известные им яды способны за полчаса умертвить слона; лев, раненный стрелой, пропитанной гусеничным ядом, умирает в страшных предсмертных судорогах за две-три минуты. Однако такими сильнодействующими средствами охотники Калахари пользуются только для самозащиты. В обычных же случаях, добывая пищу, они выпускают в антилопу или зебру стрелу, которая действует через полтора-два часа. Жертве дают спокойно умереть, а затем находят ее по следам крови или пенящейся слюны. Непригодным для пищи считается лишь небольшой кусок вокруг раны.

Известны и другие способы охоты с ядом. В тех редких местах, где бушмены имеют несколько колодцев, они бросают в один из источников листья ядовитых растений, отравляя водопой животных. При охоте на льва или леопарда, повадившегося бродить вокруг селения, хищникам подбрасывают отравленную тушу антилопы.

Есть у бушменов и противоядия. Для этого используется множество насекомых и корней растений. Против укусов змей и скорпионов в сделанные лекарем на животе надрезы профилактически втирают сушеные травы-противоядия. Я наблюдал, как женщины, отправляясь в пустыню, смазывали себе ноги змеиным жиром, что, по их мнению, предохраняет от укусов. Наслышанный о том, что, вырабатывая у себя иммунитет к укусам, бушмены принимают небольшие дозы змеиного яда, я спросил об этом Цзинчхану.

— Пусть гость сам попробует, — улыбнулся старик и протянул мне коробочку, сделанную из панциря черепахи. Но я воздержался от эксперимента.

В землянке Цзинчханы познакомился я и с предметами бушменского быта. Ничего не получая от современной цивилизации, племя полностью обеспечивает свои потребности за счет окружающей среды. Страусовые яйца, стоявшие на полу землянки, заменяют людям сосуды для хранения жидкостей, в панцирях крупных черепах они держат сыпучие продукты, а панцири поменьше используют как ложки или табакерки. Одежда здесь — шкуры диких животных, нитки — специальным образом обработанные сухожилия зебр, иглы — страусовые кости, в которых ушко просверлено каменным ножом. Даже металлическим стрелам, которые в обмен на шкуры, страусовые яйца и черепаховые панцири привозят сюда предприимчивые торговцы-тсвана, бушмены предпочитают наконечники собственного изготовления, выточенные из рогов антилопы. «Они лучше впитывают и сохраняют яд», — объяснил один из охотников.

Неподалеку от землянки вождя небольшая стайка девушек, весело переговариваясь, толкла на большом камне скорлупу страусовых яиц. Нисколько не смутившись при моем приближении, одна из юных красавиц встала и, смеясь, надела мне на шею связку маленьких белых кружочков — бушменские бусы. Их делают из скорлупы страусовых яиц, тщательно отшлифовывая каждый ее кусочек и придавая ему круглую форму. Затем заостренной костью в центре диска просверливают дырочку и нанизывают на сухожилие. Таким же образом делают серьги, а также подвески и мониста, которые калахарские модницы укрепляют прямо на волосах, так что они порою закрывают весь лоб.

Там, где саранча — радость

Наступило время еды, и девушки, закопав свои «драгоценности» в песок, побежали к взрослым. Туда же отправился и Цзинчхана, которого позвали делить саранчу, принесенную женщинами из пустыни.

На небольшой площадке в центре стоянки, где уже дымился костер, собралось все взрослое население — двадцать девять человек. Бушмены редко живут большими группами, поскольку в этих суровых местах много людей не могут ни прокормиться, ни найти себе воды.

Внимательно осмотрев кожаные мешки, Цзинчхана приказал ссыпать саранчу в большую кучу, а сам тем временем обратился с чем-то вроде «благодарственной речи» к женщинам, доставшим «так много еды, хорошей вкусной еды». Затем, взяв большой черепаховый панцирь, служивший, как видно, меркой, он начал делить добычу. Первыми получили долю собравшие саранчу женщины, потом старики, затем уже охотники-мужчины, юноши и девушки. Все проходило тихо и мирно, никто не нарушал очередности. И только получив свою порцию, кое-кто из молодежи начинал весело приплясывать и, не дожидаясь, пока все соберутся у очага, поедать свое любимое лакомство. Оторванные у насекомых крылья и лапы бросались в сторону, а жирное, еще подергивающееся туловище — в рот.

В засушливый период, когда крупные животные уходят из Калахари и охотники не могут обеспечить селение мясом, добычей пищи начинают заниматься женщины. Калахари для них — огромный огород, где бушменки ведут себя, как рачительные хозяйки. Они никогда не сорвут не до конца созревшую дикую дыню цамо и не выкопают из земли еще маленькие клубеньки пустынного лука уинтзйиэз. Они лишь воткнут рядом хворостинку и придут через неделю-другую, когда они подрастут.

Удивительны знание этими людьми природы, их способность по едва заметным приметам находить себе пищу, воду, умение брать от пустыни все необходимое. Исключительно острое зрение позволяет им видеть объекты, невидимые для европейца. Меткость движений и дар имитации позволяют им приблизиться к дичи на расстояние выстрела, благодаря быстроте и выносливости они могут мериться силами в беге с животными.

Если бегущая по песку стройная колонна муравьев вдруг исчезает под землей — это для бушменов означает, что здесь есть съедобные корни. Небольшая птичка кцузчи, порхающая над кустом, подсказывает им, что где-то рядом гнездо пчел с вкусным медом. Стая грифов, кружащая над песком, указывает на то, что в расставленные там охотниками ловушки попала дичь. Прошел дождь, мутные потоки размыли песок, изменили знакомый бушменам облик местности, унесли установленные женщинами хворостинки у дозревающих плодов. Кажется, что можно найти в эти часы в столь изменившейся пустыне? Тем не менее все население стоянки от мала до велика спешит за ближайшую дюну. Живущие там муравьи после дождя извлекают из-под земли сушиться сделанные ими огромные запасы семян. Бушмены собирают эти семена и варят из них кашу. С той же целью собирают они «бушменский рис» — яйца муравьев и термитов. В пищу идут улитки и гусеницы, съедобные коренья и листья, змеи и черепахи.

Однако подобная пища лишь поддерживает существование, но насытиться ею нельзя. Голод — постоянный спутник жителей Калахари. И поэтому, когда охотникам удается подстрелить крупную антилопу или зебру, ее съедают тут же, в один присест. Во время такого пиршества каждый бушмен съедает по нескольку килограммов мяса: тем самым он утоляет вчерашний голод и страхуется от завтрашнего. В их суровой жизни на помощь пришла сама природа. У взрослых бушменов желудок имеет способность растягиваться, как гармошка, если пищи много. Даже дети в Калахари осознали суровую необходимость есть и пить впрок. Ни один народ не смог бы жить в тех пустынях, где живут бушмены.

Суровые законы пустыни

— Где вы берете воду? — поинтересовался я. За время поисков бушменов я убедился, что в радиусе добрых ста километров здесь нет ни одного водотока.

— Наверное, никто из белых не ответил бы, где находится только ему известное месторождение золота или алмазов. Так и бушмены никому не говорят о воде. Но поскольку у гостя у самого есть много сладкой черной воды, — говорит уже успевший отведать кока-колы первый охотник и деревенский мудрец Дзадцно, — я покажу ему источник. Он рядом.

И действительно, в нескольких шагах от землянки Цзинчханы под засыпанными песком камнями и травяными циновками была вырыта ямка, в которую просачивалась мутная вода. Как только ямка наполнялась, женщины переливали драгоценную влагу в сосуды, сделанные из страусовых яиц, где вода отстаивалась. Когда же влага прекращает поступать наружу, ее выводят с помощью полых стеблей растений, а нередко прямо высасывают из подземных слоев.

— Каждый бушмен с малых лет учится искать и находить влагу по различным приметам: растениям, цвету песка, солям на его поверхности, — вступает в разговор Цзинчхана. — Когда я был еще молод, я работал на рудниках в Цумебе. Предприятию нужна была вода, и белые начальники много дней рыли пустыню, но ничего не могли найти. Потом об этом узнал я и другие бушмены, и мы показали им, где есть вода, много воды. Большой белый начальник дал нам тогда ящик пива и много табака…

— Ну а если подземную воду все же не удается найти? — интересуюсь я.

— Тогда бывает плохо, очень плохо, — сокрушенно качая головой, отвечает Дзадцно. — Помню, когда у меня родился сын, стояла большая жара. Мой мальчик уже начал ходить, говорить и играть с другими детьми, а дождей все не было. Наши колодцы пересохли, а в песках исчезла даже цама, из которой в тяжелые дни мы выдавливаем влагу. И тогда Цзинчхана собрал всех людей и спросил: что делать? Мы оставили стариков, которые не могли идти, и ушли далеко, туда, где в больших болотах живут люди окаванго.

— И никто не погиб во время перехода?

— Только несколько пожилых людей, которых мы оставили в пустыне, — говорит охотник. — Но они бы все равно умерли.

Возможно, многие содрогнутся, прочитав эти строки. Для мыслящего категориями цивилизованного мира человека это — жестокость. Но в суровой Калахари это — мера, позволяющая выжить более сильным, более приспособленным, нечто вроде инстинкта сохранения рода. Ведь даже детей, которых бушмены, по-моему, любят, как никто из африканских племен, иногда постигает такая же участь, что и стариков.

Бушменская мать кормит ребенка грудью до трех-четырех лет, в противном случае он погибнет от грубой пищи, голода или жажды. И если за это время у нее появляется другой новорожденный, его ждет смерть: на двоих материнского молока не хватит.

Калахари ограничивает и число детей у ее обитателей. В отличие от окружающих африканцев-банту, которые имеют в среднем восемь — десять детей, у бушменов, как правило, встречаются семьи с двумя-тремя детьми. Женщин у бушменов примерно на десять — пятнадцать процентов меньше, чем мужчин, поэтому среди этого народа распространена моногамия. Только в том случае, если первая жена не может рожать, бушмен приводит в свой дом вторую.

Как никто другой в Африке, бушмены, находящиеся на одной из самых ранних стадий развития человеческого общества, связаны с природой. Связаны, но не подчинены.

Личные желания, эгоистическое «я», поступки, идущие вразрез с интересами остальных, практически отсутствуют у бушменов. Один человек, лишенный поддержки своего племени, не может выжить в Калахари. Он должен быть частью коллектива. И этот «первобытный коллективизм» — неписаный закон бушменов, продиктованный им самой жизнью, самой природой. Ребенка воспитывают всем племенем, его учат делить со своими сверстниками найденную цаму, отдавать последний глоток воды, вместе охотиться и жить с людьми и для людей.

— А что вы делаете, если в селении появляется молодой человек, который утаил добычу или не пошел со всеми собирать саранчу? — спрашиваю я Цзинчхана.

— Мы попросту не разговариваем с ним, — говорит старик. — Но я помню только один такой случай.

Этот своеобразный воспитательный бойкот — сильное наказание. Нет бушмена, который может перенести равнодушие и холодность со стороны своих соплеменников.

Бушменская версия сотворения мира

На огромной территории, населенной бушменами, нет ни одной школы. Их университеты — сама жизнь, их учебники — древние поэтические сказки и легенды, рассказываемые стариками. По вечерам, когда мужчины возвращаются с охоты и сделаны все хозяйственные дела, у костра Цзинчханы собирается молодежь.

Даже наш приезд не нарушил этого обычая. Сначала старейшина расспросил о новостях, похвалил особо отличившихся, пожурил лентяев, а затем начал свой рассказ. Бушменский фольклор — это своеобразный свод знаний о «племенной этике», правилах охоты и поведения, истории народа и его обычаях. Вот один из этих мифов, рассказанных у костра Цзинчханой.

— В старину все люди были бабуинами. Они жили на деревьях, собирали еду на земле, ни о чем не думали и весело кричали, прыгая с ветки на ветку. Но однажды Великому Духу надоело слушать их крик. Он созвал всех бабуинов и велел принести им воды, чтобы полить землю. Одни бабуины тотчас же отправились исполнять его волю, а другие продолжали прыгать и веселиться. Они ни о чем не думали и забыли, что им надо делать.

Бабуинов, которые первыми начали поливать землю, Великий Дух превратил в людей. Он дал им землю и мотыгу, семена и рабочий скот и сказал: «Вы будете обрабатывать землю, сажать растения и так добывать себе еду. Вы будете земледельцами».

Потом пришли другие бабуины с водой, и Великий Дух тоже превратил их в людей. Он подарил им буйволов и коз, дал пастбища и сказал: «Вы будете разводить животных, и они не дадут вам умереть с голоду. Вы будете скотоводами».

Но остались бабуины, которые не принесли воды и продолжали играть и кричать. Великий Дух созвал их всех и сказал:

«Мне надоел ваш крик и поэтому я тоже превращу вас в людей. Но вы не принесли воды, не полили сухую землю, не дали взойти на ней семенам, вырасти травам, которые кормят зверей. Поэтому вы всегда будете жить в пустыне и есть то, что найдете в ней».

Так появились племя кунг и другие народы Калахари. Великий Дух дал им коренья и насекомых, больших и маленьких зверей, страусов и черепах, мед и муравьев и много, много другого, что мы теперь едим. От Великого Духа мы также получили и яд. Великий Дух позвал змею, взял у нее изо рта маленькую капельку желтой жидкости и намазал ею стрелу. Потом он сделал лук и выстрелил в дерево. Стрела глубоко вонзилась в его ствол. «Так вы будете стрелять в животных, — сказал он мужчинам. — Если стрела попадет в них, зверь умрет, и вы получите мясо. Охота — дело мужчин». Вот как люди кунг получили лук и ядовитые стрелы. Вот как люди кунг сделались охотниками.

Потом Великий Дух сказал, чем надо заниматься женщинам. Он сделал так, что они могут рожать детей. Он научил их собирать семена и насекомых, варить из них кашу и искать воду.

И наконец, Великий Дух научил людей кунг жить вместе. «Если охотник убьет антилопу, он не должен есть ее сам, он обязан позвать других и поделить мясо поровну. Тогда, если охотник в следующий раз не найдет антилопы или будет болен, другие люди дадут ему часть мяса от своей антилопы и он не умрет с голоду. И если женщина найдет в пустыне куст с ягодами, она не должна его утаить, а должна позвать есть ягоды всех. Потому что, когда один помогает другому, легче жить в пустыне, легче охотиться, легче выжить. Помните это, люди кунг, и не деритесь из-за еды, как это делают бабуины. И тогда вы будете настоящими людьми. И тогда вы будете счастливы». Так сказал Великий Дух и поднялся наверх.

Танец под калахарской луной

Цзинчхана было собрался начать новую сказку, но я остановил его.

— Уже поздно, Цзинчхана, а путь предстоит большой, нам пора уезжать.

— Да-да. Но может, гость чем-нибудь недоволен, может быть, он хочет еще что-нибудь посмотреть?

— Спасибо, я всем доволен, Цзинчхана. Жалко только, я не видел бушменских танцев, я много слышал о них.

— Если гость останется у нас еще немного, мы покажем ему свои танцы. — И, не дождавшись ответа, старик подозвал к себе мальчишек и что-то сказал им.

В костер подбросили хворосту, трое юношей поставили прямо у огня обтянутые шкурами барабаны, начав отбивать призывную дробь. Побросав домашние дела и посадив в кожаные заплечные мешки младенцев, пришли женщины. Запаздывали лишь мужчины, занятые, очевидно, подготовкой к танцу.

Вдруг барабаны смолкли и над пустыней разнесся протяжный нежный звук. Это юноши заиграли на гауэингке — небольшом музыкальном инструменте, по форме напоминающем лук. Толпа расступилась, и на образовавшуюся перед костром площадку вышли три охотника. Медленно, пружинистыми движениями, почти не касаясь земли, они крались вокруг костра, держа перед собой натянутые луки. Зрители замерли, как бы боясь помешать охотникам выследить добычу, и только треск костра, бросавшего загадочные блики на людей, нарушал мертвую тишину пустыни. «Это танец охотников и страуса», — шепотом объяснил Дзадцно.

Потом к костру вышли еще трое бушменов, наряженных в шкуры и перья страуса. Их движения настолько точно имитировали повадки птиц, что на первых порах я невольно вздрогнул: уж не присутствую ли я при воплощении в жизнь передаваемых из уст в уста во всей Южной Африке легенд, в которых рассказывается, что бушмены, «знающие язык животных», могут якобы вызывать из болота гиппопотамов или разговаривать с бабуинами. И только шепот Дзадцно, называвшего имена танцующих, вывел меня из мистического настроения.

— Так мы иногда охотимся на страусов, — объяснил он. — Охотник натягивает на себя шкуру и перья и, поддерживая страусиную шею палкой, входит в птичье стадо, выбирает птицу покрупнее и в упор убивает ее из лука или пищали.

Ну уж если ошибаются даже страусы, то мне простительно.

Изгибая шею и прихорашиваясь, топорща перья и подпрыгивая, как это обычно делают самцы страусов в пору любовных игр, танцоры продолжают разыгрывать пантомиму. Охотники же тем временем обошли птиц с другой стороны и, выбрав момент, когда страусы уж слишком увлеклись своим танцем, выпустили в них стрелу. В смертельной агонии, беспомощно хлопая крыльями, на землю упали две птицы, а третья, испустив истошный крик и перепрыгнув через костер, скрылась в темноте.

И тут зрители, хранившие до сих пор полное молчание, тоже сделались действующими лицами. К лежавшим в песке «жертвам» подбежали женщины и начали разделывать туши. Девушки с криками: «Мясо! Много мяса!» — бросились к охотникам, благодаря их за хорошую добычу. Затем последовала сценка приготовления пищи и пиршества. В сущности здесь каждый играл сам себя; любое движение, каждая роль были известны из обыденной жизни.

Когда все «насытились», когда охотники «съели» страусовые глаза («чтобы быть зоркими», — объяснил Дзадцно), начались настоящие танцы. Все сильнее били тамтамы, все быстрее носились вокруг костра мужчины, поднимая вокруг клубы пыли. Сначала женщины лишь хлопали в ладоши, а затем, взявшись за руки, закружились в хороводе. Время от времени одна из местных красавиц выбегала в круг, отплясывала там и возвращалась к подругам. Большинство женщин надели себе на ноги и на руки трещотки из высушенной дыни, в которые насыпаны сухие семена или камни. В такт движениям танцовщиц они издавали таинственные щелкающие звуки, вторящие тамтамам. Танец делался все темпераментнее, людьми все больше овладевал азарт.

Я не стал прерывать общее веселье. Попрощался с предупредительным Дзадцно, обнял Цзинчхану, попросив его после танцев поблагодарить от моего имени всех своих соплеменников.

— Хорошо, я так и сделаю. И пусть гость на память о нас возьмет в свой далекий дом вот это, — сказал вождь, протягивая мне оплетенное тростником страусовое яйцо, в котором хранят воду.

Даже того короткого времени, что я пробыл среди бушменов Калахари, было достаточно, чтобы проникнуться уважением к маленькому, но смелому и трудолюбивому народу — народу тяжелой судьбы, тысячелетиями борющемуся за свое существование и сумевшему выжить, сохранить свою самобытность в «страшной Калахари».

«Ты не человек, если не полюбил Калахари, и если, побывав в ней хоть раз, не захочешь вернуться в нее снова», — гласит бушменская поговорка. Я полюбил Калахари и ее мужественных охотников. Я уезжал от них с тайной надеждой вновь встретиться с моими бушменскими друзьями, послушать мудрые сказки Цзинчханы, поохотиться с Дзадцно, посидеть у костра и посмотреть удивительные танцы под калахарской луной…