370 лет русской истории, которые охватывает эта книга, кое-кто, может быть, представляет себе как историю монолитной «дореволюционной России». В действительности это несколько эпох, отличавшихся большими потрясениями и изменениями. В то же время нельзя считать, что Октябрьская революция имела характер радикальной цезуры во всех областях. Начинается описываемый период еще в «старорусском» Московском государстве, которое прекратило свое существование около 1700 г. Уже в первые десятилетия 17 в. заложено начало переходной эпохи к новому времени. Но и историю собственно Российской империи можно, с точки зрения внешней и внутренней политики, подразделить на периоды. За положением России как восточноевропейской великой державы (от начала 18 в. до Тешенского мира 1779 г.) последовала ее столетняя роль европейской великой державы, а с 80-х годов 19 в. — империалистической мировой державы. Внутри государства реформы Александра II в 60-е годы 19 в., особенно отмена крепостного права в 1861 г., оказались переломными (не только в марксистской интерпретации): страна постепенно становилась на путь формирования современного общества и индустриализации. Весь период закончился эпохой парламентской монархии 1905–1917 гг.

Обязательным элементом всех этих периодов времени, несущих в себе разнообразные черты, является монархия, охватывающая несколько династий. Здесь можно выделить четыре периода. С 1547 по 1598 г. царствовали Рюриковичи. За этим последовало «время беспорядков» (смута) полтора десятилетия правления государей разного, иногда сомнительного происхождения, в конце которого даже был период междуцарствия. С 1613 по 1761 г. правили Романовы чистой линии, а с 1762 по 1917 г. — дом Романовых-Голштейн-Готторпов.

Рюриковичи вели свой род от полулегендарного Рюрика, который в начале второй половины 9 в. сел как варяжский князь в древней Ладоге, а потом правил в Новгороде. Достоверными можно считать линии потомков только начиная с Игоря (умер в 945/946 г.). Среди отдельных линий особенно важными были потомки Даниила Московского (1261–1303), Даниловичи, поскольку они в качестве великих князей сначала Владимиро-Суздальского княжества (с 1328 г.), а затем «всея Руси» осуществили знаменитое «собирание русских земель» путем завоевания и приобретения в результате браков, наследования и скупки. Совокупность этих земель в исследованиях периода, начавшегося с середины 15 в., обозначается как «Московское государство». Иван III (1462 1505) при случае уже именовал себя «царем».

Слово «царь», этимологически восходящее к латинскому «caesar» (ср. немецкое «Kaiser» — император) уже до этого использовалось на Руси, как обозначение «царя небесного» или ветхозаветных царей, монголо-татарских ханов, а также других иностранных властителей (Болгария, Грузия), но прежде всего византийского императора как перевод слова «βασιλευζ», что выразилось в русском названии Константинополя — «Царьград» (императорский город). Летописцы иногда украшали этим титулом даже киевских великих князей, когда в связи с церковными функциями подчеркивали их религиозно-моральные качества. Однако только после распада Византии (1453 г.), с одной стороны, и ослабления или свержения татарского ига (1380 или 1480 г.) с другой, стало возможным официальное принятие этого титула московскими государями. Это случилось, разумеется, не сразу, а очень осторожно, сначала только во внешнеполитических отношениях с неправославными государствами. Впервые назвал себя царем Иван III в 1474 г. в мирном договоре с Ливонией. Однако внутри государства использованию титула препятствовал пример Византии, согласно которому рядом с императором и в «созвучии» с ним должен был стоять патриарх, как глава церкви. Московской же православной церкви, которая в середине 15 в. самовольно объявила себя автокефальной, это не дозволялось четырьмя восточными патриархами (особенно вселенским в Константинополе-Истанбуле).

Западные государства либо игнорировали новую практику великого князя московского, либо признавали ее весьма нерешительно. Герцог миланский один раз допустил использование титула царя еще в 1463 г., но лишь тридцать лет спустя Ханс Датский дозволил это Ивану III в форме логического перевода титула «император». Естественно, титул именно из-за этой эквивалентности воспринимался на Западе как оскорбление для императора Священной Римской империи, и поэтому бестактность венского посланника Шнитценпаумера, который в 1514 г. но ошибке назвал Василия III (1505–1533) «императором и государем всея Руси», была особенно пикантной и продолжала играть роль прецедента еще в 18 в. Только гофмейстер Немецкого ордена совершенно официально использовал это обращение с 1517 г. из уважения к сильному соседу.

Если не принимать во внимание внешнеполитическую практику, то и Василий III был коронован лишь как великий князь. Только его сын Иван IV (Грозный) 16 января 1547 г. целиком и полностью принял титул царя. Хотя Московского патриарха еще не было, но самоуверенность русской церкви, в финансовой зависимости от которой находились жившие под османским игом православные епархии, тем временем чрезвычайно возросла. Тогдашний ее глава, митрополит Макарий, был тем человеком, по чьему настоянию коронация семнадцатилетнего Ивана была совершена по модифицированному византийскому церемониалу без согласия восточных патриархов.

Интерес церкви к этому самовольному акту объясняется связанным с коронацией влиянием духовного руководства на самодержавие, которое уже с начала столетия выражалось в признании Москвы как «Третьего Рима». Тем самым московский государь возвышался до ранга «вселенского императора» и потомка византийского императора, что в свою очередь должно было способствовать возвышению митрополита до патриарха. Правда, это удалось только в 1589 г. В остальном коронация как «царя всея Руси» из-за отсутствия легитимации требовала еще и особого обоснования, предшествовавшего церемонии коронации в качестве введения. Возможно, речь шла также о созданном на рубеже двух веков «Сказании о князьях Владимирских», в котором, с одной стороны, «доказывалось» происхождение Рюриковичей от римских императоров, то есть якобы от «родственника» Августа по имени Прус, которого император назначил правителем земель, лежащих по берегам Вислы, а, с другой стороны, перерабатывалась легенда о шапке Мономаха, возникшая после заката Византии. Под последней подразумевается царская корона, которая, по преданию, была подарком императора Константина IX Мономаха (умер в 1055 г.) его внуку Владимиру Мономаху (1113–1125 гг.). В действительности корона, выставляемая в настоящее время в Московской Оружейной палате, изготовлена в Средней Азии в 13–14 в, но обе эти легенды (наряду с другими) могли превосходно укрепить идею «translatio imperii» от «первого» через «второй» к «третьему» Риму. Поэтому самосознание московских царей с самого начала включало в себя по меньшей мере равенство с западным императором, что повлекло за собой немало протокольных осложнений и неприятностей. Уже в 1488 г., когда император Фридрих III предложил Ивану III королевский титул, последний ответил: «Мы божией милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от бога, как наши прародители, так и мы…».

Но царский титул восходил не только к византийской традиции, явившейся основанием для коронации. Как показывает упомянутое обозначение хана, он содержит и татарский компонент. Поэтому завоевание первого татарского государства-правопреемника Золотой Орды, Казанского ханства, Иваном IV всего спустя пять лет после коронации имело огромное значение для самосознания царя, которое еще более возросло после завоевания Астраханского ханства в 1556 г. Титул тамошнего властителя вошел в царский титул прежние суверены теперь стали сами зависимы от Москвы. Действительно, коронация царей после завоевания Сибири (в 80-е годы) была оправдана владением тремя царствами, но признание титула Западом, в частности католическими государства ми, несмотря на это растянулось на десятилетия. В Вестфальском мире 1648 г. московский государь все еще упоминался как «magnus dux Moscoviae». Польско-Литовское государство в 1634 г. после окончания Смоленской войны впервые временно снизошло до признания, однако для окончательного принятия этого титула потребовалось поражение Польши в начале второй половины столетия. Папа совершил этот шаг лишь в 1685 г. по случаю вступления Москвы в Священный союз, после того как аббат Скарлати за двенадцать лет до этого издал успокаивающий труд, в котором значение слова «царь» опускалось в классификации до уровня короля.

К этому времени московские цари уже давно справились с проблемой, которая доставляла им немало хлопот после прекращения московской линии Рюриковичей в 1598 г. Прежде они и как великие князья всегда могли по праву сослаться на то, что они «изначально» владычествовали на Руси, что они и делали при случае, риторически кивая на частую смену династий на Западе и выборную императорскую власть (см. ранее). Однако после смерти Федора Ивановича русские сами оказались перед совершенно новой ситуацией — «прерыванием царева корня».

Вышли из положения по примеру других европейских государств с помощью выборов 17 февраля 1598 г. На считывавший примерно шестьсот членов Земский собор, состоявший из высшего духовенства, боярской думы (совета высшей аристократии), находившихся в Москве войсковых частей служилого дворянства и представителей московского посадского населения, выбрал на царство Бориса Годунова — сильного человека, бывшего до сих пор регентом (последний Рюрикович был неспособен к управлению государством). Альтернативы не обсуждались или были исключены заранее честолюбивым Годуновым, хотя еще были живы потомки Рюриковичей другой, не московской, линии, а также знатные потомки литовского великого князя Гедиминаса. Но политические обстоятельства благоприятствовали представителю молодого боярского рода, которому, правда, не удалось основать династию: запланированный брак его дочери с выходцем из одного из западных правящих домов не состоялся, а его малолетний сын Федор «правил» в 1605 г. только полтора месяца. Он пал жертвой узурпации трона первым Лжедмитрием, который, будучи в действительности низкого происхождения, склонил на свою сторону народ, выдавая себя за Рюриковича и последнего сына Ивана IV. Однако его постигла злая участь из-за слишком тесных связей с польскими магнатами: и он был свергнут представителями старого русского дворянства под предводительством Василия Шуйского, потомка Александра Невского (умер в 1263 г.), который в 1606 г. был призван на царство друзьями-боярами. Правда, другие — Салтыков и В. В. Голицын — действовали против Шуйского и использовали его военные поражения четыре года спустя для свержения его самого.

Частые смены на троне, как «династический кризис» (С. Ф. Платонов), представляли собой существенную фазу смуты; к этому добавился социальный (крестьянские и казачьи мятежи) и национальный (иностранная интервенция) кризисы. Все три фазы перекрываются и взаимообусловлены. Смута достигла высшей точки во время двух с половиной лет междуцарствия (середина 1610 г. — начало 1613 г.) с временной польской военной диктатурой. В это время впервые в русской истории рассматривались и иностранные кандидатуры на престол. Наибольшие шансы имели Карл Филипп Шведский и Владислав Польский. С последним некоторые бояре даже заключили ограничительный акт по польскому образцу, осуществление которого означало бы конец самодержавия. Тем не менее восхождению польского кронпринца на московский трон тогда временно помешало желание его отца самому стать царем. Правда, это не могло осуществиться, поскольку Зигмунд III, как король Польско-Литовского государства, не мог перейти в православие.

21 февраля 1613 г. на Земский собор собрались около 700 выборных. Городские представители на этот раз выбирались даже в провинции. Собор избрал на царство Михаила Федоровича Романова. На этом закончился династический кризис смуты. Правда, фактически преодоление социальных волнений, а также освобождение страны от оккупантов, продолжалось еще некоторое время. В отношении самой династии тогда, конечно, нельзя было заранее знать, что правление Романовых будет долгим — более трехсот лет, хотя к концу правления уже продолжительное время не в чистой форме. О причинах выбора Романова будет сказано в главе «Михаил Федорович». Здесь нужно только указать, что роль сыграло, кроме прочего, родство со старой династией Рюриковичей. Романовы не относились к высшему дворянству, но Анастасия Романова была первой женой Ивана IV. Он женился вскоре после коронации и таким образом в 1547 г. не только положил начало Московскому царству, но и неосознанно создал основу для постоянства власти на протяжении многих столетий, тем более, что царевичи, прежде всего по соображениям веры, до 1710 г. не женились на представительницах иностранных династий.

Романовы, особенно отец Михаила Филарет, решили проблему прерывания «царева корня», по возможности уничтожая воспоминания и документы о царях времен смуты, фальсифицируя историю смуты в своем духе, представляя выборы как поиск правителя, предопределенного Богом, и выдавая Михаила за более или менее прямого потомка последних Рюриковичей, причем им на помощь пришла случайность патронимия Федорович — которую также можно было вести от Федора Ивановича. Хотя фальшивые претенденты все еще продолжали возникать (за все столетие их было семнадцать), но во второй половине 17 в. они уже называли себя не Рюриковичами, а Романовыми, так что династию можно считать признанной, начиная с Алексея Михайловича. Это тем более удивительно, что Михаил Федорович и Алексей Михайлович начали править в молодом возрасте. (И последующие Романовы при вступлении на трон были очень молодыми, а некоторые и малолетними.) Но свержению препятствовали две традиционные опоры московской аристократии: церковь и служилое дворянство, в то время как третий столп их власти — традиция (старина) — во время смуты впервые пошатнулся и продолжал расшатываться прогрессирующей «европеизацией».

Проблему разрушения традиций обострил Петр I (Великий), железной рукой осуществивший радикальные преобразования, по сути дела перестройку, и модернизировавший самодержавие. К его знаменитым реформам относится и введение титула императора. При этом речь уже не шла о совместных действиях с церковью, которая потеряла свое вековое значение единственной духовной власти, равно как в эпоху антиклерикализма и господства национальных церквей — свое равноправие со светской властью.

После завершения Северной войны Ништадтским миром сенат и синод, то есть верховный светский и высший духовный органы власти, 20 октября 1721 г. приняли решение просить Петра I принять титул «Отца отечества, императора всея Руси, Петра Великого». Двумя днями позже Петр утвердил этот титул и при этом объяснил, что речь идет уже не о преемнике византийского императора, а, со ссылкой на прецедент 1514 г., о новом императорском титуле с заимствованным латинским наименованием «император» (ср., соответственно, «древнерусская империя» как наименование для Петербургской империи). И прочая риторика была античной (раter patriae, magnus) и символизировала разворот к За паду. В этом смысле Петр использовал императорский титул уже с 1710 г. по отношению к завоеванным Остзейским провинциям («царь и император всея Руси»). Тем не менее не следует исключать остатки византийской традиции, тем более что она перенималась и через западных правоведов 17 в., чьи учебники были переведены по приказу Петра. Во всяком случае императорский титул однажды уже использовался в 1689 г. применительно к Ивану V и Петру I. В 1721 г. стало ясно, что новый титул должен заменить царский титул, а не использоваться наряду с ним. Слово «царь» сохранилось только для обозначения господства над Казанью, Астраханью и Сибирью, и с 1815 г. использовалось как эквивалент титула «король» по отношению к Царству Польскому, объединившемуся с Россией в персональную унию, чтобы не ставить Польшу по рангу ниже азиатских территорий.

Как в свое время и царский титул, титул «русский император» весьма медленно находил признание у большинства государств. Сразу же признали его прусский король Фридрих Вильгельм I — и здесь имел место бранденбургский прецедент. Нидерланды (1722 г.), Гамбург (1722 г.), Швеция (1723 г.) и Дания (1724 г.) тоже поспешили с признанием. Серьезную роль в этом сыграли торговые связи и, частично, угрозы со стороны России пересмотреть их. Позднее за вышеназванными странами в зависимости от политических отношений последовали удаленные государства: Османская империя (1741 г.), Англия, где царь до 1710 г. в соответствии с английским словоупотреблением совершенно естественно именовался «Еmреror» (1742 г.), Франция (1744 г), после некоторых размышлений о том, не ввести ли в качестве ответа и здесь императорскую власть, Испания (1745 г.). Наибольшее сопротивление оказали Римская империя и непосредственный сосед — Польско-Литовское государство. Римский император уже отразил русскую атаку в 1710 г.; в 1721 г. Карл VI объявил прецедент 1514 г. «неизвестным». В Вене ссылались на невозможность придать телу христианской церкви две головы, и скорее готовы были примириться с разрывом торговых связей, чем отказаться от первенства римского императора. В Польше Август Сильный отделывался отговорками, что как король должен дождаться мнения Речи Посполитой, а как курфюрст — мнения кайзера и империи.

Но даже после того, как 8 июля 1742 г. Мария Терезия, наконец, признала титул русского императора с оговоркой, что ничего не должно быть изменено в существующем церемониале и имевшихся до сих пор правах, этот процесс продолжался в Польше до 1764 г., когда королем был избран Станислав Август Понятовский, зависимый от Екатерины II.

К этому времени династия Романовых уже пресеклась: со смертью Петра II в начале 1730 г. — по мужской линии, а со смертью Елизаветы в конце 1761 г. — по чистой линии. Судьба великих часто бывает такова, что их потомство формируется неудовлетворительно или совсем хаотично. Так, Иван IV частично нес ответственность за пресечение династии Рюриковичей, а Петр I — поразительная параллель — жестоко расправился со своим старшим сыном. Горький опыт с Алексеем (умер 26 июня 1718 г.) побудил Петра I 5 февраля 1722 г. установить новый порядок престолонаследия, который до сих пор по обычаю заключался в праве первородства по мужской линии. Это было сделано в «Уставе о наследии престола», основанном на трактате Феофана Прокоповича под названием «Правда воли монаршьей» (издан на немецком языке в 1724 г.), который содержал естественно-правовые и теологические аргументы в стиле раннего абсолютизма. Со ссылкой на указ о единонаследии 1714 г., дававший отцу семейства право или вменявший ему в обязанность сделать единственным наследником имущества любого из своих сыновей, монарх также получил право передавать трон по наследству кандидату по своему выбору. Возможно, Петр хотел этим прежде всего исключить претензии своего внука Петра Алексеевича. Но урегулировать вопрос на практике императору, чей последний сын (Петр) умер в 1719 г., не удалось.

Когда в 1725 г. Петр Великий умер, имелись лишь косвенные указания на его жену Екатерину, как на наследницу. Он, впервые в русской истории, короновал ее в 1724 г. как императрицу и, в противоположность Прокоповичу, называл ее наследницей трона. Правда, порядок престолонаследия не был связан с коронацией, и Екатерина I, которая некогда была служанкой, стала императрицей скорее в результате махинаций людей, имевших власть в то время. Она должна была заранее отказаться от нового права определять наследника в пользу сына царевича Алексея, хотя она для проформы и написала завещание, в котором передавала власть внуку Петра Великого: так, с Петром II Романовы снова вернулись к правлению.

Потомки Петра Великого до вступления на престол Екатерины II в ранней допетровской и доекатерининской историографии считались, как правило, слабыми. Авторы этой книги попытались обойтись с ними более справедливо. Это особенно относится к двум женщинам, возведенным на трон гвардией после короткого периода «правления» малолетнего Петра II: Анне, дочери сводного брата Петра Ивана V, которая первой из членов царского дома в 1710 г. вышла замуж за иностранца — герцога Курляндского, и Елизавете, дочери самого Петра I. Восшествие на престол Елизаветы в 1741 г. еще раз помешало переходу власти к преимущественно западноевропейской династии, поскольку малолетний Иван VI, как правнук Ивана V, был в большем родстве с домами Мекленбург-Шверин и Брауншвейг-Люнебург, чем с русской династией. Спустя двадцать лет не осталось ни одного чистокровного Романова.

Выбор Елизаветы при поиске наследника пал на ее племянника, герцога Карла Петера Ульриха Голштейн-Готторпского, сына ее рано умершей сестры Анны, которую Петр Великий незадолго до своей смерти выдал замуж в Шлезвиг-Голштейн с перспективой русско-шведского союза. Поскольку герцоги являлись также наследниками шведского трона, то право на наследование имел и Карл Петер — внук Карла XII. Однако Елизавета в договоре, подписанном в Або в 1743 г., вынудила шведов отказаться от него. Со вступлением Петра III на полгода на русский престол в конце 1761 г. началось правление дома Романовых-Голштейн-Готторпов. Для того, чтобы защитить мужскую линию этой династии, его сын Павел I, не в последнюю очередь основываясь на своем горьком опыте, приобретенном благодаря своей матери Екатерине II, по поводу своей коронации 5 апреля 1797 г. издал закон о преемстве престола. Екатерина отстраняла нелюбимого сына, рожденного от нелюбимого мужа, от государственных дел, и только удар помешал ей исключить Павла из наследования в пользу своих внуков. Теперь «Учреждение об императорской фамилии», так называемая первая русская конституция, отменяло порядок престолонаследия, установленный Петром Великим, и устанавливало преимущественное право старшего сына (с титулом «цесаревич» для наследника престола). Другим членам семьи назначалось содержание (апанаж). В конце концов двор ежегодно получал из государственной казны 46 млн рублей.

Петр III, сам русский только наполовину, женился на немке Софии Фредерике Августе фон Анхальт-Цербстской, ставшей впоследствии Екатериной II. Ему подражали все его потомки, за исключением Александра III, женившегося на датчанке. В родстве были дома Гессен-Дармштадтский и Вюрттембергский (Павел I), Баден-Баденский (Александр I), Прусский (Николай I), еще раз Гессен-Дармштадтский (Александр II) и Гессенский (Николай II). Поэтому доля русской крови в династии настолько уменьшилась, что у последнего императора составляла всего 1/64. И это не просто математические забавы. Этот факт приобрел значение во время первой мировой войны, поскольку русские осознали, что ими правят, собственно говоря, противники — немцы. В прежние времена родство русского императора с немецкими курфюршескими домами очень часто сказывалось положительно: Александр I при Наполеоне протестовал против низложения своих южно- и западно-немецких родственников, Николай I имел особенно сердечные отношения с Гогенцоллернами, а русско-прусское и русско-германское сотрудничество на протяжении всего 19 в. в значительной степени вообще основывалось на этом: оно было невосприимчиво к панславистским нападкам и существовало между монархами даже в эпоху официального русско-французского содружества, когда Николай II и Вильгельм II в 1905 г. в Бьерке попытались вновь обрести старую основу. Однако во время первой мировой войны именно почти немецкое происхождение Николая II и полностью немецкое — его супруги Александры (Алисы Гессенской), которую считали немецким агентом, содействовало дискредитации династии и, в конце концов, ее краху.

Этот крах был тем более горьким, что с 1905 г. страна имела неплохой шанс превратиться в парламентскую монархию. Последние императоры уже давно не имели той самодержавной власти, с которой Иван IV некогда начал династию царей. Россия от автократии через стадии абсолютизма, просвещенного абсолютизма и позднего абсолютизма уже дошла до конституционной монархии.

Автократия на языке историков — это специфический термин для обозначения форм власти в Византии и России. Хотя слово «самодержавие» является современным и впервые встречается в России в «Манифесте о воцарении» Анны от 28 февраля 1730 г., но титул «самодержец» старый и уже в античные времена присваивался великим военным вождям. В Византии термин «автократор» сначала служил переводом римского слова «император», позже титулом императора, который должен был выражать происхождение власти непосредственно от Бога. В России с 90-х годов 15 в. он использовался только при случае, так что и здесь, как и в отношении царского титула, можно предположить, что верховенство ханов было только что «сброшено». Но тут также сохранилась греческая традиция, поскольку во внешнеполитических договорах титул появляется только после основания Московской патриархии в 1589 г., а во внутригосударственном обиходе только при новом формулировании официального титула в 1654 г. после присоединения Украины. Но, независимо от этих дат и уловок, можно (и принято было) обозначать эту систему как автократию уже задолго до этого и еще долго после этого.

Русское самодержавие имеет генуинный и византийский корни. Первый восходит к прочному положению, которое приобрели великие князья после распада Киевской Руси со второй половины 12 в. на северо-востоке (Владимиро-Суздальское княжество). Отличная от западноевропейской социальная структура (отсутствие третьего сословия, ленного дворянства), в частности, сыграла решающую роль в том, что здесь не произошло формирование феодализма в смысле делегирования властных прав и, тем самым, возникновение сепаратизма и (политических) сословий. В отсутствие теории неповиновения имели место только слабые протесты против все более усиливавшейся, в том числе и с помощью церкви, княжеской власти, которая вдобавок ориентировалась на монгольско-татарский пример. Византийский корень выразился в отношении власти к православной церкви, но прежде всего в «translatio imperii» после упадка Византии в 1453 г., то есть в том, что Россия стала преемницей Византии. Для практики, разумеется, было важнее царствование Ивана IV. Он хотел с помощью опричнины осуществить самодержавие в чистом виде и для этого создал государство в государстве, поскольку желал искоренить последние остатки так называемых претензий удельных князей на московский трон. Во время этого террора, оправдывавшего прозвище «Грозный», он нанес значительный урон высшему дворянству, боярству, тогда как низшее дворянство (служилое дворянство) и тогда, и позднее оказалось опорой самодержавия.

Разумеется, следует подчеркнуть, что опричнина была уродливым проявлением чрезмерного властолюбия. Иван IV без нее сыграл бы значительную роль в развитии самодержавия, которое он, первым из правителей, обосновал теоретически. Он укрепил государственный аппарат, усилил имперские притязания и реформировал правопорядок. Бесправность дворянства, в том числе и в отношении владения и физической неприкосновенности, является существенным признаком этой системы, которую, тем не менее, нельзя ставить наравне с деспотией: самодержец должен был соблюдать божественное и в значительной мере историческое право, а также наследственную легитимность, сообразно с которой преемник должен был принадлежать к династии.

Таким образом, самодержавие отличается от западноевропейских форм правления, прежде всего, отсутствием сословий и сословного личного права, приведшим к сверхвласти авторитарного правителя. Духовная изоляция от гуманизма, Ренессанса и рецепции римского права не оставляла места и для права неповиновения, которое церковь допускала только в единичных случаях. Из-за продолжительного правления одной династии только в 1610 г. была попытка подписания ограничительного акта, которая, как уже упоминалось, касалась только одного иностранного кандидата на трон. После выборов первого Романова подобные стремления снова ослабели, так как высшей целью всех участников после потрясений смуты было восстановление традиции и возврат к «старому доброму времени», то есть реставрация самодержавия.

Хотя смута вызвала определенное пробуждение общества и социальное беспокойство, которые продолжались весь 17 в., но самодержавный режим остался в принципе незатронутым. Приметы незначительных пока перемен стали появляться только после принятия западного абсолютизма с 80-х годов. Это принятие является частью так называемой европеизации, то есть импорта западноевропейских идей и товаров. Уже Федор Алексеевич хотел широко модернизировать свою страну и проект реформ, представленный в 1681 г. выходцами из низов, при определенных обстоятельствах мог бы привести к получению знатью права участвовать в решении государственных вопросов. Однако предприятие потерпело неудачу из-за противодействия церкви. Другую попытку аристократия предприняла в 1730 г. в форме ограничительного акта, на этот раз даже в отношении русской кандидатки Анны. План показал, что русская аристократия тем временем училась на примере соседей, в частности польских магнатов; правда, он также не удался, на этот раз из-за мощного протеста генералитета и низшего дворянства, которое все еще являлось социальной опорой государя или государыни. Таким образом, потерпели неудачу олигархия и, прежде всего, попытка установить такой порядок, при котором источником высшей власти был бы закон, а не монарх.

Между «боярской попыткой» 1681 г. и проектом Верховного тайного совета 1730 г. находится царствование Петра Великого, которому, хотя и не без противоречий, удалось модернизировать страну в направлении абсолютизма, не отказываясь от унаследованной полноты власти. Изменить социальный порядок он не мог (в отношении отсутствовавшего третьего сословия) и не хотел (в отношении крепостного права), но им даже не была отменена принудительная служба дворянства. Это означает, что на старорусское самодержавие всего лишь была наброшена личина западного абсолютизма (меркантилизм, дворцовая жизнь, обоснование легитимности на основании общего блага, правовые прецеденты и т. д.). Будучи бессословной формой власти, самодержавие в России уже долго практиковало то, что западные монархи только пытались сделать. Поэтому можно говорить о «самодержавном абсолютизме» — автократическом ядре и абсолютистской оболочке.

Однако в 18 в. «бессословность» стала представлять собой все большую проблему. Как бы ни пытался абсолютизм повсеместно в Европе во время короткой фазы нахождения его в чистой форме обойтись без сословий («lеgibus absolutus»), но вскоре снова ощущал настоятельную потребность в сотрудничестве с ними, а старые права и так уже нельзя было надолго заглушить. В России самое позднее Петр II и Екатерина II, которые как «просвещенные» монархи ориентировались на немецкую модель, ощутили, что без сословных структур дело не идет. Петр III наконец освободил дворянство от принудительной службы, Екатерина II окончательно дала ему сословное управление и гарантию собственности и даже стремилась — хотя и безуспешно — создать третье сословие. Однако сословные структуры практически нельзя было создать сверху. Тем не менее у русского дворянства, благодаря продолжительной предыстории, этот процесс проходил относительно успешно. Для третьего сословия инициативы Екатерины стали ощутимы только в середине 19 в., тем более что лишь тогда постепенно развивалась промышленная революция. Таким образом, современное общество возникло в России только после отмены крепостного права Александром II в 1861 г.

Из-за такого опоздания сохранялся перевес власти. Екатерина обосновывала необходимость самодержавия размерами страны, Николай I защищал ее еще более жестко, хотя имущественное давление администрации и полномочия бюрократии все более и более осложняли личный режим. Однако до революции при этих обстоятельствах в 19 в. дело не дошло, хотя знатные гвардейские офицеры, декабристы, в 1825 г. предприняли попытку установления конституционной монархии или даже республики. Другие революционные попытки были полвека спустя остановлены Большими реформами, которые, наряду с освобождением крестьян, принесли и многие другие послабления и успехи. С этим связано и первое формальное ограничение самодержца, а именно введение несменяемости судей судебной реформой 20 ноября 1864 г. С этого момента можно говорить о «позднем абсолютизме», чтобы охарактеризовать анахронизм формы правления.

Вопрос о том, в какой мере Российская империя 19 в. стояла на пути к правовому государству, часто оспаривается исследователями. В законодательстве имеется немало признаков и доказательств того, что в жестком процессе передела власти очень медленно, но обретали почву под ногами общественные институты, например, предводители дворянства или «земства» (органы самоуправления в провинции), хотя, с другой стороны, правительство могло практически ограничить независимость судов, используя подсудность чрезвычайным и военным судам. И Николай II еще 17 января 1896 г. говорил об участии общества в управлении государством, как о «бессмысленных мечтаниях».

Проблема состояла не в том, что реформ в России не было, а в том, что все реформы, прежде всего освобождение крестьян, оставались лишь полумерами, поскольку императоры не хотели отказываться от своей власти. В конце концов неизбежным было возмущение, которое выразилось в трех революциях.

Первая революция произошла в 1905 г. и в соответствии с буквой закона отметила конец абсолютизма. «Бессмысленные мечтания» теперь были претворены в жизнь, благодаря инициативе прежнего министра финансов, посредника в Портсмутском мире с Японией, а ныне премьер-министра Сергея Витте. Он принудил Николая II к изданию Октябрьского манифеста 17 октября 1905 г., важнейшие положения которого касались учреждения парламента (думы) и гарантии буржуазных свобод. Хотя слово «конституция» еще не прозвучало и учредительное собрание также не было предусмотрено, хотя многое осталось неясным, но нет сомнения в том, что было предусмотрено фактическое ослабление власти императора, которое было осуществлено в следующем году конституцией 23 апреля, названной «основными законами». Правда, по сравнению с Октябрьским манифестом в ней после спада революционных восстаний преобладали консервативные основные черты — например, относительно реализации широкого избирательного права противодействовала вторая дума, но тем не менее началась эпоха парламентской монархии. Слово «самодержец» выражало почтительность, но было лишено смысла, впервые при нем отсутствовало определение «неограниченный». Все решения императора должны были быть скреплены подписью премьер министра. Несмотря на это у него еще оставалось много полномочий, и правительства находились в его распоряжении, прежде всего для принятия чрезвычайных мер. По-прежнему идут горячие споры о том, является ли обоснованным словосочетание «мнимый конституционализм», образованное тогда Максом Вебером. При этом часто забывают, что уже только само существование Государственной думы в годы реакции с 1907 г. изменило политический климат в стране.

Это особенно проявилось во время первой мировой войны, когда из-за ухудшения положения произошло резкое полевение, которое привело в оппозицию даже правых либералов. Наконец, в Февральской революции 1917 г. политическая инициатива исходила именно от думы, эмиссары которой 2 марта в Пскове вынудили императора отречься от престола. При этом Николай II не думал о конце монархии: поскольку наследник престола страдал гемофилией, он отрекся в пользу своего брата, великого князя Михаила. Михаил на следующий день отказался взять на себя ответственность и предоставил принятие решения о форме правления вновь образованному Временному правительству, премьер-министр которого Львов был назначен еще Николаем, или будущему Учредительному собранию. 1 сентября 1917 г. Временное правительство после долгого промедления объявило Россию Республикой.

На этом окончилась история дома Романовых или Романовых-Голштейн-Готторпов, как правящей династии. Несколько позже вынуждены были оставить свои троны и Гогенцоллерны в Германии, и Габсбурги в Австро-Венгрии, и германские князья. Их время повсюду заканчивалось, но в России оно закончилось кроваво. Последний российский император и его семья были арестованы, подвергнуты домашнему аресту и допросу в Царском Селе, в конце апреля вывезены для безопасности в Тобольск по приказу Временного правительства (с августа 1917 г.) и большевиков (с конца 1917 г.). В разгар гражданской войны в ночь с 16 на 17 июля (по н.с.) они были убиты в Екатеринбурге по приказу Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Уральской области и, вероятно, даже самого Ленина, во всяком случае с позднейшего одобрения Центрального комитета Коммунистической партии. Предложение об отъезде царской семьи в Англию было вскоре снова отклонено Георгом V. Останки царской семьи найдены только в 1979 г. Михаил был расстрелян в Перми уже 13 июня. После этого претензии на трон предъявил в эмиграции кузен Николая II, принявший в 1924 г. титул императора Кирилла I (1876 1938 гг.).

В настоящее время в России нет движения за восстановление монархии, которое можно было бы принимать всерьез. Идея объединения ей также неприсуща, тем более что с начала 18 в. она больше не владела и императорами. Мероприятия Петра I создали тогда глубокую пропасть в обществе: часть верхних слоев общества была переориентирована им на западный образ жизни, остальная часть и широкие массы народа видели в нем скорее антихриста. Отношение к Петру и «европеизации» разделило умы, хотя его дочери Елизавете до определенной степени удалось примирить население с реформами. Однако в первой половине 19 в. усилился спор, который, впрочем, разгорелся и в историографии: снова дискуссия между так называемыми «славянофилами» и «западниками». В то время как последние изначально одобряли мероприятия Петра и курс современных им правительств, славянофилы, которые в сущности были русофилами, создавали первую независимую русскую идеологию, в основе которой были осуждение Петра Великого, романтическое прославление религиозных, культурных и социальных традиций допетровского периода и миф об органической связи между царем и народом. В этом отношении они находились в оппозиции к правительствам 19 в. Однако, поскольку западники радикализовались во второй половине столетия, гак как реформы, по их мнению, осуществлялись недостаточно широко, то они, естественно, были также неугодны правительству. Цари, как уже было сказано, ни в коем случае не могли играть здесь интегративной роли: Николай I считался оплотом реакции, Александр II все больше становился антилибералом и должен был заплатить за это жизнью, правление Александра III даже носит в историографии название «эпоха реакции», и то же самое касается первой половины царствования Николая II. Без сомнения, «интеллигенция» между 1825 и 1905 гг. вообще не могла, а между 1907 и 1917 гг. лишь условно могла интегрироваться в систему.

Эти замечания ни в коем случае не должны преуменьшить достижений царей в создании Московской и Российской империй и в сохранении положения России как великой державы. Надеюсь, что читатель найдет на последующих страницах интересующую его информацию.

Иван IV, род. 29.8.1530 г. в Коломенском под Москвой; великий князь с 4.12.1533 г., коронация 16.1.1547 г.; умер 18.3.1584 г. в Александровой слободе (сегодня Александровск), похоронен под именем инока Ионы в Кремле. Отец — великий князь Василий III Иванович (1479/1505 3.12.1533), мать Елена Глинская (регентша с 1533 но 1538 г., умерла 4.4.1538 г.). Первый брак с Анастасией Романовой (примерно 1530/32 7.8.1560); дети: Анна (10.8.1549— 20.7.1550), Мария (17.3.1551–1551), Дмитрий (окг. 1552 — 6.6.1553), Иван (28.3.1554 — 19.11.1581), Евдокия (28.2.1556 — июнь 1558), Федор (31.5.1557 — 6.1.1598, царь 1584–1598). Второй брак 21.8.1561 г. с Кученей Темрюковной из Кабарды, русское имя Мария Черкасская (умерла 6.9.1569 г.). Третий брак 28.10.1571 г. с Марией Собакиной (умерла 13.11.1571 г.). Четвертый брак 28.4.1572 г. с Аштой-Марией Колтовской (в сентябре 1572 г. сослана в монастырь под именем инокини Дарьи, умерла в августе 1626 г.). Пятый брак в 1575 г. с Анной Васильчиковой (умерла в 1576 г.). Шестой брак в 1579 г. с Василисой Мелентьевой (умерла в 1580 г.). Седьмой брак 6.9.1580 г. с Марией Нагой (с 1592 г. инокиня Марфа, умерла в 1612 г.); сын Дмитрий (19.10.1582- 15.5.1591).

Царь Иван Грозный стал воплощением древнерусской империи, «Московии», аналогично тому, как император Петр I «Великий» — олицетворением другой, европеизированной санкт-петербургской России. Однако, в то время как почетное звание было дано Петру I придворными при его жизни (см. главу «Петр Великий»), то прозвище «Грозный» в России присоединили к имени Ивана IV только потомки. В западных странах современники называли Ивана IV «тираном». Однако венский посланник Зигмунд фон Херберштайн использовал это выражение уже применительно к царствованию отца Ивана, Василия III (1505–1533), которое западному наблюдателю представлялось суровым.

То, что рассказывали в России 19 в. об Иване IV любопытному иностранцу, отражено, кроме прочего, в «Путешествии по России» Александра Дюма-старшего: смутные, путаные, странные истории. В 20 в. «грозность» Ивана IV приобрела актуальность с интересной стороны: для объяснения террора при Иосифе Сталине. Но между холодным убийством при Сталине и карающим, сеющим «ужас и повиновение» забивании до смерти при царе мало общего. Правда, можно видеть связующее звено во все возрастающем патологическом недоверии как к самым приближенным людям, так и к порабощенному народу.

Из обширных фондов русских источников, сообщений западных наблюдателей и, прежде всего, из его собственных произведений можно увидеть за скованным традицией и церемониалом сановником противоречивую личность царя Ивана IV, первого русского государя. Свою теологическую начитанность Иван IV доказал своему окружению в религиозной беседе с иезуитом Антонио Поссевино, протестантским священником Яном Рокитой и лютеранами, такими как англиканцы. Кроме того, он сочинял литургические гимны в честь архангела Михаила под ироничным псевдонимом Парфений Юродивый и, возможно, даже перекладывал их на музыку. В его политических высказываниях, прежде всего в красноречивых письмах, за фасадом традиционной письменной культуры постоянно проглядывает пренебрегающая всеми правилами агрессивность, вспыльчивость, которая, пожалуй, была частью его личности. Он груб даже по отношению к английской королеве Елизавете I, называет девственницу «засидевшейся в девках». Язвительные высказывания в письмах к шведскому королю Эрику XIV не с чем сравнить в международной переписке между монархами. Человек, получивший консервативное образование, имевший в высшей степени чувствительный ум и мечущуюся между страхом и яростью душу в измученном, болями теле,_^_ такова хотя и стереотипная, но, пожалуй, наиболее близко выражающая сущность Ивана IV характеристика.

Иван IV Васильевич родился в ночь с 28 на 29 августа 1530 г. Это был долгожданный наследник великого князя Василия III, которому было тогда уже больше пятидесяти лет. Ради наследника трона Василий заточил в монастырь свою первую супругу и взял в жены Елену Глинскую, девушку, происходившую из западно-русского аристократического рода. Однако с момента женитьбы в 1526 г. до рождения наследника престола прошло еще четыре долгих года, полных обетов, поездок на богомолье, благотворительности и, вероятно, менее благочестивых заклинаний. В честь рождения (или во исполнение обета) счастливый отец поручил итальянскому архитектору построить совершенно особенную церковь, церковь Вознесения Христова в летней резиденции Коломенское, которая в виде 65-метрового пилона возвышается на крутом берегу Москва-реки и является, пожалуй, самой современной приметой, сопровождавшей рождение Ивана IV. В остальном новорожденный был окружен средневековой магией: Василий III привез Ивана на крестины в Троице-Сергиев монастырь, старые-престарые иноки вынули его из купели, отец сам положил его на руку святого Сергия Радонежского… Младенец стал еще более дорогим в глазах отца, когда стало очевидно, что его брат Георгий, родившийся в 1532 г., слабоумный.

Вскоре после этого, 4 декабря 1533 г., великий князь Василий III умер, оставив после себя окрепшую и мощную империю, имевшую, однако, слабое место: номинально власть перешла к малолетнему ребенку, и до вступления на престол Ивана IV (1547 г.) центральная власть стала игрушкой в руках борющихся сторон. Хотя вдова не обладала династической властью, однако оказалась на удивление активной: лишила власти опекунский совет, названный у смертного одра Василия III, до того как он начал действовать, и с помощью своего фаворита организовала заключение в тюрьму обоих братьев Василия III, то есть насильственно осуществила право первородства вопреки традиционному, все еще конкурирующему праву сеньората, согласно которому наследовал старший в роду. Однако ей удалось удержаться в центре кровавого соперничества могучих княжеских кланов всего несколько лет. Хотя она и погубила братьев Василия III, но через три месяца после смерти младшего из них умерла и сама регентша — за границей поговаривали об отравлении.

Насколько можно предположить, осиротевший на восьмом году жизни великий князь вырос в Кремле под надеж ной охраной, поскольку от его персоны зависела законность партий, действовавших от его имени. После смерти матери подростку позволили расти традиционным образом, за исключением представительских обязанностей, и, по свидетельству князя Курбского, предоставили диким развлечениям его аристократических ровесников. Сам царь Иван IV, окидывая взглядом прошлое, рисовал свое детство в очень темных красках, хотя он и не мог рассказать об ужасном ключевом событии такого рода, какое запечатлелось в памяти десятилетнего Петра I (см. главу «Иван V и регентша Софья»), Тем не менее противоречие между разыгрываемым всемогуществом и фактическим безвластием, между коленопреклоненной покорностью, с одной стороны, и грубым пренебрежением с другой стороны, могли развить в чувствительном мальчике нс только недоверие к двору, но и двойственное отношение к самому Кремлю. После большого отъезда из Кремля в 1564 г. он избегал этого места.

Первый политический сигнал со стороны Ивана IV считается настолько характерным для его рано проявившейся жестокости, что об этом можно прочесть почти во всех книгах о нем: в 1543 г. Иван IV прекратил правление могучего восточно-русского клана Рюриковичей, князей Шуйских, велев передать его главу псарям, которые его убили. Чаще всего пишут, что Иван IV якобы отдал его на растерзание собакам, но в источниках об этом речь не идет. Тем не менее князь Дндрей Шуйский, проведший долгое время в заточении во время правления матери Ивана IV, стал первым в длинном ряду тех вельмож, которых убили по приказу Ивана IV, отказав им в духовной поддержке, прежде всего в исповеди. Правда, остается открытым вопрос о том, принадлежала ли инициатива в выборе позорной смерти тринадцатилетнему подростку, или же идея была подана ему членом конкурирующего клана Глинских — дядей со стороны матери. Как отмечается в летописи, казнь князя и ссылка других членов рода Рюриковичей вызвали шок: «С того времени, бояре начали иметь страх от государя и покорность». Это выражение характеризует сущность прозвища «Грозный» — оно означает «страх и покорность» вельмож, то есть старый идеал могучей монархии, решающее условие мира и права в империи, причем не только в глазах русских. Хотя о царе Иване IV сообщается много такого, что позволяет считать его прозвище обоснованным, это все же ничего не изменяет в заключение о том, что прозвище первоначально имело в виду не обиходное значение слова «грозный», а политическую жесткость.

Год 1547 принес Ивану IV коронацию и женитьбу на Анастасии Романовой. Жену ему нашли из влиятельного московского боярского рода, а не из княжеской семьи, происходящей от Рюрика. Предположительно она была компромиссной кандидаткой с точки зрения ревниво соблюдаемого баланса между могущественными княжескими родами. После пресечения московской линии Рюриковичей (1598 г.) во время переговоров 1612–1613 гг. перед царским выбором Анастасия служила узаконивающей точкой соприкосновения для династии Романовых (см. главу «Михаил Федорович»). Еще до свадьбы 16 января 1547 г. митрополит Макарий короновал Ивана IV как «царя всея Руси», не получив предварительного согласия православного патриарха. Макарий очень хорошо знал, что митрополит не имел для этого никакого законного права, однако он по праву предполагал, что фактический вес Московской империи в православном христианстве позволял таким образом узурпировать титул. Хотя царский титул уже на протяжении веков использовался в церковной риторике, однако в политической сфере, не считая случайных исключений, имевших место с конца 15 в., для обозначения московских правителей использовали титулы «великий князь» и «государь», а за границей «Magnus Dux», то есть «великий герцог». В первом европейском справочнике по России «Rerum moscoviticarum Commentarii» Зигмунда фон Херберштайна (Вена, 1549 г.) встречаются апологетические размышления о проблематике русского царского титула, за которой бдительно следили из Польши.

Внутриполитический смысл нового титула выразился в регламенте коронации. Она происходила по модифицированному византийскому ритуалу, однако использованные при этом регалии были взяты из фамильной сокровищницы: отороченная мехом шапка Мономаха восточной работы послужила короной; ее дополнили наплечным украшением византийского типа, названным бармами, и нагрудным крестом. Скипетр и держава остались с более поздних времен. Без сомнения, митрополит Макарий, по-отечески наставлявший Ивана IV, внушил подростку желание короноваться и принять царский титул — только духовенство располагало соответствующими знаниями, только имперскую церковь можно назвать институтом, извлекшим выгоду из этого акта. Коронация фактически означала взятие Ивана IV под опеку духовенства, поскольку теперь сдало возможным подчинить преемственное титулование правителей с выражаемым ею политическим прагматизмом религиозному принципу. Теперь власть была поставлена в рамки «вселенской империи», искупительной концепции, лелеемой православной церковью со времен падения Византийской империи 1453 г. и сформулированной в России еще около 1500 г. в доктрине «третьего Рима». «Святой басилей и автократор римлян» спустя почти столетие нашел преемника в Москве «третьем Риме», правда, не в смысле пропагандируемой Западом идеи «византийского наследства». Иван IV так же мало ссылался на этот. генеалогический ранг, как и его отец Василий III, который, будучи сыном царевны Зои-Софьи Палеолог, происходил из византийского императорского дома.

Первые месяцы 1547 г. были в Москве временем политических и религиозных праздников, однако страна страдала от последствий неурожая. В столице двумя пожарами в апреле была уничтожена значительная часть торговых и ремесленных кварталов. Другие признаки божественного гнева, такие, как падение большого колокола и пророчества юродивого, казалось, были только прологом крупных пожаров 21 июня, обративших Москву в пепел. Погибло огромное количество людей, сам митрополит. Макарий получил тяжелые ранения во время бегства из горящего Кремля. Поиск козлов отпущения обратился против родственников по материнской линии, которые все еще считались иностранцами: бабку Ивана обвинили в том, что она колдовством вызвала пожар в городе, одного из его дядей убили в кафедральном соборе Кремля. Толпа народа даже собралась перед летней резиденцией, чтобы потребовать у царя выдачи его родственников, но была разогнана силой оружия. Возможно, эта конфронтация помогла молодому царю осознать, какая опасность заключалась в непредсказуемости действий возмущенных народных масс, угрожающей даже «боговенчанному царю».

Со вступлением на престол для Ивана IV начался период напряженной реформаторской деятельности. Еще в 1547 г. он принял участие в работе первого синода для унификации русского церковного календаря, в конце года он сопровождал зимний поход на казанских татар, уже как император, ведущий «священную войну». Группа молодых людей, которые сплотились вокруг юного царя после шока пожаров и народного бунта, позднее была названа «избранной радой». В этом кружке советников решающие роли играли протопоп Сильвестр, неофициальный духовник Ивана и, несомненно, пособник державшегося на заднем плане митрополита, и сын дипломата Алексей Адашев. Князь Андрей Курбский, почти ровесник Ивана IV, как, пожалуй, и другие представители знати, относились к тому кругу людей, которые готовы были сделать все от них зависящее для выздоровления государства. Заявленной целью реформаторов было устранение недостатков, накопившихся за годы несовершеннолетия Ивана, то есть возврат к «старому доброму обществу». Однако этот лозунг чаще использовался в истории для камуфлирования модернизации, прежде всего тогда, когда изменения внутри страны должны были служить целям внешней экспансии, как это было в России около середины 16 в.

Русская церковь в 1547 г. поставила православного царя в рамки строгих религиозно-моральных норм. Через протопопа Сильвестра, как можно узнать не, только из собственных произведений Ивана, ему предъявлялись такие требования, которые были на грани применения духовного насилия. Под этим влиянием Иван IV проявил реформаторскую активность, которая наложила отпечаток на последующие годы.

Важной реформой с целью централизации церкви было создание единого церковного календаря и канонизация русских национальных святых в 1547 и 1549 гг.; в 1550 г. была завершена новая редакция Судебника 1497 г., который больше не соответствовал требованиям централизованной монархии. Параллельно осуществлялась широкая реформа управления, начавшаяся с деревенского самоуправления и дошедшая до назначения наместников. При этом можно увидеть и структурные новшества, такие, как введение выплаты чиновникам жалованья из казны вместо кормления за счет уездов. Наряду с рационализацией управления проходила и модернизация армии, прежде всего организация постоянного стрелецкого войска. Но деятельность распространялась и на другие сферы: реформа мер и весов, организация системы органов центрального управления приказов, таких, как Посольский, Разбойный, Тюремный и т. д. Этими годами следует датировать и первые анонимные печатные книги.

Царь поддерживал проекты реформ важным внутриполитическим новшеством, а именно: введением государственных собраний (соборов) (которые, правда, по сравнению с немецкими или даже польскими рейхстагами были лишь символическими собраниями). По-видимому, в дополнение к ежегодному собранию архиереев с 1549 г. проходили совместные совещания иерархов и аристократии; впервые достаточно подтверждено документами проведение собрания с представителями из разных частей страны в 1566 г.

Принципиальное совещание царя, иерархов и аристократии по поводу религиозно-морального состояния общества произошло в 1551 г. на Стоглавном соборе. Он был назван так из-за повестки дня, содержавшей сто вопросов и разработанной под личным руководством царя. Иван IV, по почетному праву, которым обладал еще византийский император, открыл собор обращением, предложил перечень вопросов и принял участие в совещаниях. Во вступительном слове Иван IV призвал епископат поставить православное общество под власть священного писания, «для поправления благой законности церкви и правого царского законодательства и всего порядка в стране». Подготовительные совещания выявили большие отличия от наброска картины «третьего Рима», «Священной Руси», так что молодого царя, по-видимому, охватывало отчаяние, когда он рассматривал общественную реальность или ее отражение в сочинениях критиков. Вопросы, сформулированные Иваном IV и его советниками, по сути являются упреками духовенству и упреками государя самому себе. Вместе с ответами архиереев они образуют самокритичную опись, составленную с консервативных позиций. Запущенность приходов и монастырей: от разрушения зданий церквей, необразованности и пьянства до коррумпированности общественных благотворительных учреждений, невыносимое для консервативных сторонников безбрачия состояние нравственности, — все это темы, раскрытие и общественное обсуждение которых обнаруживают усилия царя, направленные на оздоровление православного общества. В те годы был составлен «Домострой» протопопа Сильвестра, авторитарный устав ведения богатого хозяйства в строго христианском духе, содержавший традиционные нормы для основной ячейки общества.

Иван IV и его «избранная рада» обладали достаточной самоуверенностью и решительностью, чтобы параллельно с внутренними реформами начать осуществление наступательной политики в отношении государств-преемников Золотой Орды, в частности Казанского ханства на Средней Волге. Трижды Иван IV лично возглавлял походы против казанских татар, первый раз зимой 1547/48 гг., затем еще раз в 1549/50 гг., но успеху помешала ранняя оттепель. Триумф принес только третий удар, когда непосредственно напротив Казани был построен форпост, в котором можно было расположить артиллерию и запасы, что сделало возможным летний поход через «Дикое поле». 2 октября 1552 г. царь Иван IV с помощью западных минных дел мастеров, наконец, штурмовал крепость и уничтожил «исламскую орду». Город Казань был освящен по христианскому обычаю и заселен русскими. Теперь в руках царя был ключ от Сибири. Войны, которые велись очень жестоко, еще не полностью сломили сопротивление казанских татар, а Сибирское ханство уже выразило покорность русскому царю. В следующем году было окончательно завоевано Астраханское ханство в устье Волги. Таким образом, Иван IV перевернул «татарское ярмо», потому что сейчас русский царь властвовал над татарскими царствами, называл Чингисидов своими вассалами, добавил к своему титулу «царь Казанский, царь Астраханский». На азиатском пространстве русского государя с тех пор называли «белым царем», что значит «император Запада».

От Казани открывались водные пути на Средний Урал с его месторождениями руды, а оттуда — в Сибирь. Еще при жизни Ивана IV в 1581–1582 гг. казачий атаман Ермак по поручению семьи предпринимателей Строгановых вел первые бои с сибирскими татарами. Из Астрахани Иван IV поспешил в северное предгорье Кавказа и открыл путь к христианским государствам грузин и армян. Наконец ничто не стояло на пути прямых связей с Персией.

Завоевание Астрахани русской империей угрожало жизненным интересам Турции, поскольку через дельту Волги до тех пор проходил важнейший путь, связывавший центрально-азиатские тюркские народы с западно-тюркской Османской империей и Меккой. Поэтому султан Селим II и крымский хан в 1569 г. попытались вернуть Астрахань грандиозным походом (с первой попыткой прорыть канал между Волгой и Доном), но напрасно: Иван IV окончательно разъединил тюркские народы.

Завоеванием татарских ханств Иван IV сделал решающий шаг к превращению России в многонациональную империю, поскольку несмотря на многолетнюю истребительную войну, организованную колонизацию и руководимую государством христианскую миссионерскую деятельность регионы на Средней и Нижней Волге оставались мусульманскими, даже маленькие народности не поддавались русификации.

Проснувшееся еще в детстве недоверие Ивана IV к своему окружению искало себе все новую и новую пищу, прежде всего с того времени, как царь предъявил приближенным новые требования. Однако в политической структуре Московского царства было так же мало места для безусловного подчинения аристократии и церковных иерархов воле «боговенчанного царя», как и до этого в Византийской империи. Сколько бы ни хотел Иван IV как «император, ведущий священную войну», торжествовать победу над татарскими царствами, но военные и политические действия за него осуществляли другие, и его чувствительный ум отмечал некоторую деталь, которая бросала тень на саму победу над Казанью. Его недоверие превратилось в глубокую пропасть полгода спустя, когда в. марте 1553 г. царь так тяжело заболел, что были приняты меры на случай его смерти. Аналогично тому, как его отец в 1533 г. позаботился о защите трехлетнего царевича от взрослых братьев, Иван IV потребовал присягнуть младенцу Дмитрию, родившемуся в октябре 1552 г. Политический разум должен был бы говорить в пользу двоюродного брата и ровесника Ивана, Владимира Андреевича. Под давлением решительных сторонников царя вельможи, и сам Владимир Андреевич, повиновались, однако от присяги по принуждению можно было бы отречься. Сопротивление воз ведению на русский престол малолетнего ребенка затронуло ближайшее окружение царя, даже Сильвестр, духовник Ивана, казалось, предал его. Случай, который, пожалуй, стал трагедией для самого царя, вероятно, уладил ситуацию для советника Ивана: царь оказался виновником последовавшей вскоре смерти маленького Дмитрия. Выздоровев, царь, вопреки советам, взял его с собой на богомолье по святым монастырям северной Руси. Во время поездки нянька и ребенок упали в воду со сходней, и первенец Ивана умер.

Жена Ивана, Анастасия Романова, относилась к тем людям, которым царь полностью доверял и у которых он пользовался безграничной любовью. Однако здоровье молодой женщины было подорвано ежегодными беременностями и ранней смертью детей. Она умерла в августе 1560 г., после того, как подарила царю еще двух сыновей. Вскоре под влиянием митрополита было решено, что следующую супругу нужно искать за границей, но ни шведский дом Ваза, ни Ягеллоны не желали соединиться с московскими Рюриковичами. Эрик XIV в 1560 г. только сел на шведский трон и вообще избегал какого-либо ответа. Принцессы из дома Ягеллонов после упорных переговоров были отвергнуты по политическим и религиозным соображениям. Царь должен был воспринять эти отказы как оскорбление. Позже его политические действия в отношении Швеции показали, что он руководствовался чувством личной мести. Унижения 1560 г. привели к тому, что Иван IV вплоть до 1568 г. весьма настойчиво пытался заполучить руку Катарины из дома Ягеллонов, выданной замуж в Швецию. Лишь свержение душевнобольного короля Эрика XIV помешало тому, чтобы эта его невестка досталась царю в качестве ли заклада, заложницы либо супруги — для наследования польского престола.

Осознание того, что западное зарубежье закрыто, никоим образом не означало, что Иван IV снова должен был искать себе жену из русской знати. Ни один из московских кланов не хотел открыть другому доступ к царю. Род Романовых, окружавший царя, больше всего опасался за свое ключевое положение. Оба здоровых царевича были гарантией сохранения династии; их дядья с материнской стороны ловко и в своих собственных интересах заботились о том, чтобы не было никакой конкуренции со стороны равного по происхождению рода. Таким образом, Кремль распорядился искать невесту в предгорьях Кавказа, среди находившихся в относительной зависимости, еще преимущественно языческих княжеских родов. Спустя короткое время царю посватали дочь черкесского князя, уже породненного с Романовыми. Она была крещена, получила при крещении имя Мария и в июле 1561 г. стала второй супругой Ивана IV. После ее смерти в 1569 г. Иван IV — теперь уже следуя своим личным импульсам — еще несколько раз вступал в брак, причем браки с четвертого по седьмой, согласно каноническому праву, были недействительными.

Завоевания на востоке и северо-востоке предоставили царю интересные возможности для извлечения выгоды из постоянной борьбы между персидским и турецко-османским государствами. Мусульманские князья в предгорьях Кавказа подчинились Руси, христианские народы на центральном Кавказе надеялись на великую христианскую державу на севере. Крымское ханство, хотя и входило в состав Османской империи, переживало период ослабления и, как показали операции казаков в 50-е годы, могло быть ограничено Крымским полуостровом. Казалось, что возникла благоприятная возможность для присоединения тех плодородных населенных областей, которые только два века спустя были завоеваны Екатериной II (см. главу «Екатерина II»).

С 1553 г. английские торговые суда открыли морской путь вокруг мыса Нордкап в Белое море и попадали оттуда в Москву. Им тоже стало понятно, что сильные политические позиции России создают заманчивые возможности для торговли с Востоком. Агент вновь образованной «Muscovy Company» Энтони Дженкинсон по поручению царя составил первую современную карту Каспийского моря и прилегающего региона. Иван IV видел в новом морском пути в Англию возможность обойти политику эмбарго западных соседей, веками душившую все западные связи России, и, кроме того, приобрести мощного союзника в их тылу. Широкие привилегии и монополии возмещали англичанам большие потери на опасном пути вокруг мыса Нордкап. При посредничестве английского двора в Москве во время войны на Балтийском море осуществлялись важнейшие контакты царя с Западной Европой. Ориентация на Англию позднее имела для Ивана IV и личный аспект: до самой своей смерти он неоднократно вел переговоры с королевой Елизаветой I о гарантии предоставления убежища и возможном браке с англичанкой. В голове царя, очевидно, засела навязчивая идея о бегстве от своих обязанностей.

Совершенно неожиданно — и очевидно против воли своих прежних советчиков — Иван IV в 1557–1558 гг. повернул наступательные средства империи с юго-востока на северо-запад. Желанным поводом стал спор о «Дерптском оброке». Город Дерпт (по-эстонски Тарту) в историческом сознании царя был «отцовским наследием», так как на этом самом месте в 1030 г. великим князем Ярославом Мудрым была основана русская крепость Юрьев. Удары для запугивания балтийцев из-за недостаточного сопротивления вскоре перешли в Ливонскую войну, неспровоцированную наступательную войну против дезорганизованного соседа. Нападением на Ливонию, то есть прежде всего на ливонскую ветвь Немецкого ордена, Иван IV начал серию северных войн за господство над Прибалтикой, которые продолжались и после царствования Петра I до аннексии Финляндии в 1808 1809 гг. Однако стратегия царя не оправдалась, так как после разрушения буферного древнеливонского государства он оказался в состоянии конфронтации с остальными балтийскими соседями. С Данией, традиционным партнером России, удалось найти модус вивенди, однако с 1561 до 1583 г. Россия непрерывно противостояла в изнурительных войнах Польско-Литовскому государству и крепнущей шведской монархии.

Армии Ивана IV состояли большей частью из кавалерии его новых подданных, татар, специализировавшихся на разграблении и опустошении равнинных земель. Русские веками испытывали на собственной шкуре скорость наносимых ими ударов, необыкновенную разрушительную силу этой легкой кавалерии, теперь эта тактика ведения боя была обращена против Ливонии. С начала 1558 г. русско-татарские войска опустошали Ливонию до ворот Риги и Ревеля, многие крепости, которые недостаточно защищали плохо оплачиваемые солдаты, были завоеваны. В июле 1558 г. почти без сопротивления капитулировал Дерпт. Депортация части населения Дерпта (в 1565 г. за ней последовали остальные) в восточную Россию, раздел земли между русскими служилыми дворянами давали по пять, что царь начал аннексию Ливонии.

Ужас разорения вызвал в Ливонии и Германской империи волну прокламаций, в которых «зверства московитов» рисовались в таких же красках, как до сих пор «зверства турок». Словами и рисунками на примерах злодеяний в Ливонии наглядно показывалась грозность русского царя, к чему вскоре добавились и новости о внутриполитическом деспотизме Ивана IV начиная с 1565 г. Эти прокламации создали образ «московского тирана» в общественном мнении Германии, однако они не достигли своей подлинной цели — политического эффекта, выразившегося бы в военной помощи. Хотя рейхстаг и принял решение о субсидиях, но они не могли быть выплачены; кайзер предупреждал московского царя, но балтийцы остались один на один с русско-татарской военной мощью. Ливонские власти вынуждены были в 1561 г. подчиниться польской или шведской короне, тем самым Ливония прекратила свое существование.

Война с Польско-Литовским государством пока приносила Ивану IV военные успехи, но параллельно с этим появлялись и угрожающие признаки будущих поражений. Завоевание Полоцка на Западной Двине было вторым военным триумфом после завоевания Казани, который Иван IV мог приписать себе самому. В феврале 1563 г. он лично принял капитуляцию города Полоцка. Для него это было возвратом старейшего русского княжества, «наследника Киева», еще одним шагом к «собиранию Руси».

С тех пор как война против Ливонии перешла в борьбу с могущественным Польско-Литовским государством, царь снова и снова видел перед собой обман и предательство, действительные и мнимые. Он испытал горькое разочарование, когда главнокомандующий русских войск в Ливонии, товарищ юности Ивана IV князь Андрей Курбский переметнулся на польскую сторону. Князь Курбский был щедро вознагражден и высоко почитаем как вассал короля Сигизмунда II Августа. Послав царю с другой стороны фронта оправдательную и укоризненную эпистолию, он начал знаменитую переписку между самодержцем и верным своему сословию боярином, подлинность которой, вероятно, несправедливо оспаривалась.

Примеру князя Курбского последовали менее важные персоны, иные были арестованы по подозрению или доносу, иногда насильно пострижены в монахи. Кровавая расправа с опытными полководцами и политиками, начатая еще в 1560 г. ссылкой Алексея Адашева и протопопа Сильвестра, распространилась на всех членов «избранной рады» и значительно сократила элиту, прежде близкую к царю, который начал окружать себя второстепенными личностями, иногда сомнительными иностранцами.

Очевидное противоречие между годами насыщенными внутриполитическими реформами и внешнеполитически ми успехами, и последовавшими за 1564 г. десятилетиями разрухи и внешнеполитических поражений привело к тому, что с начала исторических размышлений об Иване Грозном стали различать период реформ и период террора. Князь Курбский был тем человеком, который первым охарактеризовал эту двойственность. Прежний соратник царя в литовской ссылке нашел время для того, чтобы наряду со своей обширной полемикой с Иваном IV опубликовать и важную «Историю князя великого московского». Из этого произведения, написанного участником событий, в историографию вошла концепция о добром и злом периодах правления Ивана IV.

Историографическая оценка двух периодов правления Ивана IV до сих пор не была однозначной, исследователи видели в тирании «опричнины» частью запланированное преобразование общества, частью жестокое буйство душевнобольного тирана. Однако можно допустить возможность того, что царь хотел освободиться от упорного давления породненных между собой княжеских и боярских родов, объединившихся с могущественным епископатом, бежать из «царской клетки» и жить своей собственной жизнью Не выдержал историографической критики постулат о рационалистическом государственном мышлении царя Ивана IV, нацеленном на модернизацию в духе абсолютизма. Иррационализм и противоречивость оказались слишком очевидными, разрушительные действия — слишком катастрофическими. Принято обращаться к мнению русского историка Василия Ключевского о том, что террор опричнины был направлен не против бояр-княжат, как политической силы, а против отдельных личностей. Следовательно, опричнина «была в значительной мере плодом чересчур пугливого воображения царя», то есть формой мании преследования, причем подозрения, нашептанные больному и изолированному государю фаворитами, вызвали преследования и, в конце концов, стали причиной разрушения империи.

На вопрос о причинах поворота — была ли это (душевная) болезнь царя, или замена реформаторов «избранной рады» на капризных фаворитов, или конфликт государя с корыстными аристократическими кликами, которые сводили на нет его стремление к автократии структурным саботажем традиционной олигархии, — можно предположительно ответить «и так, и так». С 1560 г. он отдалился от советчиков своей юности, уничтожил авторитеты и привязанности прежнего времени. После смерти митрополита Макария в конце 1563 г. царь потребовал послушания и со стороны церковных иерархов. С тех пор митрополиты и епископы сменялись, если они оказывали сопротивление планам Ивана IV. После промежуточного периода, связанного с великой личностью Макария, он вернул русскому епископату служебную роль, которую тот играл со времен Ивана III.

Скандальным началом новой политики было отречение царя — причем не последнее — после смерти Макария. Было ли оно, как кажется на первый взгляд, только тщательно спланированным шантажом строптивой элиты с помощью воззвания к народу, или Иваном IV действительно овладела мысль уехать из Кремля? Непосредственно перед праздником святого Николая, наиболее почитаемого в России, 3 декабря 1564 г. Иван IV без оглашения или заявления покинул столицу, увезя с собой кроме прочего царскую казну и святые иконы. Через Троице-Сергиев монастырь он со всем своим домом добрался до Александровой слободы, которая раньше уже служила ему пристанищем. Несколько недель москвичи не получали никаких сведений о том, почему царская семья покинула Кремль. Слухи и страхи множились, но все попытки пробиться к царю были напрасными. Незадолго до Рождества до столицы дошли две царские прокламации: в одной он обвинял иерархов и бояр в том, что они систематически противодействовали автократической власти. Царь отрекся и уехал, так как ему постоянно мешали наказывать врагов и предателей. Второе послание заверяло купечество и простой народ в том, что царский гнев касается не их, а только духовенства и бояр.

Акция Ивана IV немедленно возымела действие: депутация от всех слоев поспешила в его резиденцию, пообещала принять все условия, самостоятельно уничтожить всех врагов царя, лишь бы он снова вернулся на трон. Плебисцитарная акция, наконец-то, развязала Ивану IV руки, чтобы рассчитаться с теми, кого он считал предателями и врагами, и создать собственную территорию, с которой он хотел осуществлять самодержавное правление. Свидетельство немецкого наемника Генриха фон Штадена, отчет которого о службе у Ивана IV является ценнейшим источником, формулирует, по-видимому, и изначально крывшуюся за этим политическую идею Ивана IV. Согласно отчету, царь хотел «уничтожить, так чтобы и их родов в стране больше не осталось, всех несправедливых управителей и властителей в стране, которые не служили его предкам верно и добросовестно. И так хотел сделать, чтобы вершили суд новые управители, которых бы он посадил, по судебникам, без подношений, даров и пожертвований».

Царь выделил для себя из территории империи «опричнину» («особной двор») с собственным управлением и собственным войском, которую формально можно сравнить с удельным княжеством традиционного типа. В соответствии с характерным для Древней Руси разбросанным земельным владением Иван реквизировал не цельную территорию, а отдельные области по всей империи, как урожайные, сельскохозяйственные районы, так и торговые центры, и центры добычи соли. Иван IV также отрезал сектор от столицы, в котором велел в 1566–1567 гг. устроить для себя особый двор; Кремль же он, предоставил земщине. В последующие годы велось монументальное строительство города Вологда, который, вероятно, планировался как окончательная столица собственного государства царя. Здесь, далеко на северо-востоке, вблизи конечного пункта английского пути вокруг мыса Нордкап Иван IV с помощью англичан начал строить еще и флот, который предположительно должен был послужить для его бегства.

Особая территория, включая кварталы Москвы, была организована путем выселения жителей и заселения людьми, слепо повиновавшимися царю! Собственно говоря, выделение «частного владения» для государя из территории империи не должно было стать основанием для конфликтов, однако в последующем оказалось, что стоявшая за этим стратегия царя была разрушительной. Термин «опричнина» сразу же был перенесен с этой области на войско, личные вооруженные силы царя с особым основным отрядом, члены которого носили черные рясы и, как отличительный знак, привязывали к седлу метлу и собачью голову (вероятно, вариант domini canes). Эти люди, избранные на основе честного обещания слепой преданности, образовали своего рода дружину с признаками религиозного ордена. На опричных подворьях они должны были выполнять лично установленные Иваном IV и руководимые им псевдо-монастырские правила и ритуалы, которые чередовались с карательными экспедициями, пытками и пиршествами. Уже по поводу учреждения опричнины немецкий наблюдатель заметил, что царь в течение нескольких дней потерял почти все волосы на голове и бороду: это, вероятно, было временное кожное заболевание, но могло означать и сильное душевное потрясение. Маскарад одетых в черное опричников и их «игумена» позволяет предположить, что душу царя раздирали разного рода мрачные силы, и верх взяли самые разрушительные. Митрополит Макарий воспитывал его в духе идеологии Древней Руси, указал ему путь к теологической спекуляции, заинтересовал его особой ролью монашеского образа жизни и призвания «боговенчанного царя» теперь у тридцатичетырехлетнего царя все это приняло извращенную форму одержимости карателя, который посылал свои. черные стаи на разбой, осквернение и уничтожение церквей, монастырей и дворцов, монахов и мирян. Главной задачей специального отряда было уничтожение воображаемых «предателей» и врагов, всех тех, которых можно было заподозрить в сотрудничестве с Польско-Литовским государством. Сразу после плебисцитарной легитимации установился порядок незаконного насилия. Он начался с нескольких казней и принудительных постригов в монахи, однако тем больше расширялся, чем чаще происходили неудачи в войне. Характерным для политики опричнины является разгром, синоним известного слова «погром», под которым понимается опустошение или уничтожение имения «предателей», включая их челядь.

Детальные исследования показали, каким образом тирания Ивана IV разрослась от убийства отдельных лиц до уничтожения целых семей вместе со всей родней, как доносы и подозрения под пытками вырастали до «тайных заговоров». Не знающее закона, руководствуемое насилием пространство расширялось (у Генриха фон Штадена это откровенно показано через расширение круга сообщников), становясь опустошающей империю деспотией, которая могла затронуть любого. — от верхушки-дворянства до крестьянина и батрака. Наконец£в 1569 г. жертвой буйства опричников, подстрекаемых жаждой мести Ивана IV, пал даже глава церкви. Митрополит Филипп II в 1568 г. совершенно открыто воспротивился царю и отказал ему в благословении. Поэтому он был сначала лишен сана (благодаря уступчивым епископам канонически законным образом), заточен в монастырь, а в следующем году задушен любимцем царя Малютой Скуратовым, пользовавшимся дурной славой.

В июле 1570 г. царь казнил целый ряд своих лучших и без сомнения преданных ему сподвижников. Полные «садистских ухищрений» пытки и жестокие казни на Красной площади Москвы считаются апофеозом террора. Сам Иван IV и его сын Иван присутствовали при пытках и мучительных казнях, но сведения о том, что он (как позднее Петр I) сам. орудовал топором палача, подтверждаются только сомнительным источником. Казни путем пыток до смерти были необычными для России, так как древнерусские законы о казнях этого не знали. Все таки, говоря об оценке переходящей всякие границы садистской «грозности» Ивана IV, следует указать на то, что именно в 16 в. в остальной Европе смертные казни путем сожжения, опускания в кипяток, четвертования и колесования входили в обычную правовую практику.

Казни в Москве, вероятно, можно объяснить подозрениями в заговоре, возникшими на основании сведений, полученных под пытками в Великом Новгороде. Предполагали даже, что целенаправленная дезинформация с польской стороны могла привести к тому, что болезненно недоверчивый Иван IV лишил империю незаурядных людей. Обвинение в измене Новгорода также могло быть следствием этого заговора. Подозрение в предательских сношениях с королем Польши пало на город и всю новгородскую землю, и никто не выяснял, откуда пришли сведения. Во всяком случае, царь мобилизовал свое личное войско и приступил к опустошению империи, по пути разорял города, а на Рождество 1569 г. начал беспрецедентную карательную акцию в Новгороде. В источниках она обозначается термином «государев разгром»: неделями продолжались допросы, пытки, казни и грабежи. Генрих фон Штаден был очевидцем этого; без сожаления он сообщает о своих гнусных делах и хвалится тем, что выступил на одной лошади, а вернулся с 49 санями, полными добычи. Не только город Великий Новгород, но и богатые монастыри северо-западной Руси, а также равнинные земли, включая маленькие городки, стали жертвами разгрома.

Личное войско царя могло безнаказанно тиранить гражданское население, но опасному противнику оно не могло противостоять. После неудачной попытки в 1569 г. завоевать обратно Астраханское ханство крымский хан объявил «священную войну» и весной 1571 г. выступил па Москву. Татары обошли оборонительные позиции опричного войска, опустошили центральные русские земли и 24 мая 1571 г. сожгли Москву. Город, переполненный войсками и беженцами, за несколько часов выгорел дотла, людские потери были огромными, в городе нельзя было найти ни одного столба, чтобы привязать коня, — так немецкий очевидец выразил степень опустошения. Когда год спустя татары снова пошли на Москву, то Ивану IV пришлось еще раз бежать на север. На этот раз он укрылся со своей семьей и государственной казной в Новгороде. То, что он во время ожидания составил свое завещание, позволяет заключить, насколько пессимистически он оценивал военное положение. Однако объединенные войска опричнины и земщины отразили нападение татар. Тем не менее, царю стало ясно, что в военном отношении опричнина не годится ни на что, кроме террористических акций, и в то же время то, что самих ее вождей можно заподозрить в измене. Ведь третья жена Ивана IV умерла в резиденции опричнины, возможно, от яда. С казней виновных в катастрофе 1571 г. началась ликвидация опричнины. В 1572 г. она была отменена.

Какие бы причины ни приводились для объяснения феномена «опричнины», но то, что она расшатала устои Российской империи, можно лишь констатировать. В самом центре изнурительной войны на два фронта против Польско-Литовского государства и Швеции царь Иван IV расколол Российскую империю, объединению которой отдавали все силы его предки со времени монгольского нашествия. Он отменил преемственное право, попрал политическое согласие в своей империи, веру в единство государя и народа, равно как и ведущую роль православной церкви в общественной жизни общества. Однако, либо Иван IV не осознавал, что разрушает империю, либо вынужденно продолжал это делать.

Начав опричнину с «отречения», он, по-видимому, продолжил эту игру в 1575 г.: Иван IV снова отрекся и посадил на трон, правда, не в качестве царя, крещеного татарина, касимовского хана Сен Булата (с 1573 г. носил имя Симеон, данное при крещении). Иван IV разыгрывал из себя покорного подданного, в думе скромно садился среди бояр, подавал «государю, великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Руси» челобитные, изобиловавшие формулами, выражающими смирение, но годом позже удалил его в номинальное великое княжество Тверское и снова занял свой трон. Эта игра Ивана IV с царским троном должна была еще больше задеть чувство собственного достоинства русских. Недовольство Иван IV потопил в крови, наиболее видной жертвой на этот раз стал архиепископ Новгородский.

В июле 1572 г. умер король Польши Сигизмунд II Август, смерти которого давно ждали. С ним пресеклась мужская линия Ягеллонов. Иван IV также ждал этого события и связывал с ним политические надежды, не только имея в виду военные интересы на Балтике, но и преследуя цель заполучить несколько западно-русских княжеств путем совместных действий с домом Габсбургов. Кроме того, царь попытался, воспользовавшись последовавшей сумятицей, протолкнуть свою кандидатуру на польский трон с помощью группы западно-русских бояр; весьма вероятно, что ему при этом искусно и успешно помешали. Однако ослабление Польши до окончательного утверждения трансильванского князя Стефана Батория (коронован в июле 1576 г.) позволило осуществить в 1573–1578 гг. значительные завоевания в Ливонии, лишь Рига и Ревель остались под соответственно польской и шведской властью. Правда, новый польский король оказался затем превосходящим противником, наемным войскам которого, имевшим современное оружие, не могла больше противостоять традиционная русская дворянская конница. Постоянные войны подорвали экономическую основу, кроме того, опричники выжгли деревни на больших территориях. Таким образом, у русского служилого дворянства не было больше ресурсов для ведения войны, о модернизации в современном духе вообще больше не могло быть и речи. Так, Иван IV потерял в 1579 г. Полоцк на Западной Двине, в 1580 г. — Великие Луки, в 1581 г. отдал шведам Нарву, единственный русский порт на Балтийском море. Находившийся в бедственном положении царь своевременно обратился за содействием к папе римскому, из тактических соображений приблизив осуществление надежды последнего на церковную унию. Хотя иезуит Антонио Поссевино и не мог склонить царя к церковной унии, однако в 1581–1582 гг. он стал посредником при заключении десятилетнего перемирия между Польшей и Россией (Ям-Запольский мир). Перемирия со Швецией Иван IV добился только в 1583 г. (Плюсское перемирие) с разгромным результатом: все завоевания Ливонской войны более не существовали.

При воспитании двоих своих сыновей от брака с Анастасией Романовой, родившегося в 1554 г. Ивана и Федора, который был на три года младше брата, у царя была только одна возможность: доверить отстающего в физическом и умственном развитии Федора, безусловно, преданному клану. Иван IV женил Федора, как и своего слабоумного брата Георгия, вероятно, по случаю совершеннолетия в 1574 г. (это более правдоподобно, чем названный Джеромом Горсеем 1580 год). При этом он выбрал сестру своего энергичного и честолюбивого последователя Бориса Годунова и тем самым предоставил своего сына заботам этого не первоочередного, но тем более привязанного к династии рода. Цесаревичу Ивану Ивановичу царь навязал свой образ жизни — участие в пытках и убийствах, разнузданных пирах, с одной стороны, и экзальтированную религиозность — с другой. Поскольку царь после смерти своей второй жены постоянно заключал новые браки, то параллельно с этим женил и цесаревича, заточил двух его жен в монастырь и искал Ивану младшему третью невесту.

С каких пор наследник престола начал высказывать по политическим вопросам свое собственное, отличное от отца мнение, установить не удается, но известно, что с середины 70-х годов шел спор между государем и наследником престола, официально назначенным в 1578 г. Больной и недоверчивый царь заметил, что вокруг сына объединялись влиятельные люди. Англичанин Джером Горсей называл Ивана младшего надеждой империи и характеризовал его как «мудрого, мягкого и достойнейшего принца, с героическими качествами и приятной внешностью». Катастрофа в отношениях между отцом и сыном произошла (здесь, вероятно, можно верить Поссевино) в ноябре 1581 г., когда царь случайно застал свою беременную сноху недостаточно одетой. Внезапный приступ гнева вывел царя из равновесия, и он избил сноху, из-за чего у нее случился выкидыш. Поспешившего на помощь своей жене наследника престола Иван IV так ударил по голове, что Иван младший через несколько дней умер. Хотя зависть стареющего больного государя к молодому и динамичному наследнику престола и порождала некоторые недобрые мысли, но такого исхода многолетнего спора Иван IV не желал. Его раскаяние, вероятно, было близко к психическому срыву. В память умершего он жертвовал большие суммы знаменитым монастырям, вплоть до Афона и горы Синай. Теперь Иван IV велел составить и список своих жертв — «Синодик в опале убиенных», чтобы поминать их, как положено по православному ритуалу, и, вероятно, прежде всего, чтобы облегчить собственную душу. Суммарные записи по памяти экзекуторов красноречиво свидетельствуют о свирепости опричников. О многолетнем любимце царя Малюте Скуратове в связи с Новгородским разгромом 1570 г. писали: «По отчету Малюты, он убил 1490 новгородцев, из ружей убиты 15 человек».

После убийства царем своего сына нарушился с трудом сохранявшийся политический баланс при дворе, поскольку все правившие кланы, группировавшиеся вокруг совершеннолетнего наследника престола, почувствовали себя оторванными от будущего обладателя законной власти. Из-за семейной трагедии у кормила власти неожиданно оказалась семья второстепенного генеалогического достоинства, погрязшая в пороках, даже возвысившаяся во время опричнины. Это были братья и дядья жены Федора Ирины Годуновой, которые впоследствии вершили политические судьбы империи. Годом позже, в октябре 1582 г., у царя от его (седьмого) брака с Марией Нагой родился сын Дмитрий, чье существование как здорового сына Ивана IV, несмотря на незаконнорожденность, делало развитие событий полностью непредсказуемым ввиду очевидной неспособности Федора к управлению.

К этому добавлялась неопределенность, связанная с английскими планами Ивана IV. Иван IV постоянно вел переговоры о браке с племянницей английской королевы Марией Гастингс и о гарантии предоставления убежища для себя. Кроме того, он велел построить порт на Белом море, впоследствии названный Архангельском, здесь почти столетие спустя Петр I принял решение о развитии мореплавания. Настойчивость, с которой Иван IV занимался английскими планами, должна была пробудить опасения в тех аристократах, в чьих руках он практически находился. Осознание ими того, что слабоумный Федор Иванович представляет наименьшую угрозу для их жизни и будущего империи, привело к мысли об устранении непредсказуемого тирана. Из сообщения Джерома Горсея становится ясен сценарий насильственной смерти: Ивана IV отравили с помощью медика Иоганна Айлоффа, и, после того, как царь потерял сознание во время игры в шахматы, его удавили. Обследование могилы показало, что вместе с покойным положили и монашеское платье; так было выполнено давнее желание Ивана IV незадолго до смерти стать другой личностью. Официальная версия его смерти гласит, что Иван IV перед кончиной постригся в монахи и получил имя Иона.

Образ Ивана Грозного при более близком знакомстве выглядит особенно захватывающим. После нескольких лет охотного вживания в роль боговенчанного царя, покорно служащего христианскому народу и православной церкви, под влиянием неизвестного нам импульса, он нарушил все границы условностей: царь предается насилию, разрывающему его душу. Он бежит из Кремля, неожиданно покидает Москву, отдается ненависти, пугающим и одновременно сладостным убийствам, экзальтированному покаянию. Он почти вынужденно нарушает общественные табу. Так он попирает таинство брака — как известно, уже четвертый брак в православии считается проклятым, как «скотский». Из замечания Джерома Горсея, перед которым царь хвалился тем, что «он лишил невинности тысячу девственниц и лишил тысячу детей возможности произвести потомство», можно сделать заключение о возможной бисексуальной активности Ивана IV. Трудно определить, страдал ли Иван IV паранойей, как считают некоторые американские ученые, или бредовыми состояниями с присущей им агрессией, был ли он действительно душевнобольным в патологическом смысле. Правда, такая гипотеза облегчает объяснение некоторых фактов. Одно достоверно установлено: царь постоянно страдал от мучительных болей, прежде всего в спине и суставах. По скелету Ивана Грозного, ставшему практически неподвижным из-за раннего окостенения хрящей и многих сухожилий, медики определили наличие полиартрита, спондилоза и артроза. Царь пытался заглушить боли алкоголем, кроме того, его беспомощные медики прописывали ему некоторые травы и сомнительные лекарства, среди них ртутные мази от болей в суставах, дающие разного рода негативные последствия. Резкие смены образа жизни, а также психические нагрузки с годами все больше разрушали первоначально крепкое физическое здоровье Ивана IV и сделали его страдающим от болей, преждевременно состарившимся алкоголиком. От очевидца событий Джерома Горсея мы знаем, что в последний год жизни Ивана IV носили сидящим на стуле, поскольку он практически не мог передвигаться.

Интересно сравнить Ивана IV с Петром Великим. Оба государя были физически сильными людьми, правда, Иван IV был почти на голову ниже исполина Петра. Оба сами сократили срок своей жизни неумеренным потреблением алкоголя, хотя и не только этим: оба не дожили до 55 лет. Оба боролись против того же самого инертного, бездумно существующего, игнорирующего идею «высшего блага» или «общей пользы» русского общества. Оба боялись хаотичной, мятежной Москвы. Как Иван Грозный, так и Петр I избегали Кремля, и оба построили себе резиденции в другом месте. Во внутренней политике оба начали проводить реформы армии и управления, чтобы выиграть большую войну. Во внешней политике они начали борьбу с исламом, оба неожиданно сделали резкий поворот, чтобы вести борьбу за domini maris baltici (господство на Балтийском море), для обоих Западная Европа была чем-то большим, чем политический вариант, хотя Иван IV, пожалуй, имел совершенно нереалистические представления о своем английском браке и убежище в Англии.

Иван IV, как «боговенчанный царь», добивался повиновения, права и правды, Петр I, как «император» и pater patriae (отец отечества), хотел сделать высшим принципом любого служения естественное право и всеобщее благо. Будучи готовыми к насилию, оба ломали условности, разрушали скорлупу традиционной культуры, совершали насилие над земельной собственностью церкви, оба пали жертвой самоуверенной идеи о необходимости преобразования общества против его воли. При этом Петр I, несомненно, принес в жертву жизни большого количества людей. Только о Санкт-Петербурге можно по праву сказать, что он построен на костях. Тем не менее после смерти Петра I общественный механизм продолжал работать, крутился, хоть и плохо, но в том же направлении. Иван IV, напротив, оставил после себя только руины именно после его смерти началось Смутное время (см. главы «Лжедмитрий» и «Василий Шуйский»).

И Иван IV, и Петр I потерпели поражение в собственной семье: один в состоянии аффекта убил своего сына и должен был передать трон слабоумному, второй велел за-пытать своего сына до смерти и, в конце концов, уступил власть придворной клике… Чья трагедия была глубже — подозрительного, терзаемого болью, постоянно мечущегося между страхом и садистской ненавистью Ивана IV или геркулеса Петра I, обезглавившего гидру, все-таки очистившего авгиевы конюшни, но оказавшегося в конце концов всего лишь Сизифом? Вопрос до сих пор открыт.

Федор (I) Иванович, род. 31.5.1557 г., коронован 31.5.1584 г., умер 6.1.1598 г., похоронен в Кремле. Отец — Иван IV, мать — Анастасия Романова (около 1530/32 — 7.8.1560 гг.). Женился в 1574 г. (или 1580 г.?) на Ирине Федоровне Годуновой (умерла в 1604 г. под именем инокини Александры); дочь Феодосия (1592–1594).

Дважды русский царский трон занимали слабоумные — Федор I и Иван V (см. главу «Иван V и регентша Софья»). При царе Федоре двор — прежде всего родня царицы Ирины во главе с ее братом, энергичным Борисом Годуновым — держал в тайне физические и психические недостатки государя, так что наружу проникали большей частью только подозрения, а в остальном пересказывалась легенда о праведной жизни обладателя трона, стилизованная русской летописью под церковно-славянский язык. За границей тоже прислушивались к такого рода соображениям: когда англичанин Джайлс Флетчер в 1591 г. напечатал свое сочинение «О государстве русском», то «Muscovy Company» в интересах дела старалась своими критическими замечаниями помешать распространению книги.

При вскрытии места погребения Федора в усыпальнице московских Рюриковичей русские ученые сделали медицинское заключение на основании изучения скелета. Тогда один из ведущих историков, М. Н. Тихомиров, сделал следующий вывод: «В то время на московском троне в шапке Мономаха и царском облачении сидел физический и умственный урод». Возможно, это выходит далеко за границы опубликованных сообщений антропологов, но мы можем предположить, что специалистам были доступны данные, обосновывающие такое уничтожающее заключение. Единственная подробная характеристика очевидца была дана Джайлсом Флетчером, который опирался на наблюдения Джерома Горсея. Она дополняет картину всесторонней слабости впоследствии не оправдавшимся, но тем не менее характерным прогнозом о том, что из-за своей конституции царь не сможет иметь детей. Не только он указывает на постоянную идиотскую ухмылку царя. Федор внешне был «низкорослый, довольно слабый и недоразвитый, лицом бледен, склонен к водянке, с ястребиным носом, ходил неровным шагом от слабости в ногах, был тяжел и малоактивен, всегда улыбался, но без живости. Что до внутренних качеств, напротив, придурковатый и несообразительный, но очень ласковый и с легким характером, не воинственный, не очень подходивший для политической деятельности, очень суеверный и не знающий в этом предела». Своими словами Флетчер подтверждает археологические данные о том, что у Федора была очень маленькая голова и большой орлиный нос; это поднимает изображение на парсуне, которое до сих пор оценивали лишь как сомнительное, до уровня портрета.

Если можно приписать царю какие-либо политические события того времени, то это могут быть только внешнеполитические успехи карьериста Бориса Федоровича Годунова, человека, который во внутренней политике противостоял княжеским кланам, а с 1587 г. официально стал регентом империи. В зарубежных источниках Бориса Годунова называют «губернатором Русской империи». Возобновление войны со Швецией, а в 1595 г. относительно выгодный мир, заключенный в Тявзине, вероятно, прошли мимо царя, равно как и целенаправленное покорение и укрепление Западной Сибири. Однако Федор Иванович был втянут в начатые в 1586 г. переговоры о повышении ранга епархии до патриархии. Торжественное провозглашение патриархии Московской и всея Руси в 1589 г. стало конечным пунктом русских усилий со времени коронации Ивана IV в 1547 г. До сих пор неясно, сообщили ли вообще Федору о гибели его сводного брата Дмитрия Ивановича 15 мая 1591 г. и о том, как это произошло. (Подробно об этом периоде см. в главе «Борис Годунов».)

Борис Годунов, род. в 1552 г., боярин с 1580 г., регент в 1587–1588 гг., избран на царство 17.2.1598 г., коронован 9.3.1598, умер 13.4.1605 г., под именем инока Боголепа похоронен в Кремле, при Василии Шуйском перезахоронен в Троице-Сергиевом монастыре. Отец — Федор Иванович Годунов, мать — Степанида Ивановна (инокиня Сундулия). Женился в 1571/72 г. на Марии Скуратовой-Бельской (умерла 10.6.1605 г.); сын Федор (1589 10.6.1605, царствовал в 1605 г.), дочь Ксения (умерла в 1622 г. под именем инокини Ольги).

Во впечатляющей вступительной сцене оперы «Борис Годунов» композитора М. П. Мусоргского, который сам написал либретто по драме А. С. Пушкина и назвал ее «музыкальной народной драмой», толпа народа, стоя на коленях, умоляет боярина Бориса Федоровича Годунова, избранного на царство, принять царскую корону. Молящих окружают вооруженные приставы, которые следят за ними и пинают их. Сцена показывает равным образом беспомощность vox populi (голоса народа) и его подверженность влиянию. Обстоятельства выбора царя в последние дни июля 1598 г. были совершенно необычными, не имеющими прецедента: правившая до тех пор династия пресеклась после смерти Федора Ивановича. Можно допустить, что выборы Годунова означали возможность создать по меньшей мере видимость генеалогической непрерывности. Близость Годунова к царствовавшему дому была документально подтверждена еще за несколько лет до этого: ему разрешалось прибавить к прочим своим служебным званиям титул «шурина его царского величества», это могло означать своего рода генеалогическую непрерывность. Конечно, этого было недостаточно для того, чтобы убедительно обосновать притязания на престол, но Годунов обладал политическим опытом, а влиятельные круги Московского государства, со своей стороны, хорошо знали его.

Его возвышение произошло удивительно быстро: сын не очень состоятельных родителей, родившийся в 1552 г., он вступил в «опричнину» царя Ивана IV (см. главу «Иван IV Грозный»). По-видимому, он не особенно выделился во время террористических акций, но, без сомнения, полезным для него оказался брак с дочерью внушавшего страх опричника Малюты Скуратова. Борис и его сестра Ирина Федоровна оказались при дворе и открыли для себя знаменательные виды на будущее. Брат, которому еще не было 30 лет, в 1581–1582 гг. получил боярский чин, благодаря чему приблизился непосредственно к трону. Вероятно, еще важнее был брак сестры с наследником престола Федором Ивановичем (см. главу «Федор I Иванович»).

Царь Иван IV ввиду неспособности слабоумного Федора к управлению государством учредил своего рода регентский совет. Его членом был и Годунов, который по своему положению, с точки зрения семейной традиции, сначала стоял настолько же ниже других членов этого совета, насколько и Малюта Скуратов.

То, что боярину Годунову удалось до 1587–1588 г. оттеснить или отстранить конкурирующих членов регентского совета, является свидетельством его личных политических способностей, но успех вряд ли был бы возможен, если бы на его стороне не стояли определенные группировки. Последовательное прикрепление крестьян к земле было выгодным служилому дворянству, владевшему землей; возвышение епархии до патриаршества (1589 г.) укрепляло чувство собственного достоинства высшего духовенства, с этим были главным образом связаны и дальнейшие повышения в чине; дьяки, игравшие важную роль в управленческой практике, преимущественно выходцы из семей купцов или священников — также связывали с ним свои надежды. Впрочем, нет ничего удивительного и в том, что иностранные посредники, прибывавшие в Москву для экономических или политических переговоров, вели их с Годуновым (в своих отчетах они называли его «губернатором», тем самым правильно описывая реальное положение вещей). Подозрения в том, что он мог быть причастным к загадочной смерти сына Ивана, Дмитрия (1591 г.), подтвердить не удалось. Назначение князя Василия Ивановича Шуйского, явного конкурента Годунова, главой следственной комиссии было умным дипломатическим ходом. Комиссия пришла к выводу, что наследник престола погиб в результате несчастного случая. Наконец, огромные доходы позволяли фактическому регенту представлять веские доказательства благоволения людям, казавшимся ему полезными.

Таким образом, он мог быть уверен в том, что настроение в столице было для него благоприятным. Большинство иностранных наблюдателей склонялись к мнению, что его возвышение основывалось не на искусстве хитроумных интриг, а было в значительно большей степени результатом выдающихся политических способностей. В любом случае, можно поставить ему в заслугу то, что он сумел облегчить бедственное положение населения, вызванное изнуряющей политикой царя Ивана IV, не в последнюю очередь благодаря мирным договорам с соседними государствами и охране южной границы государства путем строительства укреплений и опорных пунктов, из которых могли вырасти города. Когда в 1598 г. возникла чрезвычайная ситуация, потребовавшая выбора царя, закономерно встал вопрос о том, есть ли вообще другой реальный кандидат, кроме Годунова, тем более, что его рекомендовали и царица-вдова, и патриарх Иов. Земский собор, действовавший как избирательный орган, носил черты импровизации. Время поджимало, а для процедуры не было установлено никаких формальных правил. Положение характеризует наличие более чем одной редакции протокола выборов. Избранник определенно осознавал сомнительность своего положения, следовательно, было бы неумно принять выбор без колебаний. Если бы он принял на себя обязанности государя, уступив напору царицы-вдовы и патриарха и мольбам московского «народа», то это означало бы, что выбор отвечает всеобщей воле, а не удовлетворяет личное тщеславие. Неизвестно, нашлись ли критики или противники выбора.

Основываясь на опыте десятилетнего фактического регентства, новый царь мог развивать свои дальнейшие политические цели, между тем их осуществление осложнили изменившиеся обстоятельства: решения, которые принимались и осуществлялись боярином Годуновым, одобрялись царем Федором и имели силу закона. Царь Годунов, однако, мог рассчитывать только на свой авторитет, а он ни в коем случае не был непререкаемым. То, что он через свою сестру был связан с династией Рюриковичей, можно было выдвинуть в качестве доказательства генеалогической непрерывности, тем не менее это убеждало не всех: вдовствующую царицу уговаривали самой принять корону — бояре присягали ей на верность, и некоторые распоряжения отдавались от ее имени — но Ирина ушла в монастырь и рекомендовала своего брата. Избранный царь не происходил из знатного рода, близкого к московской династии.

Царь Борис начал свое правление с щедрых милостей, присвоения чинов, наделения землей, подарков. Одновременно он требовал четко сформулированной клятвы в верноподданничестве. И то, и другое можно было истолковать как признак неуверенности, как поиск приверженцев и недоверие ко многим. Перед коронацией Борис произвел общую мобилизацию военных сил, которые сосредоточились в Серпухове, так как якобы существовала угроза нападения татар, но фактически избранный царь искал возможность выяснить настроение служилого дворянства и повлиять на него. Замысел удался: военная операция оказалась ненужной, а дворянство, очевидно, оценило то, что рабочая сила в лице крестьянства была гарантирована им законом. После своей коронации (9 марта 1598 г.) царь Борис почувствовал себя настолько уверенным, что смог основательно рассчитаться с прежними соперниками. Особенно пострадал род Романовых и его сторонники: их глава, Федор Никитич, был заточен в монастырь под именем инока Филарета, его жена также была пострижена как инокиня Марфа. Вельможам, принадлежавшим к родам Шуйских и Голицыных, были предоставлены посты далеко от Москвы. После перестановки кадров на высоких должностях новый царь мог рассчитывать на лояльность выдвиженцев; дьяки центральных приказов, как носители важных управленческих функций, были преданы новому государю.

Хотя после Ливонской войны, принесшей много жертв, и опричнины наметилось улучшение экономического положения страны, финансовая ситуация была все еще неудовлетворительной. Это можно было объяснить низкой эффективностью управления; его организация была неудачной, полномочия приказов многократно дублировались, регулярные налоги часто приходилось дополнять специальными пошлинами; наличных денег не хватало (в обращении были только серебряные копейки или их доли, рубль служил лишь расчетной единицей). То, что органы управления одновременно работали как судебные инстанции, соответствовало традиции, но, тем не менее, не способствовало надежности. Неопределенность отношений предоставляла достаточно возможностей для того, чтобы создавать себе преимущества путем «поминок» — скрытой формы взяток. В своем манифесте по случаю коронации царь Борис пообещал справедливое отношение ко всем подданным. Само собой напрашивалось «противоядие» — контроль за органами управления, но призывы сообщать о нарушениях создали и простор для доносов. Разумные попытки не давали гарантии получения соответствующих результатов; инерция привычного была так же сильна, как и скепсис по отношению к предписываемым нововведениям.

Критической оставалась и нехватка денег в государственной казне; было поручено доставить из-за границы благородный металл для чеканки монет. Налоги уплачивались большей частью продуктами, которые нужно было продавать на рынке. Естественно, напрашивалась мысль о развитии городов, как очагов торговли. Жителей городов можно было объединить в особую группу налогоплательщиков, которые больше не зависели от указаний различных органов управления. В этом контексте видны политико-экономические замыслы, которые позднее, в Уложении 1694 г., приобрели силу всеобщего закона (см. главу «Алексей Михайлович»). Развитию городов должны были послужить и иностранные ремесленники и инженеры: часть специалистов, насильственно переселенных из Ливонии в Москву во времена Ивана Грозного, осталась в столице и после того, как им разрешено было возвратиться на родину. Вновь прибывшие, среди них врачи и военные, находили восприимчивую общину. Одновременно с усилиями по вербовке иностранцев английским и любекским купцам давались обязательства предоставить широкие возможности для торговли во многих местах; вероятно, при этом предполагалось активизировать через них и политические связи. Московские партнеры по переговорам, как правило, рассматривали иностранных купцов и как представителей их правительств.

Царю Борису было известно, что даже в высоких административных инстанциях знания о политической и экономической обстановке за рубежом были ограниченными. Хотя в Кремле аккуратно записывали доступную информацию, но собственные взгляды отсутствовали. Можно предположить, что в высших московских кругах уверенность в собственной исключительности приводила к самодостаточности, кроме того, иерархи православной церкви постоянно предостерегали от пагубного влияния из-за границы. Посылая 18 показавшихся ему способными юношей для обучения в Англию и немецкие земли, царь, очевидно, преследовал этим не только цели образования в узком смысле, но и подготовку будущих слуг государства с более широким кругозором. Ожидания не оправдались — ни один из государственных стипендиатов не вернулся в Московию.

Хотя укрепление зарубежных связей и было целесообразным, но у некоторых современников оно вызывало сомнения, а в церковных кругах даже опасения. Кто мог гарантировать, что встреча с иностранцами и всем иностранным не превратится в заразную болезнь, угрожающую традиции? Сомнения питало и то, что царь распорядился о проверке прав монастырей на владения землями; это, очевидно, преследовало цель поиска и мобилизации резервов земли для наделения ею (и крестьянской рабочей силой) царских служилых людей.

Трудности конфессионального порядка существенно сказались и на попытках найти возможность для подобающего брака дочери Годунова Ксении. Густав, сын шведского короля Юхана III, лишенный прав на престол, появился в Москве в качестве званого гостя. Он вел себя возмутительно, но, по официальной версии, переговоры потерпели неудачу из-за его отказа перейти в православие. Он был на время интернирован в Угличе и умер в ссылке в 1607 г. Вторая попытка удалась: герцог Йохан, брат датского короля Христиана IV, соответствовал всем ожиданиям, но умер от лихорадки через несколько недель после прибытия в Москву. Очевидно, за такого рода усилиями стояли политические интересы в отношении Балтийского региона, так же важно было породниться с признанной европейской династией, что было равнозначно признанию новой династии Годуновых, по меньшей мере первым шагом к этому. Аналогичные соображения касались кайзерского двора, английского королевского дома и одного грузинского князя, тем не менее они закончились на стадии ни к чему не обязывающих разговоров. О попытках своевременно обеспечить династическую непрерывность свидетельствует практика указания в официальных документах в качестве автора наряду с царем и наследника престола. Предположительно, это преследовало и цель приучения к новой ситуации, но может быть истолковано и как признак неуверенности. Впрочем, в некоторых кругах, вероятно, задавались вопросом, почему царь не следовал традиции и не искал для своей дочери супруга из уважаемого русского рода. Вызывали ли они у него опасения или были недостаточно достойными?

Активность в области внешней политики, очевидно, воспринималась и достойно оценивалась только очень ограниченным кругом людей. При этом она во многих отношениях отвечала интересам государства, которое после несчастливого окончания Ливонской войны находилось в изоляции. Можно было активизировать экономические связи, а к ним могли присоединиться и связи политические. Южная граница империи нуждалась в защите; ее постоянно тревожили вооруженные набеги татарских и казацких отрядов. Навести порядок здесь, в «диком поле», было в интересах Москвы, так же как и в интересах Высокой Порты; торговые связи были выгодны для обеих сторон. Султан, как верховный правитель, мог побудить татар Крымского ханства к мирному поведению, а Москва отмежевалась от казаков, которые необоснованно утверждали, что действуют как стражи православия. Для защиты границ царь велел заложить такие города (лучше сказать: укрепленные опорные пункты), как Белгород, Валуйки и Царев Борисов. Османская политика была заинтересована в стабильной границе еще и потому, что конфликты на границах с Венгрией и Персией отнимали много сил.

Отношение Москвы к Истанбулу можно рассматривать и в более широком контексте: кайзерский дом постоянно нуждался в помощи для защиты «границы с турками», веская причина для того, чтобы уже в 1599 г. затронуть эту тему в Праге в переговорах с московской миссией. Если бы удалось склонить Москву к нападению на Крымское ханство, то это означало бы существенное облегчение. Переговоры потерпели неудачу из-за того, что в качестве встречной услуги ожидалась по меньшей мере дипломатическая поддержка Москвы путем внешнеполитического давления на Польско-Литовское государство. Поскольку Прага отклонила предложение, то стали беспредметными и планы возможного брака царской дочери с членом дома Габсбургов. В этой связи стало явным, что Московское государство снова принималось в расчет большой политикой на востоке Европы как фактор власти. Тем не менее в Кракове ситуацию, по-видимому, недооценивали, иначе чем объяснить то, что польско-литовское посольство в Москве в 1600 г. изложило чрезвычайно далеко идущий план: заключение «вечного» мира между обоими государствами, совершенно свободная торговля, уравнивание валют, взаимная гарантия правящими домами права наследования. Если такие грандиозные предложения высказывались в Кракове совершенно серьезно, то это можно отнести на счет ошибочной оценки дееспособности московского правительства. Преимущества совместных действий — возможно планировалось и расширение польско-литовской унии — можно было бы использовать и для осуществления притязаний короля Сигизмунда III на шведский трон. Его попытка осуществить их военным путем окончилась неудачей в 1598 г., ближайшим последствием чего явилось формальное свержение Сигизмунда III с престола в 1600 г. Его преемник, Карл фон Зендерманланд, сначала регент империи, а с 1604 г. — король Карл IX, напал на польскую Ливонию, но все же был вынужден снова отступить в 1602 г.; Эстония осталась в руках шведов. Москва отреагировала на предложение негативно; в 1602 г. ограничились продлением перемирия, заключенного в 1582 г. Недоверие возросло после провозглашения в 1596 г. унии православной и римско-католической церквей для областей Речи Посполитой, заселенных украинцами. На унию решилось большинство православных епископов, добивавшихся равноправия с католическими епископами; большинство верующих отнеслось к унии отрицательно. Москва считала себя по крайней мере морально обязанной заступиться за братьев по вере и не хотела потерять авторитет державы-защитницы православия.

Шведские политики также зондировали почву в Москве: предметом дипломатических бесед был союз, направленный против Сигизмунда III. Они не принесли успеха, поскольку московская сторона потребовала существенной встречной услуги: Ливонию с ее портами на Балтийском море, то есть ту же территорию, которую хотела получить сама Швеция. В Кремле могло создаться впечатление, что его расположения добивались обе стороны, но если там предполагали, что можно столкнуть лбами добивающихся союза соседей, то это был самообман. Ни одна из сторон, проявлявших дипломатическую активность, не была готова заплатить за союз настоящую цену. Тем не менее, конкуренция между двумя балтийскими державами открыла перспективу безопасности западной границы империи.

Вызывает сомнение, можно ли оценить продвижение по просторам Сибири как приобретение земель. Если районы Восточной Сибири до среднего течения Оби и Иртыша могли рассматриваться как более или менее подвластные России, то дальнейшее продвижение до бассейна реки Енисей пока привело только к основанию опорных пунктов (острогов), которые взыскивали дань в форме пушнины. Они образовали ядро будущих торговых местечек и городов, таких, как Нарым, Мангазея и — дальше на юге — Томск. Польза от территорий, постепенно бравшихся под контроль, могла быть получена только в будущем.

Все мероприятия и замыслы царского правительства в 1601 г. натолкнулись на естественное препятствие: необычайные ливни и очень ранние морозы вызвали по всей стране неурожай, который привел к массовому голоду с тяжелыми последствиями. Цены на зерно выросли во много раз, сразу началась спекуляция, во многих местах израсходовали даже семенное зерно. Чтобы не допустить обострения обстановки, была организована выдача зерна из казенных житниц. Провинциальным городам были выделены деньги из государственной казны для закупки зерна. Но именно эти социальные усилия вызвали значительный приток сельских жителей в города. Государственный контроль над ценами оказался неэффективным, даже монастыри, как производители сельскохозяйственных продуктов, кажется, не соблюдали предписания о ценах; конфискация скрываемых запасов дала лишь скромные результаты. К жертвам голода добавились жертвы его обычных последствий — эпидемий. Людские потери были огромными; по оценкам современников, они составили сотни тысяч или даже миллионы человек; сообщали о вымирании целых деревень.

Чтобы избежать еще худшего, большей части прикрепленных к земле крестьян указом от 28 ноября 1601 г. было снова предоставлено право перехода, отобранное у них за несколько лет до этого. Явно вынужденная мера, однако, не была равнозначна прочному восстановлению права крестьян на переход в Юрьев день (26 ноября), поскольку земли, находившиеся в собственности государства, монастырей и иерархов, крупных землевладельцев, а также недвижимость в окрестностях столицы были изъяты из нового положения. В остальном действие указа было ограничено определенным сроком. Предположительно, делался расчет на то, что потери урожая, как это было уже не раз, вскоре будут компенсированы, но эти надежды не оправдались. Годы 1602 и 1603 снова принесли неурожай; особое распоряжение прошлого года было логично повторено, а в 1603 г. и безземельные жители деревень, служившие холопами, получили право на переход. Если хозяева прогоняли их, так как обязанность содержания была им в тягость, то холопы должны были получить в Приказе отпускную грамоту.

Повторное разрешение на свободное передвижение, само собой разумеется, не означало отсутствия прикрепления, поскольку руководство государства исходило из того, что переходящие крестьяне обязаны были найти нового землевладельца. Ввиду обстоятельств того времени, вряд ли можно было рассчитывать на то, что могут быть выполнены обычные формальности перехода, и если землевладелец volens nolens мирился с выходом крестьян, то хотя он и освобождался от некоторых обязательств, его экономическое положение при этом не оставалось неизменным. Даже если его положение ухудшалось, то служебные обязанности сохранялись. В таких обстоятельствах нельзя было ожидать, что служебное рвение средне- и мелкопоместного дворянства будет расти. Возможно, царь надеялся этими указами вызвать симпатию крестьян, но постоянное ощущение катастрофы не допускало поворота к лучшему.

Как обычно в особых ситуациях, включая стихийные бедствия, в широких слоях населения встал вопрос о причинах и виновниках бедствий, а это повлекло за собой требование возмездия. Летописцам прежнего времени была вполне привычна формула «ради грехов наших». Следующие один за другим голодные годы, без сомнения, способствовали размышлениям о причинах несчастья, это могло быть воспринято как наказание за грехи правителя, возмездие за которые пало на народ. Неудивительно, что в таких условиях ожили старые слухи: может быть, царь был виновником насильственной смерти царского сына Дмитрия Ивановича в 1591 г.? Если это так, то Борис не тот человек, которому царская власть подобает по закону, и если народ ему повинуется, то несет вину вместе с ним и заслуживает наказания. То, что избрание Годунова не встретило открытого сопротивления, очевидно, больше не имело значения; многие теперь считали доказанным, что благополучие не может основываться на власти человека, получившего трон благодаря коварству и насилию. Как бы ни казался такой ход мыслей простым и наивным, но он находил отклик у неграмотного населения, тем более, что и в правящих кругах были люди, заинтересованные в распространении слухов и подозрений. Царь постоянно должен был считаться с наличием внутренней оппозиции.

Всеобщее ухудшение настроения выразилось в выступлениях крестьян против землевладельцев и голодных бунтах. Летом 1603 г. для подавления группы, насчитывавшей несколько сот человек, потребовалось использование войск. Отряд под руководством холопа Хлопка (Косолапа) угрожал торговым путям столицы; он был уничтожен в сентябре. Не имеет значения, умер ли предводитель от ран или был казнен. В советской исторической науке долгое время существовало мнение, что операция обозначила начало крестьянской войны, которая в следующие годы стала решающим фактором происходящего. Между тем, это заключение было поставлено под сомнение, поскольку удалось доказать, что мятежники представляли собой социально неоднородную группу; наряду с беглыми или выгнанными холопами в ней были деклассированные мелкопоместные дворяне, которые сами попали в зависимость от более крупных землевладельцев. Неизвестно, ставили ли повстанцы перед собой определенную цель; некоторые современники оценивали их как разбойников.

Неопределенность и тревогу увеличивали слухи о том, что наследник престола Дмитрий в 1591 г. чудесным образом уцелел и находится теперь в Польше. Такие сведения, распространявшиеся тайно, легко можно было связать с предположениями о причине тяжелого положения империи и ее жителей: если правящий государь действительно узурпатор, то спасения, возможно, следует ждать от «настоящего» царя. Поэтому послышались призывы помочь ему вернуть его исконное право. Высокопоставленные лица, среди них вдовствующая царица и мать Дмитрия, с 1591 г. инокиня Мар фа, когда спрашивали их мнения, высказывались расплывчато. Такие высказывания не способствовали умиротворению, скорее характеризовали неустойчивость настроения в окружении царя. Царь старался предотвратить негативные последствия: по его распоряжению в церквях объявили, что мнимый спасшийся царевич обманщик; в действительности речь шла о беглом монахе по имени Григорий (Гришка, Юшка) Отрепьев, искавшем и нашедшем убежище в Польше. Боярин Василий Шуйский открыто повторил заявление, сделанное им в качестве главы следственной комиссии: он-де своими глазами видел труп погибшего от несчастного случая Дмитрия Ивановича. Хотя сведения о болезни царя нельзя связать с его ухудшившимся положением, но их все же следует упомянуть, так как они могли сказаться на дееспособности Бориса. Обращает на себя внимание то, что в 1603 г. не были повторены распоряжение предыдущих лет о возможности выхода крестьян; проконтролировать последствия и без того уже было бы, вероятно, невозможно.

Поскольку сведений о том, что Дмитрий получил убежище в Польше, становилось все больше, то царь был вынужден сделать представление Краковскому двору; положение вещей больше не отрицалось. Две миссии, которые должны были разоблачить Дмитрия как обманщика, вернулись без результата. Король Сигизмунд III заявил, что появление самозванца не является делом государственной политики; если представители дворянства становятся на его сторону, то это совместимо с правами дворянства, которые подтверждены документами. Немногим было известно, какое большое участие в предприятии принимал король; соответствующая информация, без сомнения, вызвала бы сопротивление. Другие высокопоставленные лица Речи Посполитой, которым за выдачу Лжедмитрия было обещано существенное вознаграждение, реагировали также отрицательно. Прочие ссылались на действующее перемирие, которое не давало возможности действовать против Лжедмитрия. Предупреждали также Вену; неизвестно только, дошла ли дипломатическая нота до кайзерского двора. В тексте обращает на себя внимание то, что о самозванце писали не как о беглом монахе, а как о преступнике, который должен понести справедливое наказание. Еще более веским было предложение Москвы, сделанное в 1604 г.: союз против Польско-Литовского государства с целью возведения на престол эрцгерцога, который должен был вступить в брак с дочерью царя Ксенией. В Вене могли по праву сомневаться в реальности таких предложений. Даже если Краков рассчитывал на помощь со стороны турок, не было достаточной причины, чтобы оказывать на него давление, не говоря уже о том, чтобы планировать войну против соседа. Таким образом, царь был вынужден снова пенять на себя: вместо войны он получил теперь гражданскую войну.

Тем не менее армия, по-видимому, была пока не задействована, хотя ситуация становилась все более неопределенной. Когда в августе 1604 г. самозванец двинул своих сторонников около 2000 польских конников и примерно 200 бывших подданных Москвы — в поход из Лемберга, а в начале октября перешел границу по Днепру севернее Киева, царь, вероятно, недооценил угрозу, контрмеры принимались очень медленно. Нападающие наступали не прямо в направлении Москвы; первой целью был захват южных районов империи. Население этих районов было особенно сильно настроено против Бориса, поскольку там царские войска особенно жестко действовали при подавлении беспорядков. Кроме того, действие оказывали прокламации, которые обещали всеобщую амнистию и возврат к условиям правления настоящих и справедливых царей. Армия Лжедмитрия одновременно получила значительное подкрепление: ему добровольно подчинились несколько тысяч казаков с Дона и Днепра. Они тоже сделали ставку на обещанные в прокламациях и при тайных переговорах большие «свободы», хотя в их содержании было мало конкретного. Если прибавить еще местных жителей, присоединявшихся к армии, то ее численность могла составлять более 20 000 человек. Важно также, что ряд городов сдались без сопротивления (Чернигов, Путивль, Рыльск, Курск и пр.). Войска Лжедмитрия не были готовы к осадам.

Несмотря на эти первоначальные успехи — высшей точкой была победа над численно превосходящей армией 21 декабря 1604 г. — польские добровольцы были недовольны, так как ожидали более быстрых успехов. Когда они пригрозили увести войска, то лишь с трудом удалось уговорить большую часть остаться. Первое военное поражение при Добрыничах в январе 1605 г. вынудило Лжедмитрия отступить к Путивлю; царские войска начали осаду Рыльска и Кром, одновременно осуществляя карательные акции в тех местностях, которые были за самозванца. Трудно решить, послужило ли именно это успеху дальнейших воззваний «царевича», во всяком случае и другие города объявили о его поддержке, среди них Оскол, Воронеж, Белгород. Эти решения могли также указывать на то, что они считали дело Бориса проигранным и хотели своевременно переориентироваться.

В то время, когда исход конфликта, переросшего в войну, был еще неясен, царь предпринял еще один демарш в Кракове, но Сигизмунд III только повторил свои аргументы, которые он раньше уже использовал, и сослался на действующее перемирие. Ему приходилось быть осторожным, поскольку такие высокопоставленные вельможи, как Ян Замойский и Лев Сапега энергично предостерегали его от поддержки авантюр Лжедмитрия. В Стокгольме были хорошо осведомлены о затруднительном положении Бориса и, намереваясь это использовать, предложили царю союз. Москва отказалась. Во-первых, в Москве сознавали, что Швеция действовала своекорыстно, во-вторых, согласиться на предложение было бы равноценно признанию собственной слабости. Были энергично осуществлены перегруппировка войск и укрепление армии, чтобы весной можно было выставить против претендента превосходящие силы. Тем не менее опасения, касающиеся внутреннего положения государства, продолжали крепнуть, поскольку в Кремль поступали сведения об усилении оппозиционных настроений в высших дворянских кругах.

Вскоре после выступления в поход вновь сформированных войск состояние здоровья царя резко ухудшилось. Он умер 13 апреля 1605 г., вероятно, от горлового кровотечения, после чего его по обычаю облачили в монашескую одежду и похоронили под именем инока Боголепа. И сама смерть Бориса сопровождалась слухами: говорили, что он лишил себя жизни, испугавшись поражения и в отчаянии от своих прошлых злодеяний, — тем самым он якобы совершил свой последний грех. Он был похоронен, как и его предшественники патроне, в Архангельском соборе. Его семья и сторонники опасались самого худшего. Чтобы гарантировать лояльность армии, новым старшим воеводой был назначен П. Ф. Басманов. Все считали его испытанным другом семьи Годуновых, но, как вскоре стало ясно, они ошибались.

Нетрудно понять, что мнение современников о царе Борисе в значительной степени определялось его поражением. Единицы придерживались мнения, высказанного дьяком Иваном Тимофеевым в своем «Временнике»: «В час его (Бориса) смерти никто не знал, что перевешивало… Добро или Зло». В русской историографии вплоть до опубликования С. Ф. Платоновым биографии Бориса в 1921 г. преобладали отрицательные оценки; после этого все чаще использовался дифференцированный подход, хотя мнения о том, в интересах какого слоя населения действовал царь, расходятся. Безусловно, способ, которым он попал на престол, был необычен, недостаточно легитимен. Прежде всего, нужно помнить о том, что члены старинных боярских родов (некоторые из них еще носили княжеские титулы) остались в оппозиции, так как по своему происхождению имели больше прав на престол. Именно они были обижены в период регентства Годунова, вследствие чего он, будучи уже царем, должен был считаться с их недоверием и даже враждой. Если его быстрому возвышению способствовала деятельность на пользу государства, то после вступления на престол действовали другие критерии: от него ждали сохранения унаследованного — «старины». Любое отклонение от этого могло быть воспринято негативно, а любое новшество вызывало раздражение.

В таких обстоятельствах было необходимо опираться на слой служилых дворян, имевших средние или мелкие землевладения. В конце концов крестьянская политика 90-х годов имела для них положительные последствия, как и наделение землей. Но восстановление права крестьян на выход указами 1601 и 1602 гг., хотя оно и задумывалось на ограниченное время, означало ухудшение положения землевладельцев, тем более что участившиеся побеги крестьян, вызванные голодом, сделали невозможным контроль над происходящим. Когда землевладельцы были не в состоянии или не хотели помочь своим крестьянам преодолеть беду, последние надеялись на помощь царя; но поскольку этой помощи не было, то они действовали на свой страх и риск. Беспомощность сделала их восприимчивыми к слухам и лозунгам, подрывавшим доверие к власти. Нет сведений о том, предпринимала ли церковь усилия для того, чтобы потушить беспорядки; церковь предостерегла приходы только тогда, когда распространились сведения о Лжедмитрии. Большинство иерархов воспринимали нововведения Бориса по меньшей мере скептически, в некоторых случаях отрицательно, поскольку считали их опасными для православия. Кроме того, любая открытость для чужого была им подозрительна.

Царь Борис, безусловно, сознавал недостатки и проблемы государства. Он хотел сохранить целостность государства и заставить мир считаться с ним, но предложенная им политика не ограничивалась верностью традиции. Для успеха Борису был необходим непререкаемый авторитет. Если некоторые подвергали его сомнению уже в начале правления, то события голодных лет окончательно подорвали его. Царь оказался в изоляции, а когда распространились слухи о якобы спасенном сыне Ивана IV, падение авторитета стало очевидным. Отход от традиций восстановил против него многих, хотя и отвечал интересам государства, но последствия стихийных бедствий оказались фатальными. Если личности Бориса Федоровича Годунова и приписываются трагические черты, то для этого есть все основания не только при ретроспективном взгляде на его деятельность, но и при взгляде на будущие события.

Федор Годунов, род. в 1589 г., взошел на трон 13.4.1605 г., умер 10.6.1605 г., похоронен в монастыре св. Варсонофия, при Василии Шуйском перезахоронен в Троице-Сергиевом монастыре. Отец — Борис Годунов (1552— 13.4.1605, царствовал в 1598–1605 гг.), мать — Мария Скуратова (умерла 10.6.1605 г.).

До некоторой степени сомнительно, можно ли вообще говорить о времени правления сына Годунова, родившегося в 1589 г. После смерти царя Бориса Годунова 13 апреля 1605 г. московские подданные незамедлительно присягнули на верность ему, несмотря на то, что положение империи и власти было напряженным, даже ненадежным. Армия, противостоявшая под Кромами отрядам претендента на трон Лжедмитрия, ждала подкрепления, которое привел П. Ф. Басманов. Последний вместе с митрополитом Исидором принял присягу армии на верность, так как в армии еще не знали о смерти царя. Правда, после этого только что назначенный старший воевода установил связи с противником, после чего склонил других воевод, таких, как И. В. Голицын и М. Г. Салтыков, перейти на сторону Лжедмитрия. 7 мая 1650 г. произошел переход царского войска в лагерь Лжедмитрия, лишь маленький отряд повернул в сторону Москвы. В Путивле самозванец принял присягу своих новых сторонников. Их действия нельзя объяснить верой в то, что Дмитрий именно тот, за кого он себя выдает. Причина была в понимании того, что дело Годунова проиграно. Правда, они могли оправдаться тем, что их измена предотвратила дальнейшее кровопролитие. Впрочем, они обеспечили этим свое собственное положение, а также безнаказанность войск, до тех пор верных царю.

Сведения о происходящем вызвали в Кремле замешательство и паралич; население столицы становилось все более беспокойным, тем более что распространились слухи, будто очень скоро в город вступит новый государь. Тем не менее только в начале июня представители Лжедмитрия огласили манифест победителя. Он пообещал москвичам всеобщее прощение, так как их систематически вводили в заблуждение. Одновременно их призывали арестовать сторонников Годунова, чтобы те понесли наказание. Призыв был сигналом к грабежу домов верных Годунову бояр и частей Кремля. Молодой царь и его мать 1 июня 1605 г. были арестованы, а 10 июня удавлены, дочь Бориса Ксения выжила. Не нашлось никого, кто встал бы на защиту Годуновых, люди явно уже сориентировались в новой ситуации. Во время бурных событий снова прозвучал голос боярина Василия Шуйского, которого Федор Годунов отозвал с фронта вместе с другими воеводами, чтобы лучше контролировать их. Теперь он заявил, что в Угличе в 1591 г. был убит не сын Ивана Грозного, а ребенок некоего священника, а царский сын Дмитрий выжил. Если в свое время, возглавляя следственную комиссию, он высказывал противоположное, то это якобы было из страха перед местью Годунова. Признание Шуйского, очевидно, ни у кого не вызвало сомнений.

Когда 20 июня 1605 г. «чудом спасшийся» царь вступил в столицу, то внешний порядок был уже восстановлен. Оглядываясь назад, можно оценить продлившийся несколько недель период правления Федора Борисовича, как эпизод, поскольку правление как таковое различить трудно, тем не менее оно вскрывает принципиальную проблематику: царь Борис заботился о том, чтобы его дети получили образование, соответствующее их будущей роли; кроме того, он старался приобщать наследника трона к правлению, упоминая его имя в документах, но именно это и могло сказаться негативно. Значительная часть высокопоставленных сановников предчувствовала дальнейшие изменения не в свою пользу, а более широким слоям населения с трудом можно было объяснить смысл новшеств. Таким образом, нельзя было рассчитывать на то, что юный наследник трона будет пользоваться симпатией и сможет сотрудничать с сановниками, имевшими политический опыт. Но примечательна именно их измена: эти люди не только заботились о личном благополучии, они также демонстрировали отказ от тех представлений о политическом развитии страны, какие, как предполагают, имел царь Борис.

Бренные останки царицы-вдовы Марии и Федора Борисовича сначала похоронили в Новодевичьем монастыре. При Михаиле Федоровиче они нашли последнее пристанище в Троице-Сергиевом монастыре. Новые правители все-таки испытывали пиетет. Выжившая дочь царя Ксения оставалась в заточении. Считается доказанным, что Лжедмитрий принуждал ее стать его любовницей. Через несколько месяцев она была отправлена в монастырь и умерла в Суздале в 1622 г. под именем инокини Ольги. Примечательно, что судьба детей Годунова стала темой народной поэзии; певцы сожалели о ней, как о незаслуженной и трагичной. Вероятно, такому взгляду способствовал опыт лет, последовавших за 1605 годом.

Лжедмитрий, в действительности Юрий (в иночестве Григорий) Отрепьев, род. около 1580 г., царствовал с 20.6.1605 г., венчан на царство 21.7.1605 г., женат с 8.5.1606 г. на Марине Мнишек (примерно 1588–1614), убит 17.5.1606 г., пепел развеян по ветру. Отец — Богдан Отрепьев.

Историкам потребовалось немало времени, чтобы более или менее прояснить личность мнимого царского сына Дмитрия Ивановича — Лжедмитрия, тем более что он сам постарался приукрасить свою биографию противоречивыми сведениями. Современники прислушивались к сказочным историям, а их запись давала историографам пищу для размышлений, в том числе и умозрительных. Лишь в недавнее время, прежде всего благодаря исследованиям Р. Г. Скрынникова, удалось прояснить историю жизни самозванца до момента его появления в качестве мнимого наследника московского царского трона. В то время наиболее распространенная легенда гласила, что в 1591 г. в Угличе жертвой покушения, подготовленного Борисом Годуновым, пал не сын Ивана Грозного Дмитрий, а похожий на него мальчик, которого царица-вдова Мария Нагая (в иночестве Марфа) и ее доверенный человек тайно положили в постель Дмитрия. Дмитрий укрывался в безопасности в разных монастырях; лишь после множества тяжких странствований он смог открыть свое происхождение. В обстановке растущей неопределенности такой рассказ казался убедительным, даже понятым как воля божественного провидения. Хотя он не гарантировал осуществления притязаний, но подходил для того, чтобы пробудить симпатии и сделать правдоподобными мотивы поступков.

Достоверно известно, что человек, ставший впоследствии Лжедмитрием, был сыном мелкопоместного дворянина, сотника в стрелецком полку Богдана Отрепьева. Юрий (в иночестве Григорий) рано осиротел и вел бродячий образ жизни. Он останавливался чаще всего в монастырях и мог быть рукоположен в дьяконы. Он, видимо, производил особенно благоприятное впечатление на свое окружение, поскольку проявлял большое прилежание в учебе и неустанную жажду знаний. Вероятно, особую пользу ему принесло временное пребывание в Чудовом монастыре, находившемся в Кремле. Оно дало ему возможность изучить обращение в царской и патриаршей резиденции и познакомиться с политической обстановкой. Восприимчивость и способность понимать проблемы обеспечили ему покровительство, может быть, ему указали на будущие возможности, в любом случае он был осведомлен о недовольстве высокопоставленных лиц, равно как и о слухах о якобы спасенном «царевиче».

После остановок в арианской общине в Киевском пещерном монастыре (на территории польско-литовской Украины) и контактов с казачьими отрядами он инсценировал «открытие» своего происхождения в доме князя Адама Вишневецкого. Место было выбрано искусно: владения князя находились на московской границе, случались и мелкие конфликты. Если князь и покровительствовал «царевичу», то это могло служить его интересам; он рекомендовал самозванцу политических союзников, среди них сандомирского воеводу Юрия Мнишека. Вместе они добились для Лжедмитрия неофициальной аудиенции у Сигизмунда III в марте 1604 г. Ему уделил внимание и папский нунций в Кракове Клаудио Рангони; в поле зрения попала возможность церковной унии, которая, по-видимому, конкретизировалась, когда Лжедмитрий в обстановке строгой секретности перешел в католичество. В качестве духовных наставников ему были назначены два польских патера из ордена иезуитов.

Несмотря на секретность, события такого рода не остались тайной для главных лиц Речи Посполитой. Такие магнаты, как Ян Замойский, Лев Сапега и Стефан Жолкевский, предостерегали от политических авантюр. В защиту Лжедмитрия выступили Мнишек и его единомышленники. Они ожидали преимуществ в случае, если добьются успеха в Москве, так как их положение в своем сословии было спорным. На эти разногласия можно смотреть и более широко: каждый успех короля укреплял бы его власть, во-первых, с точки зрения положения в дворянской республике, во-вторых, он мог существенно улучшить исходное положение для возобновления борьбы за Ливонию (и шведскую корону). Для открытого союза Сигизмунда III с Лжедмитрием потребовалось бы согласие сейма, а поскольку на это рассчитывать не приходилось, то заинтересованным лицам рекомендовалось вести тайные переговоры. Они привели к соглашениям с неравноценными условиями: Сигизмунд III заверил, что не будет ничего предпринимать против подготовки похода на Москву, а также против шляхтичей, которые присоединятся к нему. В случае успеха ему должны оказать военную помощь против шведской Ливонии, кроме того, ему должны отойти территории вокруг Смоленска и Новгорода Северского. Наконец, было предусмотрено заключение «вечного» мира между обоими государствами, что было равнозначно гарантии новых границ. Также неравноправными были соглашения с папским нунцием: будущий царь должен был разрешить деятельность католических священников в своей стране и участвовать в крестовом походе против оттоман. Встречная услуга состояла в гарантии духовной поддержки со стороны папской курии; в Риме никогда не выпускали из внимания возможность церковной унии. При таком положении вещей оказывается, что король весьма скромно заплатил за ожидаемую выгоду, тогда как самозванец был готов заплатить высокую цену. Очевидно, принимался в расчет значительный риск, тем более что при выполнении условий Лжедмитрий ставил на карту доверие своих будущих подданных или вообще оставался в проигрыше. Если бы он действительно сдержал свои обещания, то тем самым пробудил бы сомнение в подлинности своего царского достоинства.

Когда московские посланники заводили разговор на эту тему при Краковском дворе (они обычно называли Лжедмитрия самозванцем и беглым монахом Гришкой Отрепьевым), то там постоянно уклонялись от обсуждения, аргументируя продолжением перемирия и ссылаясь на право шляхтичей участвовать в военных операциях за пределами государства. Попытки привлечь на свою сторону отдельных поляков и склонить их к выдаче «самозванца» также оказались безуспешными. Ему удалось собрать в свои отряды значительное число шляхтичей. Их количество оценивали в 2000 всадников. Можно предположить, что они вступали в войско Лжедмитрия не из-за убеждения, что они способствуют осуществлению справедливых претензий или свержению узурпатора, а скорее из-за вознаграждения, будь это подаренные земли или звонкая монета. В Речи Посполитой в этом отношении многого ожидать не приходилось, а поскольку король ручался за них, то их действия даже не были противозаконными. Бывшие подданные Москвы, присоединившиеся к Лжедмитрию, вряд ли укрепили его военную мощь, но их содействие могло принести пользу во время наступления: в отличие от коренного населения они могли быть полезными как свидетели того, что «царевич» действовал не в интересах и тем более не по поручению Польско-Литовского государства. В советской историографии долгое время считалось доказанным, что Лжедмитрий был инструментом для осуществления стремлений Польско-Литовского государства. В последнее время это мнение изменилось. Конечно, предприятие не могло бы осуществиться, если бы поляки не проявляли терпимости во время его подготовки, хотя раздавались предостерегающие голоса. Но о поддержке официальными политическими инстанциями не могло быть и речи. Она нарушила бы существующее распределение сил; группировки в сейме контролировали друг друга и взаимно следили за тем, чтобы королевская династия не превышала своих полномочий, прежде всего в направлении усиления королевской власти. Обязательства короля были весьма небольшими, он мог ждать дальнейшего развития событий; для его партнера Лжедмитрия, напротив, играл роль и фактор времени.

Впрочем, самозванец был связан еще и иным образом. Он обручился с дочерью воеводы Ю. Мнишека, а также письменно дал ей и ее отцу щедрые обещания. Марина Мнишек после заключения брака должна была получить в свое полное распоряжение бывшие княжества Новгороде кое и Псковское, будущий тесть царя — обширные землевладения в районе Смоленска и Новгорода, а также значительные денежные выплаты; дополнительно было определено, что соглашения должны быть выполнены в течение года. Тот, кто согласился на такие условия, либо обладал завышенным самомнением, либо решился идти ва-банк.

Начало похода в октябре 1604 г. принесло войскам Лжедмитрия быстрые успехи. Это было до некоторой степени обусловлено слабой обороной московских границ, но более всего готовностью населения района боевых действий к встрече Лжедмитрия как «настоящего» царского сына. Прокламации, содержание которых распространяли и сторонники Лжедмитрия, опережавшие основные силы, клеймили царя Бориса как узурпатора трона и тирана и провозглашали «истинного наследника трона» спасителем. Они находили широкий отклик. К изменению настроения привели даже не военные неудачи. Угрозу польских последователей Лжедмитрия покинуть войска из-за отсутствия ощутимых успехов, можно было отвести. Подкрепление — несколько тысяч казаков, отозвавшихся на многообещающие призывы, означало существенное усиление войска. Надежду на успех укреплял и переход нескольких городов на сторону «царевича» без боя. До военного решения проблемы дело не дошло, так как царская армия, вслед за своими воеводами, в начале мая 1605 г. перешла на сторону противника и подчинилась самозванцу (см. главу «Федор Годунов»).

Хотя путь на Москву был теперь свободен, Лжедмитрий не торопился. Вероятно, он хотел избежать впечатления, что он вошел в столицу как завоеватель. Поэтому он выжидал, пока ситуация там не прояснится. В Туле он принял делегации, которые заверили его в своей преданности. Оттуда эмиссары направились в столицу, чтобы повлиять на настроение в ней. Жителям были обещаны всяческие благодеяния, в том числе всеобщая амнистия, обоснованная тем, что они пали жертвой сознательного обмана со стороны обольстителя. Ожидания вскоре сбылись: расплата с членами семьи Годунова в начале июня не встретила никакого сопротивления, а переориентация ведущих лиц государства произошла настолько быстро, что можно было предположить, будто они только и ждали переворота. Когда после тщательной подготовки 20 июня 1605 г. «царевич» вступил в Москву, то его встречали с ликованием. Успех его предприятия, очевидно, считали доказательством правдивости сообщений о его спасении и воли божественного провидения. Это подтверждало и поведение большинства высокопоставленных лиц.

Само собой разумеется, при смене кадров с важнейших постов были удалены все те, кого подозревали в симпатиях к Годуновым. Патриарх Иов был сослан в Старицкий монастырь, его место занял выходец с Кипра Игнатий, бывший до тех пор архиепископом рязанским. Поскольку при этом выборе были соблюдены канонические правила, то эту меру можно рассматривать как признание «царевича» церковью. Коронация была совершена обычным образом 21 июля 1605 г. Члены боярских семей, сосланные или выдворенные во время правления Годунова, вернулись в Москву. Среди них и Федор Никитич Романов (в иночестве Филарет), при Борисе Годунове принудительно постриженный в монахи. Он получил чин архиепископа ростовского. Его жена также смогла вернуться из монастыря, в который она была насильно заточена в качестве монахини. Наконец, в город была торжественно привезена царица-вдова Мария Нагая, последняя жена Ивана IV, принявшая в 1591 г. при постриге имя инокини Марфы. За три дня до коронации было инсценировано «узнавание» матерью сына. Такого рода мероприятия, вероятно, находили понимание, как и расширение круга советников или знаки милости, оказываемые в разной форме испытанным слугам. В то же время поведение нового царя давало повод для сомнений или недовольства: если диктаторское обращение с обладателями высоких титулов вызывало разочарование в Кремле, то населению было непонятно, почему новый государь демонстрировал манеры, противоречившие представлениям о поведении самодержца Он не придерживался традиционных форм поведения на людях, иногда даже насмехался над их отсталостью. Часто он смешивался с жителями города; особенно серьезные последствия имела его беспечность в отношении правил, предписанных церковью. Когда он публично заявлял, что время требует отказа от устаревших форм и образа мыслей, то это было не только болезненно, но и вызывало подозрение в намерении переделать государство по польскому образцу — что он и хотел сделать. Предпочтение, отдаваемое польским дворянам, по-видимому, истолковывалось в том же свете, что и изменения в дворцовой жизни, например, введение инструментальной музыки. Польские добровольцы, последовавшие в Россию за Лжедмитрием, стали представлять собой проблему, поскольку настаивали на соответствующем, то есть щедром, вознаграждении за свои услуги. Передача им земель, без сомнения, вызвала бы сопротивление, а государственная казна и без того уже была истощена настолько, что никакие выплаты были невозможны. Обещания добровольцев не устраивали. Население города все больше настраиваясь против них, поскольку они вели себя как диктаторы и становились причиной неприятных инцидентов. Встал вопрос о том, что царь, возможно, нуждается в них — свою личную охрану он сформировал из иностранцев — или же не в состоянии от них избавиться.

Надежды, пробужденные бесчисленными прокламациями самозванца, несмотря на их недостаточную конкретность или именно из-за нее, были велики, однако выполнение обещаний заставляло себя ждать. Основная масса казаков и других добровольцев была отпущена из армии без гарантий особых «свобод». Если речь шла о крестьянах, то они возвращались в свою прежнюю социальную группу. Указ, запрещавший коллективные договоры найма крестьян на работы, практически не имел последствий. Более важным был другой указ от 1 февраля 1606 г., который снова ввел пятилетий срок для принудительного возвращения беглых крестьян. На практике это означало, что те крестьяне, которые с 1601 г. самовольно покинули место своего поселения, а ввиду экстремальных обстоятельств таких было немало, подлежали возврату в прежнее зависимое положение. Эта мера, отвечавшая интересам служилых дворян-землевладельцев, была следствием понимания царем того, что он вынужден искать симпатий этого слоя. Боярству царь не доверял. Представители боярства, очевидно, ожидали, что их измена принесет им право участия в государственной политике, но поняли, что новый государь не принимает их всерьез. Уже в июне 1605 г. был раскрыт тайный заговор против царя, за которым стояли бояре. Глава заговорщиков, вторично переметнувшийся князь Василий Шуйский, был приговорен к смерти, но в последний момент помилован. Трудно сказать, был ли этот шаг демонстративным проявлением великодушия, легкомысленным поступком или знаком неуверенности.

Если уже через несколько недель можно было почувствовать растущее недовольство новым режимом, то трудности царя еще больше возросли, когда Сигизмунд III и нунций Рангони стали напоминать о выполнении обещаний, данных в свое время «царевичем». Если бы их содержание стало известно, то это стало бы концом новой власти. Царю оставалось надеяться только на время. Формирование войск для участия в походе Польско-Литовского государства против Ливонии вряд ли было возможно, а о передаче территорий (король дополнительно увеличил свои требования) нечего было и думать. Положение Сигизмунда III было угрожающим: нужно было отбивать нападения шведов с территории Ливонии, наметились столкновения с образовавшейся против него конфедерацией. Связей с этой конфедерацией и искал Лжедмитрий. Соблюдение формальностей не исключало дипломатических уколов, таких, как отказ признать царский титул Лжедмитрия.

Нужно было успокоить и Рим. Через Антония Поссевино, иезуита, посредничавшего на переговорах о перемирии 1581 г., новый царь мог доносить планы нового похода против турок одновременно с жалобами на Краков, не признававший царский титул. Папа Павел V в своем ответе взял инициативу в свои руки и предложил союз с Габсбургами, разумеется, он напомнил об обязательствах Лжедмитрия в церковной сфере. Как явный успех оценили в Москве осуществление прямых контактов с папским престолом. Тем самым становилась ненужной посредническая роль краковского нунция. В Кремле могли с удовлетворением отметить, что в посланиях курии использовалось обращение «Serenissimus et invectissimus Imperator» («светлейший и непобедимейший император»). Оно, возможно, подразумевало отдаление от Польско-Литовского государства и приобретение Рима в качестве посредника.

Бракосочетание царя состоялось в Кракове осенью 1605 г. по доверенности согласно католическому обряду. Дьяк Афанасий Власьев, представлявший Лжедмитрия, являл собой при этом не очень счастливую фигуру. Отъезд будущей царицы затянулся до весны 1606 г., ее сопровождала необычайно большая свита, насчитывавшая, по сообщениям, 2000 человек. В начале мая она въехала в Москву. Ее отец настойчиво напомнил об обещаниях и получил первые выплаты. Православное венчание состоялось 8 мая, празднества начались на следующий день. Москвичи посчитали выбранное время неудачным, поскольку 9 мая пришлось на пятницу, то есть день поста, и, кроме того, день особо почитаемого святого Николая. Многие напряженно ожидали, будет ли польская невеста соблюдать в Успенском соборе литургические правила православной церкви. Как ни старались совершить обряд причастия тайно, но все же пошел слух о том, что царица предпочла католический ритуал. Празднества следующего дня шокировали москвичей, для которых балы маскарады и фейерверк были чем-то поразительно чуждым. Барское поведение прибывших на праздник польских гостей приводило к тяжелым инцидентам. Царь неоднократно получал предупреждения об опасности мятежа, но отмахивался от них. Между тем он пустился в весьма примечательное предприятие. Среди терских казаков объявился человек, утверждавший, что он сын царя Федора Ивановича. Его сопровождал казачий отряд, для которого он принял распространенное в народном эпосе имя «Илья Муромец». Как бы абсурдна ни была эта легенда, но царь пригласил своего «племянника» с его сторонниками в Москву. Тот опоздал.

Нараставшая в Москве нервозность стала для главных лиц группы заговорщиков, возглавляемой братьями Василием, Дмитрием, Иваном Шуйскими, удобным случаем для осуществления их замысла. Они распространили среди населения и в гарнизоне слухи о том, что царю угрожает его польское окружение, и что он нуждается в защите. Этот призыв мобилизовал людей, после чего сравнительно легко удалось с помощью других лозунгов превратить недовольство в ярость и обратить ее против царя: он-де, католик, инструмент в руках поляков, обманщик и предатель. 16 17 мая 1606 г. произошли массовые нападения на польских панов, которые все еще присутствовали на празднествах. Большей части их удалось спастись в домах. Тем не менее число жертв по оценкам составило 500 человек. Сторожевые отряды в Кремле оказали лишь слабое сопротивление, приближенные царя были убиты. Сам царь умер после попытки бегства, во время которой он, 17 мая 1606 г., был тяжело ранен выстрелом из ружья. Его труп был выставлен на Красной площади, затем сожжен. Пеплом выстрелили из пушки в направлении Запада.

Царицу Марину, ее отца и их многочисленную свиту доставили в Ярославль и интернировали там. Польских пленных вывезли в разные города. Не тронули только королевское посольство, доставившее поздравления от Сигизмунда III: посланников продержали под домашним арестом до осени 1608 г. Патриарха Игнатия сослали в Чудской монастырь. Мать «царевича» выступила свидетельницей против самозванца, ставшего царем. Теперь она заявила, что признала мнимого сына под нажимом.

Успех предприятия Лжедмитрия нельзя объяснить одной причиной. Трудно оценить долю отдельных факторов, но их можно по крайней мере перечислить: невозможно оспаривать способность самозванца быстро обучаться, видеть, оценивать и использовать ситуацию, просчитывать возможности и действовать эффективно. Его польско-литовские заступники руководствовались по существу соображениями, определявшимися их собственными интересами. Эти интересы без труда можно было соединить с интересами Лжедмитрия, причем остается открытым вопрос о том, кто кого использовал. Сигизмунду III удалось замаскировать свои замыслы и, тем самым, обеспечить себе свободу действий. То, что поход Лжедмитрия поначалу почти не встретил сопротивления, можно объяснить скорее не тем, что в Москве недостаточно серьезно воспринимали происходящее, а эффектом прокламаций, систематически распространяемых сторонниками «царевича». Он основывался на недовольстве существующим положением, которое, в свою очередь, вызывало сомнение в правомочности существующей власти Годуновых. Люди были готовы воспринимать щедрые обещания как гарантию возврата добрых старых времен. «Истинного», законного по рождению царя считали гарантией возврата нормальных условий. Настроение в столице, вероятно, менялось в таком же направлении. Очевидно, противники царей Бориса и Федора Годуновых исходили не из предположения, что Лжедмитрий — это чудом спасшийся сын Ивана Грозного.

Они собирались свергнуть Бориса и его сторонников и в результате этого получить преимущества для себя.

Крах «царя Дмитрия Ивановича» был обусловлен не только тем, что он практически не выполнил своих щедрых обещаний, но, вероятно, в большей степени тем, что стиль его правления и жизни противоречили традиционным представлениям о сущности образа царя. Вследствие этого в широких кругах населения Москвы также росли сомнения в правомочности его власти. К этому добавлялось впечатление, что он предпочитал все иностранное и иностранцев, прежде всего поляков: достаточное основание для предостережений со стороны православного духовенства. Таким образом, он давал множество поводов для агитации против себя. Он разочаровал не только высокопоставленных бояр, но и подданных, верных царскому режиму. Чужеродная помпезность свадебных празднеств увеличила напряжение и, наконец, привела к разрядке.

Даже если оценивать короткое время правления мнимого Дмитрия Ивановича как эпизод в истории Московского государства, то события, связанные с его личностью, способствовали выявлению постоянных черт в истории самодержавия: очевидно, массы подданных не представляли себе другую форму правления. Традицию, не оценивая, принимали как фактор, отражающийся на политической и социальной повседневности, включая и ее недостатки. Предполагая начать реформы, можно было исходить только из самодержавной власти, но и она была переплетена с традицией, являвшейся частью ее собственной легитимации. К традиции относилось и происхождение, тем более что порядка престолонаследия не существовало. Самодержавие определенно было пленником своей собственной идеологии. Несмотря на кажущуюся неограниченной власть, свобода действий все же была поставлена в определенные рамки. Выходящий за эти рамки подвергал самого себя опасности. Ирония истории заключается в том, что противники царя оперировали тем доводом, что речь шла о сохранении «истинного» самодержавия и призвании «истинного» царя.

Василий Шуйский, род. в 1552 г., избран на царство 19.5.1606 г., коронация 1.6.1606 г., низложен и пострижен в монахи 17.7.1610 г., умер 12.9.1612 г. в Польше, похоронен в замке Гостынин, перезахоронен в Кремле в 1635 г. Брак с Еленой Репниной, брак в 1608 г. с Марией Буйносовой Ростовской (инокиня с 17.7.1610 г.).

После насильственного конца мнимого Дмитрия Ивановича, Лжедмитрия, создалась такая же ситуация, что и за восемь лет до этого: как найти государя, происхождение которого допускало бы создание непрерывной генеалогической линии? Законными претендентами казались члены боярских родов, имевшие княжеский титул, которые могли по своему происхождению претендовать на близость к Рюриковичам, такие, как Шуйские или Мстиславские. То, что в течение двух дней удалось победить Василию Ивановичу Шуйскому, вряд ли могло кого-нибудь удивить: он стоял во главе двух заговоров против Лжедмитрия, многим была известна его оппозиционная роль во время правления царя Бориса Годунова, он также был искушен в искусстве политического выживания. Формальным возведением на престол он был обязан группе бояр, готовых к действиям в запутанной ситуации. То, что они предпочли человека из своего собственного общественного слоя, было мотивировано, кроме прочего, тем, что со времени опричнины Ивана Грозного они испытали обиды и потери, а теперь надеялись на приобретение власти. Манифест по поводу коронации Шуйского 1 июня 1606 г. наряду с обычными пустыми фразами, обещающими справедливость, содержит уступки будущей боярской думе, чьи полномочия должны были выходить за рамки полномочий только совещательного органа. Без ее согласия не мог быть вынесен ни один смертный приговор, имущество родственников осужденных не подлежало конфискации. (При Иване IV царской немилости — опалы — было достаточно для разорения целых семей.) Обещания можно было понимать как намерение нового царя вернуться к отношениям, какие царили до установления самодержавия. В то время как населению, занимавшемуся торговлей, были обещаны гарантии их собственности, крестьянству, зависевшему от помещиков, манифест не давал никаких положительных перспектив. Если смотреть в целом, то обещания можно было оценить, как ограничительный акт, то есть как отказ от неограниченной царской власти. Хотя это и не было однозначно сформулировано, но были все основания предполагать, что новый царь хотел сделать уступки своим прежним товарищам по сословию. Вызывало беспокойство появление новых мнимых царских сыновей, хотя они и не представляли собой действительной опасности. На население столицы оказало положительное влияние возвращение на свой пост патриарха Иова, смещенного Лжедмитрием. Он объявил об отмене всех прежних присяг на верноподданничество. После его смерти в 1607 г. его место занял митрополит казанский Гермоген. Обсуждалась также кандидатура митрополита ростовского Филарета (в миру Федора Никитича Романова), но против него было то обстоятельство, что своему восхождению по иерархической линии он был обязан Лжедмитрию. Сведение счетов с приверженцами самозванца на высоких постах прошло без насилия, преимущественно путем перемещений.

Во внешней политике царь стремился к соблюдению формальностей, но посольство, которое в конце 1606 г. в Кракове объявило о смене монарха, напомнило полякам и о предприятии Лжедмитрия. Сигизмунд III задним числом дезавуировал самозванца, однако одновременно сослался на то, что шляхтичи имели право участвовать в военных операциях за пределами Речи Посполитой, и в заключение подчеркнул, что москвичи сами признали мнимого «царевича» правомочным наследником трона. Такого рода ответы не могли удовлетворить царский двор, несмотря на вежливый стиль. Очевидно, в Кракове были хорошо осведомлены о том, что положение нового государя в Кремле ни в коем случае нельзя было считать прочным.

В Поволжье по-прежнему действовал «царевич» Петр, мнимый сын царя Федора Ивановича, пользовавшийся поддержкой терских казаков, среди которых он распространял лозунги о борьбе с боярством, изолировавшим царя от народа. От посланного из Москвы военного отряда он ускользнул, подавшись на Украину. В приграничных районах государства возникло широкое, направленное против «боярского царя», движение под руководством Ивана Исаевича Болотникова. Этот холоп убежал к казакам, затем попал в татарский плен и был рабом на галерах, пока ему не удалось бежать через Венецию. В районе Путивля он собрал своих первых приверженцев и заручился содействием воеводы, князя Г. П. Шаховского, который был послан туда в порядке наказания. Последний по меньшей мере не препятствовал распространению слуха о том, что «царь» Дмитрий (Лжедмитрий) выжил во время восстания в Москве — второй случай «чудесного» спасения. Зона действий была выбрана восставшими весьма удачно: Комарицкая волость (в треугольнике между городами Путивль Рыльск Добрыничи) была ареной первых успехов Лжедмитрия, который в свое время пообещал жителям десятилетнее освобождение от налогов, отмененное лично новым царем. Слухи о том, что «царь Дмитрий Иванович» еще жив, нашли благодатную почву. Они ширились, тем более что Болотников выдавал себя за его воеводу и заявлял, что хочет этим содействовать осуществлению его наследственного права. «Царевич» Петр Федорович со своими приверженцами вступил в район восстания, кроме того к движению присоединились и другие казачьи отряды. Осенью 1606 г. движение приобрело такую силу, что вынудило царское войско отступить. Существенным подкреплением стали тульские и рязанские служилые дворяне под руководством П. П. Ляпунова, Г. Ф. Сумбулова и И. Пашкова, представителя служилых казаков, с отрядом из 500 человек. Они также заявили о своем желании выступить против «боярского царя», урезавшего их права. Участие некоторых представителей боярства в восстании предположительно основывалось на личном соперничестве с бывшим товарищем по сословию Шуйским.

Если исходить из социального состава сил, направленных против Василия Шуйского, то интерпретировать происходившее в дальнейшем как «крестьянскую войну» можно только с оговоркой. В советской исторической науке до последнего времени это считалось доказанным, одновременно в восстании видели апогей Смутного времени, конфликт, протекавший под знаком классовой борьбы. Недовольство и страх перед карательными акциями фактически стали отправными точками для агитации, мобилизующей крестьянство и казачество. Однако и в этом случае для пробуждения надежд на будущее и обоснования собственных действий использовали фигуру «истинного» царя, а привлечение в качестве сторонников даже представителей именитых боярских родов было полезным для легитимации предприятия. Более проблематичным было сотрудничество со служилыми дворянами, поскольку они, как владельцы поместий, не могли согласиться с призывом к крестьянским «свободам», не угрожая своему собственному существованию. Очевидно, они не были расположены к изменению социальной структуры. Если они поначалу и принимали социально-революционные лозунги, то, вероятно, в надежде использовать движение в своих целях, имея в виду наследование землевладений или сокращение служебных обязанностей. С точки зрения Болотникова, участие в восстании служилых дворян было очень полезным, хотя он и осознавал расхождение интересов.

Несмотря на неоднородный состав сил, восстание добилось значительных успехов; в октябре удалось окружить столицу. Для царя решающее значение имело то, что большинство служилых дворян, находившихся в войске восставших, впоследствии перешли на его сторону. Победа восставших не отвечала бы их интересам. Болотников и его сторонники были вынуждены отойти к Туле. Для подавления крестьянского восстания политическая целесообразность требовала от царя коррекции его образа «боярского царя». Два законодательных акта провозгласили начало нового курса: указ от 7 марта 1607 г. отменил принудительную передачу холопам порядных записей. Если это должно было оказать влияние на сторонников Болотникова из этого слоя, то Уложение от 9 марта того же года имело целью приобретение симпатий служилых дворян-помещиков: были не только возобновлены право на возврат беглых крестьян и запрещение принимать таких крестьян, но и продлен с пяти до пятнадцати лет срок соответствующих мероприятий. Де-факто это означало ужесточение положений, устанавливавших, начиная с 1592 г., прикрепление крестьян к земле (крепостное право) и приписываемых противнику Шуйского, Борису Годунову. Это соответствовало желаниям служилых землевладельцев.

Заключительный акт восстания под руководством Болотникова состоялся в октябре 1607 г. под Тулой: город капитулировал после многомесячной осады, Болотников и его «царевич» были выданы и позже казнены. Их соратники попали в прежнюю зависимость. Они были выходцами из крестьянской массы, в которой нашли отклик лозунги восстания. Болотников показал себя талантливым вождем, но не был способен к политико-административной деятельности. То, что царь смог послать против него превосходящее войско, указывает на то, что существовали достаточные силы, готовые подавить попытку социального переворота, хотя они и не были безоговорочно преданы режиму.

После Тулы царь Василий Иванович мог рассчитывать на то, что поражение более мелких групп мятежников, объединившихся на Нижней Волге вокруг трех авантюристов-«царевичей», было лишь делом времени. Но уже в конце 1607 г. еще один мнимый «царский сын Дмитрий» перешел московскую границу с польско-литовской стороны, также сопровождаемый польскими добровольцами. Его предыстория неизвестна: считается доказанным, что это был человек из окружения первого Лжедмитрия. Неясна роль Краковского двора и католических иерархов или ордена. Казалось, события 1604–1605 гг. повторяются: самозванец быстро получил значительное подкрепление и в июне 1608 г. со своим отрядом подошел к Москве. Успех побудил другую группу шляхтичей под руководством Яна Петра Сапеги присоединиться к самозванцу. Вопреки стремлению добровольцев напасть на Москву, второй Лжедмитрий решился на осаду. Он разбил свой лагерь в Тушино, в нескольких километрах к северо-западу от Москвы. Там он создал своего рода параллельное правительство. Прибытие в его лагерь митрополита Филарета и «царицы» Марины, жены первого Лжедмитрия, которая узнала в новом самозванце своего счастливо спасшегося в 1606 г. мужа, усилило его авторитет. При таких обстоятельствах целесообразнее было подождать общего перелома настроения, чем штурмовать столицу, что привело бы к жертвам и среди населения.

Вследствие этого между мнимыми осаждающими и осажденными сложились своеобразные отношения: «правительству» в Тушине удалось завоевать авторитет в обширных районах страны и даже собирать налоги. Хотя царь закрепился в Москве, его действия становились все более беспомощными. Правда, его соперник был вынужден действовать осторожно, поскольку его польские союзники вели себя самоуверенно и нагло, возбуждая недовольство у русского населения. Нужно было опасаться того, что они постепенно выйдут из-под контроля и вызовут антипольское движение, способное обратиться и против самозванца. Признаком такого развития событий стало объединение нескольких городов, преимущественно в районе Верхней Волги, собиравших средства для формирования собственного войска. Нижний Новгород, Владимир и несколько регионов вернулись на сторону царя. К царю вернулись и другие города, среди них Кострома, но сам он был не в состоянии добиться такого решения. Трудно объяснить, почему он не установил никакой связи с инициаторами объединения городов. Возможно, боялся потерять авторитет. Его беспокоило, что известные бояре из его окружения переметнулись в тушинский лагерь, хотя это и было временным явлением. По прошествии времени невозможно определить, хотели ли они посредничать, вести переговоры или проверить свои шансы.

Для временного выживания сил царя было еще достаточно, однако для того, чтобы получить свободу действий, он в конце 1608 г. согласился на повторное предложение Швеции о союзе: король Карл IX заявил о готовности выставить 5000 солдат. За это Василий Иванович отказался от претензий на Ливонию и уступил город Корелу. В мае 1609 г. шведский вспомогательный корпус, составленный из представителей нескольких стран, но боеспособный благодаря муштре, выступил из служившего базой Новгорода в южном направлении. Вместе с московским контингентом он разбил в июле тушинский отряд, однако не воспользовался победой. Между союзниками возникла напряженность, поскольку Москва медлила с выполнением договорных обещаний и выплатой жалованья. Возможно, царь рассчитывал на то, что разовьет первые успехи своими силами, но угроза нападения крымских татар развеяла его надежды и указала на необходимость снова воспользоваться шведской поддержкой. Осенью 1609 г. лагерю «тушинского вора», как его называли противники, стала угрожать серьезная опасность; настроение его обитателей заметно ухудшилось.

Тем временем наметилось принципиальное изменение общей ситуации: Сигизмунду III удалось добиться от сейма согласия на поход против Москвы. Он аргументировал это тем, что вмешательство Швеции в конфликт вокруг Москвы представляло собой угрозу Речи Посполитой. Согласие сейма имело характерные ограничения: он отказался от специального налога для финансирования войны и установил, что завоеванные районы поступят в распоряжение Речи Посполитой, а не короны. Уже в сентябре 1609 г польско-литовская армия достигла стратегически важного города Смоленска, который упорно сопротивлялся.

Ввиду ухудшающегося положения царь предпринял попытку обеспечить выживание своей власти, предложив политическое решение: сначала он предложил Сигизмунду III территориальные уступки, если тот отзовет поляков из Тушина. Второй Лжедмитрий тоже агитировал за союз, предлагая в качестве цены уступку областей вокруг Смоленска и Новгорода. Но король, очевидно, больше не нуждался в переговорах. Лагерь в Тушине распался в конце 1609 г. Большинство находившихся в нем поляков направились к Смоленску, самозванец с остатками своих приверженцев бежал в Калугу, несколько мелких групп действовали вместе с казаками на свой страх и риск. Русские сторонники второго Лжедмитрия из Смоленска вступили в контакт с королем. Результатом нескольких переговоров стал заключенный 4 февраля 1610 г. договор, имевший целью необычное улаживание конфликта: сын Сигизмунда III Владислав приглашался в цари при условии согласия на подробно расписанные условия. К ним относились: гарантия прав православной церкви и привилегии московским «чинам», неприкосновенность отношений земельной собственности, в том числе и сохранение зависимости крестьян, право думы и «государственного совета» издавать законы, а также удаление чужаков из государственных ведомств, и, наконец, открытие границ между обоими государствами и военный союз. В целом условия в большой степени учитывали интересы как боярства, так и служилого дворянства. С польской стороны возражений не было, поскольку предусмотренные положения в значительной мере соответствовали образцу дворянской республики. Для короля имела значение не только кандидатура его сына, как претендента на престол, он имел и другую причину для продолжения войны против Швеции и Москвы.

В столице тем временем зародилась новая надежда: 12 марта 1610 г. русские и шведские войска вступили в Москву как победители «тушинского вора», и, поскольку царь все-таки еще пользовался определенным авторитетом в соседних регионах, то оценивалась возможность снятия осады со Смоленска. Правда, условием этого было участие шведских наемных отрядов. Внезапная смерть удачливого командующего царскими войсками молодого князя М. В. Скопина-Шуйского, дальнего племянника царя, была тяжелым ударом (говорили, что Василий видел в нем конкурента); она уменьшила шансы царя на выживание. Когда в конце июня 1610 г. польско-литовское войско начало свой поход на восток, оно практически не встретило сопротивления. Шведский вспомогательный корпус мог беспрепятственно отступить в направлении Новгорода. Попытка мнимого Дмитрия еще раз вмешаться в происходящее потерпела неудачу: в декабре 1610 г. он был убит своими сторонниками после личной ссоры. «Царица» Марина произвела на свет сына, которому присягнули Калуга и казаки.

В конце концов 17 июля 1610 г. в Москве противники царя Василия Ивановича во главе с З. Ляпуновым вынудили его постричься в монахи. Царицу Марию Петровну Буйносову, ставшую женой царя только в 1608 г., тоже сослали в монастырь.

После свержения Шуйского возникла неопределенность в вопросе выбора нового правителя. Члены группы, добившейся отречения царя от престола, очевидно, преследовали разные цели и выдвигали разные претензии. Выбор иностранца, возможно, должен был примирить конкурентов. Импровизированное «народное собрание» закончилось безуспешно. Для сохранения видимости существования государственной власти образовался орган, состоявший из семи бояр, семибоярщина, выступивший партнером на переговорах с гетманом польско-литовской армии Ст. Жолкевским, когда о сопротивлении больше нечего было и думать. Удалось достичь соглашения, которое сводилось к подтверждению договора, заключенного в феврале под Смоленском. Он был лишь расширен в части того, что будущего царя обязывали перейти в православие. Чтобы соблюсти традицию и сохранить хотя бы видимость самоуважения, созвали «государственное собрание», утвердившее договоры. 21 сентября 1610 г. отряды Жолкевского смогли без боя вступить в Москву. Семибоярщина продолжала функционировать, но де-факто хозяином столицы был гетман. Он старался обеспечить общественный порядок, но жителей смутило распоряжение присягать на верность не принцу Владиславу, а королю Сигизмунду.

Чтобы прояснить вопросы, остававшиеся открытыми, из Смоленска в резиденцию Сигизмунда III было послано «великое» посольство. Когда оно отправилось в путь в сентябре 1610 г., то насчитывало 1246 человек. Таким образом была использована возможность удалить из столицы неприятных или политически подозрительных людей. До действительных переговоров дело не дошло. Король настаивал на безусловном принятии своих требований. Он требовал передачи крепости Смоленск и, сославшись на опасность, отменил поездку в Москву принца Владислава. Из его высказываний можно было заключить, что он намеревался (временно?) принять царский титул вместо своего сына.

Когда до Смоленска дошли сведения о беспокойстве в Москве и о союзе важных городов, направленном против интервенции, ситуация обострилась. Гетман начал искать содействия. В октябре он прибыл в резиденцию короля; в его свите находились бывший царь, его брат и митрополит Филарет. Усилия Жолкевского потерпели неудачу: Сигизмунд III приказал отправить «великое посольство» в Польшу. В 1611 г. бывший царь Василий Иванович был представлен собравшемуся сейму в качестве пленника. До дня своей смерти — 12 сентября 1612 г. — он жил как ссыльный. Его останки в 1635 г. были перевезены на родину и захоронены в Москве.

Во время бурных событий в центре Московского государства начались события и в провинции, подчас приобретавшие гротескные черты. Летом 1611 г. насчитывалось до дюжины претендентов, каждый из которых утверждал, что является «подлинным» Дмитрием Ивановичем. Некоторых из них, возможно, вводили в эту роль. Группы казаков или крестьян, выдававших себя за казаков, создавали беспорядки, правда, не объединяясь для совместных акций. Все утверждали, что хотят завоевать «свободы». Отряд шведских, наемников направился в Новгород; очевидно, они намеревались использовать город как базу для дальнейших операций и как залог. Междуцарствие продолжалось больше двух с половиной лет от низложения Шуйского до изгнания поляков из Кремля «третьим ополчением» и избрания нового царя — Михаила Романова.

В историографии за этим периодом начала 17 в. закрепилось название Смутного времени (смуты). В записях современников говорится о беспорядках, бунтах и разрушениях. Пресечение династии Рюриковичей (1598 г.) надолго потрясло основы Московского государства; оно снова выявило столкновение интересов, подавлявшихся или по меньшей мере находившихся под контролем в условиях царской власти, понимаемой как самодержавие. Но, как только эту власть перестали рассматривать как династически законную, открылся простор для деятельности групп или одиночек, которые до тех пор воспринимали службу у государя (как у представителя государства) в качестве повинности, хотя именно царское законодательство гарантировало их существование, передав в распоряжение служилому дворянству крестьянские рабочие руки. Однако даже те, которые противостояли самодержавному режиму, не собирались принципиально изменять систему, а только выражали желание для общей пользы осуществить «подлинное», справедливое самодержавие. Таким образом, они предлагали по сути то же решение, что и мнимые «истинные» претенденты на престол, которые, кроме того, претендовали и на династическую легитимность — и так добивались эффекта. Хотя в поведении высших кругов существенную роль играли тщеславие и оппортунизм, но в принципе они, как и все крестьянское население государства, были убеждены, что «невозможно жить без царя».

Михаил Федорович, род. 12.7.1596 г., избран на царство 21.2.1613 г., коронован 11.7.1613 г., умер 13.7.1645 г., похоронен в Кремле. Отец — Федор Никитич (в иночестве Филарет) Романов (1556/ 57—1.10.1633), мать — Ксения (в иночестве Марфа) Шестовая (умерла 27.1.1637 г.). Брак в 1624 г. с Марией Долгорукой (умерла 7.1.1625 г.). Брак 5.2.1626 г. с Евдокией Стрешневой (умерла 18.8.1645 г.); дети — Ирина (22.4.1627-8.2.1679), Пелагея (20.4.1628-25.1.1629), Алексей (19.3.1629-29.1.1676, царь в 1645–1676 гг.), Анна (14.7.1630-27.10.1692), Марфа (14.8.1631—21.9.1633), Иван (1 /2.6.1633-10.1.1639), Софья (1634 — 23.6.1636), Татьяна (5.1.1636 — 23.8.1706 или 24.8.1707), Евдокия (умерла 10.2.1637 г.), Василий (умер 25.3.1639 г.).

Первый царь из династии Романовых в молодости совершенно не мог ожидать того, что он когда-нибудь взойдет на московский престол. Хотя его дед Никита Р. Юрьев-Захарьин (умер в 1586 г.) был членом и даже главой регентского совета, который Иван Грозный создал для своего неспособного к правлению сына Федора Ивановича, а его отец, Федор Никитич Романов (род. в 1555 или 1556 г), как кузен этого последнего Рюриковича, в 1598 г. даже временно исполнял роль потенциального кандидата на трон при первых выборах государя в истории страны. Но именно тогда Романовы пали жертвой стремления к власти Бориса Годунова, который на рубеже веков подверг опале и сослал своего соперника, а также велел постричь его в монахи под именем Филарета в Антониево-Сийском монастыре. Последовавшие затем события Смутного времени также уменьшили шансы на трон Михаила, родившегося 12 июля 1596 г.

Филарет, которому запретили брать на себя мирские задачи, был властной натурой и добился признания в церковных делах. После своего возвращения при первом Лжедмитрии он стал митрополитом ростовским и ярославским (1606–1610 гг), а вторым Лжедмитрием был в 1608 г. в Тушино провозглашен «патриархом», после того как царь Василий Шуйский обошел старого соперника при избрании настоящего патриарха и предпочел ему Гермогена. Именно он в 1610 г. впервые выступил за кандидатуру молодого Михаила Романова вопреки притязаниям на трон представителя старой знати Василия Голицына. Однако тогда выбор пал на польского кронпринца Владислава. По различным политическим соображениям за такое решение проблемы выступил Филарет, очевидно, считавший, что удачный момент еще не настал. И в польском плену в Мариенбурге (с весны 1611 г. до середины 1619 г.) Филарет спустя три года порицал избрание Михаила, но это могло быть тактическим ходом, поскольку как отец правящего царя он являлся ценным заложником.

Трудно было предвидеть избрание юноши, которому не было еще и семнадцати лет, завершившее в начале 1613 г. пятнадцать ужасных лет смуты. Слишком разными были интересы социальных групп, которые после изгнания поляков из Кремля хотели выбрать нового государя по примеру 1598 г. Правда, в отличие от 1610 г. иностранная кандидатура на этот раз была вскоре исключена, несмотря на первоначальные попытки в этом направлении (предлагались эрцгерцог Максимилиан, брат кайзера, и, под натиском Новгорода, шведский принц Карл Филипп). Причинами были печальный опыт интервенции и волна национального подъема. Тем не менее сначала некоторые бояре из старых родов, уцелевших после опричнины Ивана Грозного и смуты, имели, очевидно, больше шансов, чем молодой Романов, чья семья возвысилась только благодаря первой жене Ивана. Вероятно, скорее всего избрали бы И. В. Голицына, если бы он также не находился в польском плену. Таким образом, можно было выбирать между Дмитрием Пожарским и Михаилом Романовым. То что не был избран первый, популярный вождь третьего ополчения, можно объяснить только соперничеством его войска с влиятельными казачьими отрядами под руководством Трубецкого. Последние сначала хотели привести к победе сына второго Лжедмитрия, отчасти в пику Пожарскому, но затем, как и другие, поддержали Михаила Федоровича, отец которого Филарет также был близок к «тушинским людям».

Позиция казаков, этих всегда непредсказуемых свободолюбивых степных воинов, которые благодаря закону своего войска, имели опыт выборов, определенно оказалась фактором, решившим исход выборов. Но было и много других: тот факт, что Михаила уже предлагали в 1610 г.; родство Романовых с Рюриковичами; нахождение его отца в польском плену, что, как и его судьба при Годунове, позволяло представить его мучеником; (вероятно, основанные на этом) петиции низшего дворянства и городов, а также казаков в его пользу. Именно названная последней необычная коалиция дворянства и казаков показывает, что в конце концов избрали компромиссного кандидата и, кроме того, имели в виду и косвенно избирали вместе с сыном отца. С другой стороны, боярам юноша как раз подходил. «Миша Романов, — писал Голицыну Ф. И. Шереметев, который особенно поддерживал избранного, — молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Хотя бояре дискредитировали себя сотрудничеством с поляками и не оказывали большого влияния на государственные дела, они получили свою власть назад именно с избранием представителя боярского рода Романовых.

Таким образом, Михаил Федорович обязан своим восхождением на трон целому ряду счастливых обстоятельств и, кроме того, усиленной агитации. Ведь земский собор сначала раздирали споры, а результаты первых выборов 7 февраля, по-видимому, были настолько неубедительными, что было принято решение повторить голосование через две недели. Древнерусское право не знало принятия решения большинством голосов; требовалось единогласие, тем более что «выбор» понимался как «божья воля». Для этой цели в городах вокруг Москвы агитировали за Михаила, а церковные иерархи, такие, как митрополит казанский Ефрем и келарь Троице-Сергиева монастыря Палицин, проводили агитацию в Москве, так что единогласное решение 21 февраля носило в значительной степени плебисцитарный характер.

Это всенародное избрание объясняет тот факт, что через три года после ограничительного акта, предложенного Владиславу, бояре не поставили молодому Романову никаких условий. Наука долго не хотела этого признавать и из-за отсутствия письменных источников исходила из существования устного обещания Михаила не править против желаний бояр. В действительности именно он ставил условия.

Михаил Федорович в это время находился вместе со своей матерью инокиней Марфой (в миру Ксенией Шестовой) в Ипатьевском монастыре под Костромой. После 7 февраля его посетила депутация из Москвы. Целую неделю депутация, возглавляемая архиепископом рязанским и муромским Феодоритом и Шереметевыми, искала Михаила. 14 февраля было получено его согласие. Переговоры продолжались, причем Михаил видел препятствие в том, что его отец, находившийся в плену, не мог его благословить. В ответ на это было предложено мать Ми хайла провозгласить «Великой государыней», чтобы она могла дать благословение. Теперь трудно решить, в какой мере первоначальные отказы Михаила были вызваны традиционной и псевдоцеремониальной, но в конечном счете несерьезной, покорностью «недостойного», а в какой мере — действительной озабоченностью грузом ответственности. Вероятно, имели место обе причины. То, что будет основана династия, которая продержится на троне более трехсот лет, Михаил предвидеть не мог; после неоднократной смены правителей в период смуты это было скорее невероятным. Обе стороны прибегли к средствам тактических переговоров: Марфа считала, что ее сын слишком молод для выполнения тяжелой задачи восстановления порядка, и перекладывала ответственность за несчастья на «бояр», но депутация Земского собора в конце концов убедила ее аргументом, что в случае отказа Михаил будет нести ответственность перед богом за полный упадок государства. В этой ситуации Михаил мог согласиться при условии, что бояре обеспечат ему любую мыслимую поддержку при выполнении его тяжелой задачи. В частности, в Ярославле, где поначалу была его резиденция, Михаил ждал заявлений о лояльности от Пожарского и Трубецкого.

То, что в 1613 г. новый царь не давал никаких обязательств, легко объяснимо: ведь речь шла не о поляке. К тому же из-за царившего в стране хаоса нужен был такой кандидат, которого не требовалось ограничивать. Всех участников прежде всего объединяло желание вернуться к «старому доброму времени», то есть времени до 1598 г., и связанное с этим желание реставрации чистого самодержавия, которое одно могло гарантировать окончательное изгнание врагов из страны и, что было еще важнее для знати, урегулирование отношений собственности на землю.

Только 2 мая 1613 г. Михаил Федорович Романов, сопровождаемый всем мужским населением столицы, вступил в Москву. Кроме ожидания выражений лояльности, основной причиной такой задержки было то, что пришлось восстанавливать Кремль, разоренный при изгнании поляков. Поскольку государственная казна была пуста, для этого пришлось одолжить денег у богатых новгородских купцов Строгановых. В это время Михаил ждал в Троице-Сергиевом монастыре, испытывая ужас от нищеты, бедствий беженцев и разбойничьих банд, увиденных им по пути, но также и от бояр, обогатившихся за счет мелкого дворянства. 11 июля, за день до своего семнадцатилетия, он был коронован на царство в Успенском соборе митрополитом казанским Ефремом.

Было бы наивным считать, что Михаил, однозначно требовавший сотрудничества от бояр, правил самостоятельно. Естественно, первые шесть лет он находился под влиянием могущественных людей, в частности Ф. И. Мстиславского (умер в 1622 г.) и братьев Б. и М. М. Салтыковых (умерли соответственно в 1645/46 и 1671 г). Очевидно, определенное влияние через многочисленных родственников оказывала и мать Марфа. Поэтому непра вильно говорить и о большой роли Земского собора в это время. Официальная публицистика и сам царь и без того уже забыли о выборе народа и говорили только о «божьей помощи». Но, прежде всего, правивший в период междуцарствия Земский совет сразу же после выборов уступил свой суверенитет и снова стал только собранием (собором), хотя еще до прибытия Михаила в Москву собор продолжал выполнять властные функции. То, что в науке говорилось о «соправлении», вызвано двумя причинами: во-первых, с тех пор как славянофилы (и первым из них Константин Аксаков) в середине 19 в. назвали этот орган «Земским собором», неправильно считалось, что это был представительный орган, имевший сословный характер. Во-вторых, «соборы» особенно часто происходили фактически до 1622 г.

Однако эти почти постоянные собрания царя, высшего духовенства, боярской думы и выборных представителей поместного и городского дворянства не имели ничего общего с соправлением или тем более властью, принимающей решения. Они служили правительству только в качестве информационных форумов, поскольку в Москве мало знали о положении в провинции, и только так можно было правильно оценить возможность фискального выкачивания денег из населения для восстановления страны, в частности для обеспечения армии. Естественно, это косвенно влияло на принятие решений, даже о войне и мире. Например, царь отказался от военного похода, когда собор установил, что финансовые средства населения исчерпались. Но в принципе, особенно когда проблемы непосредственно не зависели от сбора налогов, царь и дума, часто вместе с высшим духовенством, принимали решения еще до заседания собора, который затем, как правило, только одобрял их. С другой стороны, нужно подчеркнуть, что общественный момент — в смысле расширения участия и даже инициативы населения из-за событий смуты впервые в российской истории приобрел существенное значение, так как чаще происходили выборы, и в следующие десятилетия снова появились коллективные челобитные политического содержания, а также возобновились мятежи, в том числе посадские. Уже современники называли 17 в. «бунташным временем».

Фактически речь шла главным образом о повышении чрезвычайных налогов на содержание служилых людей, обеспечение армии и нескольких посольств, а также на нужды царя. Уже 24 мая 1613 г. Михаил и высшее духовенство снова писали «русским Фуггерам», Строгановым, которые выплатили сумму в 16810 рублей в качестве доплаты к налогам и ссуды, в то время как в городах по всей стране призывали к добровольной подписке («пятая деньга», то есть 20 % от имущества и оборота). Правда, последнее дало лишь жалкие результаты, так что в следующем году добровольная подписка была объявлена всеобщим чрезвычайным налогом и фактически дала огромную сумму — более 113000 рублей. Всего семь раз — ежегодно до 1618 г. — взимались такие чрезвычайные налоги, вскоре приобретшие характер распределяемого налога, чтобы более или менее компенсировать дефицит государственного бюджета, составивший, например, в 1616 г. более 343000 рублей. При этом правительство подключало земский собор лишь от случая к случаю.

Поводом для большинства расходов, без сомнения, являлась армия, которую нельзя было распустить из-за продолжительной оккупации страны польскими и шведскими отрядами, а также действий шаек разбойников и мародерствующих казаков. Самый опасный из казаков, знакомый еще по смуте Иван Заруцкий, теперь выдавал себя за якобы уцелевшего первого Лжедмитрия и жил с его женой Мариной Мнишек в Астрахани, где он организо вал террористический отряд. Уже в середине 1614 г. уда лось схватить его и казнить в Москве вместе с сыном Марины. Труднее было покончить с иностранными интервентами, оккупировавшими половину страны.

Шведы были приглашены в страну в 1609 г. Василием Шуйским как союзники в борьбе против Польши, однако после разгрома поляков и не думали возвращаться, а из страха перед возможным московско-польским альянсом после избрания на царство Владислава захватили Новгород и Ижорскую землю, тем более что польские Ваза заявили претензии на шведский престол. Шведская мечта, сначала об объединенном с метрополией отдельном русском государстве, управляемом Карлом Филиппом, младшим братом Густава Адольфа, а затем о прямой аннексии этой области (причем Густав Адольф, очевидно, думал даже о перенесении столицы из Стокгольма в Нарву), была разрушена, с одной стороны, отказом новгородцев от присяги, а с другой Михаилом Федоровичем, который не только оказал военное сопротивление, но уже в июне 1613 г. направил посольство в Англию с просьбой о помощи. Яков I послал в качестве дипломатического агента купца Джона Меррика, который затем находил шведов, особенно канцлера Акселя Оксенстерна, все более и более готовыми к переговорам, поскольку Новгород добровольно не подчинялся, хотя однажды (в 1611 г.) высказался за избрание на царство шведского принца, и, кроме того, шведы не смогли занять Псков в 1615 г. Переговоры тянулись более года (с начала 1616 г.) и, благодаря настойчивости Джона Меррика, 27 февраля 1617 г. привели к заключению в деревне Столбово (южнее Ладожского озера) мирного договора, невыгодного Москве. Англичанин, лелеявший во время смуты идею английского протектората над русским севером для обеспечения торговли по Волге, а теперь прежде всего в интересах английской торговли и для защиты первоначально запланированного шведского контроля над Архангельском, преследовавший цель интернационализации Беломорского пути, затем выступил в защиту интересов русских, правда, не без пользы для себя: он надеялся на разрешение беспошлинной торговли Англии с Персией, монополию на тюлений промысел и другие привилегии при одновременном исключении нидерландской конкуренции. Шве ция отдавала назад Новгород и Старую Руссу, но сохраняла за собой Ижорский край и восточную Карелию с тамошними крепостями. Для Москвы, которую обязали выплатить 20 000 серебряных рублей, было важнее всего то, что этим мирным договором признавались избрание Михаила Федоровича и царский титул. Ради этого пришлось мириться с повторной потерей Балтийского побережья и прав на Ливонию. Но было ясно, что с точки зрения торговой и государственной политики, это могло быть только временным решением. Правда, Швеция смогла за год до начала Тридцатилетней войны укрепить свое domini maris baltici (господство на Балтийском море) и, тем самым, свое положение великой державы еще почти на столетие.

Политика в отношении Польско-Литовского государства была сложнее. В начале 1616 г. были прерваны переговоры, начатые предыдущей осенью Рассенштайном и проходившие при посредничестве кайзерского посланника Ганделиуса. Причиной послужило то, что Польша не признавала Михаила Федоровича, а русские, естественно, не хотели принять царем Владислава. В это время московские посланники путем длительных церемоний пытались заполучить в союзники не только кайзера и султана, но и Габсбургов, и османов следовало сна чала с помощью множества ценных собольих шкурок уговорить более или менее искренне признать царя. Персидский шах, напротив, оказывал русским и материальную поддержку. Московские дипломаты умели, несмотря на соперничество Персии и Османской империи, поддерживать хорошие отношения с обоими государствами и таким образом сохранять покой на южной границе, хотя царь Кахетии (Восточная Грузия) при случае пытался столкнуть лбами русских и персов. Дипломатическая игра всех этих держав сводилась к тому, чтобы воспрепятствовать образованию новой (польско-шведской или турецкой) великой империи, однако, в частности, габсбургская попытка посредничества потерпела неудачу. Исключительно словесная помощь Москве вдохновила Польшу после преодоления внутренних раздоров на повторное наступление весной 1617 г. В западнорусские княжества вступил в качестве «царя» польский кронпринц, напомнивший московским боярам о том, что в 1610 г. они уже присягнули на верность ему. В октябре 1618 г. ему даже удалось с помощью казаков гетмана Сагайдачного напасть на Москву, но пришлось отступить с большими потерями. Поскольку сейм ассигновал мало денег на продолжение войны, а Польше угрожали новые тяготы в начинающейся Тридцатилетней войне, то Владиславу в конце концов пришлось согласиться на переговоры, которые, правда, привели лишь к перемирию на 14,5 лет (деревня Деулино у Троице-Сергиева монастыря, 24 декабря 1618 г.). Москва должна была отказаться от целого ряда западно-русских областей (среди них Смоленск, Северщина, Чернигов). Де-юре Москва не отказывалась от притязаний на Смоленск так же, как Польша от претензий на московский престол — Михаила Федоровича признали лишь временно. Заключение этого мира позволяло ожидать пересмотра его в будущем. Правда, для русских в тот момент было наиболее важным одно положение договора: обмен пленными к 1 июля 1619 г.

Михаил Федорович имел в виду прежде всего одного пленного — Филарета. Мысль о том, что отец правящего царя находится в руках врага, была невыносима для Москвы. Кроме того, Филарет, естественно, играл для польских дипломатов роль залога. Уже 14 июня 1619 г. царь, сопровождаемый огромной толпой народа, встречал своего отца на Пресне, перед воротами Москвы. Оба упали на колени и в течение нескольких минут, плача, обнимались. Через десять дней Филарет, которого второй Лжедмитрий однажды уже принудительно сделал «тушинским патриархом», принял осиротевшую московскую патриархию, врученную ему в виде исключения специально приглашенным патриархом Иерусалима Феофаном, поскольку возведение в сан, осуществленное в свое время Лжедмитрием, было сомнительным.

Таким образом, создалась новая, с точки зрения конституционного права, ситуация. Еще никогда отец не был по чину ниже своего сына, и это вообще не допускалось патриархальным образом мыслей. Поэтому теперь было сделано то, что в 1613 г. было еще невозможно, но было подготовлено провозглашением Марфы «Великой государыней»: Филарет, как царь, получил титул «Великого государя». Тем самым наконец была подкреплена законность правления Михаила, установленного в конечном счете трудно постижимым избранием. В документах царя называли перед его отцом, а отец во время аудиенций сидел на золотом троне на правах царя, но на практике их отношения сводились к двоевластию: «их государское величество нераздельно». То, что Филарет был соправителем с собственной администрацией, равным образом обращался к иностранным монархам и в некоторых случаях даже самостоятельно издавал законы, было, с одной стороны, правовой необходимостью, а, с другой — объяснялось характерами обоих Романовых. Филарет Никитич, который против обычая прибавил к своему духовному имени мирское отчество, был энергичным, властным, любящим роскошь, политически мыслящим несостоявшимся государем; его сына характеризуют как физически слабого, кроткого и набожного человека. Голштинский путешественник Адам Олеарий, дважды посещавший Россию в 30-е годы, в 1647 г. писал: Михаил «правил кротко и проявлял снисходительность как к иностранному, так и к отечественному, так что каждый считал, что страна, вопреки своему обычаю, за многие столетия не имела такого благочестивого государя». Правда, шведские дипломаты, в 1625 г. насмехавшиеся над мягкой юрисдикцией и утверждавшие, что Михаил позволяет боярам и даже народу управлять собой, совершенно недооценивали его способность примирять противоречивые интересы фаворитов и разных социальных групп. В любом случае он доказал, что вполне обладает этой и другими способностями, после смерти Филарета (1 октября 1633 г.).

Однако в 20-е годы инициативой фактически владел отец, который был полностью поглощен мыслью о мести полякам. Даже запоздавшую и закончившуюся уже 3 июля 1619 г. внутреннюю, преимущественно фискальную реформу нужно рассматривать отчасти с точки зрения обеспечения ресурсов для новой войны, хотя, естественно, и без этого необходимо было устранять внутренние непорядки.

Однако первой заботой Филарета была династия, поскольку его сын, которому тем временем исполнилось 23 года, был еще неженат. Михаил был обручен с Марией Хлоповой, у которой перед свадьбой обнаружили якобы неизлечимую болезнь. Поэтому она с семьей была сослана в Нижний Новгород. Позже оказалось, что «болезнь» была интригой Салтыковых, которые за это были в свою очередь сосланы. Однако о свадьбе с Хлоповой теперь не могло быть и речи. Между тем Филарет наводил справки среди иностранных династий. Хотя он и присматривался более внимательно к Екатерине Бранденбургской, но этот план наткнулся, как уже часто бывало раньше, на вопрос вероисповедания. После этого мать Михаила выбрала Марию Долгорукую, которая, правда, умерла уже через год после свадьбы (1624 г.). Наконец, в 1626 г. царь женился на Евдокии Стрешневой, дочери мелкопоместного можайского дворянина, родившей ему десятерых детей. Из трех сыновей пережил раннее детство только Алексей; ему было четыре с половиной года, когда умер его дед.

Помимо этого важнейшей из внутренних проблем была налоговая реформа, результаты которой были значительно хуже замыслов Филарета. Для устранения финансовых трудностей Михаил Федорович в первые годы своего правления не только взыскивал уже упомянутые чрезвычайные налоги, но в 1614 г. повысил самый большой регулярный налог «ямские деньги» для крестьян на частной земле или конские повинности для крестьян на «черной», то есть государственной, земле, и ввел новый налог («стрелецкие деньги» для городов или стрелецкую подать хлебом для крестьян), на который содержались стрельцы, полурегулярные полки для защиты двора и границ. Вместе с прочими налогами, которые собирались на основе разной по величине единицы обложения земли, так называемой «сохи» (аналогична гуфе), налоговый гнет оказывался так велик, что многие тяглые люди покидали свои общины и, добровольно отказываясь от свободы, отдавались в заклад светскому хозяину или монастырю и в качестве «закладских» жили в более благоприятных условиях в «белых», то есть свободных от налогов и повинностей, местностях или в слободах, то есть даже закрытых поселках. В таком случае из-за системы круговой поруки оставшиеся должны были уплачивать больший индивидуальный налог, так как неизменная установленная сумма налога раскладывалась на всех. Начиная с 1548 г., правительство уже несколько раз запрещало бегство от налогов, но без ощутимого успеха.

Филарет также не нашел удовлетворительного решения этого вопроса, тем более, что повторный запрет закладничества в 1621–1622 гг. остался полумерой. Хотя это касалось и церкви, но патриарх, владевший примерно 1000 земельными участками в Москве, исключил себя самого, а в интересах бояр город должны были покинуть только те закладские, которые пришли издалека, с Украины. В принципе было запрещено только закладничество, но не прием бегущих от налогов. Даже ужесточение закона в 1627 г. ничего не изменило в постоянных злоупотреблениях. Более прочный успех принес постепенный, с начала 20-х годов, переход с налогообложения земли на подворный налог, точнее введение «живущей четверти», представлявшей собой более простую единицу расчета по сравнению с «сохой». Эта налоговая реформа была закончена только в конце 70-х годов при Федоре Алексеевиче.

На этой основе можно было приступить к общей переписи местами опустошенной страны и проверке жалованных грамот (особенно монастырских), так как во время смуты отношения по поводу владения запутались и процветала коррупция. Правда, монастырям было раз решено сохранить все имущество, приобретенное ими до 1619 г. (сначала временно до 1580 г.). Филарет не мог умерить стремление служилого дворянства к приобретению земель, однако в 1627 г. ему удалось, по крайней мере, помешать дворянству наброситься на немногие еще оставшиеся в государственном владении земли в центральных районах. Определенную компенсацию представляло собой продолжавшееся (и законченное только в 1714 г.) перенесение правовых качеств наследственного имущества на выслуженное имущество, например, в 1632 г. отмена перехода в собственность государства имущества вдов. Но в общем материальное положение массы служилых людей, «боярских детей» и провинциального дворянства было не очень хорошим, тем более, что и крестьяне тех из них, кто вообще владел имуществом, были лучше обеспечены, чем крестьяне на государственной земле, иногда до десяти раз. За бегство крестьян снова был введен пятилетний срок преследования, который во время смуты был продлен до 15 лет, то есть по истечении пяти «урочных лет» беглых крестьян нельзя было вернуть назад. В этом случае Филарет поло жил конец далеко идущим, отчасти уже осуществляющимся притязаниям дворянства. Тем самым он помог крестьянам, но еще больше богатым хозяевам и монастырям, которые принимали этих крестьян и могли предложить им лучшие условия. Правительство тоже было определенным образом заинтересовано в том, чтобы не возвращать крестьян, убежавших к казакам, поскольку они усиливали военную защиту от татар в беспокойном южном приграничном районе (Диком поле). Правда, с другой стороны, на пользу дворянству Филарет прилагал все усилия к розыску крестьян в течение пятилетнего срока. Правительство находилось посреди конфликта интересов и проводило двойственную политику, из-за чего полное закрепление крестьян было введено только в 1649 г.

К налоговым реформам относились также введение новых косвенных налогов (например, на торговые лавки и водопои для скота) и государственной монополии на алкоголь или отдача в откуп трактиров. Это было одной из мер в отношении городов, которые в целом были менее благополучными, поскольку не было сильного среднего класса, и города не образовывали своих юридических районов. Кроме того, города должны были нести бремя выборных должностей, выполняющих городские задачи, и еще терпеть вмешательство назначенных в уезды во время смуты воевод (раньше военачальников, а теперь высших гражданских чиновников). Филарет стянул более богатых купцов в столицу и этим еще больше опустошил провинцию. Вообще он развивал центр и в административном плане, особенно приказы как управленческие и судебные органы. Однако в связи с купечеством возник конфликт интересов, аналогичный тому, что существовал в отношении правительства к дворянам и крестьянам. В этом случае Филарету приходилось лавировать, учитывая интересы отечественных купцов и внешнеполитические соображения. Хотя Джону Меррику в 1620 г. отказали в праве на транзит по Волге и в привилегии на торговлю с Персией, но другие иностранцы повсеместно занимались в Московском государстве розничной торговлей, более или менее законно пользовались освобождением от пошлин и даже правом на рыбный промысел в Белом море. В 1627 г. русские купцы (всего 31 человек) пожаловались на это в совместной челобитной, первой из целого ряда коллективных челобитных следующих десятилетий. Правительство могло уступить их требованиям лишь условно, поскольку было связано Столбовским мирным договором, торговым договором с Нидерландами и другими соглашениями. Кроме того, оно зависело от товаров, импортируемых с Запада. Жалоба московских налогоплательщиков на расквартирование, которая также была изложена в коллективной челобитной (1629 г.), напротив, принесла временное облегчение.

Из таких жалоб царь и патриарх получали некоторые сведения о положении в провинции. Этому способствовали и аудиенции, которые получали теперь не только представители знати. Земские соборы созывались правителями сначала только до 1622 г., когда обсуждались финансовые возможности похода против Польско-Литовского государства. В следующем десятилетии, спокойном во внешнеполитическом отношении, советоваться с населением не требовалось. Только после (!) начала Смоленской войны в ноябре 1632 г. собор был снова созван.

Филарет охотно отвоевал бы Смоленск еще в 1621–1622 гг. и вынудил бы Польшу признать династию Романовых. Земский собор дал согласие на такую войну и был готов пойти на финансовые жертвы. У него не было никакого выбора, поскольку правительство уже заранее предъявило ультиматум Польше. Правда, Филарет обладал достаточным реализмом, чтобы не питать никаких иллюзий по поводу действительных сил разоренной страны. А поскольку Швеция и Османская империя отстранились, последняя после тяжелого поражения, нанесенного Польшей, то война пока не состоялась.

Но после этого Московское государство все больше и больше включалось в расстановку сил в Тридцатилетней войне. Для Густава Адольфа оно было важным союзником, нападение которого на Польшу могло облегчить борьбу шведов против католической страны. Кроме того, полезными были поставки русского зерна для снабжения шведских войск водкой — участвовать в жестоких боях один на один можно было только под воздействием алкоголя. После того, как в 1626 г. цены на зерно на мировой хлебной бирже в Амстердаме существенно возросли, Московское правительство продавало свое зерно (государственная монополия) с большой выгодой. С 1628 г. зерно и другие товары (селитра) поставлялись в Швецию. Со своей стороны, Москва активно вооружалась с помощью Швеции с тех пор, как два шведских посольства в 1626 г. живописали в самых мрачных красках военные намерения и планы господства католических держав, включая уничтожение православия и протестантизма. Расположения Москвы добивались и французы: как-то в 1629 г. Людовик XIII назвал Михаила Федоровича «начальником над восточной страною» и даже «императором Руси», но успеху переговоров помешали представления французов о торговых привилегиях. Так или иначе, но в сами военные действия на Западе Москва не вступала. «Magnus dux Moscoviae», как все еще именовали царя в 1648 г., несмотря на протест со стороны России, участвовал в Вестфальском мире, заключенном в Мюнстере и Оснабрюке, только как союзник Швеции. Но Москва в 1632–1634 гг. вела «Смоленскую войну» на соседней арене.

То, что Филарет так долго тянул с нападением на Польшу, очевидно, нельзя объяснить выполнением Деулинского мирного договора. Ведь война началась в апреле 1632 г., то есть почти за год до истечения срока перемирия. Однако царь и патриарх, помня о смуте, были очень осторожны и сначала попытались вступить в коалицию с турками и татарами, Трансильванией и Францией, а также с помощью почти 2500 шведских и других завербованных западных офицеров под командованием шотландского полковника Александра Лесли сформировали регулярную армию, состоявшую примерно из 66 000 солдат (между 1632 и 1634 гг. восемь пехотных полков, один кавалерийский и один драгунский полк), дождались военных успехов Швеции, начавшихся в 1630 г., а затем удачного случая — польского междуцарствия (конец апреля — начало ноября 1632 г.). Однако поход проходил неудачно: после первых успехов командующему М. Б. Шеину в течение восьми месяцев не удавалось занять осажденный Смоленск; из-за ставшего обычным массового дезертирства из его отрядов — особенно солдат под командованием Ивана Бала-ша, набранных из дорогобужских крестьян, — ему пришлось признать свое поражение. Он был обвинен в предательстве и других преступлениях и казнен вместе со своим заместителем Измайловым. В разгар войны умер Филарет, затем уже в ноябре 1632 г. погиб Густав Адольф, что нарушило далеко идущие планы Москвы относительно коалиции, а именно: предложение польской короны шведскому королю при одновременной аннексии Москвой Литвы. По крайней мере, Владислав в Поляновском мирном договоре (17 или 27. [н. с.] 5. 1634 г.), опасаясь нападения Турции, отказался от царского престола (правда, титул русского царя признавался только без добавления «всея Руси»), тогда как Михаил Федорович должен был уплатить 20 000 рублей и отдать все завоеванные области. Таким образом, проблема Смоленска осталась в повестке дня, отношение к Швеции также было неопределенным, после того как в интересах коалиции против Польско-Литовского государства временно отложили пересмотр условий Столбовского мира. Но еще важнее для будущего был, вероятно, тот факт, что война еще больше открыла Московское государство для Запада.

Самым заметным выражением этого было создание гак называемых «полков нового строя» в дополнение к старому дворянскому ополчению. Но после войны эта первая регулярная армия, одна из самых первых в Европе, из-за сопротивления церкви и дворянства, а также но финансовым соображениям была снова расформирована. Небольшое количество западноевропейских офицеров служили в Москве еще до 1632 г., как и другие специалисты. Уже в 1621 г. на основе «Военной книги» Леонхарда Фроншпергера (1565 1573 гг.) был создан первый воинский устав, попытка написания которого предпринималась при Василии Шуйском (1606 г.). Но в 30-е годы усилился и приток западных специалистов, причем потребность в средствах вооружения особенно способствовала развитию металлургии. Основу для этого создали голландцы, после того как потерпели неудачу более ранние попытки англичан («Muscovy Company») на Белом море. В 1632 г. Андрей Виниус, с 1627 г. торговавший зерном в Архангельске, получил монополию на сооружение заводов между Тулой и Серпуховом для выделки чугуна и железа (первая домна была построена в 1637 г.). Несколько позже его поддержал голландец Петер Марселис (1644 г.), состоявший на датской службе. Он начал с торговли ворванью и жиром, а затем возглавил таможенное ведомство и почту. Стеклянную монополию получил в 1634 г. валлонец Койе, построивший под Москвой первую стекольную мануфактуру. К производству поташа и торговле им также были привлечены англичане и голландцы.

Экономические и военные нужды при Михаиле Федоровиче еще не повлекли за собой обращения к Западу в духовной сфере. Православная церковь пока представляла собой единственную духовную власть. Волнения в этой области, которые принесла с собой смута, хотя и продолжались на протяжении почти всего столетия, но сдерживались официальным мнением, сформировавшимся примерно к 1630 г. при дворе патриарха. В «Новом летописце» можно было прочитать, какое понимание смуты было желательно Романовым, а именно: смута явилась наказанием господним якобы за убийство Дмитрия Борисом Годуновым. Согласно этому правители до 1613 г. были лишены божьей милости, и только Михаил Федорович впервые с 1598 г. снова продолжил «царский корень». Таким образом, Филарет, во-первых, отвлекал внимание от своей деятельности в Тушине, а во-вторых, хотел прекратить многочисленные слухи о претендентах на трон с якобы законными правами на власть. В 17 в. было еще 17 фальшивых претендентов.

Летопись суммировала суждения, изложенные ранее разными авторами отчасти по собственной инициативе, отчасти по официальному заказу: дьяка Ивана Тимофеева во «Временнике», келаря Троице-Сергиева монастыря Аврамия Палицина в «Сказании об осаде Троице-Сергиева монастыря…», (предположительно) князя Ивана Катырева-Ростовского в «Летописной книге», князя Семена Шаховского в «Повести известно сказуемой на память царевича Дмитрия» и «Повести о видении некоему мужу духовному» и «Ином сказании» анонимного автора. За рамки общепринятых представлений вышел только князь Иван Хворостинин, который, очевидно, воспринял польско-католический образ мышления и за это неоднократно обвинялся в ереси.

В ереси в 1618 г. поначалу обвиняли и ученых, которым было поручено привести литургические тексты в соответствие с греческими «оригиналами», поскольку распространявшееся книгопечатание потребовало создания версий, единых для всего государства. Еще удавалось отказываться от других новшеств, например, в 1640 г. было отклонено предложение киевского митрополита Петра Могилы, а через пять лет вселенского патриарха об основании в Москве духовной академии по образцу Киевской академии. Книги «литовской печати» были под запретом с 1627 г., поскольку через них с Украины могли проникнусь идеи римско-католической церкви. Но патриарх Иосиф, возведенный в этот сан в 1642 г., уже решительно придерживался греческой ориентации.

В целом смута пробудила публицистическую активность и духовное брожение, которые с такой же интенсивностью возродились только сто лет спустя, во времена Петра Великого. Способность публицистов выявлять причинные связи, то есть развивать истинное историческое сознание, чрезвычайно возросла. Ей сопутствовали больше не подавлявшиеся социальные беспорядки. В 1635 г. купцы в коллективной челобитной снова, как и в 1627 г., выражали недовольство торговыми привилегиями иностранцев. В 1636 г. посадские прибегли к самовольному осуществлению своих прав и забрали сотни своих бывших жителей, «закладских» из «белых» слобод.

1637 годом датируется первая челобитная служилых людей, которой, очевидно, предшествовали угрожающие признаки, так как за пять дней до ее подачи царь решил уменьшить служебные обязанности наполовину. Подписали челобитную дворяне, оказавшиеся в столице по поводу созыва земского собора. Однако служилые люди имели и достаточно других возможностей для того, чтобы обсудить в Москве свое положение: до и после военных походов или трижды во время проведения судебных заседаний (новый год, рождество и троица). Даже сами эти судебные заседания представляли собой челобитие провинциальных дворян, поскольку централизация суда делала процессы дорогостоящими и, учитывая коррупцию и затягивание, практически невыносимыми для большинства истцов. Другое настоятельное требование касалось крестьянского вопроса, то есть увеличения пятилетнего срока поиска беглых крестьян или, еще лучше, полной отмены «урочных лет». На это правительство, осуществлявшее описанную выше двойственную политику, еще не соглашалось, но было готово, по крайней мере, ввести девятилетний срок розыска. Этим был сделан еще один шаг в направлении закрепощения крестьян, тем более что уже в 1641 г. в связи с другой коллективной челобитной служилых людей срок был увеличен до десяти, а для вывозных — до пятнадцати лет. Интересно то, что обе челобитные частично затрагивали и интересы посадского населения, во-первых, в отношении децентрализации судов, во-вторых, в отношении отмены «белых» слобод. Здесь наметилась солидаризация, которая при следующем царе привела к взрыву.

Челобитные были поданы в связи с земскими собора ми, созванными для решения внешнеполитической проблемы. Поводом послужило дерзкое нападение донских казаков на турецкую крепость Азов летом 1637 г. Завоеватели удерживали крепость в течение четырех лет, несмотря на усилия армии и флота Османской империи. В 1641 г. казаки предложили Михаилу Федоровичу принять Азов. Уже в 1637 г. было отправлено прошение о помощи, а Земский собор, совета которого спрашивал царь, тогда был еще единодушно готов к военному налогу, хотя царь в письме к султану отмежевался от операции казаков. В 1639 г., когда Земский собор (правда, не выборный) был созван снова после того, как стало известно, что в Крыму истязали московских посланников, посадские попросили на раздумье два года. Когда в 1641 г. дело приняло серьезный оборот, собор 1642 г. в целом вел себя скорее сдержанно; только средний слой служилых людей был безоговорочно готов к походу. Поддержка казаков, без сомнения, означала бы кровопролитную войну с Османской империей. Несмотря на продолжавшееся столетиями давление Запада, Москва была еще не готова к этому, тем более что султан угрожал в случае войны уничтожить все православное население своей империи. Поэтому казаков уговорили сдать крепость.

Авантюра казаков, с одной стороны, вызванная традиционной жаждой наживы, а с другой, направленная на защиту от татарских нашествий, была только одной из многих аналогичных военных акций. Другие отряды казаков в это время направились в поход через всю Сибирь. Как уже было при завоевании Сибирского ханства в 80-е. и 90-е годы предыдущего столетия, московское правительство санкционировало захваты и аннексировало владения задним числом. На Дальнем Востоке, правда, и не сопротивлялись более мощной государственной власти: в 1619 г. возник Енисейск, в 1632 г. — Якутск, а в 1639 г. Иван Москвитин первым дошел до Тихого океана в районе Охотского моря. Уже в 1616 г. первое русское посольство было направлено к монгольскому Алтын-хану, а два года спустя первый русский посол — Петлин — прибыл в Пекин.

Несмотря на это Михаил Федорович находился еще полностью во власти традиций прежних времен. В этом отношении характерной была его неудачная попытка выдать замуж свою дочь Ирину за датского принца Вальдемара. Переговоры с королем Христианом IV начались в апреле 1642 г. и сразу же уперлись в вопрос о вероисповедании. Вальдемар приехал в Москву в начале 1644 г. после того, как через Петера Марселиса получил гарантию, что сможет остаться протестантом. Однако московские власти не сдержали своего обещания, оказывали давление на принца, и вдобавок не давали ему уехать. Несколько попыток побега, предпринятых датчанами, окончились неудачей. Принца освободила смерть царя, и он смог через полтора года вернуться домой.

Трудно сказать, насколько велико было участие Михаила в общей политике. В любом случае, умные уступки в условиях надвигающихся социальных волнений отвечали его натуре; сомнительно, чтобы Филарет мог принять иное решение в отношении Азова. Тем не менее примечательно, что после смерти Филарета снова усилились позиции фаворитов, сначала И. Б. Черкасского, а с 1642 г. Ф. И. Шереметева. Они приобрели власть, взяли в свои руки руководство самыми доходными приказами. С этим, конечно, были связаны и злоупотребления, которые усиливали волнения населения. Незадолго до своей смерти царь отдал распоряжение о расследовании. Удрученный скандалом с Вальдемаром, он умер 13 июля 1645 г. от водянки.

Алексей Михайлович, род. 10.3.1629 г., стал царем 13.7.1645 г., коронован 28.9.1645 г., умер 29.1.1676 г., похоронен в Кремле. Отец — Михаил Федорович (12.7.1596—13.7.1645, царствовал с 1613 по 1645 г.), мать — Евдокия Стрешнева (умерла 18.8.1645 г.). 1-й брак 16.1.1648 г. с Марией Милославской (1.4.1626 [?] — 3.3.1669); дети — Дмитрий (22.10.1648 6.10.1649), Евдокия (18.2.1650—10.5.1712), Марфа (26.8.1652 —июль 1707), Алексей (5.2.1654 17.1.1670), Анна (23.1.1655 9.5.1659), Софья (17.9.1657 — 3.7.1704, регентша с 1682 по 1689 г.), Екатерина (26.11.1658-1.5.1718), Мария (18.1.1660-20.3.1720), Федор (30.5.1661 -27.4.1682, царствовал с 1676 по 1682 г.), Феодосия (28.5.1662 —декабрь 1713), Симеон (апрель 1665—19.6.1669), Иван (27.8.1666 29.1.1696, царствовал с 1682 по 1696 г.), Евдокия (умерла 18.2.1669). 2-й брак 22.1.1671 г. с Натальей Нарышкиной (26.8.1651-25.1.1694), дети — Петр (30.5.1672 28.1.1725, царь с 1682 по 1721 г., император с 1721 по 1725 г.), Наталья (25.8.1673—18.6.1716), Феодора (4.9.1674—ноябрь 1678).

Второй царь из династии Романовых — Алексей Михайлович также взошел на престол юношей: приблизительно за четыре месяца до смерти его отца Михаила ему исполнилось всего 16 лет. Это обстоятельство в сущности было неблагоприятным для молодой династии, однако проблемы с законностью не существовало, поскольку Михаил объ явил наследника престола общественности уже в Новый 1643 год, а передача власти была осуществлена в ночь с 12 на 13 июля 1645 г. у смертного одра царя. Тем самым впервые с 1584 г., за исключением короткого эпизода 1605 г. (см. главу «Федор Годунов»), сын снова наследовал своему отцу. Коронация состоялась 28 сентября.

Тем не менее все еще появлялись фальшивые претенденты на престол. Самым опасным в последующие годы был мнимый сын Василия Шуйского, в действительности писарь московского приказа Тимофей Акундинов (Акиндинов, Анкудинов, Анкидинов). В течение восьми лет он дер жал в напряжении московских дипломатов, путешествуя по разным западным странам, и между поездками даже вовлек Богдана Хмельницкого в политику казаков, направленную против Москвы (см. далее). Только в 1653 г. герцог Голштейнский в обмен на торговые привилегии для датских купцов выдал Анкудинова, и тот был казнен в Москве. Вождь самого мощного крестьянского восстания 17 в. Степан Разин (см. далее) в начале 70-х годов также вывел на сцену фальшивого претендента, который, правда, выдавал себя за Алексея, старшего сына царя (умер в 1670 г.), то есть претендента в рамках династии. Это доказывает, что Романовы теперь были признаны.

Такая стабилизация объясняется прежде всего личностью любимого народом Алексея Михайловича. Его учителями были дьяк В. С. Прокофьев и писарь Г. В. Львов, у которых он научился древнегреческому языку. Позже он немного выучил польский язык. Он был от природы добродушен и впоследствии получил прозвище «Тишайший», имевшее второе значение — «Светлейший». Эта характеристика, вероятно, основана главным образом на его набожности, которая особенно бросалась в глаза иностранным путешественникам. Но, согласно более полным описаниям, он бывал и очень вспыльчивым. Это тоже замечали иностранцы, как и воинственный дух, поскольку против обычая своих предшественников он лично участвовал в военных походах.

Алексей обладал многими качествами. По его распоряжению постоянно служили панихиды по Ивану Грозному, чье правление Алексей считал образцом самодержавия; как и Иван IV, он стремился к централизации национальных святынь и приказал в 1653 г. перезахоронить в Кремле останки патриархов Иова и Гермогена. Царь сочинил руководство по любимой им соколиной охоте и начал записки о войне против Польши; он любил военное искусство и сам разрабатывал новое оружие. Он судил свое окружение на основании строгих моральных принципов, хотя вина — «грешника» не всегда была доказана. Больше всего он страдал, когда рушилась дружба, поэтому осыпал подарками даже лишенного сана патриарха Никона (см. далее). Таким образом, милосердие и строгость — две добродетели, присваивавшиеся правителям в Древней Руси, — поворачивали Алексея лицом к прошлому. Но он был первым русским государем, который собственноручно подписывал указы, позволял реалистично изображать себя, писал личные (в полном смысле этого слова) письма, был связан крепкой дружбой с некоторыми своими сотрудниками, особенно с А. Л. Ордин-Нащокиным, возглавлявшим посольский приказ. Эти человеческие качества, впервые отмеченные в источниках, побудили молодого царя к тому, чтобы сразу после восшествия на престол довериться другу отца Б. И. Морозову, которого Михаил рекомендовал сыну, находясь на смертном одре.

Этот открытый новому сильный человек подготовил свое возвышение, будучи еще воспитателем Алексея. Теперь он укрепил эту связь, став свояком нового царя. Незадолго до своего восемнадцатилетия Алексей высказал намерение жениться, и по старинному обычаю в Москву со всей страны были свезены двести юных девушек, из которых были выбраны шесть. Из этих шести Алексей сначала выбрал Евфимию Всеволожскую, которая, правда, вовремя представления царю упала в обморок. Стали подозревать, что она скрывает падучую болезнь. Поэтому Евфимию с родителями сослали в Сибирь, а выбор царя пал на Марию Милославскую, дочь обедневшего стольника. И. Д. Милославский принадлежал к клиентам Морозова, поэтому противники Морозова высказали подозрение, что он «помог» первой кандидатке упасть в обморок. Это предположение вовсе не лишено смысла, потому что всего через десять дней после свадьбы царя (16 января 1648 г.) Морозов, которому было уже больше 50 лет, женился на младшей сестре Марии Анне. Многие посчитали неприличным, что Морозов укрепил свое положение и увеличил свое богатство таким образом. По примеру прежних «временщиков» он держал в своих руках пять важнейших и доходнейших приказов, а в конце жизни был владельцем 9100 дворов с 55 000 крестьян в 19 уездах, а также многочисленных мануфактур, мельниц и винокурен.

Сразу после вступления Алексея на престол Морозову были поручены проверка и реформа управления, о которых распорядился еще Михаил Федорович. Для устранения недостатков он уменьшил жалованья, сократил дворцовую челядь и уволил ответственных руководителей («судей») приказов. Правда, его собственные ставленники были так же продажны, и не все мероприятия Морозова по оздоровлению городов были хорошо обдуманы: новый железный эталон, который должен был обеспечить честную торговлю, стоил купцам больших денег, а за отменой прямых налогов, а именно ямских и стрелецких денег (см. главу «Михаил Федорович»), в феврале 1646 г последовало мотивированное татарской угрозой введение акциза, удорожившего соль только в этом году в четыре раза и сделавшего ее таким образом недоступной, так что в конце 1647 г. акциз пришлось отменить. Беспокойство, усиленное такими экспериментами, достигло высшей точки весной 1648 г., когда Морозов взамен налога на соль наряду с взиманием недоимок за последние десять лет потребовал немедленной уплаты прямых налогов за 1646 и 1647 гг., так что в 1648 г. налоги подлежали уплате в трехкратном размере. Нужна была только искра, чтобы разгорелся большой пожар, «соляной бунт».

Очевидно, Морозов думал, что сможет обращаться с посадскими и тяглыми людьми как угодно, если исполнит настоятельное желание дворянства о продлении или полной отмене «урочных лет», то есть срока розыска и возврата беглых крестьян. На коллективную челобитную служилых людей, поданную, вероятно, по случаю коронации, Алексей Михайлович еще 19 октября 1645 г. ответил, что продление не требуется, поскольку количество урочных лет (при его предшественнике) уже было удвоено. В инструкции для счетчиков, занимавшихся переписью населения, и землемеров от февраля 1646 г. в связи с введением подворного налога, напротив, содержалось совсем неожиданное заявление о намерении по окончании переписи полностью прикрепить крестьян к земле, то есть отменить урочные годы. Законодательная реализация этой политики, введение так называемого «крепостного права», является наиболее известным положением изданного три года спустя нового свода законов Уложения. Однако к этому пришли только после большого московского мятежа 1648 г.

Это восстание было первым в ряду городских мятежей середины века, которое в противоположность бесчисленным крестьянским мятежам, направленным только против несправедливого социального порядка и «богачей», носило выраженный политический характер. Хотя корни городских беспорядков крылись в социальной неудовлетворенности, но из-за безуспешности других протестов (коллективных челобитных) были направлены непосредственно на правительство, стали опасно близки к угрозе самому царю, сопровождались определенной солидаризацией дворянства и посадского населения, а в 1648 г. даже привели к временному влиянию на правящую власть. Обострило напряженную ситуацию 1645–1648 гг. игнорирование правительством древнего права населения на подачу челобитных.

1 июня 1648 г. Алексей Михайлович возвращался в столицу из Троице-Сергиева монастыря с празднования троицы. Группа жителей остановила процессию, прямо обратилась к царю и хотела, воспользовавшись этим случаем, подать сопровождавшим его боярам жалобу на Л. С. Плещеева, возглавлявшего Земский приказ (московскую городскую администрацию). Однако просителей без ведома царя высекли, 16 из них были арестованы. На следующий день еще большая толпа потребовала освобождения заключенных и пожаловалась на других сановников: Морозова, дьяка Артиллерийского приказа П. Т. Траханиотова и дьяка Посольского приказа Н. И. Чистого. Последний был даже убит разъяренными москвичами. В то время как часть восставших грабила дома богачей, другая часть ворвалась в Кремль и добилась от Алексея Михайловича освобождения арестованных. Царя при этом охраняли только иностранные офицеры, поскольку лейб-гвардия стрельцов поддержала мятежников. Впоследствии, например в 1682 г., социальные проблемы привели к еще большим беспорядкам (см. главу «Федор Алексеевич»), Царь не смог защитить Плещеева и Траханиотова, они были убиты 5 июня. Только его свояк Морозов, за которого царь слезно молил, отделался ссылкой на Белоозеро, после чего Алексей определенно связал свою собственную судьбу с его жизнью. Кроме того, царю удалось отвести непосредственную опасность: стрельцам удвоили жалованье, поили их спиртным, дарили выборным от мятежников собольи шкурки и наделяли служилых людей землей. Пострадавшим от сильного пожара 3 июня, виновными в котором, возможно, были люди Морозова, пришлось пообещать компенсацию: в результате пожара погибли 2000 человек, сгорели тысячи домов, 500 000 тонн зерна и арсенал. В первые дни июня город практически находился в руках восставших.

Наряду с непосредственными результатами этот спонтанный бунт имел и ряд долгосрочных последствий, которые большей частью восходили к более чем 70 челобитным (до конца июля). 12 июня было принято решение об аннулировании недоимок по налогам, посадские должны были исполнять свою выборную службу только по месту жительства, «закладчики» из тяглых людей должны были быть возвращены сотнями (объединениями типа гильдий) крупных купцов и суконщиков, а согласие на возвращение Морозова 26 октября было куплено денежными подношениями стрельцам. В дальнейшем он больше не играл важной роли и действовал как советник.

Тем не менее во второй половине июня правительству удалось на основе определенной консолидации усмирить восстание холопов и подавить более мелкие беспорядки в провинции, которые порой провоцировались новостями из столицы. Правда, в Москве, где мятеж тлел до апреля 1649 г., и особенно в середине ноября существовала угроза нового бунта, пришлось пойти на более основательные уступки, тем более, что у правительства возникло впечатление, что средний слой служилых людей солидаризуется с посадским населением и что появился призрак смуты. Поскольку дворяне теперь излагали свои требования более резко, как и купцы, и обе группы совместно подписывали петиции, то 10 июня они в ультимативной форме потребовали созыва Земского собора, а 30 октября в своей челобитной даже поддержали требования другой группы. Требования касались мер, направленных против коррупции, улучшения структуры управления и суда и передачи церковных земель служилым людям, включения «белых», то есть освобожденных от налогов, слобод в тягло и выдворения иностранных купцов из Москвы.

Большинство из этих требований были выполнены в Уложении, своде законов от 29 января 1649 г., который пришел на смену Судебнику 1550 г. и в котором впервые по меньшей мере 8,5 % из 967 параграфов появились по инициативе населения. Правда, этот источник Уложения замалчивается в преамбуле, на Земском соборе, состоявшем как минимум из 245 участников, все-таки упоминается. Непосредственная работа была выполнена кодификационной комиссией, возглавлявшейся Н. И. Одоевским. Наряду с челобитными комиссия использовала и прежнее законодательство, и «Литовский статут». К последнему восходит сформулированное в письменном виде положение о защите царя и двора (вероятно, урок, вынесенный из опасной ситуации 1648 г.) Наиболее известной нормой стала уже упомянутая отмена урочных лет для крестьян, которая теперь была законодательно зафиксирована и вылилась в закрепление на земле на основании переписей 1627 и 1631 гг. На протяжении 18 в. это ограничение свободы преобразовывалось в крепостное право в полном смысле слова. Впрочем, закрепление распространялось и на посадское население, которому было запрещено покидать тягло. Соответственно гражданским и церковным землевладельцам было запрещено брать тяглых людей и тяглые земли в «заклад» и селить своих собственных людей на общинных землях. Церковникам нельзя было в будущем приобретать во владение никаких имений. Кроме того, была ограничена их подсудность, за исключением патриарха. Требования о децентрализации судопроизводства и расширении выборного управления были проигнорированы.

Последнее обстоятельство доказывает, что правительство не хотело выпускать из рук самодержавную власть и использовало для этого даже Уложение. Было бы совершенно неправильно интерпретировать победу посадского населения и мелкого дворянства над боярами и церковью как ослабление самодержавия. Достигнутые теперь условия вполне отвечали намерениям царя, освобождали его от принятия долго откладывавшихся решений и укрепляли союз самодержавия с низшими слоями дворянства. Жалобы русских купцов на иностранную конкуренцию, напротив, пришлось пока отложить до появления повода для высылки иностранцев. Такой повод был найден, когда в Москве стало известно об убийстве Карла I Оливером Кромвелем. Возмущенный «таким злым деянием» Алексей Михайлович выслал англичан (только их!) из Москвы к 1 июня 1649 г., запретил им участвовать во внутренней торговле и ограничил их торговлю Архангельском.

Беспошлинная торговля была запрещена им еще в 1646 г. Таким образом в этом щепетильном вопросе был найден компромисс; при этом ужас царя был подлинным, но одновременно дал ему повод для вмешательства. В 1654 г. запрет на внутреннюю торговлю распространился также на голландских и гамбургских купцов.

Хотя Уложение и было «революционным» по своему происхождению, но укрепило старый порядок и сказалось в будущем только в том, что привело к застою во многих областях, особенно в крестьянском вопросе. Весной 1649 г. было отпечатано и разослано во все учреждения 2000 экземпляров Уложения. Несмотря на это, декларированного в преамбуле равенства всех перед законом, естественно, не существовало на практике, тем более что, несмотря на более систематическую структуру Уложения по сравнению с прежними сводами законов, в нем чувствовалось отсутствие опоры на римское право. Поэтому позже, при Петре Великом, оно было пересмотрено, но официально оставалось в силе до 1 января 1835 г., поскольку следующим императрицам и императорам не удавалось изменить закон.

Итак, опасную ситуацию 1648 г. удалось ликвидировать благодаря уступкам царя, не пожертвовав при этом принципами самодержавия. Правда, городские восстания на этом еще не прекратились. В 1650 и 1662 гг. Алексей был снова поставлен перед трудным решением, хотя он больше не выпускал из своих рук инициативу. События 1648 г. разом превратили жившего беззаботной жизнью юношу в ответственного человека, действия которого больше не определялись фаворитами, они остались только в роли советников. Это относится главным образом к Милославскому, командовавшему новой лейб-гвардией, и дяде царя Н. И. Романову.

В 1650 г. вспыхнули мятежи в Новгороде и Пскове, двух городах на западной границе, всегда занимавших в силу своих торговых связей особое положение, но теперь вынужденных особенно упорно бороться с конкуренцией западных купцов. В Пскове (Pleskau) политика правительства, благоприятствовавшая шведам, на протяжении нескольких десятилетий вызывала недовольство купцов. Алексей Михайлович усилил его, правда, скорее вынужденно. Вопреки условиям Столбовского мирного договора (1617 г.) примерно 50 000 русских были за это время переселены из областей, отошедших к Швеции, в Московское государство и по настоянию православной церкви не возвращались к иноверцам. Шведы потребовали дорого заплатить за такое нарушение закона: в 1650 г. они получили 20 000 рублей, а также 10 000 четвертей зерна (1 четверть = 210 литрам) из царских зернохранилищ в Пскове и должны были получить еще 2000 четвертей путем закупок, поэтому цены на зерно были искусственно вздуты. Однако от этого пострадало и население Пскова, которое весной излило свой гнев на воеводу, богатых купцов и шведского посланника. Затем из-за всяческих слухов мятеж вспыхнул в Новгороде, где было совершено нападение на датского посланника и образовано альтернативное правительство, направленное также против митрополита Никона. Хотя царь по просьбам восставших снял воеводу Хилкова, но в то же время приказал И. Н. Хованскому ввести в город войска и привести в исполнение несколько смертных приговоров В Пскове, который был лучше укреплен, нельзя было действовать так жестко, поскольку выступления здесь были более решительными и, что важнее всего, мелкое дворянство было солидарно с посадским населением. Поэтому Хованский остановился под городом, в то время как царь из страха перед распространением мятежа на другие части страны послал туда летом делегацию Земского собора под руководством епископа коломенского и каширского с предложением об отводе войск и амнистии в том случае, если псковитяне присягнут на верность ему. Так и произошло, поскольку восстание изжило себя. Но правительство не сдержало своих обещаний и впоследствии сослало зачинщиков мятежа.

Двенадцать лет спустя снова начались волнения в Москве. Причины «медного бунта» крылись в конечном счете во второй Северной войне, начавшейся в 1654 г. (см. далее). Хотя война поначалу могла финансироваться десятипроцентным чрезвычайным налогом и займами у монастырей, но затем потребовала чеканки сперва монет с пониженным содержанием серебра, а затем — впервые — медных денег, так как после эпидемии чумы разразился экономический кризис. Однако население считало эти деньги неполноценными и копило серебряные монеты, в то время как богатые владельцы медной посуды давали взятки денежным мастерам, чтобы те переливали их кастрюли в монеты. В конце июня 1662 г. подчиненные денежные мастера были сурово наказаны за это. Ответственные за медное дело родственники царя, его тесть И. Д. Милославский и А. И. Матюшкин, также были наказаны, но не очень строго. Между тем денежная политика привела к инфляции: в 1658 г. за один серебряный рубль еще давали один медный, в конце 1661 г. — четыре. (Два года спустя курс составил 15:1!) Летом 1662 г. неприятности накопились: трехкратное повышение цен, взыскивание недоимок по налогам за предыдущие годы, сбор «пятой деньги» в качестве чрезвычайного налога, взимание «стрелецких денег», прямого налога в виде зерна на содержание полка, именно во время неурожая, и принудительное реквизирование важнейших экспортных товаров, на которые была объявлена государственная монополия.

Мятеж ограничился Москвой не только потому, что город был резиденцией правительства, но, прежде всего, потому, что в нем имелся значительный нижний слой, который не мог обеспечить себя. Эти люди собирались толпами и расклеивали агитационные листки. Чтобы поговорить с самим царем, несколько сотен восставших 26 июля направились в летнюю резиденцию царя Коломенское, где Алексей Михайлович праздновал именины своей сестры Анны. Толпа потребовала, чтобы он лично выслушал челобитья. Царю пришлось клятвенно пообещать разобраться в нарушениях и при этом даже ударить по рукам с одним из предводителей, что было неслыханно. Успокоенная толпа вернулась в Москву, но по пути встретила других бунтовщиков, которые грабили дома купцов. Вместе они снова пошли в Коломенское, где угрожали устроить самосуд над «предателями». Между тем царь проявил предусмотрительность и приказал действовать своей лейб-гвардии; 900 бунтовщиков, спасавшихся бегством, были убиты или затоптаны. Уже на следующий день были приведены в исполнение 50 смертных приговоров, еще 13 — по окончании расследования. Многие сотни участников, всего, вероятно, более 9000, были сосланы. Среди них, вопреки официальным сообщениям правительства, было много солдат и даже несколько представителей среднего служилого дворянства, но больше всего стрельцов, социальное положение которых ухудшилось из-за выдачи жалованья медными деньгами. После победы Алексей Михайлович мог дать себе передышку: только через год выпуск медных денег был прекращен, снова начали выплачивать жалованье серебром и совершать коммерческие сделки на этой основе.

Этими гремя посадскими восстаниями 1648, 1650 и 1662 гг. «бунташное столетие» еще далеко не закончилось. Алексею Михайловичу пришлось пережить еще два больших мятежа: восстание иноков-староверов в Соловецком монастыре (см. далее) и самое большое крестьянское восстание 17 в. под руководством Степана (Стеньки) Разина.

Это восстание началось в среде донских казаков, которые жили по автономному войсковому закону (войсковой сход, выборы атамана и старшин) южнее многократно сдвигавшейся к югу границы Московского государства, называемой засечной чертой. С 1614 г. они, как и казаки, жившие по другим рекам (Яик, Терек, Волга), постоянно привлекались к службе в московской армии как «служилые казаки», и примерно 1000 зажиточных казаков получали жалованье. Им противостояли несколько тысяч (данные колеблются от 10 000 до 20 000 человек) бедных казаков («голытьбы»), положение которых постоянно ухудшалось, поскольку к ним бежали с севера не только крестьяне и холопы, но и представители низшего слоя посадского населения. «Беглые» укрывались здесь еще до 1649 г. и теперь им не угрожало полное прикрепление к земле. Московское правительство, хотя и снаряжало поисковые экспедиции, не было недовольно укреплением южной линии обороны от татар, так что в обычай вошла поговорка «С Дона выдачи нет». Правда, казаки часто нарушали мир, поскольку постоянно предпринимали разбойничьи набеги с целью захвата добычи. Если находились вожаки, то эти набеги могли превращаться в настоящие походы на Черное и Каспийское моря, например, в Крым (1646 г.) или даже на Истанбул (1650 г.) и в Персию (1649–1650 гг.).

Война, шедшая с 1654 по 1667 г., усилила бегство в «Дикое поле». Крестьяне бежали из армии или, в отсутствие своих хозяев, из имений. Как и до 1649 г., правительство снова ввело урочные годы для розыска беглых и вернуло десятки тысяч человек. Это усилило беспокойство на Дону, тем более что и после войны туда приходило много оторванных от дома беглецов, усугублявших массовый голод, разразившийся уже в 1666 г. Весной 1667 г. Степан Разин, бывший скорее зажиточным казаком, призвал к набегу, приведшему его и поначалу примерно 2000 казаков на Нижнюю Волгу, а в 1668–1669 гг. — на побережье Персии. Осенью 1669 г. он вернулся на Дон с богатой добычей. Стрельцы, посланные против него из Москвы, оказались ненадежными, а астраханского воеводу Разин подкупил, и таким образом был снова пропущен на Волгу.

Эта первая часть восстания под руководством Разина не отличалась от обычных походов за добычей. Она, прежде всего, прославила вождя, стала репетицией последующих событий и послужила укреплению материальной базы казаков. Правда, после этого они выступили против помещиков и власти. С весны 1670 г. Разин пытался вместе с 20 000 соратников прорваться к Москве. Сначала была занята Астрахань, где Разин ввел казачье правление и велел справедливо распределить имущество богачей. Одним из главных недостатков предприятия было отсутствие политической программы. На самодержавие не посягали, хотя Разин вел с собой пленного кавказского князя, выдавая его за наследника престола, якобы бежавшего из Москвы. Он также утверждал, что при нем находится патриарх Никон, в то время официально живший в ссылке. В сентябре, когда восстание достигло высшей точки, под Симбирском к нему присоединились крестьяне и инородцы, а также некоторое количество посадских из низших слоев и служилых людей со Средней Волги. В так называемых «прелестных грамотах» Разин призывал к убийству аристократов и чиновников. Однако штурм Симбирска ему не удался, так как против него выступил Ю. А. Долгорукий с правительственными войсками и лояльными стрельцами. Разин, который все еще напрасно пытался привлечь на свою сторону гетмана польско-украинских казаков, весной 1671 г. был выдан Долгорукому казачьей верхушкой. После того, как царь лично допросил Разина, его казнили в Москве 6 июня 1671 г. На его совести тысячи убитых людей и сожженных деревень. Но легенда сделала его героем известной народной песни.

Известные под именем запорожцев казаки с Днепра, определяли основную часть внешней политики Алексея Михайловича. Их действия позволили 1648 году, знаменательному году в западноевропейской истории, стать решающим годом и для Востока, тем более что в это время произошел и большой московский мятеж со всеми его внутриполитическими последствиями для России.

В 1648 г. после десятилетнего мира запорожские казаки под руководством гетмана Богдана Хмельницкого снова поднялись против своих польско-литовских повелителей. Причины этих восстаний, происходивших уже с 20-х годов, были весьма разнообразны, в частности притеснение украинских крестьян польскими магнатами и их еврейскими управляющими, дискриминация православной церкви римским католицизмом и сокращение казачьего реестра, то есть набор казаков в наемные войска короля. С появлением Хмельницкого, первоначально опиравшегося на крымских татар, движение получило вождя, который в течение следующих пяти лет, сменив нескольких союзников и выдержав многочисленные битвы, пришел к идее казачьей шляхетской республики. Правда, он мог добиться «той цели только в союзе с Московией, противостоявшей Польско-Литовскому государству в военно-политическом отношении.

Алексей Михайлович, к которому Хмельницкий обращался через разных высокопоставленных лиц и в многочисленных письмах, внешне относился к планам казаков сдержанно. Про себя московская политика приветствовала возможность свести счеты с Польшей (см. главу «Ми хайл Федорович»). Но поражение 1634 г. учило быть осторожными, пока нет уверенности в том, что военных сил достаточно. Нужно было также предвидеть, что московская сделка вскоре вызовет первые столкновения с Османской империей. Но, очевидно, царя заставляла медлить прежде всего неспокойная внутренняя ситуация в период с 1648 по 1650 г., усугублявшаяся появлением уже упомянутого самозванца Акундинова. Сначала было разрешено и получило финансовую поддержку только поселение изгнанных украинских крестьян в «Украинской слободе» (на Дону). Только в начале 1651 г. в Москве собрался Земский собор, который в меньшей степени занимался предложением казаков о союзе, а в большей степени — неправомерным использованием царского титула, практиковавшегося Польшей. Таким образом, Земский собор не имел права принимать решения, а использовался правительством как внешнеполитический инструмент.

Поскольку православная церковь была пламенной защитницей союза с казаками, то следует считать, что прорыву способствовал новый московский патриарх Пикон, который был возведен в сан в середине 1652 г. Окончательное решение было принято в феврале и марте 1653 г.: казаки должны были подчиниться власти царя. Если Хмельницкий надеялся на договор равноправных партнеров, то не позднее чем 8 января 1654 г. он понял, что обманут в своих ожиданиях, так как казачьи старшины присягнули в Переяславле на верность царю, а со стороны царя такого акта не последовало. То, что впоследствии вошло в историю как воссоединение Украины с Россией, сначала было лишь номинальной принадлежностью, которая гарантировала гетману и его последователям социальный и правовой порядок и, в большей или меньшей степени, допускала определенную самостоятельность, в том числе и во внешнеполитической сфере (кроме политики в отношении Польши и Османской империи). Для украинской историографии с этого начинается история «гетманского государства», которая закончилась только во времена Екатерины II. Однако Алексей Михайлович, который в жалованной грамоте оставлял за собой право на утверждение кандидатуры гетмана, уже 5 февраля 1654 г. впервые назвал себя «самодержцем всея Великия и Малыя России».

Территориальное присоединение части Украины, но прежде всего давно желанного Смоленска, теперь должно было стать результатом Тридцати летней войны против Польши, которая известна также как «вторая Северная война» (после Ливонской войны Ивана IV). Новый Земский собор осенью подтвердил финансовую возможность войны, то есть одобрил взимание чрезвычайного налога. Война велась в Западной России и еще в 1654 г. привела к завоеванию Смоленска и Полоцка, а в следующем году Минска и Вильны. Города Магдебургского права благоразумно отказались от него и от других свобод. Впервые после длительного времени государь Алексей Михайлович лично участвовал в военном походе. Царь вернулся в Москву только в феврале 1655 г., когда прекратилась эпидемия чумы, унесшая треть населения, сначала на месяц, а в конце года — насовсем.

Триумф был полным. Перемирие, заключенное в 1656 г. при Вильне, предусматривало даже возможность наследования царем польско-литовского престола после смерти Яна Казимира, поскольку поляки надеялись благодаря личной унии избежать территориальных уступок. Естественно, этот план, как уже было раньше в 1648 г., натолкнулся на вопрос религии, после того как царя продержали в неведении до середины 1658 г. Последующие аналогичные планы в 1668–1670 гг. и 1673–1674 гг. концентрировались на наследнике престола, от которого поляки ожидали перехода в другую веру, но также были тщетными.

Быстрая победа над Польшей активизировала вторую старую противницу Москвы, Швецию, которая хотела сохранить польские порты на Балтике. Хотя Алексей Михайлович мог бы прийти к соглашению со шведами, но летом 1656 г. он решился на войну, поскольку боялся их совместных действий с ненадежными казаками. Следуя совету псковского воеводы Л. Л. Ордин-Нащокина, царь хотел превентивным ударом воспрепятствовать шведской гегемонии в восточной части Центральной Европы, возможной после поражения Польши. В действительности в 1657 г. владение всей Ливонией казалось достижимым для Москвы. Дерпт пал, но Ревель держал русскую осаду, как Рига осаду союзников-литовцев. Поэтому Алексей решился на перемирие в конце 1658 г., тем более что казаки после смерти Хмельницкого (1657 г.) фактически временно вступили в союз со Швецией, а вскоре после этого даже снова объединились с Польшей. Поэтому военные действия против Польши снова разгорелись в 1660 г., и Москве нужно было как можно скорее прийти к мирному соглашению со Швецией, которое и было заключено в 1661 г. в Кардисе на основе Столбовского мирного договора (1617 г.): статус-кво анте означал возврат ливонских завоеваний и торговые привилегии для шведских купцов.

На Украине в это время намечалось разделение. Оно в конце концов вылилось в компромиссное решение между Москвой и снова окрепшей Польшей, которая в 1661 г. отвоевала Литву. Это и было содержанием Андрусовского перемирия (1667 г), согласно которому Польша, ослабленная теперь шляхетским восстанием, отказывалась от завоеваний 1618 г., а Москва, кроме того, получала Украину слева от Днепра (Киев на правом берегу Днепра сначала был передан на два года, затем навсегда) С Андрусова начались перемены в Восточной Европе, поскольку это перемирие стало началом конца Полыни как великой держа вы. Перемирие, условия которого были подтверждены только в 1686 г. «вечным миром» (см. главу «Иван V и регентша Софья»), принесло Москве оправдание Переяславльского акта, приобретение престижного Киева, урегулирование церковно-политических проблем (см. далее), но также и непосредственное соседство с Османской империей и, тем самым, как вскоре оказалось, возникновение турецкой опасности, что имело политическое значение для всего мира.

Андрусовского договора добился Ордин-Иащокин, который теперь стал руководителем Посольского приказа с титулом «царской большой печати и государственных великих посольских дел сберегателя». Друг царя считается «первым современным человеком» России (Штелнн), одной из личностей, впервые нарушивших анонимность источников (Платонов), которые делали политику и разрабатывали концепции, отвечая за это перед своей совестью. Западная ориентация этого «министра иностранных дел» внесла существенный вклад в так называемую европеизацию России, хотя его балтийские планы и не осуществились и смогли быть возобновлены только Петром Великим. Присоединение Украины он принял вынужденно, поскольку оно стояло на пути его планов, касавшихся прочного мира с Польшей. Преемник Ордина-Нащокина с 1671 г., А. С. Матвеев, который проявлял еще большую склонность к Западу и бал женат на шотландке (леди Гамильтон), после восстания под руководством Разина, напротив, вынужденно больше интересовался защитой южной границы. Переменив столетнюю традицию, Москва, которая в 1672 г. апеллировала к Западу, теперь не бросила Польшу в борьбе против турок.

Выдающимся был вклад Ордина-Нащокина и во внутреннюю политику. Будучи воеводой в Пскове, он смог в первой половине 60-х годов снизить социальную напряженность, еще тлевшую там со времени восстания 1650 г., а впоследствии внести в «Новоторговый устав» 1667 г. идеи укрепления купечества в противовес аристократии и чиновничеству. «Новоторговый устав» сменил торговый устав 1653 г., в котором были унифицированы таможенные тарифы. (В 1654 г. были дополнительно запрещены транзитные пошлины на гражданских и церковных угодьях.) В «Новоторговом уставе», имевшем меркантильную окраску, наконец-то были удовлетворены выражавшиеся на протяжении десятилетий и теперь снова четко высказанные желания купцов. Установленные ранее ограничения для иностранцев теперь были сведены воедино, и для русских купцов была определена подсудность по торговому праву в Архангельске. Купцам был обещан собственный приказ для защиты их интересов, однако это не было осуществлено. Таким образом, выдвинувшийся мелкопоместный дворянин Ордин-Нащокин, мог сделать только первые шаги в реализации своих как внешнеполитических, так и торгово-политических планов. Даже дружба царя, трогательно утешавшего Ордина-Нащокина после бегства его сына на Запад, не могла помешать ему, испытавшему разочарование, в 1671 г. уйти в монастырь.

Такое же большое значение для будущего имели дела и планы Ф. М Ртищева, воспитателя наследника престола Алексея Алексеевича. Он способствовал организации образования в Москве по примеру Украины, не только ввел в обиход полифоническую музыку, но и основал первую школу в Андреевом монастыре, первую больницу, а также богадельню и приют. Тем самым государство впервые взяло на себя решение социальных задач, и в этой сфере также почувствовалось влияние западного абсолютизма. К первым шагам в этом направлении относятся также развитие элементов бюрократии, расширение приказов, бюрократизация боярской думы, создание государственных монополий в экономической сфере и консультации правительства с отдельными социальными группами, например с купцами, после 1653 г. вместо созыва всего Земского собора. Этой тенденции соответствует и название «Приказ тайных дел», данное приказу, который первоначально с 1654 г. был только личной канцелярией царя, но прежде всего обрабатывал петиции населения, минуя администрацию, а с 1663 г. был уполномочен заниматься управлением царским имуществом и предприятиями (например, стекольными и железоделательными мануфактурами), то есть представлял собой отдельное экономическое управление, в котором иностранцы зачастую видели орган надзора или полицейское ведомство. Формирование «полков нового строя», которое снова усиленно велось с 1649 г. (см. главу «Михаил Федорович»), то есть создание регулярной армии, и строительство первого военного флота (1668 г.) также относятся к первым шагам самодержавия. Правда, пять кораблей во главе с «Орлом» были сожжены в Астрахани во время восстания под руководством, Разина.

Без сомнения, эти влияния исходили из Западной Европы или непосредственно, или с 1654 г. через Украину. Допетровская «европеизация» заметно усилилась при Алексее Михайловиче, но древнерусские и западные идеи пока взаимно уравновешивались. Гарантией этого была личность царя, да и церковь по крайней мере до 1652 г. была еще достаточно сильна, хотя постепенно теряла свою многовековую роль единственной духовной власти. В результате ее вмешательства все иностранцы в 1652 г. должны были снова селиться в особых слободах, в частности выходцы из Западной Европы в так называемой «Новой немецкой слободе», образованной после того, как старая «Немецкая слобода» была разгромлена во время смуты. Особые слободы существовали и для поляков. Одновременно усилилось давление на иностранцев с тем, чтобы они не брали на службу русских и не носили русское платье, но переходили в православие. Но и православное духовенство не могло помешать тому, чтобы Алексей Михайлович впоследствии, женившись на женщине, подверженной западному влиянию (см. далее), сам не поддался веяниям Запада. Влияние было настолько сильным, что пастору евангелической церкви Иоганну Готфриду Грегори было позволено 17 октября 1672 г. показать в присутствии царской семьи в летней резиденции Преображенское первое девятичасовое (!) театральное представление написанной им самим трагикомедии «Агасфер и Эсфирь» (на немецком языке). Это было началом создания придворного театра. Балет — «Орфей и Эвридика» Хайнриха Шютца — был впервые показан 9 февраля 1673 г. При дворе стали обычными зеркала, картины и сопровождение пиров музыкой. Все это было, собственно говоря, запрещено, но и в церквах уже начали появляться скульптурные изображения Христа.

К этому времени православная церковь была уже готова к болезненному ослаблению, которое можно было объяснить по меньшей мере тремя причинами. Хотя правительство не очень преуспело в своем многовековом стремлении к секуляризации церковных земель, но, тем не менее, по Уложению 1649 г. был учрежден Светский приказ для определенных юридических сделок церкви при смешанных процессах с участием светской и духовной сторон, Монастырский приказ. Если мыслить абсолютистскими категориями, то можно увидеть в этом слабый отзвук учреждения церковного управления на Западе. Патриарх Никон протестовал сначала против Монастырского приказа, существовавшего до 1675 г., а затем против его восстановления Петром Великим, хотя он, будучи московским архимандритом, среди прочих подписал «Уложение» без каких-либо возражений. Эта перемена взглядов связана с «делом Никона», а оно, в свою очередь, отчасти восходит к глубоким противоречиям внутри церкви еще две причины упадка церкви.

В первой половине 17 в. в церкви противостояли друг другу реформаторы и хранители, позицию которых можно объяснить как украинским влиянием, так и, совершенно прагматично, проблемой исправления церковных книг. Под последней понималась постоянно усиливавшаяся со времени основания первой типографии (1553 г.) необходимость создания единых версий литургических текстов, которые имели местные различия из-за копирования и разных обычаев. Отличия в русских текстах критиковались и Синодом в Константинополе в 1598 г. Поэтому уже с 1617 г., после смуты, вернулись к греческим «оригиналам», забывая о том, что и они уже давно не являются подлинниками. В то время, как патриарх Иосиф был сторонником возврата к греческим истокам, группа священников-проповедников во главе с Вонифатьевым, духовником Алексея Михайловича, выступала за усиление авторитета церкви, а в светской сфере против таких явлений, как курение табака, светская музыка и употребление алкоголя. Молодой царь поддерживал это движение. В 1649 г. он пригласил Епифания Славинецкого и других ученых монахов из Киева для исправления перевода Библии, так что школа Ртищева превратилась в своего рода академию. По в остальном Алексей находился под влиянием Вонифатьева, поэтому эти «друзья бога», которые известны в литературе как кружок ревнителей благочестия (Каптерев), сначала имели решающее слово. Только тогда, когда Никон, раньше принадлежавший к этому кружку, после трехлетней деятельности в качестве митрополита новгородского в 1652 г. стал патриархом, проблема исправления книг расширилась до принципиальной реформы церковных обрядов.

Никон, который издал первое реформаторское постановление в феврале 1653 г., хотел повернуть вспять начавшееся с середины 15 в. и санкционированное «Стоглавным собором» 1551 года особое развитие русского православия и, тем самым, восстановить культовое единство с киевской митрополией, имея в виду и воссоединение с Украиной, которому он особенно способствовал (см. ра нее). Для этой цели он запрашивал множество материалов у восточных патриархов и дважды посылал Арсения Суханова на Ближний Восток для покупки источников. При этом Никон мог сослаться на отмену подлинных нарушений, например на запрет «многоголосия», то есть одновременного пения разных частей литургии для сокращения богослужения, который был, наконец, принят в 1651 г., несмотря на сопротивление его предшественника. Сам он провел, кроме прочего, следующие реформы: уменьшение количества земных поклонов (метаний), трехкратная аллилуйя вместо двухкратной, изменение направления движения вокруг алтаря (теперь с запада на восток), изменение покрова алтаря, уменьшение количества просфор с семи до пяти, введение четырехконечного креста наряду с продолжавшим находиться в обиходе восьмиконечным, написание слова «Иисус» вместо «Исус», троеперстие (в знак триединства) вместо двоеперстия (в знак двух ипостасей Христа).

Реформы Никона вызвали глубокое беспокойство среди населения, особенно запрет писать иконы в распространившемся к тому времени западном стиле, в то время как греческие книги часто печатались в католической Венеции. Разразившуюся в 1654 г. эпидемию чумы расценили как гнев божий, обращенный на Никона. Отмена двуперстного крестного знамения, которое, впрочем, часто выполняли пятью пальцами, привела к резкому протесту его бывших друзей из кружка ревнителей, с которыми он совершенно нс советовался.

На их стороне все активнее выступал упорный противник Никона протопоп Аввакум Петрович, который стал вождем всех тех, кто придерживался освященных длительным употреблением ритуалов и таким образом защищал национально религиозные представления, то есть «старообрядцев», или «староверов». Он хотел спасти идею Москвы как «третьего Рима» в отличие от греков, будто бы отступивших от истинной веры и наказанных константинопольскими событиями 1453 г. Оба, Аввакум и Никон, были непреклонны, но Никон обладал властью и дружбой царя. Аввакум и его сторонники уже были арестованы в 1653 г., а сам он был впервые сослан в период с 1655 по 1663/64 г., а затем еще раз на два года за новые обвинения против Пикона. Алексей Михайлович, стремившийся к согласию, лично говорил с Аввакумом, надеясь примирить его с церковью, но церковный собор 1667 г. не видел другой возможности, кроме отлучения его от церкви, и таким образом начал в год Андрусовского мира церковный раскол. Последние пятнадцать лет до того, как его сожгли на костре, Аввакум провел в ссылке, где наряду с множеством челобитных написал свое житие, знаменитый памятник литературы и образец стиля.

Конечно, глубинные причины раскола заключались не только в приверженности старинным обрядам, хотя догматизм и невежество русских попов, которые не могли отличить догматическую сущность веры от деталей литургии, были важным фактором. Речь шла также о социальном движении, в котором выражался протест против закрепощения крестьян, стремления правительства к централизации и увеличения количества западных новшеств. Поэтому движение Аввакума ширилось перед лицом грядущего конца света (реформы называли первым актом апокалипсиса), особенно на севере, и привело к множеству жертв, первой из которых стал уже в 1656 г. святой мученик епископ коломенский Павел. Мощный староверческий центр образовался с 1658 г. в Соловецком монастыре на Белом море. Сопротивление новым обрядам 450–500 монахов и других жителей монастыря, многие из которых бежали туда во время движения под руководством Разина, между 1668 и 1676 гг. выросло до настоящего восстания, которое царь подавил стрелецкими войсками, вдвое превосходившими по численности количество восставших. Хорошо укрепленный монастырь в конце концов пал в результате предательства, а правительство таким образом создало новых мучеников. Крестьянское восстание под руководством Разина также имело широкий резонанс среди староверов.

Отлучив староверов от церкви, собор 1667 г. утвердил реформы Никона. Тем более поразительным представляется то обстоятельство, что тот же церковный собор вынужден был принять меры против Никона, поскольку патриарх тем временем стал «казусом». Сын крестьянина, поднявшийся по иерархической лестнице, упорно отстаивал идею примата патриархии над царской властью, опираясь поначалу на пример двоевластия Филарета и Михаила Федоровича (см. главу «Михаил Федорович»), Хотя и это уже было самонадеянно, поскольку в то время речь шла об отношениях отца и сына, но преданный Никону царь согласился на это и в 1654 г. присвоил ему титул «великого государя», который носил и Филарет. Затем, когда Никон в отсутствие царя во время военных действий якобы правил страной, то в своем сравнении солнца с духовной властью, дарящего свет луне — светской власти, заимствованном из опыта борьбы за инвеституру на Западе, выходил далеко за византийские представления о гармонии между sacerdotium и imperium, и использовал тот факт, что положение царя в русской церкви не было уточнено в правовом отношении. Когда в 1657–1658 гг. Алексей Михайлович попробовал осторожно возразить, то это привело к личному столкновению между ними Царь больше не посещал богослужения, проводимые патриархом, а в 1658 г. не пригласил его на празднование по поводу визита кахетинского царя Теймураза. В ответ на это Никон удалился в Воскресенский монастырь, который назло своим противникам назвал своим «Новым Иерусалимом», и не хотел отказываться от сана. Для низложения, попытка которого уже была предпринята в 1660 г., нужно было привлечь восточных патриархов. Это было сделано на церковном соборе в конце 1666 г. в присутствии царя. Лично присутствовали только патриархи Антиохии и Александрии. Им и пользовавшимся большим влиянием патриархам Константинополя и Иерусалима, отсутствие которых не было случайным, Алексей Михайлович по настоянию враждебно настроенных против церкви дворян (во главе с С. Л. Стрешневым) заранее задал 25 вопросов о «неограниченной власти царя и ограниченной патриарха», уже содержавших в себе ответы. Неудивительно, что главы церквей, материально зависевшие от Москвы, разжаловали Никона до простого монаха и приговорили к ссылке в Ферапонтов монастырь на Белоозеро, откуда ему было разрешено вернуться лишь незадолго до смерти, последовавшей в 1681 г. Алексей Михайлович на смертном одре в 1676 г. попросил у Никона прощения.

Церковный собор 1666 1667 гг. после осуждения Никона впал в другую крайность и высказался за распространение царской власти на церковь. Против этого протестовала часть епископов, так что собор в конце концов указал царю на светскую, а патриарху — на духовную сферу. Епископы даже добились того, чтобы светским ведомствам было запрещено судить служителей церкви, что в качестве дополнения к Уложению вошло в порядок уголовного судопроизводства 1669 г. На бумаге положение церкви было спасено, на практике же оно было существенно ослаблено происходившими событиями.

Сам царь в конце жизни не мог воспринимать внутриполитическое развитие как особенно удачное, в противоположность внешнеполитическому триумфу над поляками. Посадские, крестьянские и даже церковные восстания свидетельствовали о большом беспокойстве в обществе; постоянно усиливавшееся проникновение западных идей должно было казаться угрожающим. Неуверенность царя проявилась в том, что он снова изгнал из церквей уже установленные органы, запретил употребление табака и разжаловал бритых дворян. К этому добавились разочарования всегда искавшего дружбы Алексея Михайловича, сначала в Морозове, затем в Никоне. В начале 1670 г. его тяжело пора зила смерть наследника престола Алексея, которому еще не исполнилось шестнадцати лет, тем более что второй оставшийся в живых сын (Федор) был болезненным, а третий (Иван) слабоумным. За год до этого после родов умерла царица, родившая ему тринадцать детей. Но, по крайней мере в личной сфере, жизнь Алексея окончилась счастливо: питая надежду на рождение еще одного сына, 42-летний Алексей в 1671 г. женился повторно на двадцатилетней Наталье Нарышкиной, с которой он познакомился в доме Матвеевых. (Формально был соблюден обычай выбора, на этот раз из 67 девушек.) Их первый сын (из трех детей) вошел в историю как Петр Великий. Царь умер спустя пять лет 29 января 1676 г., еще до того, как до Москвы дошла весть о взятии Соловецкого монастыря. Настал день, когда возникли острые столкновения между семьями обеих его жен (см. главу «Иван V и регентша Софья»).

Федор Алексеевич, род. 30.5.1661 г., стал царем 30.1.1676 г., коронован 16.6.1676 г., умер 27.4.1682 г. Отец — Алексей Михайлович (19.3.1629 -29.1.1676, царствовал с 1645 по 1676 г.), мать — Мария Милославская (1.4.1626 I?] 3.3.1669). 1-й брак в 1680 г. с Агафьей Грушецкой (умерла 14.7.1681 г.); сын Илья (11.7.1681-21.7.1681). 2-й брак в феврале 1682 г. с Марфой Апраксиной (1664 — 31.12.1715).

Третий Романов на московском престоле также начал свое правление, будучи совсем юным. Родившийся 30 мая 1661 г. Федор Алексеевич в момент вступления на престол был даже младше, чем его отец и дед; ему еще не исполнилось 15 лет. Поскольку он умер в 21 год и к тому же был прикован к постели, то вряд ли можно говорить о самостоятельной политике Федора III, как его назвали. И все же при нем в продолжение мероприятий Алексея Михайловича и по инициативе советников были осуществлены такие важные изменения, что принятое в науке пренебрежительное отношение к этому времени, как к предыстории правления Петра Великого, является несправедливым.

Федора Алексеевича, восьми лет от роду (в 1669 г.), потерявшего мать (Марию Милославскую), начали готовить к наследованию престола только после внезапной смерти его старшего брата Алексея в 1670 г. Его учителем, наряду с секретарем П. Т. Бельяниновым, был западно-русский ученый монах, поэт и публицист Симеон Полоцкий, учивший его не только древнегреческому языку и латыни, но и польскому языку, тем самым знакомя Федора с западным образом жизни. Полоцкий, принесший из Киева силлабическое стихосложение, жил в Москве с 1663 г. и был учителем в открытой двумя годами позже школе Заиконоспасского монастыря. Под его влиянием музыкально одаренный и набожностью очень напоминавший своего отца Федор, с одной стороны, сочинял псалмы, а, с другой был первым царем, который одевался и причесывался по западной моде. В Новый год (1 сентября) 1674 г. он был представлен московской общественности на Красной площади в качестве наследника престола.

Несмотря на первородство по обычному праву, присягали новому царю после смерти Алексея Михайловича 29 января 1676 г. в страшной спешке. Бояре и военные были еще ночью «разбужены, как только стало известно о смерти царя», как с удивлением заметил датский посол Мужское население присягнуло в церквах на следующий день, а 31 января Федор приказал привести к присяге даже тех московских дворян, которые были больны. Смена монарха произошла не без осложнений. Болезненность Федора, очевидно, объяснявшаяся цингой, позволяла ожидать слабого правления, а его брат Иван Алексеевич был совершенно неспособен к роли государя (см. главу «Иван V и регентша Софья»), тогда как сводному брату обоих Петру Алексеевичу, впоследствии Петру Великому, здоровому и сильному мальчику, не исполнилось еще и четырех лет. Однако за попытками ограничить самодержавную власть Федора в действительности крылись не медицинские соображения, а прежде всего борьба за власть между семьями обеих жен Алексея Михайловича Милославскими и Нарышкиными. С последними состоял в родстве временщик прошлых лет А. С. Матвеев, который как руководитель Посольского приказа мог назначать членов семьи Милославских на должности как можно дальше от Москвы. Он попытался ограничить их возвращение к власти, начавшееся с объявления Федора наследником престола, добиваясь договора, по которому мать Петра Наталья Нарышкина получила бы право скреплять своей подписью указы Федора. Таким образом, она практически была бы второй регентшей, действовавшей в пользу Петра, а Матвеев сохранял бы свое могущество. Но уже через три недели после смерти Алексея Михайловича он был обвинен в коррупции, а в июле осужден за злоупотребление властью и сослан воеводой в Верхотурье. Противникам Матвеева, очевидно, с трудом удалось восстановить молодого царя против пего, но затем они смогли настолько основательно убедить Федора в его вредных действиях, что Матвеева повторно осудили еще по пути в ссылку, на этот раз за учебник анатомии и математики, составленный им для своего сына, а теперь навлекший на него подозрения в колдовстве. Он потерял все свое состояние (около 1000 рублей) и вынужден был направиться пленником в Пустозерск. Вместе с ним были лишены собственности и сосланы два брата Натальи и Салтыковы, а также духовник Алексея Михайловича Андрей Савино-вич, которого патриарх Иоаким упрекал в том, что в последние годы он терпимо относился к западным новшествам.

Кампания Милославских сопровождалась временным сдерживанием западноевропейского влияния, которое привело, кроме прочего, к тому, что в конце 1676 г. был закрыт театр, открытый всего за три года до этого. Правда, это уже не могло эффективно сдерживать так называемую европеизацию, начавшуюся уже несколько десятилетий назад, — так велика была потребность даже новых «сильных людей» в западных предметах роскоши. К фаворитам, оказывавшим особое влияние на молодого царя, принадлежали, кроме И. М. Милославского, Н. И. Одоевский и, прежде всего, И. М. Языков, человек сомнительного происхождения, который стал явным любимцем Федора Алексеевича. В конце правления сильнее выдвинулся В. В. Голицын, который должен был определять политику 80-х годов (см. главу «Иван V и регентша Софья»), Правда, Федор Алексеевич сначала лишил себя самого способного государственного человека — Матвеева.

Матвеев в течение нескольких лет вел внешнюю политику, в которой отдавался приоритет отношениям с юго-западными странами, в результате чего Федор Алексеевич на протяжении почти всего своего правления находился в состоянии войны с Османской империей. Речь идет о первой турецкой войне России. Присоединение левобережной Украины со времени Андрусовского перемирия в 1667 г. (см. главу «Алексей Михайлович») дало России и общую границу с Крымским ханством, вассальным государством Османской империи. Это уничтожило дистанцию между Москвой и Портой, что на протяжении веков позволяло уклоняться от призывов Запада к совместным «крестовым походам» против турок. Парадоксально, но теперь Россия должна была бороться без всякой поддержки с Запада, поскольку Польско-Литовское государство как раз в октябре 1676 г. заключило мир с Османской империей, а Франция в рамках политики «барьера с Востока» призывала к изоляции Москвы.

Как окончившаяся польско-турецкая война, так и начавшаяся в 1677 г. русско-турецкая война восходили к действиям украинского гетмана П. Дорошенко, который хотел воссоединить Украину под османским суверенитетом. Поэтому осенью 1676 г. русские завоевали его (правобережную) крепость Чи-гирин и вынудили его покориться. После этого турки и татары начали войну двумя осадами Чигирина (в 1677 и 1678 гг.), последняя из которых привела к поражению русских. Но для захвата и левобережной Украины у турок сил было недостаточно, так что в 1679 г. они предложили мирные переговоры, начавшиеся в следующем году и закончившиеся в 1681 г. мирным договором, заключенным в столице Крыма Бахчисарае. Он снова восстановил статус-кво анте, то есть гарантировал разделение Украины, что было немаловажно для Москвы.

Внутреннее развитие государства при Федоре Алексеевиче пострадало из-за кратковременности его правления. Лишь некоторые мероприятия были доведены до конца, а многие обещающие успех начинания не могли быть продолжены. Однако удивляет коренной характер попыток реформ, связанный с тем, что после постепенной «европеизации», которую прежние правители волей-неволей и часто вопреки сопротивлению церкви допускали по соображениям военной или экономической необходимости или из желания иметь предметы роскоши, теперь сознательно была начата модернизация самодержавия в широком масштабе. Была даже подведена философская база под абсолютистские начинания отца Федора, который правил еще по принципу «как было при прежних великих государях».

Две важнейшие реформы касались двух областей, в которых государство, предшествующее современному, испытывало нужду в своих подданных: налоги и армия. В фискальной сфере была завершена налоговая реформа, начатая еще Филаретом в 20-е годы (см. главу «Михаил Федорович»), а именно: замена посошного обложения подворным. В то время как Филарет при введении «живущей четверти» не отменял существовавшую единицу обложения земли (соху), эквивалентную немецкой гуфе, и налоги все еще собирались на основании писцовых книг, Федор отменил соху 5 сентября 1679 г. и ввел «переписные книги». Это название указывает на перепись дворов, которая фактически велась в 1678–1679 гг., но, впрочем, впервые состоялась уже в 1646 г. Поскольку документы второй переписи намного надежнее, чем документы первой, то можно впервые рассчитать практически обоснованное общее число населения на 1678 г, — 11,2 миллиона человек. Новое налогообложение дало правительству преимущество, так как охватывало и те группы населения, которые не были четко привязаны к земле, если они занимали один двор (испольщиков, задворных людей). С переходом на налогообложение дворов (домов) произошло и упрощение прямых налогов, которые составляли 44 % от суммарных налоговых поступлений: множество устаревших налогов, например, полоняничных денег и ямских денег, были заменены на единую «стрелецкую подать», которая, правда, на большей части территории государства взималась в виде натурального налога («стрелецкого зерна»). Как видно из названия, она шла на содержание служилых людей.

Армия, не только стрельцы (то есть войска, охранявшие Кремль и границу), как и во всяком самодержавном государстве поглощала большую часть государственных доходов. В 1680 г. эта доля, не считая натуральной повинности, составила более 62 %, в то время как почти 20 % пришлось на содержание дворцового хозяйства, почти 12 % — на управление и 5 % на финансирование государственных экономических предприятий. Об этом свидетельствует первый составленный «государственный бюджет», обзор финансовых дет 35 приказов, чьи доходы составили около 1,2 млн руб лей, а расходы 1,13 млн рублей. Полный государственный бюджет оценивался в 1,9 млн рублей (доходы) и 1,5 млн рублей (расходы) (Милюков).

Значительные расходы на армию были связаны с ее ре формой, которая также продолжалась в течение нескольких десятилетий и была завершена Федором Алексеевичем. Целью реформы была замена старого дворянского ополчения регулярным войском, которое уже составляло 60 75 % всей армии. В целом царь располагал армией примерно в 200 000 человек, включая украинских казаков, но еще более важным было изменение структуры, начавшееся с формирования первых «полков нового строя» в 30-е годы (см. главу «Михаил Федорович»). Зримым выражением этого было снижение доли дворян в армии с 34 до 8 %. Однако в интересах дворянства и по финансовым соображениям ополчение было пока не полностью ликвидировано, и даже попытка введения единого названия «солдаты» по случаю большого рекрутского набора 1680 г. удалась не сразу. Стрелецкие офицеры бунтовали даже против новых чинов «полковник» и «капитан» вместо «старшина» и «сотник» (см. главу «Иван V и регентша Софья»), Напротив, успешным была организация сначала девяти, а затем восьми военных округов по всей территории государства, значительно облегчившая проведение рекрутских наборов. Впоследствии они послужили Петру Великому основой для деления страны на губернии.

С военной реформой, или реформой службы, связана ликвидация местничества. Эта система иерархии при дворе и служебных назначений, представлявшая собой смешение родовых и выслуженных прав, из-за множества местнических споров, решавшихся иногда в судебном порядке, препятствовала эффективному исполнению служебных обязанностей и поэтому уже дважды ограничивалась: в 1550 г. из-за военного времени, в 1621 г. из-за дипломатических миссий — оба раза с умеренным успехом, так как высшее дворянство, которое в отличие от западноевропейского дворянства было полностью закреплено службой, закладывало в основу иерархии преувеличенное понятие о чести. Местнические правила не соблюдались уже при коронации Федора 16 июня 1676 г., а затем с 1679 г. местнический порядок вообще не предписывался, даже при религиозных процессиях. В это время разумным государственным людям было ясно, что местничество больше не соответствует духу времени, так как оно, с одной стороны, уже проникло в нижние слои (дьяков, крупных торговцев), а с другой — все большее значение приобретали заслуги. С середины века быстро сошли на нет и местнические процессы. Все же к полной отмене местничества пока шли окольными путями.

Предположительно в августе 1681 г. три фаворита царя: выходцы из низов Языков и Лихачев, а также представитель старинного рода Голицын, представили проект четырех па кетов реформ, одобренных Федором. Первый пункт предусматривал отмену местничества и составление вместо него табели о рангах из 35 (во второй редакции 34) классов, по которым были распределены 83 из существовавших в то время сановников. Второй проект касался учреждения наместничества, при котором назначение осуществлялось исключительно по принципу заслуг. В качестве титулов такие «должности» в разных городах до сих пор присваивались только в индивидуальном порядке дипломатам, которые должны были вести переговоры с титулованными иностранцами, чтобы не поставить их в невыгодное положение по сравнению с последними. Двенадцати вновь созданным наместничествам в третьем подпроекте соответствовало увеличение количества крупных епархий до 12, причем роль здесь, по-видимому, играла и символика двенадцати апостолов, как и число 70 (70 учеников Христа), до которого предлагалось увеличить количество мелких епархий. Наконец, четвертый пункт предусматривал переустройство судебных и административных учреждений. При этом авторы опирались на реформу боярской думы, которая уже состоялась осенью 1680 г. Поскольку дума из за множества назначений насчитывала около 170 членов и, несмотря на целый ряд бюрократических предписаний, регламентирующих совещания, была неспособна принимать решения, то — также в духе абсолютистской рационализации была образована постоянная расправная палата, в которую входили до двадцати членов, выносившая решения в тех случаях, когда этого не могли сделать приказы. Проект предусматривал ограничение компетенции этой палаты, как высшей судебной инстанции, в то время как общее управление должна была принять на себя ответная палата. Во главе ее ставился «дворовый воевода» Голицын, которому таким образом отводилась бы роль премьер-министра.

В основу этого интереснейшего проекта, несомненно, было положено несколько мотивов и целей. Внешним поводом могло стать слабое правление все более болезненного Федора, чей единственный ребенок, сын, умер в возрасте десяти дней, чью собственную близкую кончину можно было предвидеть и чьим наследником из его братьев мог быть либо слабоумный, либо совсем малолетний царь. Стабилизация деятельности правительства, достигнутая благодаря проекту, гарантировала бы и постоянное влияние фаворитов, которые надеялись посредством этого проекта ссылать конкурентов в провинцию. Наконец, нельзя было не заметить, что тенденция к рационализации общественной жизни и администрации была требованием времени. Без сомнения, здесь имела место попытка модернизации, что показали и действительно осуществленные части реформы, и другие преобразования.

Осенью проект получил отрицательную оценку церкви и старого дворянства. Патриарх Иоаким предостерегал царя от введения наместничества, напоминая о временах удельных княжеств. Церковный собор отверг запланированное подчинение митрополитов наместникам. Дума протестовала против новой табели о рангах и создания ответной палаты.

В конце концов было только отменено местничество, что и без того вытекало из последовательного проведения реформы армии. Голицын, который также возглавил новый приказ, ведавший военными делами, обратился за советом к группе военных экспертов. Они порекомендовали расформировать сотни и ввести полки и роты, а также воинские звания «ротмистр» и «лейтенант», что было невозможно без отмены местничества. Поэтому комиссия подготовила план шести «родословных книг», которые должны были охватить и низшее дворянство и даже недворянские чины, то есть достоинство служилого человека должно было зависеть не от происхождения, а только от государственной регистрации. Затем эти вопросы с 1 января 1682 г. обсуждались на дворянском собрании под руководством Голицына, а 12 января это 173-главное собрание вместе с думой (98 членов) и синодом (12 членов) торжественно отменило местничество. При этом под влиянием правовых представлений Фомы Аквинского Федор Алексеевич наряду с передававшимися из поколения в поколение аргументами впервые обнаружил идеи естественного права, когда для обоснования своих действий заявил, что получил бразды правления от бога, чтобы задумываться о лучшем положении своей страны и издавать за коны на общее благо. Одновременно на местничество была возложена ответственность за поражения русских во время турецкой войны и были символически сожжены некоторые документы, касавшиеся местнических споров, и послужные списки. Впрочем, несмотря на это до 1719 г. все еще происходили споры между высшими дворянами, тем более что палата, занимавшаяся составлением родословных книг, работала очень медленно. Только Петр Великий введением своей табели о рангах (1722 г.) создал, так сказать, позитивное дополнение к уставу 1682 г. и тем самым внес ясность в этот вопрос (см. главу «Петр Великий»), По важным результатом реформы стало то, что впервые гражданская служба была отделена от военной.

Наряду с дворянским собранием 1 января' 1682 г. было также созвано собрание выборных посадских людей и крестьян под председательством Голицына. Личность председателя обоих раздельных собраний показала очевидную связь реформы армии с налоговой реформой, а привлечение думы и церковного собора 12 января еще раз создало впечатление Земского собора (не созывавшегося с 1653 г.). Как и раньше, фактической целью было не принятие решения, а «прощупывание» возможностей реформ. При этом для дворянства, усиленного несколько позже сотней армейских уполномоченных (складских), речь сначала шла о межевании земли, необходимость которого давно назрела из-за множества споров между соседями по имениям и, прежде всего, из-за нового подворного налогообложения. Порядок межевания не удалось воплотить в жизнь при Федоре. Совещания налогоплательщиков также были прерваны смертью царя, после того как делегаты, несмотря на освобождение от уплаты недоимок за период до 1680 г., заявили о невозможности уплаты стрелецкой подати за 1680 1681 гг. и 1681–1682 гг. В ответ на это предварительная сумма налога была уменьшена, и комиссия крупных торговцев, продолжившая работу собрания, установила новый подворный налог, который предусматривал вместо прежнего единого налога в размере 1 рубля 30 копеек сумму, варьируемую в зависимости от местности, которая для большинства налогоплательщиков была меньше прежней.

Наконец, Федор Алексеевич начал еще одну реформу управления, которая была особенно эффективна в области концентрации финансовых органов. В 1680 г. была предпринята попытка ликвидировать четвертные приказы, ответственные за определенные регионы, и интегрировать их в Приказ большой казны или в Посольский приказ. Правда, после смерти Федора они были снова возрождены и просуществовали до конца столетия. В судебной области централизация полностью потерпела неудачу, а в военной с введением уже упоминавшихся округов даже произошла децентрализация. Таким образом, ни в коем случае нельзя говорить о централизации вообще, и мероприятия в провинции также не позволяют выявить единую тенденцию. Здесь, с одной стороны, укрепились выборные органы местного самоуправления за счет того, что в 1681 г. (окончательно в 1689 г.) земским старостам были доверены взыскивание стрелецких податей, раньше собиравшихся воеводами и государственными чиновниками, и доставка денег в Москву, а также были расширены полномочия выборных должностных лиц в таможенной и питейной сфере. С другой стороны, уже в 1679 г. процессы но уголовным делам были переданы в ведение воевод после того, как был отменен институт выборных губных старост (снова введен в 1684 г.). Это показывает, что в местном управлении решающее значение имели чисто прагматические соображения, поскольку там особенно ощущалась нехватка компетентных людей, и следовало защитить население от коррумпированных государственных чиновников.

Государственные реформы Федора, неважно, завершенные или только запланированные, без сомнения, следует оценивать как попытку модернизации в духе идей западного абсолютизма. К ним относится и основание первой русской высшей школы. Замысел принадлежал еще Симеону Полоцкому, умершему в 1680 г. Его ученик Сильвестр Медведев в 1682 г. представил царю устав «Славяно-греко-латинской школы». Хотя в программном введении еще обращались к мудрости Соломона, но, как и при осуществлявшейся в то же время отмене местничества, в размышлениях о надлежащих юстиции и управлении проявились и элементы светского государственного сознания. Понятие общего добра снова указывает на наступление раннего просвещения. При этом интересно, что царь здесь лично ориентируется на польско-латинский мир. По мнению Ключевского, если бы он правил 10–15 лет и имел сына, то западная культура пришла бы в Россию из Рима, а не из Амстердама (как при Петре Великом). Но Федор Алексеевич умер уже 27 апреля 1682 г. Обилие реформаторских инициатив, к которым относилась и гуманизация уголовного права, создает впечатление, что он предвидел свою близкую кончину.

Смерть окончила его несчастливую жизнь. В 1674 г. Федор Алексеевич чуть не стал польским королем. Польский план предусматривал его брак с королевой-вдовой, которая происходила из австрийского рода, так что получился бы альянс трех государств против турок. Но русские не приняли ни одного из польских условий, и план рухнул, как и прежние планы, касавшиеся отца Федора (см. главу «Алексей Михайлович»), наткнувшись, прежде всего, на вопрос вероисповедания. Будущий царь не мог перейти в католичество. Но все же Федор (первый из русских царей за много лет) в 1680 г. женился на иностранке, своей кузине Агафье Грушецкой, дочери польского мелкопоместного дворянина. Он позволил ей носить западное платье, появляться перед общественностью и требовать, чтобы мужчины брили бороды. Царица умерла от родов в середине 1681 г. За два с половиной месяца до своей смерти царь женился во второй раз на Марфе Апраксиной. Однако он оставил после себя не только неопределенную ситуацию с престолонаследием. 19 апреля стрельцы и солдаты полков, стоявших в Москве, подали челобитье с жалобами на своих командиров, как уже было однажды в феврале. Если податели первой челобитной были только биты кнутом, то теперь, 24 апреля, в присутствии царя произошло заслушивание жалобы, по которой даже был арестован один полковник. Он плохо обращался со стрельцами и заставлял их работать на себя. Обещанному строгому наказанию полковника помешала смерть царя, так что беспокойство стрельцов сохранялось, а после они даже были втянуты в связанные с престолонаследием неурядицы, сопровождавшиеся большим мятежом.

Если смотреть в целом, то новые времена при Федоре Алексеевиче в связи с обстоятельствами его правления наступали нерешительно и вполсилы.

Иван V, род. 27.8.1666 г., стал царем 26.5.1682 г., коронован (вместе с Петром I) 25.6.1682 г., умер 29.1.1696 г. Отец — Алексей Михайлович (19.3.1629 29.1.1676, царствовал с 1645 по 1676 г.), мать — Мария Милославская (1.4.1626 [?] —3.3.1669). Женился в начале 1684 г. на Прасковье Салтыковой (12.10.1664 —октябрь 1723); дочери: Мария (24.3.1689 — 14.2.1694), Феодосия (4.6.1690—12.5.1691), Екатерина (29.10.1691 — 14. [25 н. с.] 6.1733, с 1716 г. супруга Карла-Леопольда Мекленбург Шверинского), Анна (28.1.1693 17.10.1740, в 1710 1711 гг. супруга герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского, в 1711 1730 гг. герцогиня Курляндская, в 1730–1740 гг. императрица), Прасковья (24.9.1694-8.10.1731).

Софья, род. 17.9.1657 г., регентша с 26.5.1682 г., низложена 7.9.1689 г., с 21.10.1698 г. инокиня Сусанна, умерла 3.7.1704 г. в Новодевичьем монастыре.

После смерти Федора Алексеевича 27 апреля 1682 г. снова разгорелась борьба за власть, которая впервые вспыхнула за шесть лет до этого, когда умер его отец Алексей Михайлович. Причину следует искать в двух браках этого царя, поскольку семьи обеих цариц боролись за престол, каждая для своих отпрысков. Правда, это стало возможным в 1682 г. только потому, что сын царя от первого брака (с Милославской) Иван Алексеевич, которому не было еще шестнадцати лет, страдал эпилепсией, был слабоумным и почти слепым, тогда как младший брат Петр Алексеевич, сын от брака с Натальей Нарышкиной, которому суждено было войти в историю под именем Петра Великого, оказался умным и крепким. Умерший Федор (также сын от первого брака) уже с 1676 г. был настолько слаб физически, что родственник Нарышкиных А. С. Матвеев, возглавлявший Посольский приказ, попытался ограничить его правление, добившись полномочия на совместное решение вопросов для вдовы Алексея Натальи и, тем самым, для Петра, которому тогда было четыре года (см. главу «Федор Алексеевич»). За это Федор Алексеевич наказал его ссылкой в Пустозерск и конфискацией имущества. После второго брака царя Матвееву по крайней мере было разрешено приехать в Лух (под Костромой), поскольку он был крестным отцом новой царицы. Теперь снова возникла необходимость выбора между двумя сводными братьями.

В правовом отношении возведению на престол слабоумного ничто не препятствовало; прецеденты (см. главу «Федор Иванович») и, прежде всего, основанное на религии особое почитание юродивых, делали это возможным. Однако, поскольку закона о престолонаследии не было, а существовало только обычное право, то была возможна и коронация второго сына, хотя это было трудно сделать. Во всяком случае патриарх Иоаким сразу же взял на себя инициативу и начал действовать в пользу десятилетнего Петра, созвав для решения вопроса собрание, состоявшее из духовенства и находившихся в Москве знатных сановников, а также представителей городского населения. Народной массе оставалось только встретить решение собрания с ликованием. Наряду с беспокойством по поводу неспособности Ивана к управлению, решающую роль при этом, вероятно, сыграло возмущение патриарха тенденциями к латинизации, связанными с семьей умершего царя. От имени Петра, регентшей которого должна была стать его мать, была сразу же отменена ссылка Матвеева, но к моменту его возвращения 12 мая обстановка в столице принципиально изменилась.

Тем временем Милославских, еще имевших преимущество при занятии должностей в важнейших ведомствах, активно возглавила старшая сестра Федора, 24-летняя Софья, с которой он и раньше советовался по политическим вопросам. Вероятно, как и умерший царь, она была воспитана Симеоном Полоцким, а также Сильвестром Медведевым и Карионом Истоминым и поэтому была подвержена украинско-польскому влиянию. С именем Софьи связана первая попытка эмансипации женщин, которые еще со времен Древней Руси жили замкнуто. Уже ее необычное появление на погребении Федора 28 апреля произвело сенсацию, но, впрочем, привело и к ссоре с Натальей. Поскольку Софья фактически определяла политику следующих семи лет, можно считать ее предшественницей, проложившей путь императрицам 18 в. Что касается заговора весной 1682 г., то на этот счет существует мнение, что за ниточки скорее дергал глава рода, прикованный к постели И. М. Милославский.

Можно сомневаться в том, смогли бы Милославские в нормальной ситуации помешать возвращению к власти Матвеевых и Нарышкиных, как и в том, что она с самого начала планировала заговор, как утверждается в жизнеописании. Вначале она хотела только сохранить свое влияние путем возведения на трон Ивана. Для этой цели она сначала настаивала перед патриархом на праве старшего Ивана и распространяла слух о том, что Федор был отравлен. Но то, что она, наконец, добилась успеха, нужно приписать благоприятному обстоятельству: одновременно вспыхнул стрелецкий мятеж, которым она и воспользовалась.

Стрельцы — элитные войска для охраны двора и границ, созданные некогда Иваном Грозным, уже в течение длительного времени социально деградировали и были недовольны своим положением. Формирование «полков нового строя», то есть регулярного войска с иностранными офицерами, организованного по западным критериям, они восприняли как дискриминацию, так что, например, в 1680 г. сопротивлялись даже приведению своих званий в соответствие со званиями новых офицеров (см. главу «Федор Алексеевич») Хуже было то, что новые войсковые под разделения обходились дорого и из-за этого жалованья стрельцов урезались (с десяти рублей в 60-е годы до тести рублей в 1681 г.), и в то же время их лишили возможности заниматься промыслами в Москве (что соблюдалось не очень строго). Наконец, их не любило правительство за ненадежность и за то, что многие стрельцы были староверами, крайне не любил народ и даже дворяне за то, что они хватали беглых, и налогоплательщики из-за нового налога на содержание служилых людей, названного «стрелецкими деньгами». К этим причинам добавилось ставшее поводом для волнений плохое обращение с ними командиров, которые, например, заставляли стрельцов работать на себя. В феврале они уже жаловались на двоих полковников, но безрезультатно, а в апреле 1682 г. с большим успехом, но обещанному Федором строгому наказанию (во втором случае) помешала смерть царя. Поэтому новое правительство Натальи Нарышкиной сделало ошибку, выпустив из тюрьмы ненавистного стрельцам арестованного полковника Грибоедова.

Неудивительно, что в таких обстоятельствах и на фоне общего беспокойства по поводу смены монарха, прежде всего, стрелецкий полк временно отказался присягать Петру, хотя население присягнуло еще 27 апреля. Через два дня делегация от шестнадцати (из девятнадцати постоянно размещенных в Москве) стрелецких полков и одного пехотного полка (из двух) потребовала выплаты стрельцам жалованья, задержанного девятью полковниками, и оплаты их работы на этих офицеров. Наталья, желая предотвратить несчастье, согласилась на все: она приказала сначала арестовать виновных офицеров, а затем выдать их стрельцам, которые отобрали у каждого из них до 2000 рублей. Тех, кто не хотел платить, били кнутом. При этом страсти так накалились, что и другие слои населения, даже нижние чипы служилых людей и солдаты, присоединились к мятежу, который теперь был направлен против правительства. Когда 12 мая Матвеев, несмотря на предостережения, вернулся из ссылки, то застал опасную обстановку, ответственность за которую он сразу же возложил на Софью. На деле же Милославские теперь использовали мятеж для своего заговора в пользу Ивана.

На 15 мая, день гибели Дмитрия Ивановича (см. главу «Федор Иванович»), была назначена резня. На гибель были обречены 46 человек. Список был составлен заранее, и заговорщики должны были в этот день только распустить слух о том, что Иван убит Нарышкиными. Во время штурма Кремля стрельцами (за исключением одного полка) не помогло и то, что им показали живого Ивана. Им нужны были козлы отпущения, которые ответили бы за их ужасное положение. Они бушевали три дня и зарубили среди прочих А. С. Матвеева, Г. Г. Ромодановского, М. Ю. Долгорукого и Ю. А. Долгорукого, возглавлявшего до этого Стрелецкий приказ, Ф. П. Салтыкова, А. К и И. К. Нарышкиных, И. М. Языкова. Юный Петр, тоже видевший эту резню, пережил нервный шок, который сказывался на протяжении всей его жизни.

Только 18 мая стрелки без оружия вошли в Кремль. Софья не предвидела масштаба убийств и теперь старалась уменьшить его, добившись, чтобы некоторых бояр только сослали. Между тем вождем восстания и руководителем Стрелецкого приказа стал И. А. Хованский, известный военачальник. 23 мая он передал правительству требование, чтобы царствовали оба брата — Иван V и Петр I. Требование было одобрено через три дня фиктивным Земским собором вопреки возражениям патриарха, который допускал мысль только об одном царе, имея в виду Петра. Население присягнуло снова. И для этого компромисса формально требовалось «общее согласие групп населения Московского государства». Внешним проявлением этого беспрецедентного в московской истории возведения на трон двух братьев было изготовление двойного трона. Наряду с прецедентами, взятыми из всемирной истории, государственно-правовым обоснованием стала ссылка на практическое преимущество: один царь мог оставаться в Кремле, когда другой должен был отправляться на войну. Все-таки уже издавна наследнику престола присваивался титул «Великого государя», так что существовала определенная множественность понятия царствования. «Поскольку наше царское величество, так объясняли иностранцам, — означает в лице обоих Великих государей единое величество, воплощающее в себе трон, власть и царствование».

Софья пошла навстречу такому урегулированию, тем более что стрельцы потребовали, чтобы она стала регентшей. Это произошло только фактически, так как никаких документов об этом нет. Причина, вероятно, лежит в области государственного права, поскольку Иван был уже совершеннолетним, а за Петра впредь должна была бы в качестве регентши править его мать Наталья. Во всяком случае Софья сразу же подтвердила свои таланты тем, что приказала распределить среди стрельцов денежные подарки на общую сумму в 240 000 рублей. Последующие события могут стать показательным примером психологической войны, которую Софья вела против стрельцов. Теперь ее целью было отделаться от них, поскольку стрельцы дискредитировали себя кровавой бойней и были оторваны от остального населения. Это проявлялось, например, в том, что Софье удалось столкнуть лбами стрельцов и группу боярских холопов, требовавших освобождения от крепостной зависимости. Стрельцы в период террора, названного «хованщиной» по имени предводителя, разгромили Холопий приказ и уничтожили все крепостные записи. Однако большинству холопов это вовсе пе было кстати, так как они часто воспринимали зависимость как преимущество. Софья велела выпороть холопов, вручавших челобитную, именно стрельцам. Показательно, что ощутившие неуверенность стрельцы 6 июня, наконец, потребовали признания благородности целей своего восстания в письменной форме и установки на Красной площади «столпа». Действительно, был установлен такой обелиск, на котором народу объясняли, почему должно было умереть такое количество известных людей, а в жалованной грамоте цари перечисляли «злодеяния» убитых и запрещали населению называть стрельцов предателями, но одновременно призывали стрельцов к верной службе. Стрельцы потребовали заменить пользовавшееся дурной славой название своих отрядов выражением «надворная пехота».

Требования 6 июня содержали в себе своего рода политическую программу и тем самым сделали указанные события последним политическим восстанием такого неспокойного 17 в. Стрельцы требовали улучшения условий жизни, свободы от выборной службы (что усилило недоброжелательное отношение к ним населения, несшего большее бремя), устранения недостатков в административной деятельности и военном деле и снятия с должностей «плохих», то есть коррумпированных, чиновников. Кроме того, они требовали создания «кругов», органов самоуправления, несомненно, заимствованных у казаков. Круги должны были избирать уполномоченных, к которым должен был прислушиваться царь. Такой широкой программой, которая гарантировала бы стрельцам политическую власть, они пытались закрепить результаты восстания. Однако она не имела последствий, хотя правительство в тот же день согласилось на все требования. Теперь стрельцы могли найти поддержку только у староверов, для которых Хованский стал ведущей фигурой после сожжения Аввакума, которое по стечению обстоятельств произошло вечером накануне восстания. Поэтому Хованский добивался дебатов об истинной вере, что стало началом его конца. Он допустил ошибку, выступив против официальной церкви. Первоначально Хованский хотел провести дебаты до дня коронации обоих царей (25 июня), чтобы ее не устроили по новым обрядам. Но это требование не было удовлетворено, как и желание провести публичную дискуссию на Красной площади. Софья распорядилась провести дебаты в Грановитой палате, аргументируя это тем, что женщине неприлично обсуждать что-либо под открытым небом, и к тому же назначила их только на 5 июля. Когда это время пришло, Хованский потребовал от Софьи покинуть помещение, но она отказалась и стала — вместе со своей теткой Татьяной Михайловной первой женщиной в московской истории, председательствовавшей на публичном собрании. Обе женщины сидели на царских тронах, кроме них присутствовали и другие женщины, которые до тех пор никогда не появлялись на публике. Начинавшаяся революция в понимании политической роли женщины проявилась и в другом: Софья неожиданно и темпераментно вмешалась в дискуссию между патриархом, появившимся в сопровождении восьми митрополитов и множества других иерархов, и представителем стрельцов, проповедником-старовером Никитой Пустосвятом, аргументируя это тем, что Алексея Михайловича и Федора Алексеевича тоже нужно было считать еретиками, если таковым был реформатор-патриарх Никон. К этому она ловко присовокупила политический шантаж, заявив, что двор, который кормил два полка и был для многих стрельцов единственным источником пропитания, уедет из Москвы. Хованский потерпел поражение, стоившее ему еще и симпатий староверов. А православная церковь впоследствии отмечала годовщины дебатов, продолжая преследование староверов.

Уже 16 августа правительство смогло отклонить еще одно требование 4000 стрельцов о финансовой поддержке, а через четыре дня двор и высшее дворянство действительно отправились в летнюю резиденцию Коломенское, а затем в другие «потешные деревни». В этом не было ничего удивительного, но к новогодним праздникам, 1 сентября, цари должны были обязательно быть в Кремле, а этого не случилось. В результате за стрельца ми закрепилась дурная слава: они-де прогнали царей 2 сентября появилось анонимное письмо «одного стрельца и двух мещан», вероятно, состряпанное Милославским, содержавшее обвинение в том, что Хованский (который был к тому же потомком литовского великого князя Гедиминаса) хотел стать царем, женить своего сына Андрея на царской дочери, и оба планировали убийство царей, Софьи, Натальи, патриарха и многих других. Воз можно, Хованский действительно хотел взять власть свои руки, а после майской резни планы убийств также не были невероятными. Во всяком случае на основании этого широко обнародованного письма Софья смогла 17 сентября, в день своих именин, вместе с московским дворянством выдвинуть обвинение, в том числе и в государственной измене. Обвиняемых, отца и сына, выманили из Москвы другим подложным письмом и сразу же казнили без суда и следствия.

Софья, которая находилась в хорошо укрепленном Троице-Сергиевом монастыре, одновременно ловко высказывала доверие ошеломленным стрельцам. Правда, они еще раз занимали Кремль во главе со вторым сыном Хованского (Иваном), которому удалось избежать ареста, но уже 19 сентября попросили о прощении и обратились к патриарху за содействием. 8 октября регентша предъявила им ультиматум из восьми статей: они должны были отказаться от самоуправления и принятия самостоятельных решений и в конце месяца собственноручно срыть свой «столп». Когда 6 ноября правительство, наконец, вернулось в Москву, было восстановлено и название «стрельцы». Но теперь охрану Кремля взяли на себя дворянские полки, что в чисто организационном плане создало предпосылку для дворцовых переворотов 18 в. Большинство стрельцов были переведены на границу.

Софья блестяще справилась с обязанностями «государственного мужа» и спасла самодержавие. Последствия восстания, которое современники сравнивали со смутой в начале столетия, ей пришлось преодолевать еще до конца 1683 г. Но политическим фактором стрельцы отныне больше не были, их социальная деградация продолжалась. В 1685 г. от явки в суд освобождался каждый, кто был анонимно обвинен стрельцами. В 1689 г. стрельцы играли определенную роль в переходе власти к Петру (см. далее), но именно для него они были символом старой отсталой Москвы, с которой он покончил в 1698 г. (см. главу «Петр Великий»).

Теперь Софья могла править беспрепятственно. Оба царя нужны были только для праздников и приемов послов. После такого ужасного начала своего «царствования» Петр вместе с матерью и так предпочитал во второй половине 80-х годов жить за пределами Кремля. Софья вовсе не удаляла его от двора, что приписывали ей впоследствии. В начале 1684 г. Иван женился на Прасковье Салтыковой, которая родила ему пятерых дочерей. Одна из них в 18 в. стала императрицей (см. главу «Анна»), Иван, которого Петр всегда почитал как старшего брата и соправителя, умер 29 января 1696 г.

Конечно, семилетнее правление Софьи было слишком недолгим для больших дел, хотя в период еще более короткого царствования Федора было много реформ и реформаторских инициатив. Но Софья не была настолько свободна в своих решениях, она должна была в определенной степени считаться с Нарышкиными. В любом случае все возможности для того, чтобы стать реформатором имел ее основной соратник и, как считали некоторые историки, любовник, В. В. Голицын, который в последние годы правления Федора уже координировал реформы, а во время восстания был назначен главой Посольского приказа. Он продолжил внешнюю политику Ордина-Нащокина (см. главу «Алексей Михайлович») и разделял интерес Матвеева к Западу. О последнем свидетельствует его замечательная библиотека, состоявшая из 216 томов, и беседы, которые он вел с иностранцами на латыни. Неясно, были ли у него планы внутреннего развития государства. Если верить сообщениям польско-французского посланника де ла Невилля, то они касались таких радикальных проектов, как освобождение крестьян от власти помещиков и военной службы, возделывание пустынь, развитие образования, объявление религиозной терпимости и пр. Возможно, в действительности за этим крылось только лучшее использование дворянских и крестьянских ресурсов и план введения подушного налога на содержание армии.

Конкретно не проявилось ничего из этого, кроме понятного стремления гарантировать положение регентши путем проведения политики в интересах служилого дворянства, поскольку бояре в спорах между Милославскими и Нарышкиными чаще всего вели себя сдержанно. Дворянство, прежде всего, интересовали три проблемы, которые были последовательно решены правительством. Еще в 1682 г. на основе подготовительных работ, проведенных еще при Федоре Алексеевиче, наконец, приступили к долгожданному межеванию земли, в 1683 г. усилили поиск беглых крестьян, а в 1684 г. наследование выслуженных имений было приравнено к наследованию родовых имений. Благодаря последнему было достигнуто практически полное уравнивание обоих типов имений, к чему на протяжении десятилетий стремились владельцы выслуженных имений. Это отвечало самодержавной политике нивелирования, в том числе и дворянства, так что разные правительства шаг за шагом уступали этому стремлению. (Петр Великий закончил это уравнивание в 1714 г.) Поиск беглых крестьян централизованно регламентировался инструкцией для розыскных чиновников от 2 марта 1683 г., а в следующем году был распространен и на Западную Сибирь. С другой стороны, к беглецам, вступавшим в армию в южных пограничных округах, по-прежнему относились снисходительно, а в 1684 г. даже было объявлено всеобщее прекращение преследования. Межевание земли тянулось долго и продолжалось еще и при следующем монархе, поскольку не все дворяне встречали землемеров как желанных гостей, и возникало много споров.

В области экономики Софья и Голицын продолжали содействовать развитию мануфактур иностранных предпринимателей, так что второе и третье поколение семьи Марселис (см. главу «Алексей Михайлович») к этому времени имели семь железоделательных заводов. В эту семью в 1677 г. через брак вошел Генрих Бутенант, получивший в 1683 г. привилегию на плавку железной и мед ной руды на Крайнем Севере, в Олонецко-Онежском регионе. В текстильном деле ведущую роль играли голландцы С 1683 по 1689 г. братья Элиас и Матиас Табберт (Тарбет) руководили бархатной и суконной мануфактурой под Москвой; Арент Паульсен (Паулус, Павлов) в 1681 1682 гг. открыл на Московском суконном дворе шелковую мануфактуру, которая с 1685 г. перешла в собственность государства, но в 1689 г. была закрыта. В обоих случаях не было благоприятных условий для производства: персидские длинношерстные овцы не были акклиматизированы в России, а шелк, ввозившийся армянскими купцами из Персии, был попросту дешевле. Эти и другие иностранные предприниматели, хотя и получали от правительства значительные привилегии, такие, как монопольные права и освобождение от пошлин, никогда не могли бы стать собственниками своих мануфактур. Все больше и больше предприятий переходили в русские руки. Иногородняя торговля, напротив, развивалась с большим успехом, после того, как благодаря Московскому миру (см. далее) Украина получила большую безопасность, и в 1687 г. пал таможенный барьер. В этот период перестало действовать объявленное 21 января 1689 г. — через добрых три года после Потсдамского эдикта по инициативе бранденбургского посланника приглашение гугенотам обосноваться в России.

Это приглашение свидетельствует о типичной для Голицына терпимости в религиозных вопросах, которая имела положительные последствия для иностранных слобод в Москве и даже для иезуитов. Правда, она удивительно контрастировала с непреклонным преследованием староверов, которое снова разгорелось после казни Никиты Пустосвята вслед за упомянутой религиозной дискуссией. В конце 1684 г. ведомствам было дано распоряжение разыскивать староверов и, если они не отрекутся, сжигать. Проповедников и попавшихся повторно следовало немедленно казнить. Это объяснялось не только религиозным рвением Софьи и Голицына, но и основанным на опыте стрелецкого бунта страхом перед тем, что староверы могут присоединиться и к другим восстаниям. Однако сожжения не производили никакого впечатления на диссидентов, скорее даже провоцировали самоубийства, так как староверы и без того уже жили в ожидании конца света. Их предводителями были, как правило, бывшие монахи Соловецкого монастыря, бежавшие в леса после кровавого подавления их восстания в 1676 г. (см. главу «Алексей Михайлович»). Только в 1687–1688 гг. были преданы смерти в огне 2700 человек в Палеостровском монастыре, несколько тысяч в Березове (на Волоке) и еще 1500 человек в Палеострове после годичной осады монастыря.

В такой неспокойной обстановке произошло еще одно религиозное столкновение, правда, после религиозной дискуссии в Москве, на этот раз не со староверами Речь шла о борьбе между «латинским» и «греческим» направлениями, на фоне которой в искусстве и литературе того времени происходило плодотворное влияние украинской культуры на москвичей. Оба лагеря были основаны украинцами или выходцами из Западной России. Епифаний Славинецкий, развивавший греческо-ортодоксальное учение, и Симеон Полоцкий, чей западный образ мыслей допускал и «латинские отклонения». Их учениками в 80-е годы были монах Евфимий, сотрудник необразованного патриарха Иоакима, и, с другой стороны, Сильвестр Медведев. Последний, бывший дьяк Приказа тайных дел, как и его учитель, от которого он унаследовал костяк своей библиотеки, насчитывавшей под конец 539 томов, и руководство школой в Заиконоспасском монастыре, в которой было больше 23 учеников, писал стихи, но прежде всего теологические трактаты. В одном из них («Хлеб животный») и в религиозной беседе, состоявшейся в середине 1681 г., он должен был по официальному поручению опровергнуть приехавшего в Москву «кальвинистского» вольнодумца Яна Белободского. Медведев при этом придерживался давно уже принятого в Южной России римско-католического взгляда на правильный момент для приобщения святых тайн во время причастия. Во второй половине 80 х годов этот спор о причастии, как первый действительно спорный теологический вопрос, волновал православную церковь. Аналогичные мысли в свое время высказывал даже Славинецкий, но и тогда скандал не возник бы, если бы не был спровоцирован появлением двух братьев-греков Иоанникия и Софрония Лихудов.

Эти два авантюриста прибыли — как, впрочем, и Белободский — в Москву, чтобы преподавать в будущей академии, устав которой, разработанный еще Полоцким, Медведев представил Федору Алексеевичу незадолго до его смерти. После этого устав, в котором обнаруживались первые признаки влияния западного естественного права, по приказанию патриарха был переработан Евфимием таким образом, что латинское было заменено греческим, и учителя из Украины и Литвы остались не у дел. После дальнейших обсуждений латынь снова появилась в учебном плане, когда «Славяно-греко-латинская школа» (или «Эллино-славянская академия»), первая высшая школа в России, наконец, открылась в 1687 г. в помещениях Заиконоспасского монастыря. Благодаря объединению школ Богоявленского монастыря и типографии (где находился оплот «греков») — академия сначала насчитывала 28, в следующем году — 32, а в 1689 г. даже 182 ученика, изучавших — если были преподаватели наряду с языками (в том числе церковно-славянским) грамматику, поэтику, риторику, диалектику, физику и пр.

Лихуды, явившиеся с рекомендацией от иерусалимского патриарха, также помогли Евфимию в сочинении трактата против Медведева, а когда он после этого представил другую книгу («Книгу о Манне хлеба животного»), в 1688 г. сами написали направленное против него произведение. Медведев ответил еще одним трактатом «Известие истинное», но его все больше прижимали к стенке, поскольку Софья не хотела обрекать себя на упреки в том, что она допускает нападки на православие. Теологический спор стал достоянием общественности, и Софья опасалась нового раскола, тем более что многие староверы из-за неприязни к греческому влиянию симпатизировали «латинскому» направлению.

Кроме того, Софья не хотела, чтобы были перечеркнуты ее честолюбивые планы. С 1685 г. она участвовала в публичных церемониях. Таким правом, собственно говоря, обладали только цари. С середины 1686 г. она присвоила себе титул «самодержицы» и чеканила монеты со своим изображением, а несколько позже велела изобразить себя в царственной позе, и это был вообще первый реалистический женский портрет. Все это могло означать только то, что она добивалась коронации. Во всяком случае в середине 1687 г. она осведомилась у главы Стрелецкого приказа, преданного ей выходца из низов Ф. Л. Шакловитого, о возможности поддержки ее планов стрельцами. Очевидно, она не получила достаточных гарантий, поскольку стрельцы еще не отошли от шока 1682 г. Тем не менее, использование титула самодержицы (прежде лишь спорадическое, а теперь постоянное) связано с наибольшим триумфом ее регентства, а именно: подписанием Вечного мира в Москве 26 апреля (6 мая по н. с.) 1686 г.

Внешняя политика Голицына с самого начала была нацелена на ратификацию Андрусовского мирного договора (1667 г.), по которому Москва получала левобережную Украину (и правобережную часть Киева). Но это первоначально лишь фактическое разделение Украины не удовлетворяло Россию и не способствовало отношениям с Польско-Литовским государством и, как показала первая русско-турецкая война при Федоре, с Османской империей. Только сближение Речи Посполитой (и Швеции) с Габсбургской империей в начале 80-х годов, совместная победа Запада над турками под Веной (1683 г.) и, прежде всего, поражения польского короля Яна Собесского на юге Украины привели поляков к пониманию того, что нужно сотрудничать с русскими на украинско-османской границе. Для вступления России в антитурецкую коалицию — «Священную лигу» (Габсбург, Польша и Венеция), образовавшуюся в 1684 г., Польша пожертвовала своими претензиями на Украину в целом, хотя посредники при переговорах пытались получить согласие Москвы на вступление в лигу до урегулирования территориальных вопросов. Наряду со вступлением в лигу договор предусматривал и наступательный союз против османов и крымских татар. Это стало возможным благодаря признанию границ 1667 г., взаимному признанию титулов (оспориваемых со времени смуты), объявлению свободы вероисповедания для православных (насильственное обращение которых в католицизм было запрещено в Польше) и католиков (в Москве только на основе статус-кво), свободы торговли и взаимной правовой помощи, а также выплате русскими 146000 рублей «по дружбе». «Самодержица» Софья лично принимала участие в окончании переговоров, и сохранение имеющего символическое значение Киева, казалось, оправдывало ее амбиции. Ради мира с Польшей Ордин-Нащокин прежде должен был отказаться от Украины; теперь Россия имела и то, и другое. Таким урегулированием были разочарованы запорожские казаки, которые, как и их гетман Иван Самойлович, все еще надеялись на то, что Россия, возможно, овладеет и правобережной Украиной.

Естественно, султан попытался помешать польско-русским договоренностям. Он, наконец, ратифицировал Бахчисарайский мирный договор, заключенный в 1681 г. между Россией и вассалом Османской империи — государством крымских татар, позволил восстановить православную церковь в Истанбуле и проявил щедрость к посланцам церкви из Москвы, которые советовались со вселенским патриархом по вопросу, который больше всего интересовал церковь на Украине: подчинение Киевской епархии Московской патриархии. Это фактически произошло в 1685 г. и, таким образом, на год предшествовало заключению мира. Провозглашенный за несколько лет до этого русский протекторат над православными христианами под турецким игом получил более прочную основу, а мир еще долго сказывался на польском и восточном вопросе в 18 и 19 вв. С другой стороны, следствием мира с Полыней стало усиление отчужденности Софьи и патриарха Иоакима, который все больше опасался латинского влияния и поэтому тайно возлагал еще большие надежды на Петра. Уже в 1684 г. Голицын разрешил въезд в страну двум иезуитам, которые затем с 1685 г. фактически проводили в иностранной слободе римско-католические богослужения. Возможно, это было решающей ошибкой Софьи; при ее свержении патриарх не оказал ей никакой поддержки. В любом случае в свете этого становится еще более понятной борьба братьев Лихудов и Медведева.

После заключения мира союзники стали требовать нападения русских на Крым. Весной 1687 г. войска под командованием Голицына двинулись в путь, но летом, после длинного похода, степных пожаров, из-за недостатка пищи и воды поход пришлось досрочно прервать. Голицын не мог примириться с неудачей. Он утверждал, что напуганный хан отступил, и что гетман Самойлович (и без того нелюбимый казаками) якобы устроил поджог. Это было несправедливо, поскольку гетман, который уже давно ратовал за дружественную Москве политику, например, за переход Киевской епархии под юрисдикцию Москвы (проча своего родственника, епископа луцкого, в новые митрополиты), и даже предостерегал от опасностей крымской экспедиции. Теперь его сместили, сослали и заменили Иваном Мазепой. Софья, которая знала, что ее положение зависит в том числе и от успеха похода, приняла версию Голицына, а когда он, возвратившись осенью, сообщил, что погибли 40000 -50000 человек, то она публично осыпала его почестями.

Под давлением Польши, а также светских и церковных сановников Балканских стран в Москве в течение 1688 г. было принято решение о втором военном походе. Весной 1689 г., после напрасного ожидания перемирия союзников с турками, армия, опять под командованием Голицына, выступила в новый поход. На этот раз 112000 человек действительно участвовали в боях, но не справились с осадой Перекопа. Голицын, чьи способности как военачальника совершенно очевидно оставляли желать лучшего, снова вернулся в Москву. В его неудачах сыграли роль также климатические условия и отсутствие координации между союзниками, но следует положительно оценить то, что он связал руки татарам и помешал их объединению с турками. И на этот раз Голицын скрыл правду в своем отчете и, вероятно, даже умолчал о 20000 убитых и 15000 попавших в плен. Софья снова осыпала его похвалами и подарками, но катастрофу больше нельзя было утаивать.

И первый договор с Китаем не очень способствовал укреплению регентства, хотя свержение Софьи было уже решено до того, как содержание договора стало известно в Москве. После того как казачьи соединения в 1639 г. дошли до Тихоокеанского побережья, правительство с середины века начало создавать опорные пункты, что вскоре повлекло за собой вооруженные конфликты с Китаем в пограничном Приамурье. Несколько попыток России установить дипломатические отношения потерпели неудачу. Только после того, как в 1685 г. произошли бои за основанный в 1651 г. Албазин, в конце 1686 г. начали зондировать обстановку, и в 1689 г., наконец, начались переговоры при посредничестве иезуита Жербильона. В Нерчинском договоре от 27 августа 1689 г. Россия отказалась от Приамурья и за это, первым из европейских государств, получила прочные дипломатические и торговые связи с Китаем, что было тогда важнее территориальной экспансии. Россия снова продвинулась в этот район лишь в 19 в.

Ко времени заключения договора Петру уже исполнилось семнадцать лети он, по-видимому, давно хотел взять бразды правления в свои руки, тем более что его сводный брат Федор начал самостоятельно править в возрасте четырнадцати лет. Но Петр в это время обнаружил в себе склонность к мореплаванию и только с 1688 г. стал проявлять больший интерес к государственным делам. В июле 1689 г. произошли первые стычки между ним и Софьей, главным образом потому, что он отказывался участвовать в чрезмерных чествованиях Голицына и других участников второго крымского похода Взаимные подозрения в планировании убийств достигли высшей точки 7 августа, когда Петр, опасаясь нового стрелецкого бунта, бежал в Троице-Сергиев монастырь, что означало открытый разрыв с Софьей. Между ним и регентшей завязалось единоборство за расположение стрельцов, на которое пока могла рассчитывать Софья. Но когда патриарх Иоаким открыто стал на сторону Петра, Софья сама сделала попытку провести переговоры в Троице-Сергиевом монастыре. Однако ее туда не пустили, и через два дня Софья вернулась назад. Петр обвинил ее в заговоре и потребовал выдать Шакловитого. Наконец, он выиграл эту борьбу за власть благодаря тому, что на его сторону переходило все больше и больше стрельцов (а 4 сентября даже иностранная рота) и тому, что через два дня стрельцы, наконец, схватили Шакловитого, который был казнен 12 сентября после пытки на дыбе. Василий Голицын, благодаря заступничеству своего двоюродного брата Бориса, отделался лишением состояния и ссылкой. Медведеву сначала удалось бежать, но затем в январе 1690 г. он был приговорен патриаршим судом к ссылке, а в феврале казнен.

Софья уже 7 сентября 1689 г. была лишена царского титула, а через два дня заточена в Новодевичий монастырь. Петр обвинил ее в присвоении власти и намерении короноваться. В 1698 г. ее домашний арест был ужесточен: она была пострижена в монахини, приняв в иночестве имя Сусанна. Софья умерла 3 июля 1704 г. А Петр осенью 1689 г. начал свое знаменательное правление.

Петр I, род. 30.5.1672 г., избран на царство 27.4.1682 г., и (вместе с Иваном V) 25.6.1682 г., коронован 25.6.1682 г., император с 22.10.1721 г., умер 28.1.1725 г., похоронен в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. Отец — Алексей Михайлович (19.3.1629 — 29.1.1676, царствовал с 1645 по 1676 г.), мать — Наталья Нарышкина (26.8.1651 — 25.1.1694). 1-й брак 27.1.1689 г. с Евдокией Лопухиной (род. 30.6.1670 г., 23.9.1698 г. сослана в монастырь в Суздаль, с 22.6.1699 г. инокиня Елена, в 1727 г. вернулась ко двору, умерла 27.8.1731 г.); дети. Алексей (18.2.1690 — 26.6.1718, с 1711 г. женат на Шарлотте Христине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттсльской), Александр (3.10. 1691 — 14.5.1692), Павел (?) (умер в 1693 г.). 2-й брак в феврале 1712 г. с Екатериной (I) (Мартой Скавронской) (6.4.1684 — 6.5.1727, императрица с 1725 по 1727 г.); дети: Екатерина (1707–1708), Анна (27.1.1708 15.5. (по н. с.) 1728, с 1725 г. супруга герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского), Елизавета (18.12.1709—25.12.1761, императрица с 1741 по 1761 г.), Мария (умерла в марте 1713 г.), Маргарита (сентябрь 1714 — май 1715 г.), Петр (28.10.1715 — 25.4.1719), Павел (умер в январе 1717 г.), Наталья (20.8.1718—22.2.1725).

Петр I Великий, «самый выдающийся правитель европейского раннего просвещения» (Райнхард Виттрам), стал предметом наблюдения для историков еще при жизни. Уже современная ему отечественная историография пустила в обращение бесчисленные легенды, в которых первому императору России воздавалась высшая хвала. В оценках иностранцев в 18 в. также доминировало начатое Готгфридом Вильгельмом Лейбницем и подхваченное Христианом Вольфом прославление Петра I. Из его последователей на русском троне особенно Екатерина II постоянно брала пример с «великого предка». В то же время княгиня Екатерина Дашкова, бывшая одно время подругой и наперсницей Екатерины, сообщала в своих мемуарах, что в Вене на обеде у князя Кауница Ритберга она постаралась исправить широко распространенное в Европе и высказанное хозяином мнение, будто именно Петр Великий вообще создал Россию. При этом она замечала, что во мнении, которого придерживался австрийский государственный деятель, «виноваты только невежество и глупость других европейских государств», не признававших «неслыханной силы» Московской империи. Критически высказывался о Петре I и «катон» времен Екатерины II, князь М. М. Щербатов. Он считал, что ставшее обычным в России «повреждение нравов» является следствием действий царя Петра. Резко отрицательно оценивал русского царя Жан-Жак Руссо в «Общественном договоре»: «У Петра был подражательный ум; у него не было подлинного гения, который созидателен и делает из ничего все». Оба мнения о Петре I как основателе русской великой державы и как о человеке, который завел Россию на ложный путь, — бурно обсуждались в 19 в., до сих пор продолжают оказывать действие на историографию и снова приобрели актуальность в связи с распадом советской мировой империи.

Екатерина I, род. 6.4.1684 г. в Кройцбурге (Крустпилс), настоящее имя — Марта Скавропская, коронована в мае 1724 г., провозглашена императрицей 28.1.1725 г., умерла 6.5.1727 г. Отец — Самуил Скавронский. Брак с Петром I (30.5.1672 — 28.1.1725, царь и император с 1 (582 по 1725 г.) в феврале 1712 г.; дети — см. главу «Петр (I) Великий».

Принято считать, что период царствования прямых наследников Петра Великого, начавшийся с восшествия на престол Екатерины I в 1725 г., продлился до начала правления Екатерины II (1762 г.). При ее правлении закончился процесс формирования современного государства, насильственно форсированный царем-реформатором. Фундамент, заложенный Петром, должен был оставаться достаточно надежным и при его преемниках. Таким образом, продолжение и модификация петровских реформ были основным делом наследников трона великого царя.

То обстоятельство, что Петр I не сделал практических выводов из изданного им устава о престолонаследии, наложило особый отпечаток на первые десятилетия после его смерти. Этот период был, в частности, отмечен неутихавшей борьбой за наследование императорского престола. Речь шла о борьбе за власть и государственных переворотах, чему поло жил конец только закон о престолонаследии императора Павла I (1797 г.), по которому снова вступил в силу принцип первородства.

То, что Петр на исходе своего правления не назначил наследника престола, было, несомненно, связано с тем, что он не видел возле себя достойного преемника. Из его многочисленных детей к 1725 г. остались в живых лишь немногие. Сыновья, рожденные его второй женой Екатериной, умерли еще в детстве. Из шести дочерей оставались в живых две, семнадцатилетняя Анна, обрученная с герцогом Карлом Фридрихом Голштейн-Готторпским, и шестнадцатилетняя Елизавета. Внуку Петра Петру, сыну умершего в 1718 г. наследника престола Алексея, было в это время только десять лет, внучке Наталье, дочери Алексея, одиннадцать. Виды на престол имели и дочери сводного брата Петра Ивана V: Екатерина, родившаяся в 1692 г., выданная в 1716 г. замуж за герцога Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского, и Анна, на год младше сестры, с 1710 г. супруга герцога Фридриха Вильгельма Курляндского и Земгальского. Наконец, в качестве кандидатуры наследника рассматривался жених Анны Петровны (с 21.5. [1.6. по н. с.] ее супруг) герцог Фридрих Голштейн-Готгорпский. Но Анна и ее жених в ноябре 1724 г. отказались от всех прав и претензий на трон за себя и за своих потомков. Однако Петр не принял отказ от престола династии Голштейн-Готторп. Именно свою дочь Анну отец, находившийся уже в агонии, призвал к своему смертному одру, чтобы передать ей свою последнюю волю, но успел написать только: «Отдайте все…». В связи с последней волей Петра был распущен слух, что смертельно больной царь якобы разорвал грамоту о назначении наследницей своей второй жены Екатерины, усомнившись в ее супружеской верности. Кому же хотел передать «все» умирающий император? Нет почти никакой надежды на то, что тайна этих двух слов будет когда-либо разгадана.

Поскольку распоряжения государя о престолонаследии не было, наибольшие шансы на вступление на русский императорский престол в соответствии с традицией имел его осиротевший внук Петр, последний отпрыск Романовых мужского пола. Однако в династическом лагере не было единства, напротив, пробудились надежды всех тех, кто отрицательно относился к изменениям, происходившим при Петре I. Но расходились и мнения сторонников продолжения петровских реформ. По сравнению с ребенком Петром, сыном Алексея, вторая жена Петра I Екатерина, казалось, имела больше шансов па успех в качестве будущей властительницы России. Чтобы расчистить путь этой кандидатке на трон, нужно было найти необходимое правооснование. Феофан Прокопович, объявивший совершенную в мае 1724 г. Петром I коронацию Екатерины императрицей неопровержимым знаком воли усопшего правителя, призывал признать его вторую жену наследницей русского престола. Правда, в таком случае всю полноту власти Петра приобрел бы единственный «Герцекин» (дитя сердца) и «либсте Камарат» (любимый друг) Меншиков, которого только смерть монарха уберегла от уголовного суда, угрожавшего ему из-за неслыханных хищений. Поэтому трудно себе представить, чтобы Петр, совершив коронацию Екатерины императрицей, думал о наследовании ею престола. Разумеется, стремившийся к власти Меншиков не стал ждать, пока будет разгадана царская воля, а поставил всех перед свершившимся фактом. Он приказал преданной ему гвардии пройти строем перед дворцом и провозгласить Екатерину императрицей уже 28 января 1725 г., в день смерти Петра. Правда, новая государыня, смущенная отсутствием законного основания своей власти, еще до вступления на престол должна была пообещать позже передать корону внуку Петра I и отказаться от принадлежащего ей права на назначение наследника.

Источники содержат лишь неопределенные и противоречивые сведения о ранних годах императрицы Екатерины I. Марта Скавронская, как звали ее в детстве, родившаяся 6 апреля 1684 г. в польско-ливонском городке Кройцбург (Крустпилс), вероятно, была дочерью крестьянина, иммигрировавшего из Литвы. С 1699 г. она работала служанкой у лютеранского пастора Эрнста Глюка в Мариенбурге (шведская Ливония), а после начала Северной войны вышла замуж за капрала ливонско-шведского отряда по имени Иоганн Крузе. В 1702 г. вместе с семьей пастора Глюка она попала в русский плен и была привезена в Москву. Осенью 1703 г. царь Петр, встретившийся с ней у Меншикова, взял ее в свой дом в качестве постоянной спутницы жизни. В 1712 г. был официально заключен ее брак с монархом. Свое отчество Екатерина Алексеевна, как она называла себя в России, получила от сына Петра, Алексея, который стал ее крестным отцом. Она не получила никакого образования и могла написать только свое имя. Екатерину любили и уважали в народе за ее естественность и чуткость. Как заботливая супруга, она часто сопровождала царя в военных походах и путешествиях и нередко смягчала и сглаживала действия импульсивного государя. За границей в Екатерине часто принимали за русское то, что на самом деле было плебейским и обнаруживало недостаток воспитания и образования. В своей переписке с царем Екатерина проявила себя как женщина, полная жизненной силы, сочетавшейся с задушевной веселостью. Она родила Петру восемь детей.

Чтобы обеспечить себе поддержку прежних сотрудников Петра, новая императрица учредила в 1726 г. высший орган власти — Верховный тайный совет. Она назначила членами совета (верховниками) пять человек: князя А. Д. Меншикова, графа П. А. Толстого, графа Ф. М. Апраксина, барона Генриха Иоганна Остермана (А. И. Остермана) и князя Д. М. Голицына. Назначение Голицына, работавшего над конституцией русского государства, свидетельствовало о том, что пропетровская группа дворян, выступавшая за сохранение абсолютного самодержавия, должна была учитывать интересы аристократических кругов, политическая программа которых предусматривала ограничение самодержавия. Так, верховники добились того, чтобы им были подчинены как Сенат, так и Синод, и была ликвидирована должность генерального прокурора.

Императрица увеличила число членов Верховного тайного совета до семи, включив в него своего зятя и одновременно претендента на престол Карла Фридриха Голштейн-Готторпского. Последний и вице-канцлер Остерман, принявший православие и женившийся на русской, занимали в совете своего рода особое положение. Верховный тайный совет при Екатерине 1 занимался государственными делами, которые, правда, находились почти исключительно в руках Меншикова. Однако во время короткого правления неспособной управлять государством императрицы развитие страны было в целом благоприятным. Продолжали развиваться горное дело, в частности производство чугуна, мануфактуры, внутренняя и внешняя торговля. Росло население. Правда, существовали и социальное притеснение, и налоговое бремя, лежавшее на сельском и городском населении, поэтому бегства крестьян не прекращались. В ходе ревизий в провинциях были вскрыты злоупотребления служебным положением, растраты и случаи коррупции в крупных масштабах. И сама императрица, и ее двор бездумно расходовали огромные денежные суммы, что больше всего обременяло государственный бюджет. Особым злом были описанные иностранными дипломатами, аккредитованными в русской столице, частые пиры с попойками, которым предавались императрица и Меншиков со своими приближенными.

Во внешней политике Петр I в последние годы своей жизни начал поворот от военной экспансии к политике союзов и консолидации. Этой линии после 1725 г. в значительной степени следовали новый вице-канцлер Остерман и его преемник Бестужев, которые с успехом поддерживали баланс между сохранением оборонительных союзов и обязательной защитой гегемонических завоеваний. Так, осторожный Остерман не упускал случая утвердиться в германской империи и дальше оттеснить Швецию как балтийскую державу. Эту позицию учитывал уже русско-шведский союзный договор, подписанный еще при Петре I 11 (22 по н. с.) февраля 1724 г. в Стокгольме. Одновременно Остерман делал ставку на быстрое сближение с Австрией. Поэтому большим триумфом для него стало присоединение Карла VI к русско-шведскому договору 26 июля (6 августа по н. с.) и заключение русским правительством несколько позже, 10 (21 по н. с.) августа, союза с Пруссией. За русско-прусским союзным договором в октябре того же года последовало аналогичное соглашение между Пруссией и Австрией. Тем самым еще при императрице Екатерине I было положено начало системе союзов, которая впоследствии имела большое значение для внешней политики России.

Непрочными оказались позиции России в Персии, что стало нетерпимым для царской империи ввиду напряженных отношений с Турцией. Поэтому в начале 30-х годов пришлось окончательно сдать их. Напротив, хорошие результаты приносила политика в отношении Китая, в которой на переднем плане стояли торговые интересы России. После преодоления конфликтов, приведших уже в 1722 г. к разрыву отношений между обоими государствами, русским дипломатам удалось в последующие годы подписать договоры, которые ставили отношения империи и Китая на новую основу.

Споры по поводу престолонаследия при императорском дворе обострились в 1726 г. Хотя группа, собравшаяся вокруг Меншикова и Екатерины I, оказалась достаточна сильной, чтобы обеспечить правление самодержицы, однако было ясно и то, что нельзя слишком долго тянуть с передачей власти наследнику престола мужского пола, внуку Петра I Петру. На этом настаивала и венская императорская фамилия, состоявшая в прямом родстве с юным Петром Алексеевичем. Ввиду такой ситуации Меншиков, боявшийся потерять свое положение, добился от Екатерины I разрешения на обручение своей дочери Марии с наследником престола Петром, в то время как Остерман обсуждал замысел брака Петра с бывшей на пять лет старше его теткой Елизаветой, дочерью Петра I и Екатерины. Из зависти и страха перед тиранией ненавистного всем Меншикова высокопоставленные сановники организовали заговор против фаворита императрицы. В начале апреля 1727 г. болезненную государыню поразила тяжелая лихорадка. Она скончалась 6 мая того же года в возрасте сорока трех лет, по слухам, от чахотки.

К самым значительным достижениям короткого правления Екатерины I относятся открытие в 1725 г. Петербургской академии наук, основанной еще Петром Великим, и происшедшее в следующем году в соответствии с договорами включение новой великой державы России в систему европейских государств, расстановку сил в которой полностью изменил исход Северной войны.

Петр II, род. 12.10.1715 г., вступил на престол 7.5.1727 г., 25.5.1727 г. обручен с Марией Меншиковой, 30.11.1729 г. обручен с Екатериной Долгорукой, умер 18.1.1730 г. Отец — Алексей Петрович (18.2.1690 — 26.6.1718), мать — Шарлотта Христина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (1694 — 22.10.1715).

Со вступлением на престол Петра II, не достигшего еще и двенадцати лет, после смерти Екатерины I, опять началось правление императора, который не мог самостоятельно руководить государством. Период его правления, весьма короткий, как и у его предшественницы, прошел под знаком придворной борьбы за власть, победу в которой одержал княжеский род Долгоруких, критически относившийся к нововведениям Петра I. Однако при Петре II не могло быть и речи об отказе от внутренних реформ Петра Великого. Русская внешняя политика также продолжалась в традиционном духе вице-канцлером Остерманом, выдвинувшимся еще при Петре сыном священника из Бохума.

Петр II, родившийся 12 октября 1715 г. в Петербурге, был сыном скончавшегося в 1718 г. наследника престола Алексея и его жены Шарлотты Христины Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской, которая умерла через десять дней после родов. Всего несколько дней спустя, 28 октября, Екатерина тоже родила своему мужу Петру сына, названного также Петром (Петр Петрович), который 3 февраля 1718 г. был провозглашен «царевичем» вместо впавшего в немилость наследника престола Алексея. Царь Петр I боготворил своего сына, носившего имя отца, с самого начала безмерно радуясь «новобранцу» и «маленькому матросу». Поэтому о правах на престол внука, Петра Алексеевича, при жизни Петра Петровича не могло быть и речи. Только после его преждевременной смерти 25 апреля 1719 г. внук Петра мог считаться наследником престола. За это ратовал, прежде всего, император Карл VI, его дядя. Однако, по сообщениям австрийских дипломатов, прощупывавших этот вопрос при петербургском дворе, царь Петр I и слышать не хотел об этом.

О детстве рано осиротевшего Петра Алексеевича известно мало. Точно известно, что воспитание молодого великого князя оставляло желать лучшего. С осени 1724 г. его шансы на наследование престола, казалось, начали расти. Так, в австрийских отчетах из Санкт-Петербурга, говорилось о том, что император приветливо обходится со своим внуком, что «русские князья и бояре от всего сердца явно содействуют ему, кроме тех немногих, которые помогали преследовать ныне покойного кронпринца, и первый из которых, пожалуй, Толстой. Но весь народ совершенно неописуемо любит этого принца». Итак, шансы юного Петра были, по-видимому, очень хорошими, и даже «противоречивые устные распоряжения» Петра Великого не могли больше ничего изменить. Однако при петербургском дворе существовало значительное сопротивление объявлению Петра Алексеевича наследником Петра I: «Никто не мог открыто выказать благосклонность великому князю, если не хотел попасть в лапы смерти». Недоверие русской стороны было велико, не допускалось никакое вмешательство извне в урегулирование вопроса о престолонаследии. Но опасения петербургского двора были с самого начала беспочвенными, так как Карл VI официально заявил, что намерен «держаться совершенно в стороне от этих московитских распрей».

Правда, аристократы — сторонники великого князя при русском дворе — непосредственно после вступления на престол Екатерины I уже совещались по поводу подготовки к последующей передаче власти Петру Алексеевичу. Так, уже 7 мая 1727 г., через день после смерти Екатерины I, Петр II вступил на русский императорский престол. В официальном сообщении говорилось, что «выбор наследного государя» осуществлен согласно «тестаменту ее императорского величества». В манифесте по поводу восшествия на престол было сказано, что новый император Петр II наделен всеми правами и прерогативами монарха. Пока Петр был еще мал, регентство должны были осуществлять дочери Екатерины Анна и Елизавета вместе с Верховным тайным советом. Кроме того, «тестаментом» Екатерины предписывалось, чтобы после Петра II престол переходил поочередно к Анне и Елизавете с их «десцедентами», и, наконец, к великой княгине Наталье, дочери Петра от первого брака. Положения тестамента Екатерины I должны были защитить права на наследование дочерей Петра от обоих браков. Однако этого не произошло. Лишь Елизавете, дочери Петра и Екатерины, удалось в 1741 г. взойти на русский императорский престол. Несмотря на малый возраст, Петр II, согласно тестаменту Екатерины, должен был править подобно предшественникам — как самодержец. Но в первые месяцы правления нового императора фактически, как и до того, правил Меншиков. Правда, уже в сентябре 1727 г. его противникам удалось свергнуть всемогущего фаворита. Меншиков, которого, в частности, поддерживал герцог Карл Фридрих Голштейн-Готторпский, супруг дочери Петра I Анны, очевидно, недооценил то влияние, которое оказывали старомосковские знатные дворянские роды на молодого государя. Герцогу дали понять, что он должен вернуться домой в Голштейн. Князь Меншиков, обвиненный в государственном преступлении, закончил свою жизнь в 1729 г. совершенно нищим в сибирской ссылке.

В окружении Петра II решающее слово имели, прежде всего, члены семьи Долгоруких. Именно они уговорили молодого государя перенести резиденцию императора назад в Москву, что, правда, не имело никакого значения в течение длительного времени. Таким же демонстративным жестом стало освобождение из монастырского заключения Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I и бабки Петра II. Теперь она снова заняла почетное положение при дворе. Воспитанием юного императора занимались Прокопович и, прежде всего, Остерман, выполнявший свою задачу с обстоятельностью и самоотдачей. Воспитание осуществлялось на основе педагогической программы, включавшей в себя принципы княжеского образования в духе просветительства, которое должны были взять на себя профессора вновь учрежденной Петербургской академии наук. Это встретило одобрение венского двора. Однако император-недоросль не обнаруживал особой склонности к учению и вскоре попал под пагубное влияние семьи Долгоруких. После переселения двора в Москву Петр предавался там продолжительным охотам и необузданному разгулу, приведшим к тому, что Остерман практически потерял влияние на него. Вмешательство венского дяди императора также оказалось бесполезным. Наконец, было принято решение женить императора Петра II на княжне Екатерине Долгорукой. Однако предприятие потерпело крах из-за того, что заболевший оспой император внезапно скончался в ночь с 18 на 19 января 1730 г. после двух с половиной лет правления.

Со смертью Петра II пресеклась династия Романовых по мужской линии. Нельзя сказать, каково было бы значение самостоятельного правления этого императора. Незрелый юноша Петр II стал игрушкой в руках борющихся партий. В годы его правления после исключения Меншикова и голштинского герцога тон в Верховном тайном совете задавали Долгорукие, постепенно вытесняя бывших сторонников Петра I из высших государственных органов и заменяя их членами собственной семьи. В конце концов из всего состава 1725 года в совете остались только канцлер Головкин и вице-канцлер Андрей Иванович, как русские называли немца Генриха Иоганна Остермана. К важным для будущего мероприятиям, осуществленным при Петре II по инициативе Остермана, относилась организация комиссии по коммерции в конце 1727 г., которой были начаты несколько важных реформ. Они касались пошлин, а также денежного и кредитного отношения. Прогресс был достигнут и в развитии почтового дела, в частности почтового сообщения между Москвой и Киевом.

К важнейшим внешнеполитическим событиям, происшедшим при Петре II, относилось окончательное предотвращение военной опасности на Балтике, порожденной действиями герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского и его голштинского министра Фридриха Хеннинга, графа Бассевицкого, возникшей в связи с притязанием дома Готторпов на аннексированный Данией Шлезвиг. Крах «голштинской партии» при русском дворе уберег Россию от бессмысленной и необдуманной военной кампании против северных держав, которым пообещали поддержку Англия и Франция, приобретшие теперь политическую гегемонию в Балтийском регионе. Дипломатическое урегулирование конфликта вокруг Шлезвига и сохранение «покоя на Севере» произошли на конгрессе в Суассоне (1728 1730), первой европейской мирной конференции, в которой принимала участие Россия. Одновременно вице-канцлеру Остерману, «столпу австрийско-русского союза» 1726 г., удалось обновить и развить альянс между Петербургом и Веной в 1728 г.

Отношения с Китаем также были улучшены в результате заключения Кяхтинского договора о границах и торговле, подписанного 21 октября (1 ноября по н с.) 1727 г.

9. Русские цари Соглашение оказалось весьма долговременным, и очень скоро стали видны преимущества, которые извлекала из него Россия. Своим чередом шло и освоение азиатской территории, что показали политика протектората в отношении казахов и проникновение на Камчатку. Незадолго до своей смерти Петр I поручил датчанину Витусу Берингу, состоявшему на русской службе в качестве морского офицера с 1703 г., исследовать проливы, разделяющие Азию и Америку, и выполнить их картографическую съемку. После долгой, но недостаточной подготовки Беринг смог, наконец, летом 1728 г. отправиться в свою экспедицию из Нижнекамска (1 я экспедиция Беринга, 1728–1729 гг.), которую, однако, пришлось вскоре прервать. Только 2-я экспедиция Беринга (1733 1743 гг.) дала обнадеживающие результаты.

Анна, род. 28.1.1693 г., вступила на престол 15.2.1730 г., умерла 17.10.1740 г. Отец — Иван V (27.8.1666–29.1.1696, царствовал с 1682 по 1696 г.), мать — Прасковья Салтыкова (12.10.1664–октябрь 1723). Брак 31.10.1710 с герцогом Фридрихом Вильгельмом Курляндским (умер в январе 1711 г.).

Ни один правитель России не оставил о себе такого всеобщего отрицательного мнения, как Анна. В личности императрицы практически не находили положительных черт. Десятилетний период ее правления считается воплощением гак называемой «темной эпохи» России от смерти Петра I (1725 г.) до вступления на престол Екатерины II (1762 г.).

Эта негативная картина является по существу созданием русской историографии 19 в., характеризовавшей время Анны как реакционный режим правления иностранцев, отмеченный коррупцией, насилием и террором, из-за роли, которую якобы играли немцы в русском государственном управлении в 30-х годах 18 в. Такая интерпретация, имеющая в значительной степени националистическую мотивацию, настолько прочно внедрилась во всеобщее историческое сознание под пресловутым названием «бироновщина» — по имени Эрнста Иоганна фон Бирона, фаворита императрицы, — что критичным исследователям лишь отчасти удалось пробить дорогу для взвешенной оценки эры Анны.

Сегодня можно с уверенностью сказать, что Анна и ее правление в общем и целом продолжали дело, начатое Петром I. Новые исторические исследования не только подчеркивают уже в сущности известный факт, что Россия в 30-е годы могла сохранить свое положение европейской великой державы, но и указывают на то, что во внутренней политике различным регрессивным тенденциям противостояли заметные прогрессивные стремления.

Не входившая в круг наследников Анна, родившаяся 28 января 1693 г. в Москве; четвертая дочь Ивана V, сводного брата Петра I, росла на отшибе, так что получила лишь самые начатки хорошего воспитания. После ранней смерти ее отца (1696 г.) о воспитании Анны заботился Петр I, поручивший ее немецким и французским учителям. Благодаря этому она соприкоснулась с западными светскими идеями. Но не меньшее влияние оказала на нее мать, Прасковья Салтыкова, противопоставившая образовательной программе Петра I свое традиционное религиозное воспитание. Получившая поверхностное образование, Анна была совершенно открыта новым тенденциям в культурной сфере. В ее политической и религиозной ценностной ориентации, напротив, доминировали консервативные элементы.

В октябре 1710 г. Анна была выдана замуж за герцога Фридриха Вильгельма Курляндского. После его смерти в январе 1711 г. Анна провела шесть лет при дворе в Петербурге с матерью и сестрами, пока в 1717 г. по желанию Петра I не переселилась в курляндскую резиденцию Митава в качестве герцогини-вдовы. 13 лет, проведенные ею в Курляндии до вступления на петербургский престол, не были радостными. В эти тяжелые годы, когда она была почти без средств и одинока, закалился ее характер. Во внешнем виде все отчетливее проявлялись грубые мужские черты. Она испытала большое разочарование, когда в 1726 г. А. Д. Меншиков, могущественный фаворит Екатерины I, воспрепятствовал ее браку с графом Саксонским Морицем, незаконным сыном короля Польши Августа II.

В результате кризиса престолонаследия, вызванного внезапной смертью Петра II, Анна смогла взойти на русский престол. Это вошло в историю 18 в., богатого кризисными ситуациями, как одна из самых драматических глав.

Переход власти от Петра II к Анне, после почти месячного междуцарствия (с 18 января по 15 февраля 1730 г.), оказался проблематичным не только потому, что пятнадцатилетний Петр II не назначил наследника. Дело осложнялось тем, что со смертью внука Петра I пресеклась династия Романовых по мужской линии. Ввиду отсутствия прямого наследника ситуация была настолько неясна, что амбициозная семья Долгоруких, под влиянием которой находился Петр II, совершила безуспешную попытку посодействовать вступлению на престол невесты умершего императора Екатерины Долгорукой.

Согласно «тестаменту» Екатерины I, подлинность которого не доказана, к наследованию престола предназначались потомки Петра I по женской линии. Однако Верховный тайный совет, высший центральный орган власти государства, находившийся под влиянием двух старомосковских знатных родов: Долгоруких и Голицыных, объявил этот документ недействительным и исключил из наследования петровскую линию, которую продолжали Елизавета, дочь Петра I и Екатерины I, и Карл Петер Ульрих, герцог Голштейнский, впоследствии Петр III, из-за ее «незаконного» происхождения. Вместо этого Верховный тайный совет, фактически узурпировавший абсолютную власть в конце 20-х годов, отдал преимущественное право на престол старшей женской линии Романовых, то есть потомкам Ивана V. Это право перешло к Анне, вдове герцога Курляндского. Такой выбор сулил большие выгоды. Поскольку Анна была незамужней, то, по расчетам Верховного тайного совета, в отличие от своей старшей сестры Екатерины, жены герцога Карла Леопольда Мекленбургского, она не имела бы ни потенциально могущественного супруга, ни прямого наследника. После тринадцатилетнего пребывания при курляндском дворе она не могла иметь существенных связей в России. Но, прежде всего, ввиду сомнительной законности ее избрания, она была бы обязана им, исключительно Верховному тайному совету.

Верховный тайный совет связывал свой выбор с целым рядом «кондиций», которые ограничивали власть императрицы и должны были предписывать олигархическое участие в управлении обеих знатных семей. Согласно этим условиям, Анна не могла снова выйти замуж и назначать наследника престола. Императрица должна была взять на себя обязательство сохранить совет, как центральный оперативный орган власти с высочайшим законодательным, исполнительным и судебным авторитетом. Без согласия совета она не должна была объявлять войну или заключать мир. Императрице было запрещено взимать новые налоги, назначать русских или иностранцев на высокие должности, передавать наследственное имущество, осуждать дворян без проведения процесса, а также отчуждать собственность дворян. Другим важным условием было подчинение гвардейских полков Верховному тайному совету. От Анны потребовали, подписав своего рода ограничительный акт, согласиться на передачу названных властных прерогатив совету.

Ввиду безнадежного положения, герцогине Курляндской ничего не оставалось, как согласиться на требования Верховного тайного совета. Еще до того, как подписанные ею в Митаве «кондиции» попали в Москву, ситуация решающим образом изменилось в ее пользу. Олигархические претензии семей Долгоруких и Голицыных натолкнулись на решительное сопротивление многих дворян. Такое настроение, в меньшей степени, возникало из-за социального антагонизма аристократии и служилого дворянства, а в большей — из-за конкурентной борьбы между родами и дворянскими группировками единой в социальном отношении элиты. Противодействие «кондициям» нашло свое отражение в многочисленных проектах, которые по существу сводились к требованиям ограничить власть совета и учредить в качестве высшего государственного правительственного органа расширенный сенат по образцу петровского. Эти противоречия среди дворянской элиты были выгодны Анне. Сговорившись с высшим духовенством и теми членами совета, которые отрицательно относились к планам Долгоруких и Голицыных, она обеспечила себе поддержку гвардейских полков и отреклась от «кондиций».

Объявленной несколько позже ликвидацией Верховного тайного совета закончился кризис престолонаследия, который в течение длительного времени истолковывался как попытка конституционного преобразования петровского государства. Русские историки либеральной школы (Корсаков, Милюков) в значительной степени ориентировались на так называемый проект конституции Д М. Голицына, в котором, как считалось, нашли отражение конституции западного образца, и интерпретировали события 1730 г. как предвестники конституционного либерализма в России. Более поздние исследования не разделяют эту точку зрения и рассматривают так называемый «голицынский план» как историографическую фикцию. Если меньше смотреть на сообщения иностранных посланников при русском дворе, а больше на конкретные факты, то становится очевидным последовательно олигархический характер «кондиций», авторы которых добивались не участия дворянства в сословной политике, а скорее расширения собственного политического влияния.

Обстоятельства вступления на престол существенно повлияли на Анну и ее правление. Особенно сильным оказался постоянный страх перед заговорами, с которыми она старалась совладать посредством произвола и строгости при осуществлении правосудия. С Долгорукими и Голицыными Анна обошлась жестоко и беспощадно. Учредив Тайную розыскную канцелярию, она возродила то разветвленное ведомство для раскрытия и расследования антигосударственных интриг, которое в 1718–1726 гг. выполняло задачи государственной полиции в случае с великим князем Алексеем. Как инструмент государственного управления Тайная канцелярия, под руководством А- И. Ушакова, который уже в Петровское время считался одним из могущественнейших действующих лиц в этой области, наводила в 30-е годы страх и ужас.

Огромное недоверие Анны к дворянским группировкам и партиям при дворе нашло свое выражение в кадровой политике. Она привезла с собой в Россию свой курляндский придворный штат, состоявший преимущественно из прибалтийских немцев. Среди приближенных к ней дворян важнейшую роль играл фаворит императрицы, ее бывший камер-юнкер Э. И. фон Бирон (на самом деле Бюрен). Бирон, который имел чин обер-камергера и титул рейхсграфа, а в 1737 г. позволил избрать себя герцогом курляндским, был доминирующей фигурой, прежде всего в кадровых вопросах.

Немецкое влияние еще больше усилили сын пастора из Бохума X. Й. Ф. Остерман, который дослужился от секретаря в Коллегии по иностранным делам до вице-канцлера и члена Верховного тайного совета, и ольденбуржец Б. X. Миних, которому Петр I поручил руководство строительством Ладожского канала. Остерман, заслуживший доверие Анны тем, что выступал за самодержавие, был одаренным государственным деятелем высокого ранга. Он не только брал на себя инициативу во внешней политике, но и оказывал значительное влияние на важные сферы внутреннего управления. Миних, как генерал-фельдмаршал и президент Военной коллегии, приобрел влияние преимущественно в определении курса русской политики на Востоке.

Остерман, Бирон и Миних играли при Анне такую видную роль, что 30-е годы 18 в. вообще стали высшей точкой влияния немцев в русской истории. Это, однако, не означает, что иностранцы господствовали в русском государстве и правили вопреки национальным интересам. Не может быть и речи о противостоянии немцев и русских в правительстве. Отношения между Остерманом, Бироном и Минихом определялись, прежде всего, личным соперничеством и претензиями на власть. Все трое интриговали друг против друга, составляя разные фракции, причем чаще всего в союз с немцами вступали русские. Немецкой партии при русском дворе не было.

Модернизация системы центрального управления при Анне была невозможна. Сенат, возрожденный в качестве высшего органа государственного управления и разделенный на пять департаментов, вскоре был приговорен к утрате политического значения вследствие формирования личного консультативного совета императрицы, Кабинета министров, состоявшего из трех членов. Долгое время в Кабинете министров всем заправлял Остерман, поле деятельности которого практически не ограничивали два других, русских, члена кабинета — князь А. М. Черкасский и граф Г. И. Головкин.

Самую значительную попытку государственной реформы, целью которой были более широкое участие дворянства в управлении и мероприятия по ограничению власти фаворитов, предпринял А. П. Волынский. Как и большинство видных деятелей в период правления Анны, Волынский уже при Петре I выполнял ответственную политическую функцию, будучи посланником в Персии. Своим назначением на пост кабинет-министра в 1738 г. он был обязан Бирону, который хотел вместе с даровитым политиком составить противовес Остерману. Но вместо того, чтобы стать последователем фаворита императрицы, Волынский начал проводить свою линию и за короткое время стал одной из крупнейших фигур во внутренней политике. Когда же он не побоялся вступить в борьбу за власть с Бироном и Остерманом, чтобы осуществить свою собственную политическую программу, оба немца, бывшие старыми противниками, быстро объединились. Казнь Волынского в 1740 г. похоронила планы государственной реформы.

Характерным для Анны было то, что сама она не принимала активного участия в высокой политике. Хотя поначалу императрица очень интересовалась государственными делами и была, как доказала отмена «кондиций», способна на решительные действия, однако она не имела силы воли, усердия и, прежде всего, политической компетентности для того, чтобы лично последовательно формировать политику. Во второй половине правления Анны отсутствие интереса к политике у нее было настолько выраженным, что она согласилась на частичное ограничение своей формальной власти в принятии решений. Для облегчения работы три члена Кабинета министров с 1735 г. могли заменять подпись императрицы и принимать решения по всем политическим вопросам без ее участия.

Серьезной работе Анна предпочитала удовольствия и свои личные дела. Моральное осуждение вызывали, прежде всего, ее большая потребность в роскоши и безмерная расточительность в подражание западным правителям. Что касается роскоши двора, блеска праздников и славы служивших там художников, то русский двор, в 1732 г. снова перенесенный из Москвы в Санкт-Петербург, хотя и не мог сравниться с западными, при Анне постепенно становился бесспорным центром жизни и культуры в стране. Анна поощряла пребывание при дворе итальянских, немецких и французских оперных, балетных и театральных трупп.

Не меньше любви к роскоши была потребность императрицы в удовольствиях, причем весьма грубых. Анна имела курьезное пристрастие к карликам с причудливыми физическими недостатками, шутам и паяцам. Даже члены старинных русских дворянских родов могли быть приговорены к шутовской службе при дворе, если своим поведением вызывали немилость императрицы. Так, один из князей Голицыных за свой переход в католическую веру был наказан ношением шутовского колпака. Чрезвычайную сенсацию вызвала так называемая свадьба в ледовом дворце, принудительная женитьба того же Голицына на калмыцкой шутихе.

Если и существовал такой политический вопрос, которому Анна посвящала себя с неизменным постоянством, то это урегулирование преемства на престоле. Не имея собственных детей, она стремилась сохранить трон для потомков своей сестры Екатерины. Императрица вызвала из Мекленбурга в Россию свою племянницу Анну Леопольдовну и в 1739 г., по совету Остермана, выдала ее замуж за Антона Ульриха Брауншвейг-Бевернского, который благодаря его родству с габсбургским императорским домом оказался подходящим для того, чтобы сохранить внешнеполитический союз с Австрией внутриполитическими средствами. Когда Анна объявила своим наследником сына своей племянницы Анны Леопольдовны, будущего императора Ивана VI, родившегося в конце августа 1740 г., то проблема престолонаследия казалась решенной. Однако смерть императрицы всего два месяца спустя тотчас же выявила недостатки такого решения.

Внутреннее положение России в 30-е годы определялось последствиями чрезмерного напряжения всех сил в первой четверти 18 в. Правительство Анны стояло перед практически неразрешимой задачей: с одной стороны, нужно было щадить истощенные производительные силы страны, а с другой — поддерживать военную мощь великой державы России.

Бесспорно, правительство считало необходимым защищать крестьян, на средства которых, в виде прямых налогов, содержалась армия. Однако оно не могло осуществить эффективные меры социальной защиты в этом секторе. Две большие войны, которые вела Россия в 30-е годы 18 в. для сохранения своего положения великой державы: война в Польше (1733–1735) и война против Османской империи (1735–1739), ставили политику восстановления внутреннего хозяйства в чрезвычайно узкие рамки.

Армия поглощала огромные суммы; в 1734 г. расходы на армию и флот составили более 70 % от государственных расходов. Из-за безнадежного финансового положения государства начатая Минихом реорганизация армии, имевшая целью по существу создание увеличенной «регулярной», то есть сформированной в соответствии с прусским военным уставом, армии, не принесла решающего успеха. Тяжелое финансовое положение негативно сказалось и на строительстве флота, хотя правительство Анны и пыталось в пределах возможного бороться с разрушением флота, начавшимся еще при Петре I.

На крестьянах лежало тяжелое бремя налогов, которое дополнительно усиливалось налоговыми недоимками за 20-е годы, намного превышавшими годовой бюджет государства. Чтобы предотвратить банкротство государства, правительство считало необходимым полностью собирать налоги. Армейские части — по петровскому образцу — беспощадно выполняли инструкции на этот счет. Многие из тех, кто не мог заплатить налог, были арестованы. Неурожаи привели к тому, что многие крестьяне впали в еще более глубокую нищету. Неплатежеспособные налогоплательщики пытались избавиться от всеобщего гнета, бежав за границу, прежде всего в Польшу. Бегство крестьян снова стало массовым явлением. В 1728–1742 гт. были отысканы и возвращены помещикам около 327 000 беглых крестьян. Бегство крестьян еще более ухудшило финансовое положение государства.

В то время как государственные финансы находились в тяжелейшем состоянии, в области экономики наблюдался целый ряд положительных изменений. За счет естественного прироста произошло значительное увеличение численности населения. Хотя производительность в сельском хозяйстве была все еще низкой, но освоение пахотных земель в плодородных регионах на юге и востоке государства привело к экстенсивному росту сельскохозяйственного производства. Значительных темпов роста достигло промышленное производство. Количество текстильных мануфактур и металлургических заводов непрерывно увеличивалось. Издавая государственные постановления, касавшиеся обеспечения предприятий рабочей силой, правительство в рамках крепостного строя принимало во внимание растущее значение крупных предприятий. Вышедший в 1736 г. указ надолго закреплял за предприятиями всех не имевших личной свободы рабочих, занятых на мануфактурах и металлургических заводах, а также их потомков. Предприниматели недворянского происхождения получили право покупать крепостных для своих предприятий. Экономическое развитие в значительной степени стимулировалось и внешней торговлей с Западной Европой и Азией. Русско-британский торговый договор 1734 г. сделал Англию предпочтительным партнером.

Предоставление привилегий дворянству было важнейшей новой внутриполитической ориентацией в период правления Анны. Императрица поддерживала такую переориентацию, поскольку дворянство выступило за самодержавие в 1730 г. Уже через несколько месяцев после воцарения Анны был отменен «Закон о единонаследии» (1714 г.), которым Петр I хотел положить конец прогрессирующему дроблению владений дворян и привлечь более широкий круг дворянских сыновей к службе на благо государства или овладению свободными профессиями. Еще большее значение имело осуществленное в 1736 г. ограничение срока обязательной дворянской службы 25 годами и введение некоторых послаблений. Этот шаг был вызван жалким положением, в котором находилась экономика страны вследствие пожизненной обязательной службы дворян. Закон отвечал частным интересам дворянства, но был продиктован и государственной целесообразностью, поскольку бремя, возложенное на дворянство Петром I, грозило разорить не только дворян, но и крестьян и, тем самым, подорвать налоговые доходы государства. Кроме этого структура обязательной службы дворянства была ослаблена образованием в 1731 г. в Санкт-Петербурге Кадетского корпуса, в котором сыновья дворян получали соответствующее их сословию офицерское образование. Благодаря этому, они освобождались от обязанности подниматься по служебной лестнице, начиная со звания рядового, чего требовал от дворян Петр I.

С основанием Кадетского корпуса Россия в 30-е годы получила — помимо двора — еще одно учреждение, вносившее важный вклад в «европеизацию» страны. Петербургское учреждение, копировавшее прусский кадетский корпус Фридриха Вильгельма I, и возникшие в 17 в. дворянские лицеи давали молодым дворянам наряду с военным образованием всестороннее воспитание (в них обучали иностранным языкам, верховой езде, фехтованию, танцам, рисованию, музыке). Это позволяло воспитанникам, не ощущавшим склонности к военной службе, сделать гражданскую карьеру. Под воздействием тенденций в немецкой и французской литературе сформировался литературный кружок, в котором читал свои первые классические трагедии и оды A. П. Сумароков. Анна вскоре пригласила поэта ко двору. Другими выдающимися представителями русской культуры этого времени были поэты А. Д. Кантемир и историк B. Н. Татищев, который при смене монарха в 1730 г. активно выступал против верховников.

То, что Россия во время правления Анны ни в одной сфере не достигла такого значительного прогресса, как в области культуры, было в основном заслугой Петербургской академии наук, основанной в 1725 г. Благодаря отличным условиям для работа, значительным денежным вложениям и в высшей степени заманчивым задачам, она привлекала таких видных европейских ученых, как математик Л. Эйлер, астроном Ж. Делисле и ботаник Й. Амман. Доказательством исключительного значения академии является прежде всего так называемая «Вторая экспедиция Беринга» или, лучше сказать, «Большая сибирская экспедиция» 1733–1743 гг. в район сибирского побережья Ледовитого океана и севера Тихого океана. Это предприятие, возглавлявшееся состоявшим на русской службе датчанином В. Берингом, представляло собой одну из важнейших географических исследовательских экспедиций нового времени.

Во внешней политике Россия в 30-е годы 18 в. шла по пути, определенному Петром I. После периода имперской экспансии в большой Северной войне (1700–1721) речь для России шла по существу о том, чтобы защитить себя от ревизионных попыток соседних держав: Польши и Швеции, а также действенно противостоять французской политике сдерживания.

Заслуга Остермана состояла в том, что ему удалось благодаря созданию сети оборонительных союзов России сохранить ее господствующее положение в северо-восточной и центрально-восточной Европе. Союз с Австрией (с 1726 г.), к которому присоединилась Пруссия, стал краеугольным камнем континентального блока и сулил защиту от Османской империи. Для стремившейся к стабильности России важное значение имело также взаимопонимание с Англией, которое — стимулируемое обоюдными англ о-русскими торговыми интересами — наступило в 1734 г. под знаком франко-английского антагонизма. Как значительный успех в северной политике следует отметить нормализацию отношений с Данией (1732 г.), путем улаживания конфликта вокруг Шлезвига.

Тягчайшим испытанием для русской оборонительной системы в Центральной и Восточной Европе оказалась война» а польский трон (1733–1735), в которой России пришлось бороться против французского влияния, В то время как Россия и ее союзницы Австрия и Пруссия в «Левенвольдском трактате» («Entente cordiale der drei Schwarzen Adler») 1732 г. договорились о том, что будут настаивать на кандидатуре португальского принца, находившегося в родстве с династией Габсбургов (при необходимости и военными средствами), Франция поддерживала эмигрировавшего польского короля Станислава Лещинского, тестя Людовика XV, чтобы свести к минимуму русское влияние на Речь Посполитую.

Поначалу было непохоже, чтобы польская политика России добилась успеха. Португальский кандидат не нашел поддержки у польского дворянства. Большинство дворян хотело избрать Лещинского. Россия и Австрия были вынуждены пересмотреть свою политику. Недолго думая, они выступили за саксонского курфюрста, сына Августа II, первоначально исключенного ими из престолонаследия, единственного, кто мог бы обеспечить себе существенную контрфракцию среди польских магнатов. Веттинец должен был заплатить за русскую и австрийскую поддержку обещанием после смерти последнего потомка магистра рыцарского ордена уступить польский лен Курляндию фавориту Анны Бирону и гарантировать Австрии соблюдение Прагматической санкции, которая до тех пор не признавалась Саксонией.

После выдвижения двух кандидатов не заставило себя ждать военное столкновение, разросшееся до войны в Европе. Поскольку военная интервенция Франции была направлена на владения Габсбургов, прежде всего Италию, но не распространялась на Польщу, то Лещинский оказался не в состоянии сопротивляться русским войскам. В отличие от Австрии, которая вышла из войны с Францией ослабленной, результат войны для России был положительным. Веттинец стал королем Польши под именем Августа III, а Россия сохранила контроль над центрально-восточной Европой.

В отличие от конфликта в Польше война против Турции (1735–1739) не принесла России существенных внешнеполитических успехов. Это объяснялось, прежде всего, тем, что цель военной политики Миниха против Порты — открытие Черного моря для русской торговли и ликвидация татарского господства в этом регионе — была слишком значительна для ограниченных военных возможностей империи. Из-за недооценки османской военной мощи и отсутствия сильных союзников Австрия вступила в войну только в 1737 г. и потерпела ряд поражений на Дунае и в Боснии — Россия исчерпала все свои материальные ресурсы. В конце концов в результате сепаратного прелиминарного мира между Австрией и Османской империей, заключенно го в 1739 г. в Белграде при посредничестве Франции, Рос сия даже была вынуждена уступить свои завоевания в Молдавии и Крыму. В дальнейшем весьма отрицательное значение имело то, что Франция, благодаря своей посреднической роли в окончании войны, увеличила свое влияние на османскую политику. Единственной выгодой от войны было признание русского господства над территорией запорожских казаков в нижнем течении Днепра.

К моменту смерти Анны, 17 октября 1740 г., во внутренней и внешней политике преобладали элементы преемственности. Императрица, которая не была значительной личностью и не соответствовала своему высокому положению, нашла в Остермане выдающегося советника, чьи достижения на государственном поприще не позволяют считать отрицательным баланс десятилетнего периода ее правления, несмотря на некоторые негативные стороны. Нет никакого сомнения в том, что правление Анны выгодно отличалось от периодов правления ее непосредственных предшественников: Екатерины I и Петра II. Тяжелым наследием оказался установленный ею порядок престолонаследия, не обеспечивший политической стабильности. Возведение на престол ее внучатого племянника — Ивана VI — ввергло Россию в новые волнения.

Иван VI, род. 12.8.1740 г., вступил на престол 17.10.1740 г., свергнут 25.11.1741 г., умер 5.7.1764 г. в крепости Шлиссельбург. Отец — принц Антон Ульрих Брауншвейг-Бевернский (28.8. [по н. с.] 1714 — 6. [17 по н. с.] 5.1776), мать — Анна Леопольдовна (7. [18 по н. с.] 12.1718 — 7.3.1746).

Иван VI, родившийся 12 августа 1740 г., — поистине трагическая фигура на царском троне. Провозглашенный императором в возрасте двух месяцев, он лишился трона в результате путча примерно через год непрестанного соперничества и борьбы за власть при дворе. После государственного переворота, приведшего на трон Елизавету, экс-император находился в заключении почти четверть столетия, и в конце концов после безрассудной попытки освобождения был убит своими сторожами в крепости Шлиссельбург. На этом фоне становится понятным мнение об Иване VI, бытующее в истории: в правнуке Ивана V, сводного брага Петра I, по праву видят нечто большее, чем только мрачный эпизод в истории России.

Сын племянницы императрицы Анны Леопольдовны (урожденной принцессы Елизаветы Мекленбург-Шверинс кой) и принца Антона Ульриха Брауншвейг-Бевернского, объявленный императрицей Анной наследником, был воз веден на престол в середине октября 1740 г. как Иван VI без каких-либо признаков внутриполитического кризиса. Регентом несовершеннолетнего государя был назначен Бирон, герцог Курляндский, фаворит умершей императрицы. Это оказалось большой оплошностью, поскольку из-за отсутствия достаточной поддержки со стороны ведущих дворянских кругов государства и его напряженных отношений с Анной Леопольдовной, Бирон смог удерживать власть лишь в течение нескольких недель. В ноябре 1740 г. он был свергнут и сослан на Крайний Север генерал-фельдмаршалом Минихом (родом из Ольденбурга), который также приобрел значительное влияние в период правления Анны. Анна Леопольдовна стала регентшей и получила титул «великой княгини», Миних взял на себя руководство государственными делами. Предпринятое в это время разделение Кабинета министров, высшего центрального государственного органа со времен императрицы Анны, на отраслевые департаменты со специфическими сферами компетенции военный (Миних), иностранных дел (Остерман), внутренних дел (Черкасский и Головкин) — весьма условно отражало реальную обстановку. Фактически после свержения Бирона во всех областях политики доминировал Миних.

Тщеславие Миниха отрицательно сказалось на иностранных делах. Вместо того, чтобы заставить Пруссию после начала первой Силезской войны отказаться от своих завоеваний и снова войти в систему антифранцузских союзов, Миних, заключив русско-прусский союз в декабре 1740 г., обеспечил Фридриху II перестраховку от главной союзницы России — Австрии и способствовал значительному усилению влияния Франции на распределение сил в предполье России. В политике России в Европе временно наступил кризис. Ухудшилась позиция России как в континентальной, гак и в скандинавской политике. Объявление Швецией войны России в августе 1741 г. сделало ощутимой дестабилизацию, возникшую на подступах к Петровской империи.

Поскольку Миних не собирался оставаться на вторых ролях рядом с честолюбивой в вопросах власти, однако обладавшей слабыми политическими способностями регентшей Анной Леопольдовной, то через несколько месяцев он получил отставку. С марта 1741 г. ведущей политической фигурой в государстве был Остерман, третий политик немецкого происхождения, который приобрел большое влияние в период правления императрицы Анны. Однако и ему не удалось надолго стабилизировать свое положение. Скорее произошла быстрая дезинтеграция той персональной структуры власти, которая сформировалась с 30-х годов 18 в. Поскольку за Остерманом не стояла сильная и широко разветвленная дворцовая «партия», то его позиции заметно ослабевали; пропасть между государственным руководством и политическими силами в администрации и армии углублялась. Планы регентши провозгласить себя императрицей поставили под вопрос само существование его режима. Когда от правительства Остермана отвернулась и тайная государственная полиция, то номинальное правление Ивана VI приблизилось к своему концу.

В ноябре 1741 г. в результате государственного переворота на престол вступила Елизавета, дочь Петра Великого, которую ранее дважды не допустили к власти после смерти Петра II и Анны. Корни этой смены монарха крылись не в интригах французской дипломатии, как утверждалось, и не в борьбе против чужеземного (немецкого) владычества, а в ослаблении власти и отсутствии единства у сторонников Остермана. Движущей силой оказалась маленькая группа сторонников Елизаветы (Воронцов, братья Шуваловы, а также несколько иностранцев, в том числе немцев), которая при благосклонном невмешательстве государственной полиции мобилизовала гвардию на поддержку Елизаветы.

Брауншвейгская семья, Остерман и Миних предстали перед судом. Кроме Миниха, освобожденного в 1762 г. и снова призванного на государственную службу в качестве генерального директора балтийских портов, всем было уготовано печальное будущее. Анна Леопольдовна умерла в 1746 г. в ссылке (во время родов), Остерман скончался в 1747 г. также в ссылке, Антон Ульрих с четырьмя детьми более трех десятилетий провел в заключении в Холмог рах и умер там в 1774 г. Брауншвейгский принц отказался вернуться на родину, поскольку не хотел разлучаться со своими детьми. Только в 1780 г. этим несчастным, страдавшим физическими и душевными недугами братьям и сестрам номинального экс-императора было разрешено уехать из России в направлении Ютландии.

Трагичнее всего была судьба Ивана VI, которого, вопреки своим первоначальным намерениям, Елизавета нс отпустила с семьей на Запад, чтобы исключить любую возможность нового вступления экс-императора на трон. Ребенка держали в заключении сначала с семьей в Риге, затем в Дюнамюнде и Раненбурге и, наконец, в Холмогорах (уже разлучив его с родными). 1756 г. (год начала Семилетней войны) Иван VI провел в крепости Шлиссельбург, поскольку был якобы обнаружен след прусского заговора в его пользу. Там он влачил жалкое существование в ужасных условиях в почти полном помрачении разума. При преемнике Елизаветы Петре III условия его заключения ненадолго улучшились. Император даже нанес ему визит в Шлиссельбурге. Однако свержение и убийство Петра III в 1762 г. повлекли за собой усиление охраны Ивана VI. Когда враждебно настроенные по отношению к правительству офицеры под руководством В. Я. Мировича в июле 1764 г. попытались проникнуть в крепость, чтобы освободить его, экс-император был задушен своими охранниками согласно инструкции, данной Екатериной II.

Елизавета, род. 18.12.1709 г. в Коломенском под Москвой, императрица с 25.12.1741 г., коронована 25.4.1742 г., умерла 25.12.1761 г. Отец — Петр Великий (30.5.1672 — 28.1.1725, царь и император с 1682 по 1725 г.), мать — Екатерина I (6.4.1684 — 6.5.1727, императрица с 1725 по 1727 г.).

В течение долгого времени Елизавете давались самые разные оценки. В историческом самосознании русского народа ее двадцатилетнее правление нашло отражение, прежде всего, как период освобождения от немецкого влияния, характерного для правления ее предшественников Анны и Ивана VI, как время, в которое Россия возвращалась на путь, определенный Петром Великим. В Германии Елизавете давали преимущественно негативные оценки, главным образом, из-за ее направленной против Пруссии политики в Семилетней войне. Ее противник Фридрих II ярко выразил такое подчеркнуто негативное отношение в своем политическом манифесте 1752 г.: «Россией управляет чувственная женщина, которая предоставила государственные дела министру, подкупленному иностранцами. Во внутренней политике эта женщина неумело укрепляет власть духовенства и освобождает его от всех налогов, которыми обложил его Петр I. Она расстраивает финансы беспорядочным хозяйствованием, а также своими расходами. Она ослабляет военную мощь, потому что отсутствует дисциплина и, прежде всего, потому что она увольняет иностранных офицеров».

Современные всесторонние подходы к исследованию Елизаветинской эпохи пытаются разрушить националистические представления, поддерживаемые живучими традиция ми. Они преследуют цель дать четкую картину времени, которое слишком долго находилось в тени эпохи правления Екатерины II. До сих пор эти усилия были не слишком интенсивными и скорее избирательными, так что личность дочери царя-реформатора и контуры времени ее правления освещены пока недостаточно. Взвешенная оценка елизаветинской эпохи только начинает постепенно добиваться признания во всеобщем историческом сознании.

Елизавета, дочь Петра I и Екатерины I, родилась в Коломенском под Москвой 18 декабря 1709 г., в день, когда ее отец с триумфом вошел в русскую столицу, чтобы отпраздновать решающую победу в Северной войне над шведским королем Карлом XII, одержанную под Полтавой (см. главу «Петр I Великий»), Детство и юность она провела в деревнях Измайлово и Преображенское под Москвой, что объясняет ее сохранившуюся на всю жизнь привязанность к старой столице и ее окрестностям.

Воспитание Елизаветы было подвержено «духу нового и старого» (Р. Виттрам), тем влияниям, которые были определяющими для Петровского времени. Поскольку царь придавал большое значение тому, чтобы его дочерей обучали иностранные, точнее французские, учителя (этим он подавал пример русской знати), то Елизавета получила основательные знания главным образом французского языка; она также изучала немецкий. Большую роль в программе ее обучения занимали танцы. Общим же образованием скорее пренебрегали. Историческим фактом является то, что Елизавета, будучи уже императрицей, удивлялась тому, что Великобритания — остров. Наряду с образованием, ориентированным на западные образцы, большое значение в начале 18 в. имела старомосковская традиция, прежде всего ее религиозная составляющая. Поэтому дочь царя-реформатора стала личностью, в значительной степени проникнутой религиозным чувством. Она была безгранично набожна, имела особое пристрастие к проповедям и поездкам на богомолье.

Жизнь Елизаветы до ее вступления на престол в 1741 г. была полна несбывшихся надежд. Различные матримониальные проекты, в том числе предполагавшийся брак с Людовиком XV, которым ее отец хотел гарантировать желаемый союз с Францией, потерпели крах. При смене монарха после смерти Петра II в 1730 г. и Анны в 1740 г. ее исключили из престолонаследия.

В 30-е годы 18 в. императрица Анна удалила Елизавету от двора, так как видела в ней потенциальную претендентку на трон. Долгие годы Елизавета прожила с небольшим двором в деревенском уединении, в своего рода ссылке. В это время зародились ее важнейшие личные связи и дружеские отношения (прежде всего с несколькими не очень родовитыми дворянами: братьями Петром и Александром Шуваловыми, а также Михаилом и Романом Воронцовыми), на которые она могла опереться в момент государственного переворота и во время своего правления. В 30-х годах берут свое начало и отношения с украинским крестьянином Алексеем Разумовским, который понравился Елизавете своим прекрасным басом и с которым императрица впоследствии жила в морганатическом браке.

Только после воцарения малолетнего Ивана VI в 1740 г. Елизавета переселилась в Петербург. Слухи и домыслы о том, что регентша Анна Леопольдовна планирует принудить ее к отказу от претензий на престол и к уходу в монастырь, но прежде всего очевидное ослабление находившейся у власти правящей элиты, в которой решающее влияние на короткое время приобретали один за другим Бирон, Миних и Остерман (см. главу «Итан VI»), заставили Елизавету проявить политическую активность. С помощью своих близкие друзей она привлекла на свою сторону гвардию, которую в послепетровское время постоянно мобилизовали для участия в борьбе за власть. Пропасть, образовавшаяся в течение 1741 г. между руководством государства и политическими силами в администрации и армии, поставила под вопрос существование режима при номинальном императоре Иване VI, так что Елизавете, которая пользовалась большой популярностью в гвардии, так как была дочерью царя-реформатора и была любима в народе, не стоило труда добиться смены власти путем практически ненасильственного переворота в ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. В этой связи часто переоценивают влияние французской и шведской дипломатии, которая ошибочно ожидала после воцарения Елизаветы смены курса в русской внешней политике и отказа от петровских завоеваний на Балтийском море. В государственном перевороте, происшедшем во время войны, начатой Швецией против России в августе 1741 г., решающую роль играли близкие друзья Елизаветы и гвардейские полки. При этом особое значение имело то, что тайная государственная полиция встречала интриги, направленные против прежнего режима, «благосклонным нейтралитетом».

Желание Елизаветы лично осуществлять императорское правление было слабо выражено. Она интересовалась делами правительства лишь отчасти. При этом ей доставало и ума, и фантазии. Но систематическую работу она воспринимала как бремя; чувство долга в отношении выполнения неотложных политических дел было ей в значительной степени чуждо. Вместо этого дочь Петра I, которую современники считали замечательной красавицей, предавалась развлечениям. Вынужденная довольствоваться малым при прежних правителях, став императрицей, она проявила чрезмерную потребность в роскоши. Ее гардероб состоял из 15 000 платьев с соответствующими аксессуарами, что свидетельствует о щегольстве и выраженных эстетических склонностях. Елизавета очень любила дворцовые праздники, представления, музыку; к ее главным страстям относилась и охота.

Если и был политический вопрос, на котором сосредоточивались ее мысли и действия, то это был порядок престолонаследия, которым она энергично занялась уже в самом начале своего правления. Поскольку императрица желала официально оставаться незамужней, а долговременную стабилизацию обстановки мог обещать лишь наследник мужского пола, то она велела весной 1742 г. доставить из Киля в Петербург своего племянника, герцога Карла Петера Ульриха Голштейн-Готторпского, бывшего по отцовской линии правнуком шведского короля Карла XII, и объявила его наследником. Такое решение обещало также выгоды с точки зрения династической связи со Швецией, которая могла примириться с потерей прибалтийских провинций в большой Северной войне. После того как Российской империи удалось в 1742 г. отвести военную опасность на севере Европы, Елизавета в середине 1743 г. добилась избрания шведским королем Адольфа Фридриха Голштейн-Гоггорпского, дяди назначенного ею наследника. Заключение мирного договора в Або в августе 1743 г., согласно которому Швеция должна была понести территориальные потери в Финляндии, доказало, что императрица выдержала свое первое внешнеполитическое испытание и, по крайней мере, на время стабилизировала господствующее положение России по отношению к стремившимся к реваншу соседям. Швеция вынуждена была полностью отказаться от планов возведения Карла Петера на шведский престол.

Елизавета по совету Фридриха II выбрала в супруги для своего племянника дочь мелкого немецкого князька Софию Фредерику. Августу Анхальт-Цербстскую. Оба перешли в православие и получили новые имена — Петр и Екатерина. После этого в 1745 г. состоялось бракосочетание (см. главы «Петр III» и «Екатерина II»).

В 1754 г. Екатерина родила сына, будущего императора Павла. Ввиду очевидных слабостей Петра Елизавета постоянно лелеяла мысль о том, чтобы лишить своего племянника права на престолонаследие и вместо него сделать наследником империи Павла. Однако императрица не могла добиться изменения порядка престолонаследия. Различные проекты, возникавшие в окружении амбициозной великой княгини Екатерины и предусматривавшие ее регентство над малолетним сыном Павлом, остались нереализованными. Соблюдение петровского порядка престолонаследия, как показали события через несколько месяцев после смерти Елизаветы, стало при чиной для еще одного государственного переворота.

Обстоятельствами смены монарха в 1741 г. объяснялось то, что императрица прилагала чрезвычайные усилия не толь ко к урегулированию престолонаследия, но и к политической легитимации своего нового положения. Три элемента соединились в искусной системе защиты ею своей власти: доказательство прав на престол, исключительно негативная оценка правления ее предшественников, как «режимов правления иностранцев», и претензия на то, чтобы вернуть Россию на путь, указанный Петром I. Право на русский пре стол, унаследованное ею от отца и определенное ее матерью в «тестаменте», а следовательно, незаконность прежних правительств, Елизавета использовала для обоснования необходимости путча. Намерение исправить отступления от старых добрых порядков и обычаев, а также старания обосновать политические действия обращением к историческому примеру первого русского императора, чрезвычайно укрепили ее моральный и политический авторитет и облегчили широким слоям населения адаптацию к петровской европеизации. Действенно поддерживаемые духовенством политические декларации нового режима, не оставлявшие камня на камне от предшествующих правительств, не могли, однако, скрыть того, что после государственного переворота 1741 г. фактически не произошло смены курса. Ни во внутренней, ни во внешней политике не было отхода от прежней линии.

Но место у кормила власти не пустовало. Восшествие Елизаветы на престол повлекло за собой выдвижение ее ближайших друзей на важные позиции советников императрицы и самые высокие государственные должности. В сенате, который вскоре вновь вступил в свои права высшего государственного органа, властвовали конкурировавшие между собой придворные партии Шувалова и Воронцова, решающим образом определявшие внутреннюю политику на протяжении всей эпохи Елизаветы. В вопросах внешней политики, которые решало вновь созданное упреждение, так называемая «Конференция при высочайшем дворе», также играли значительную роль члены этих двух придворных партий. Но здесь долгое время доминировал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, последователь Петра I и бывший протеже Бирона, который после устранения в 1741 г. ведущих государственных деятелей, благодаря своим исключительным способностям и опыту дипломата, как ни один русский стремился занять ключевую позицию во внешней политике. Своей кадровой политикой Елизавета внесла решающий вклад в формирование нового поколения русских государственных деятелей.

И все же изменения в личном окружении императрицы не могли скрыть преемственности правящей элиты, которая в течение десятилетий после вступления в силу «Табели о рангах» и принципа выслуги, а также и впредь складывалась почти исключительно из представителей аристократии. Несмотря на появление новых людей в ближайшем окружении императрицы, в сфере государственного управления люди со стороны практически не имели возможностей для продвижения по службе. Шансы претендентов низкого социального происхождения на доступ к ведущим государственным должностям по-прежнему были довольно малы.

Большое политическое дарование Елизавета обнаружила в Петре Ивановиче Шувалове. Историческое значение его не всегда адекватно оценивается из-за своекорыстия, бросившего тень на многие его оригинальные, проникнутые духом раннего просвещения реформаторские мероприятия, так как он был крупнейшим монополистом в экономике своего времени. Как и его брат, Александр Иванович Шувалов, назначенный в 1747 г. главой пресловутой Тайной канцелярии, он принадлежал к небольшому кружку, который прежде был двором «царевны». Благодаря тому, что он содействовал государственному перевороту и женился на ближайшей доверенной подруге императрицы, Шувалов возвысился до сенатора, генерал-фельдмаршала и члена «Конференции». Будучи доминирующим политиком в сена те он создавал проект за проектом. Большинство государственных реформ, начатых в период правления Елизаветы, связаны с его именем, прежде всего в области финансов, экономики и организации армии..

Финансово-политические реформаторские мероприятия Шувалова существенно затронули жизнь всего населения Поскольку — как и при предыдущих монархах — расходы на военные нужды постоянно увеличивались, а недоимки, несмотря на жесткую практику взимания налогов, угрожающим образом росли, то в 50-е годы было осуществлено повышение косвенных налогов, а именно акцизов на соль и водку, при одновременном уменьшении бремени подушного налога. Таким образом, удалось добиться существенного увеличения налоговых поступлений и относительной стабилизации государственного бюджета.

Перспективным политико-экономическим мероприятием оказалось повышение в 1753 г. внутренних пошлин, которым Шувалов способствовал созданию единого экономического пространства и тем самым более интенсивному формированию системы рынков с вовлечением в нее окраинных территорий. Потерю доходов вследствие ликвидации всех таможенных барьеров внутри страны с лихвой компенсировали новым протекционистским внешнеторговым тарифом.

Предоставление кредитов аристократии, во все возрастающей степени занимавшейся предпринимательством, и купечеству, благодаря основанию первых государственных банков в России в 1754 г., имело целью повышение государственных доходов. Шувалов ожидал, что поощрение крупных предприятий и торговли обеспечит активный торговый баланс и, тем самым, приведет к обогащению страны. Хотя инициатива Шувалова не могла решающим образом изменить ситуацию с нехваткой капитала, поскольку два существовавших финансовых института обладали небольшими финансовыми возможностями, но правительство Елизаветы стремилось адаптироваться к новым экономическим требованиям.

Елизаветинская эпоха характеризовалась заметным экономическим ростом. Население значительно увеличилось. Правда, продуктивность сельского хозяйства, которое с точки зрения организации труда, а также агротехники полностью оставалось в рамках традиции, была низкой, но путем освоения пахотных земель в плодородных регионах юга и востока империи достигался рост производства. Более существенные, чем и сельском хозяйстве, темпы роста наблюдались в промышленном секторе. Из-за растущих потребностей армии особой динамичностью отличалось производство текстиля на мануфактурах в Центральной России. Необычайный подъем переживали горная промышленность и металлургия на Урале. В середине 18 в. Россия стала крупнейшим экспортером чугуна и Европе. Представители землевладельческой аристократии, в значительной степени идентичной ведущему политическому слою, среди них Шуваловы и Воронцовы, пользовались своим личным влиянием, а также большими правовыми преимуществами своего сословия, и все активней становились владельцами крупных предприятий по переработке собственного сырья (спирт, поташ, соль, стекло, чугун, сукно), где применялся подневольный труд. Во внешней торговле значительно возросли объемы как экспорта (материалы для судостроения, дерево, пенька, смола, чугун), так и импорта (текстиль, красители, предметы роскоши), правда, объем импорта в эти годы превышал объем экспорта.

Правительство Елизаветы благодаря влиянию Шуваловых много энергии затратило на модернизацию армии. Эффективная система рекрутского набора и новый устав, полностью ориентированный на войну с Пруссией, повысили ударную силу военного аппарата. Генерал-фельдмаршал Шувалов вывел русскую артиллерию на такой высокий уровень, который был еще недоступен артиллерии большинства европейских государств.

Мало что изменилось в административных органах империи. В центральном управлении стремились к разграничению полномочий, в местном — пытались увеличить бюрократический штат. Трудности в деле государственного управления побудили Шувалова выдвинуть требование о включении представителей поместного дворянства в иерархию окружных и губернских органов власти. Но эта идея нс была реализована. Придворная партия во главе с канцлером Михаилом Илларионовичем Воронцовым в 1760 г. добилась политического перевеса в правящей элите государства и при обрела решающее влияние на созданную по предложению Шувалова в 1754 г. Уложенную комиссию, которая не толь ко изменила давно устаревшие статьи о судебной системе и уголовных преступлениях, но и разработала раздел, касавшийся преобразования крепостного права. В то время как Шувалов в своих проектах кодекса «О состоянии подданных вообще» в петровском духе ставил во главу угла благо государства и отвергал одностороннее предоставление привилегий дворянству за счет купечества, Воронцов был заинтересован в утверждении нового каталога дворянских привилегий. Основная идея Воронцова в значительной степени определила ход дальнейших переговоров. Манифест Петра III о вольности дворянства (1762 г.), который вплоть до деталей повторял документ елизаветинской Уложенной комиссии, явился вехой в политике предоставления привилегий русскому дворянству в 18 в. (см. главу «Петр III»).

Развивая прежнюю политику, правительство Елизаветы продолжило укрепление помещичьего хозяйства, базировавшегося на крепостном праве. Предоставление дворянству сословно-правовых и экономических привилегий сопровождалось прогрессирующим ухудшением социального положения крестьян. В 1754 г. в межевой инструкции, регламентировавшей генеральное межевание в государстве, право на владение крепостными, которое дворянство со времени Петра должно было делить с другими группами населения, было объявлено монополией дворянского сословия. В 1760 г. правительство расширило судебно-полицейскую власть помещиков и полномочия распоряжаться крестьянами. Речь шла о праве помещиков ссылать неугодных крепостных в Сибирь. Значительной экономической привилегией дворянства стало предоставление очень доходной монополии на производство водки в 1754 г.

Тяжелое положение крестьян во времена Елизаветы привело к большому числу восстаний и мятежей. Многие крестьяне, сетовавшие на усиливающееся бремя налогов, пошлин, повинностей, слишком маленькие земельные наделы, насильственную государственную практику рекрутирования, всеобщее бесправие, злоупотребление служебным положением, а также произвол местных властей, бежали в Польшу, Молдавию, на Среднюю Волгу или в Сибирь. Особенно тяжелым было положение тех крестьян, которые должны были работать на частных или государственных шахтах и мануфактурах. С 50-х годов на Урале и Средней Волге крепостные работники своими жестокими акциями надолго лишили покоя предпринимателей и органы власти.

Держась в стороне от участия в экономической и социальной политике, глубоко верующая императрица активно включилась в религиозную и церковную жизнь и выступила за отказ от традиционной терпимости по отношению к неправославным христианским конфессиям. Правительство упорно осуществляло принудительное обращение в христианство язычников в Сибири в 1740–1755 гг. Новой была и жесткость, с которой отстаивались радикальные церковно-политические принципы в отношении мусульманских народов на Востоке. В непомерном миссионерском рвении правительство Елизаветы оставляло в покое мечети только в чисто мусульманских поселениях и не боялось разделять конфессии путем принудительных переселений.

Императрица относилась к духовенству значительно лучше, чем ее отец, который жестко подчинил православную церковь интересам государства. Что касается административных отношений в церковной сфере, то она укрепила положение синода, возвратив ему право распоряжаться доходами монастырей, которого была лишена церковь. Такая реорганизация ухудшила правовое и социальное положение монастырских крестьян, в результате чего эта группа особенно активно участвовала в самом жестоком крестьянском восстании елизаветинских времен.

Целый ряд положительных изменений произошел в области культуры; целенаправленными государственными мерами последовательно стимулировалось развитие искусства, науки и образования. Елизавета принимала активное участие во многих из этих проектов. Одной из областей, в которых Елизавета, продолжая дела своего отца, делала особенно много, было строительство столицы — Петербурга. Итальянский архитектор Б. Ф. Растрелли обогатил облик города и его ближайших окрестностей целым рядом выдающихся монументальных сооружений (среди них Зимний дворец, различные дворцовые постройки для знати, работы по расширению дворцовых ансамблей в Петергофе и Царском Селе), которыми Российская империя хотела блеснуть перед Западной Европой. Большие культурные запросы императрицы отразились и в основании в Петербурге в 1757 г. Академии искусств для подготовки отечественной художественной смены. Первым президентом академии был И. И. Шувалов, двоюродный брат сенатора, который в 50-е годы сменил Разумовского на «посту» фаворита императрицы. В это время возникло новое течение в русской литературе — классицизм, представленное поэтами Сумароковым и Тредиаковским. В 1756 г. при дворе был образован первый постоянный драматический театр. Его возглавил Сумароков. В Петербургской академии наук, в которой в течение двух десятилетий работали только иностранцы, с середины 40-х годов на первый план вышли русские ученые, прежде всего М. В. Ломоносов. Труды Ломоносова в разных отраслях знаний, особенно его «Русская грамматика», заложившая основы современного русского литературного языка, принадлежат к выдающимся культурным достижениям елизаветинской эпохи. Выдающееся значение имело основание в 1755 г. в Москве первого русского университета, первым куратором которого выступил обладавший тонким чутьем Иван Шувалов. В отличие от петровских учебных заведений, дававших прикладные знания и служивших строго утилитарным целям, здесь на переднем плане стояла идея общего образования и «окультуривания». Школы и образование приобрели в России новое значение. При университете было две гимназии, еще две гимназии возникли несколько позже в Казани.

С середины 18 в. картину русской культуры определяла аристократия. Лишь она обладала материальными средствами для соблюдения ориентированного на западные образцы стиля в одежде, еде, культуре быта и развлечениях, ставшего и в России важнейшим критерием принадлежности к привилегированному классу. Следуя Западной Европе, русская дворянская культура ориентировалась преимущественно на Францию. Французский язык в дворянской среде вытеснил более распространенный в начале 18 в. немецкий. Франкофильские настроения Елизаветы не в последнюю очередь выразились в стиле ее роскошного двора, затмившего все предыдущие, более того, помогали проложить путь этой тенденции.

Внешняя политика в елизаветинское время по-прежнему была направлена на утверждение положения России как европейской великой державы. Русскому правительству, много лет возглавлявшемуся канцлером Бестужевым, удалось сделать это в неспокойной политической обстановке, на которую наложили отпечаток прусско-австрийский конфликт вокруг Силезии после 1740 г. и связанная с этим вражда России с Пруссией, приведшая к Семилетней войне. Если вынужденное сосуществование Пруссии и России, начавшееся во время большой Северной войны и долгое время поддерживавшее систему государств в восточной части Европы, и пострадало во время правления Елизаветы, то только потому, что Россия опасалась крушения своей оборонительной системы. Россия не хотела потерять контроль над передовой зоной континента в результате внешнеполитического заигрывания Пруссии с Францией и наметившегося вследствие этого решительного смещения сил в Центральной и Восточной Европе в сторону французской политики «восточного барьера». Удачный для России исход войны против Швеции в 1743 г. ничего не изменил в очевидном ослаблении союза, наступившем в результате выхода Пруссии из тройственной коалиции с Австрией, созданной для контроля над Польшей («Entente cordiale der drei Schwarzen Adler»). Ha этом фоне становится понятной направленная на сохранение передовой зоны континента подчеркнуто наступательная антипрусская система, к которой с 1741 г. стремился Бестужев, но осуществления которой он смог добиться толь ко после 1745 г. из-за нерациональной, с точки зрения го су дарственной политики, ориентации императрицы на Францию. Бестужев считал, что противостоять независимой от России политике Пруссии, неизбежно привязывавшей ее к антирусски настроенной Франции и «восточному барьеру», можно лишь военным сдерживанием, а не дипломатическими средствами. Поэтому, опираясь на союз с Саксонией и Австрией, а также на кредитные договоры с Англией, он активно добивался войны с Пруссией. Бестужев, без сомнения, был непримиримым противником Фридриха II. Очевидно и то, что он действовал небескорыстно. Но не это решающим образом определяло его действия. Его план в большей степени находился в русле традиции петровской политики и с российских позиций представлял собой логичную реакцию на государственно-политические изменения, которые вызвала Пруссия в Центральной и Восточной Европе аннексией Силезии.

Деятельность Бестужева, направленная на «урезание власти прусского короля», при Елизавете определяла внешнюю политику России. Другими внешнеполитическими интересами, не касавшимися центрально-европейского конфликта, пренебрегали. В отличие от 30-х годов Россия не проводила активной восточной политики. Это не в последнюю очередь объяснялось бедственным финансовым положением, которое также не позволяло Бестужеву создать внутриполитические предпосылки для войны России против Пруссии. В течение многих лет руководитель русской внешней политики боролся с сильным сопротивлением, которое оказывали Шуваловы и Воронцовы его плану разорительной концентрации войск в Прибалтике. Второй русско-английский кредитный договор 1755 г., сваливший тяжесть наступательной войны против Швеции на Англию при сохранении собственных финансовых средств России, в конце концов привел к тому, что императрица согласилась на военную интервенцию для стабилизации петровской системы господства в передовой зоне Европы. То, что война, которой добивался Бестужев, внезапно началась в 1756 г. превентивной войной Фридриха II против Саксонии, причем в иных государственно-политических условиях, чем те, что принимались в расчет, было связано с разрушением союза, как следствием англо-прусской Вестминстерской конвенции, и соглашением между Францией и Австрией, к которому присоединилась Россия. Разрыв Пруссии с Францией настолько обострял угрозу передовой зоне России, что политика Бестужева в значительной степени утратила свою рациональную основу. Поэтому Россия столкнулась с немалыми трудностями в ведении войны. Во-первых, не было важных английских субсидий, во-вторых, Россия находилась в своего рода «мезальянсе» со своим истинным противником, Францией, оказывавшей активное политическое сопротивление русскому намерению аннексировать Восточную Пруссию. Усложняли ситуацию внутриполитические факторы: болезнь императрицы, падение Бестужева в 1758 г., а также разногласия по поводу направления военной политики между новым главой внешнеполитического ведомства М. И. Воронцовым и Шуваловыми, мешавшие проведению последовательной линии. Русская армия нанесла Фридриху II ряд военных поражений (под Гросегерсдорфом в 1757 г., под Цорндорфом в 1758 г., а также разгром под Кунесдорфом в 1759 г.), оккупировала Восточную Пруссию (1757–1758) и на короткое время заняла Берлин в 1760 г., наконец, взяла в 1761 г. крепость Кольберг, но полной победы над Пруссией Россия не добилась. Ввиду сомнительных политических союзов, значительных внутриполитических препятствий и недостаточной политико-стратегической основы для совместного ведения воины русско-австрийским союзом, Россия вышла из Семилетней войны практически без результата. Смерть Елизаветы 25 декабря 1761 г. стала нашумевшим «чудом для бранденбургского дома», поскольку ее преемник Петр III приказал русским войскам отойти и заключил сепаратный мир с Фридрихом II. Она позволила ощутить, насколько значительным было участие России в Семилетней войне, но не могла скрыть структурных причин, приведших к тому, что очевидное преимущество антипрусской коалиции в конце концов не привело к военному успеху. Однако Фридрих II вынес из Семилетней войны урок: существование Пруссии как великой державы существенно зависит от союза с Россией и подчинения ее гегемонической системе в Восточной Европе.

Изучение Елизаветинской эпохи показывает, что императрица почти не занималась политикой и в весьма ограниченной степени определяла характер правительства. Наиболее плодотворным было ее влияние в культурной области. Она не добилась успеха в регулировании престолонаследия. Церковная политика, еще одна сфера, которой Елизавета занималась по собственной инициативе, привела к сомнительным результатам.

Однако следует заметить, что во время ее правления были заложены основы внутренней модернизации государства. Россия укрепила свое внешнеполитическое положение и повысила свой статус, благодаря победам над армией Фридриха II. Елизавета проводила искусную кадровую политику. Руководители ее правительства оказались способными государственными деятелями. О высоких качествах этой руководящей элиты говорит то, что она последовательно шла по пути, определенному Петром Великим, от которого и предыдущие правительства Анны и Ивана VI отклонились весьма незначительно. Екатерина II в первой фазе своего правления во многом продолжила курс правительства Елизаветы. Самой большой заслугой Елизаветы следует считать то, что она примирила Россию с реформами своего отца и идеей европеизации.

Петр III, род. 21.2. (по н. с.)1728 г. в Киле, имя, данное при рождении, — Карл Петер Ульрих Голштейн-Готторпский, с 7.11.1742 г. Петр Федорович, император с 25.12.1761 г., свергнут 28.6.1762 г., умер 5.7.1762 г., похоронен в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге, в 1796 г. перезахоронен в Петропавловской крепости. Отец — Карл Фридрих Голштейн-Готторпский (1700–1739), мать — Анна Петровна (27.1.1708–15.5. [по н. с.] 1728). Вступил в брак 21.8.1745 г. с Софией Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской (Екатерина II, 2.5. [по н. с.] 1729–6.11.1796, императрица с 1762 по 1796 г.). Сын Павел I (20.9.1754–11/12.3.1801, император с 1796 по 1801 г.).

Хотя правление императрицы Елизаветы длилось двадцать лет, ей все же не удалось преодолеть чувство неуверенности и нестабильности, которое было прямым результатом нового порядка престолонаследия, установленного Петром Великим. Петр, ликвидировав автоматическое наследование по мужской линии и введя право свободного выбора наследника правящим сувереном, широко открыл двери непредвиденности и дворцовым переворотам при каждой смене монарха или даже до нее. Кроме того, в первой полови не 18 в. на престоле оказывались монархи, которые не имели прямого естественного права наследования (или не были совершеннолетними), как например в случае Елизаветы, у которой не было законных детей. Правда, ее правительство укрепило роль и усовершенствовало деятельность таких центральных государственных институтов, как сенат. Это правительство добилось военных и экономических успехов, а также вело активные дипломатические действия в Западной и Центральной Европе. Елизавета, которая слишком хорошо помнила обстоятельства своего восшествия на престол, предприняла шаги для того, чтобы обеспечить упорядоченное престолонаследие после своей смерти. В 1742 г. она пригласила в Санкт-Петербург своего четырнадцатилетнего племянника герцога Карла Петера Ульриха Голштейн-Готторпского (родился 21 февраля [по н. с.] 1728 г.), намереваясь подготовить его к наследованию. Молодой герцог был сыном ее старшей сестры Анны, супруги герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского. Осиротевший герцог Карл Петер, который потерял мать вскоре после своего рождения, а отца в 1739 г., являлся также наследником престола Швеции, главной противницы России в первой половине 18 в., поскольку он был внуком Ульрики Элеоноры, наследовавшей своему брату Карлу XII, а у Ульрики Элеоноры и ее мужа Фридриха Гессенского не было детей. Ввиду возможного наследования престола Швеции молодого герцога воспитывали в лютеранской вере и немецком милитаристском духе. К несчастью, его воспитание было в руках графа Отто Бруммера, голштейн-готгорпского гофмаршала, педантичного, грубого и алчного человека, чье влияние на личность мальчика могло быть только пагубным.

Выбор Карла Петера Елизаветой и его объявление наследником произвели радикальную перемену в жизни юноши. В договоре при Або в 1743 г. Швецию вынудили полностью отказаться от планов возведения на трон герцога Карла Нетера. Это нанесло ему большую травму вызвало раздражение и неприязнь к его окружению и ко всему русскому. Как наследника Елизаветы, его перекрестили по православному обряду в Петра Федоровича и заставили учить русский язык. Тетка-императрица его любила и баловала, но его общее воспитание продолжал контролировать граф Вруммер. В один прекрасный день Елизавете стало ясно, что развитие Петра оставляет желать лучшего, и она назначила других воспитателей (в частности Якоба фон Штелина). Однако отсутствие у нее самой постоянства, вечные переезды из одного дворца в другой, перерывы в обучении, вызванные бесконечными обязанностями при дворе и развлечениями, свели на нет даже самые добросовестные усилия воспитателей великого князя. По предложению прусского короля Фридриха II в 1745 г. Петра обвенчали с юной принцессой Софией Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской, которой дано было православное имя Екатерина Алексеевна. Вначале казалось, что у молодых людей возникнет симпатия друг к другу, хотя Екатерина однозначно была более зрелой, умной и способной к социальной адаптации. Но в конце концов эмоциональная, а возможно, и сексуальная незрелость Петра и его ограниченный кругозор привели к раздору в молодой семье. По воспоминаниям Екатерины, она старательно готовилась к тому, чтобы стать обычной русской великой княгиней, которая должна была когда-нибудь стать супругой монарха. Петр же по-прежнему концентрировал внимание на своем немецком герцогстве, и, к полному восторгу прусского короля Фридриха II, старался имитировать военные действия своего кумира. Его поведение, насмешливая и саркастическая речь выражали презрение к России и ко всему русскому. Во всяком случае такое впечатление создавалось у его современников.

Не имеет смысла пересказывать многочисленные истории и анекдоты о незрелости, дикости Петра, его нежелании обучаться этикету и его безумном увлечении внешними атрибутами военной жизни. Вероятно, многие из этих анекдотов были преувеличениями или чистыми выдумками, которые сторонники Екатерины (и сама она в своих мемуарах) с удовольствием повторяли после его свержения. Но поскольку в любом слухе есть доля истины, то эти истории позволяют подозревать, что великий князь Петр не обладал качествами, необходимыми монарху, во всяком случае теми качествами, которые находят одобрение и поддержку у нужных людей при дворе и в правительственных кругах. С другой стороны, мы узнаем от его воспитателя Якоба фон Штелина, что у Петра было достаточно ума и что он был способен изучать и осваивать те предметы, которые были ему интересны, — в особенности фортификацию, артиллерию и музыку. Однако его недисциплинированный ум, открытое нежелание делать то, чего от него ожидали, и придворное окружение, сводившее на нет устойчивые просветительские влияния, способствовали подавлению его потенциальных талантов. Поведение Петра, которое часто было неуместным или язвительным, производило отрицательное впечатление на придворных и вельмож.

Как и любая другая абсолютистская монархия, двор и правительство Елизаветы представляли собой арену, на которой сражались за власть и признание соперничавшие группировки и клики. Названный наследником престола, великий князь Петр вместе со своей женой Екатериной, естественно, был втянут в политические бои при дворе, хотя они скорее были шахматными фигурами или занятыми в спектакле актерами. Мы довольно хорошо информированы об участии Екатерины в византийских дворцовых хитросплетениях и дипломатических интригах в последние годы правления Елизаветы. О Петре мы знаем намного меньше. Но, очевидно, молодой великий князь стоял за клику М. И. Воронцова, племянница которого, Елизавета, была его любовницей и который, естественно, был близок голштейнской свите и родственникам, а также всем тем при дворе, включая иностранных послов, чьим главным интересом была судьба прибалтийских областей. После того, как Елизавета позволила Петру сформировать в загородном дворце в Ораниенбауме собственную гвардию, главным образом из голштинцев, он смог привлечь к этому и несколько военных специалистов. Накануне своего восшествия на престол Петр был окружен собственным двором, состоявшим из русских и голштинцев, хотя неясно, были ли они объединены не только внешними, но и внутренними целями. Сам Петр не скрывал своих пропрусских симпатий и стремления вывести Россию из антипрусской коалиции.

Естественно, первой задачей для сторонников Петра было гарантировать престол великому князю, что вовсе не было делом само собой разумеющимся. Елизавета, недовольная поведением и окружением племянника (при этом мы не должны забывать, что те, кто был у власти, хотели сохранить свое собственное положение и продолжить свою политику, в частности победный итог Семилетней войны), лелеяла мысль обойти Петра и, учредив регентство, назначить своим наследником его маленького сына, великого князя Павла (родился 20 сентября 1754 г.). Но перспектива регентства вызывала призрак политической нестабильности, как уже было в 1727 и 1740–1741 гг. (см. главы «Петр II» и «Иван VI»), и, естественно, выдвижение новых дворцовых клик и коалиций, в частности в связи с воспитателем Павла Никитой Ивановичем Паниным. Наконец, после смерти Елизаветы на рождество 1761 г. Петр без какого-либо препятствия сменил свою тетку на престоле и стал императором Петром III.

Историк, изучающий время правления Петра III, сталкивается с парадоксом: большинство сообщений о личности правителя подчеркивают, что он был неспособен управлять государством, к языку, религии и людям которого питал мало симпатии. С другой стороны, итог его законодательной деятельности за шесть месяцев правления раскрывает серьезность его намерений и волю к реформам, которые, если все взвесить, внесли конструктивный вклад в ускорение развития страны. Этот парадокс в значительной степени объясняется, с одной стороны, нехваткой источников, касающихся личной роли Петра, а с другой — практическим отсутствием монографических исследований, базирующихся на тщательной перепроверке и анализе документов, скопившихся в правительственных архивах. Интересно, что аналогичная историографическая ситуация сложилась и в отношении сына Петра, Павла I, унаследовавшего престол после своей матери Екатерины II. После такой констатации следует сразу же указать на то, что внешняя и военная политика России очевиднее всего была результатом личного участия Петра, в то время как внутриполитическое законодательство в первую очередь было делом его советников. Но, исходя из уровня наших знаний на данный момент, практически невозможно определить личную роль императора в формулировании законов, осуществлявшихся от его имени.

Даже искушенный в деле управления самодержец нуждается в поддержке большого круга советников и чиновников-исполнителей. А их и их подчиненных поневоле приходится брать из круга людей, имеющих политический и административный опыт, накопленный в прежнее время, так что неизбежно существует определенная преемственность со старой политикой, даже в случае мероприятий, которые, на первый взгляд, представляются новаторскими или ориентированными на определенную личность. Так было и с внутренней политикой Петра, которая определялась и велась опытными администраторами времен прошлого правления. Справедливо будет добавить, что существуют доказательства того, что Петр еще до своего вступления на престол высказывал мысли о реформах. Мы наблюдаем также постепенный выход на господствующие позиции новых клик — процесс, который при Петре III не получил полного развития. Что касается военной и дипломатической политики, которая в 18 в. была специфической прерогативой европейских монархов, то здесь определяющими факторами были собственные пристрастия Петра III и интересы его голштинского окружения в Ораниенбауме. Именно в области внешней политики произошел резкий разворот, которого добивалась Елизавета в последние годы своего правления. Но поскольку Елизавета своим собственным разворотом в 1756 г. порвала с прежней пропрусской политикой канцлера Бестужева, то можно также сказать, что Петр лишь вернулся к более ранней политической системе. Его систему, в свою очередь, сохраняли Екатерина II и ее главный советник по внешнеполитическим вопросам Н. И. Панин. Поскольку внешняя политика определила драматическую сторону правления Петра III и стала, как кажется, основной причиной его раннего крушения, мы хотим сначала уделить внимание дипломатическим и военным вопросам.

Нет сомнения в том, что Петр III, как мы уже видели, был «влюблен» в Пруссию и ее короля Фридриха II. Он всегда сожалел о вступлении России в Семилетнюю войну на стороне антипрусской коалиции. Если в своем пособничестве пропрусской, антиавстрийской и антифранцузской политике, он не был одинок, то он был одним из немногих, кто желал, чтобы Россия немедленно вышла из войны, не извлекая выгоды из своих побед, и стала верным и близким союзником Пруссии. Победы над Фридрихом II и его затруднительное положение в момент смерти Елизаветы обещали России большие территориальные приобретения и оправдывали непомерную национальную гордость. Вследствие этого и вопреки желанию закончить войну, бывшую тяжелым финансовым бременем, высокие правительственные и придворные круги стремились к быстрому миру, который бы гарантировал России получение выгоды, в частности приобретение Восточной Пруссии.

Однако Петр III сразу же предложил Фридриху заключить перемирие и начать мирные переговоры без каких-либо предварительных условий. Вне себя от счастья от такой непредвиденной развязки событий, Фридрих радостно согласился и направил посланника, барона фон дер Гольца, дав ему указание, принимать любые условия. Вопреки совету даже некоторых голштинских родственников Петр III не только отказался от каких-либо территориальных притязаний в отношении Пруссии, но и предложил Фридриху оборонительный пакт, который, как он надеялся, помог бы ему отнять у Дании контроль над Шлезвигом. Мир радостно приветствовали дворяне, находившиеся на военной службе, хотя некоторые и сожалели о том, что Россия ничего не получила за свои жертвы и победы. Однако союз с Фридрихом вызывал опасения, что снова разгорится вражда из-за герцогства Голштейн, а это было не в интересах России. Петр III, игнорировавший все предупреждения и даже признаки того, что Фридрих II не хотел бы принимать участие в русско-датском конфликте, начал готовиться к войне против Дании. Генерал Румянцев с экспедиционным корпусом, насчитывавшим 16 000 человек, был откомандирован в Брауншвейг, чтобы начать кампанию против Дании.

Петр приказал гвардии, стоявшей гарнизоном в столице, присоединиться к румянцевскому корпусу. Решение государя последовало за введением прусского военного устава и униформы, что вызвало недовольство. Вероятно, поводом для такого шага было недоверие Петра к гвардии, которая активно участвовала во всех предыдущих переворотах (он называл гвардейцев «янычарами»). Император предпочитал голштинские полки, которые с разрешения Елизаветы держал и муштровал в Ораниенбауме. Петр считал, что может на них положиться. Перспектива быть втравленными в борьбу за немецкое герцогство Петра была воспринята гвардейскими полками с возмущением и раздражением. Неудивительно, что они последовали бы за кем угодно и сделали бы все, что угодно, чтобы не допустить своего ухода из столицы. Но для осуществления военного переворота, гвардия нуждалась в политическом руководстве, а оно должно было исходить от высокопоставленных сановников и принести пользу другому члену императорской семьи. К несчастью Петра, его внутренняя политика и отношения с женой Екатериной способствовали формированию оппозиции.

Возможно, не сущность внутриполитических мероприятий Петра, а их вид и форма вызывали ощущение неуверенности и новизны. Законы, изданные в первые месяцы правления Петра, фактически были подготовлены или по меньшей мере серьезно обсуждались при Елизавете и пользовались поддержкой значительных группировок и лиц в правительстве. Прежде всего с энтузиазмом приветствовались ликвидация Тайной канцелярии (16–21 февраля 1762 г.), главного органа полицейского контроля, и замена ее более упорядоченными местными полицейскими структурами и судебным надзором со стороны сената (хотя практический эффект оказался незначительным).

Со времен Петра Великого (на самом же деле, с перерывом, с 16 в.) русское правительство намеревалось взять в свои руки огромные земельные угодья, находившиеся в собственности монастырей и епархий. Несмотря на свою глубокую набожность, императрица Елизавета создала комитет, который должен был разработать законы, позволяющие поставить под контроль государства большую часть церковных земель (и крестьянской рабочей силы); расходы на содержание церковных институтов и их деятельность должно было взять на себя правительство. В момент смерти императрицы законодательная работа в этой области еще не была закончена. Петр III, который, по рассказам современников, открыто выражал свое презрение к русскому православию и его обрядам, практически сразу же конфисковал монастырские земли (21 марта 1762 г.) и сделал живших на них крестьян государственными крепостными, обложив их подушным налогом в размере одного рубля в год. Он также отменил различные законы, дискриминировавшие неправославных христиан, особенно староверов (1 января 1762 г.). Тех староверов, которые нашли убежище за пределами государства (особенно в Польше), поощряли к возвращению обещанием, что им будет разрешено организовывать религиозные общины и проводить свои богослужения, как им подсказывала совесть (29 января 1762 г.). Этот указ сделал Петра III чрезвычайно популярным у староверов, которых преследовала Елизавета. Нельзя не упомянуть, что донской казак Емельян Пугачев, возглавивший большое крестьянское восстание в 1772–1774 гг. под именем Петра III и искавший убежища в общинах староверов на юго-востоке Польши, воспользовался этим правом для того, чтобы вернуться на свою родину, на Дон.

Естественно, мероприятия вызвали неудовольствие церковных иерархов. Поспешно и неумело сформулированный текст дал повод к путанице и всяческим злоупотреблениям при реализации указа и даже привел к открытым крестьянским бунтам. Однако мнение, что рассерженная церковная иерархия стала движущей силой при свержении Петра III, высказанное Екатериной II в своей тронной речи, нельзя считать убедительным. Церковь лишилась своей власти и в значительной степени своего морального авторитета после учреждения Петром Великим Священного синода, который в момент смерти Елизаветы был послушен правительству. Как известно, в прошлом церковные иерархи и монахи всегда безропотно покорялись авторитету государства, а их понимание библейских текстов применительно к светской власти исключало открытое сопротивление и, тем более, участие в насилии над законным сувереном.

Третьей важной законодательной инициативой был манифест от 18 февраля 1762 г. о пожаловании «всему российскому благородному дворянству вольности и свободы», отменявший обязательную государственную службу дворян. Дворяне получили право не служить Российскому государству, в любое время по желанию получить отставку (кроме военных во время кампании), уезжать за границу или поступать на службу за границей (но в случае войны обязаны были вернуться по призыву правительства). Со времен Петра I дворянство добивалось облегчения служебной повинности и предоставления свободы передвижения. Срок службы уже был сокращен при Анне до 25 лет. Несмотря на это, полное освобождение от службы было неожиданностью. Большинство воспоминаний и писем современников свидетельствует о том, что дворянство было приведено в замешательство, так как не было готово к такой свободе. Мы все еще не имеем точной информации о том, как многие дворяне использовали вновь обретенную вольность.

Нужно сказать, что дворянские права и привилегии уже обсуждались в предыдущие десятилетия. Влиятельные сановники, особенно Воронцовы и Шуваловы, добивались превращения русского служилого дворянства в аристократию европейского типа, в которой были бы защищены личность и собственность и которая принимала бы активное участие в общественной жизни. Хотя манифест 18 февраля можно считать первым шагом в этом направлении, но он не гарантировал новых прав и не вызвал перемен в общественной и социальной жизни дворянства. Неубедительный текст манифеста — результат спешки и недостаточной подготовки — скорее мог дать повод для многочисленных неправильных интерпретаций.

Хотя манифест о «вольности дворянства» в общем и целом приветствовался служилой элитой, он мало способствовал росту популярности государя, и ни в коем случае не помог Детру III обеспечить себе сильную поддержку служилого дворянства в столице в момент переворота. Некоторые дворяне, особенно в кругах гвардии, даже рассматривали манифест как предвестник роспуска русских военных кадров в пользу наемных иностранных подразделений (аналогично голштинским полкам).

Огромная масса дворян зависела от государственного содержания или жалованья (хотя и нерегулярно выплачиваемого), и они восприняли манифест не как выражение милости, а как признак наступления новых, возможно, еще более тяжелых времен.

Затрагивавшие экономические и социальные интересы законы, изданные в короткий период правления Петра, были связаны с политикой его предшественников. Например, мероприятия по либерализации внутренней и внешней торговли и допуску крестьян на городские рынки. Император также планировал расширить и гарантировать статус купцов и ремесленников в городах. Он хотел также, чтобы образовательные заведения (например, кадетские корпусы) помогали созданию и развитию участвующего в производстве «третьего сословия» ремесленников и «специалистов». Децентрализованная полицейская сеть должна была содействовать благосостоянию, охране здоровья и образованию городского населения. Такого рода полиция усилила бы руководящую роль правительства и контроль с его стороны, хотя спорно, насколько могла бы утвердиться эта программа. Эти мероприятия вряд ли могли понравиться дворянам, игравшим ведущую роль при дворе и мечтавшим о богатой, сильной, «свободной» и управляющей страной аристократии. Нужно сказать, что мероприятия и планы Петра в экономической и социальной областях, если взять в целом, были очень похожи на принципы «упорядоченного полицейского государства», выдающимся примером которого была Пруссия. Существуют указания на то, что Петр III держал в голове эти примеры, поскольку читал об этом. (Якоб фон Штелин упоминал, что великий князь проявлял большой интерес к чтению юридической литературы). Представления о камерализме и практика «упорядоченного полицейского государства» исключали «аристократическое» развитие (в английском духе). Поэтому неудивительно, что Воронцовы, Шуваловы и их сторонники оказались в оппозиции.

Петр вступил на престол, не имея собственной сети советников, но с выраженными пристрастиями и антипатиями. Он оставил при себе нескольких сановников более старшего возраста, например, канцлера М. И. Воронцова и генерального прокурора сената А. И. Глебова. Видных сановников, сосланных Елизаветой, теперь вернули в столицу, возвратив им богатство и почет, это касается в особенности маршала Б. К. Миниха: он стал ближайшим советником молодого императора. Выдвинулись и новые люди, которые, правда, уже накопили опыт, работая в разных государственных учреждениях. Таким человеком был Д. В. Волков — правая рука императора во внутриполитических делах. Знаменательная перемена произошла вследствие того, что Петр призвал в свое ближайшее окружение голштейнских родственников: дядю принца Георга Голштейн-Беккского, кузена герцога Людвига Голштейнского, а также ряд служащих немецкого происхождения — барона Унгерна, генерала Н. А. Корфа, если назвать лишь самых видных. Те люди, которые были вытеснены из круга ближайших советников государя, естественно, были очень озлоблены. То, что из новых людей многие были иностранцами, неприятно напоминало «немецкое владычество» при императрице Анне и время регентства Анны Леопольдовны Брауншвейгской при инфанте Иване VI (см. главы «Анна» и «Иван VI»).

Картина времени правления Петра III была бы неполной, если бы мы не упомянули о его отношениях с женой Екатериной. Как уже было сказано, она вышла замуж за великого князя Петра по предложению Фридриха II. Бросавшаяся в глаза первоначальная гармония в отношениях молодой пары продолжалась недолго. Нельзя сказать, кто был в этом виноват. Екатерина искала утешения в любовных связях с С. В. Салтыковым (по слухам, отцом Павла, хотя новейшие исследования подтверждают отцовство Петра), князем Понятовским (будущим королем Польши) и, наконец, Григорием Орловым. Увлечение Петра Елизаветой Воронцовой и все большее втягивание Екатерины в дворцовые интриги углубляли отчуждение супругов. Если верить собственным высказываниям Екатерины и воспоминаниям современников, которые были написаны значительно позже, Петр стал бояться Екатерины и ненавидеть ее, на что Екатерина отвечала антипатией и презрением. Слух о том, что Елизавета намеревалась отстранить Петра от наследования в пользу его сына (под регентством матери), лишь усугубил конфликт между супругами. Ко времени вступления Петра на престол Екатерина была беременна (вероятно, от Г. Орлова), и конфронтация на время ослабела.

Весной 1762 г. Петр не только был неприкрыто враждебен и агрессивен по отношению к Екатерине, но даже всерьез грозил развестись с ней и заставить ее уйти в монастырь и принять постриг (как это сделал Петр Великий со своей первой женой). Екатерина, со своей стороны, усердно занялась гвардией, а также видными сановниками из правительства Елизаветы. Страх гвардии перед отправкой на войну в Германию, вкупе с собственным страхом Екатерины ускорили дворцовый переворот 28 июня 1762 г., в результате которого Петр был свергнут, а Екатерина провозглашена императрицей. Некоторые сановники, особенно Н. И. Панин, предпочли бы провозглашение Павла и учреждение регентства.

За несколько дней до переворота некоторые заговорщики были арестованы, и Екатерина испугалась, что ее заговор раскрыт. В то время как Петр III находился в Ораниенбауме, Г. Орлов и его братья привезли Екатерину к казармам гвардии и велели объявить ее суверенной императрицей. Постепенно к гвардии присоединились высокие сановники правительства и двора, которые присягнули Екатерине. В сопровождении гвардии Екатерина направилась в Ораниенбаум и на полпути дала своему мужу знать, что он отстранен от власти. Совершенно ошеломленный, Петр собрался оказать сопротивление и попытался обеспечить себе военную поддержку (его собственный голштейнский полк был направлен в Петергоф для подготовки к празднованию; узнав о перевороте, полк разбежался). Петр искал убежища и поддержки на опорном пункте флота в Кронштадте, но заговорщики привели крепость в полную боевую готовность, и императора туда не пустили. Потерявший ориентацию и обескураженный Петр отрекся от престола и был удален в загородный дворец в Ропшу. Там через несколько дней он скончался — вероятно, был убит Алексеем Орловым, приставленным к нему для охраны. Официальная причина смерти — «геморроидальная колика». Петр похоронен в Александро-Невской лавре. При вступлении на престол его сына Павла в 1796 г. останки Петра были перезахоронены в соборе Петропавловской крепости рядом с могилой его жены Екатерины II.

Почему произошел этот государственный переворот и почему он удался так легко? Мы видели, что несмотря на недостатки и ошибки, политика Петра III была не намного хуже или менее «популярной» (в кругах, которых это касалось), чем политика предшествующих или последующих правительств. Даже ее неумелость и сумбурные повадки самого Петра (в глазах придворных и вельмож) были не таковы, чтобы породить серьезную оппозицию. Мероприятия, которые могли бы оказаться началом действительно новаторской переориентации социального и экономического развития России, еще не полностью внедрились в сознание элиты. Несомненно, «аристократические» кланы, такие, как Воронцовы, и некоторые армейские офицеры не приветствовали законодательство Петра, затрагивавшее дворянство и его статус. Но они были еще далеки от того, чтобы поддержать других представителей дворянства. Даже так называемое «патриотическое негодование» по поводу того, что Петр вывел Россию из войны, вступив в союз с Пруссией и предложив бороться за благо своего герцогства, не стоит принимать за чистую монету. Об этом много позже сообщали те, кто имел особые причины на то, чтобы выдавать речи Екатерины за свои собственные.

Из этого можно сделать вывод, что факторами, определившими неудачу Петра, были отсутствие у него способностей к политике и его личные связи, не говоря уже о том, что он обладал меньшей энергией, чем требовалось для того, чтобы начать широкие и смелые реформы. Он не был похож на своего предка, императора Петра Великого. Что касается переворота, приведшего к его свержению, то он был в первую очередь делом рук Екатерины, жаждавшей стать суверенной императрицей. Она нашла поддержку у гвардии и у тех придворных и сановников (например, сенаторов), которые были отстранены от должностей в результате произведенных Петром изменений в составе правительства.

Традиционный портрет Петра III как личности и монарха был сформирован умелыми стараниями Екатерины II. Естественно, шесть месяцев правления Петра III выглядят жалкими и незначительными по сравнению с огромными достижениями Екатерины и менее эффектными, но солидными успехами Елизаветы. Имеющиеся в архивах документы правительственных учреждений, которые могли бы дать более ясную и-беспристрастную картину законодатель ной и дипломатической деятельности Петра III до сих пор еще недостаточно исследованы и проанализированы. У дореволюционных историков, которые в целом одобряли экспансионизм и культурный прогресс России, не было причин для того, чтобы «откорректировать» негативный и анекдотичный потрет, нарисованный Екатериной и ее подхалимами. Историография марксистского толка загнала доказательственный материал в анахронистический вокабулярий и несоответствующие понятийные рамки. Претендующие на сенсационность, романтизирующие Екатерину II популярные биографии, ставящие перед собой цель пролить свет на так называемые «пикантные» стороны ее жизни, слишком стараются выдать ее собственные слова и характеристики мужа за чистую монету. С некоторого времени делаются попытки воздать должное Петру III, как личности и монарху. Но чтобы добиться полной достоверности, требуется кропотливая архивная работа.

Екатерина II, род. 2.5. [по н. с.] 1729 г. в Штеттине, имя, данное при рождении, — София Фредерика Августа Анхальт-Цербстская, с 28.6.1744 г. Екатерина Алексеевна, императрица с 28.6.1762 г., коронована 22.9.1762 г., умерла 6.11.1796 г. в Царском Селе, похоронена в Петропавловской крепости. Отец — князь Христиан Август Цербст-Дорнбургский (1690–16.3.1747), мать — Иоганна Елизавета ГолштейнТогторпская (1702–19.5.1760). Вступила в брак 21.8.1745 г. с Карлом Петером Ульрихом Голштейн-Готторпским (Петр III, 21.2. [по н. с.] 1728–5.7.1762, император с 1761 по 1762 г.) Сын Павел I (20.9.1754–11/12.3.1801, император с 1796 по 1801 г.).

28 июня 1762 г. супруга правящего императора Петра III при поддержке гвардии и без протеста со стороны высших институтов государства (например, сената) провозгласила себя императрицей Екатериной II. Ее судьба необычна, так как дочь мелкого обедневшего немецкого князька стала сначала женой предполагаемого наследника престола, затем императора и, наконец, самодержицей всея Руси. Ее долгое и выдающееся правление заложило основу судьбы России в 19 в.

Она родилась 2 мая [по н. с.] 1729 г. в Штеттине и получила при рождении имя София Фредерика Августа Анхальт-Цербстская. Ее родителями были комендант князь Христиан Август Цербст-Дорнбургский, генерал, состоявший на службе прусского короля, и Елизавета Голштейн-Готторпская. До 14 лет ее воспитывали принятыми тогда методами, в соответствии с ограниченными возможностями крошечного княжеского двора в Северной Германии. Благодаря своей воспитательнице, мадемуазель Кардель, она научилась свободно говорить по-французски и познакомилась с французским литературным и интеллектуальным наследием 17 в. Придворный пастор Перар и ее немецкий воспитатель Вагнер познакомили ее с проникнутым благочестием лютеранством и немецкими формами теории естественного права. Когда Софии было 13 лет, ее судьба неожиданно изменилась. Патрон ее отца, прусский король Фридрих II рекомендовал ее русской императрице Елизавете в качестве невесты для ее племянника, юного герцога Карла Петера Голштейн-Готторпского, которого императрица назначила своим наследником под именем великого князя Петра Федоровича. Последний был привезен в Санкт-Петербург, чтобы получить воспитание под надзором своей тетки. Предложение Фридриха отвечало тогдашней пропрусской политике России и собственным интересам короля, желавшего усилить поддержку России для борьбы с его главным врагом — Австрией. В сопровождении своей тщеславной и назойливой матери, которая надеялась играть важную роль на европейской политической сцене, юная принцесса София в феврале. 1744 г. приехала в Россию с твердым намерением стать настоящей русской императрицей, как она позже писала в своих мемуарах. Благодаря своим врожденным способностям и осознанному желанию понравиться, она очарована императрицу Елизавету и ее окружение. 28 июня 1744 г. она была обручена с великим князем и крещена Екатериной Алексеевной.

Последующие семнадцать лет, до смерти Елизаветы в 1761 г., Екатерина посвятила укреплению своих позиций при ненадежном и обманчивом санкт-петербургском дворе и выработке собственных представлений. И то, и другое ей с успехом удалось, хотя иногда она и подвергалась опасности. Она пережила колебания императорской благосклонности и обошла силки дворцовых интриг, хотя отношения с мужем, не разделявшим ее склонностей и интересов, быстро ухудшились. Она приняла близко к сердцу совет английского посла и использовала свое свободное время, которого было в избытке, для того, чтобы жадно и с большим успехом читать произведения французских философов и немецкие юридические и политические трактаты. 20 сентября 1754 г. Екатерина родила великого князя Павла, обеспечив тем самым наследование престола после поколения, к которому принадлежали ее муж и она сама. Дворцовая политика и иностранные интриги привели Екатерину в последние годы жизни Елизаветы на ведущую, но в то же время и незащищенную позицию, тем более что великий князь Петр был поглощен военными играми в своем дворце в Ораниенбауме и не мог обеспечить себе сторонников в гвардии и среди сановников. Пошел слух, что Елизавета может лишить великого князя Петра наследства в пользу Павла, назначив регентшей его мать. Однако Елизавета умерла, не приняв окончательного решения, и великий князь унаследовал престол под именем Петра III.

Деятельность и проблемы Петра во время его короткого правления детально рассмотрены в другой главе этой книги (см. главу «Петр III»), Его свержение 28 июня 1762 г. было результатом недовольства влиятельных кругов правящей верхушки, а также интриг и заговоров Екатерины и ее сторонников при дворе, в гвардии и среди осевших в стране иностранцев. Сам переворот, а также высказанная некоторыми придворными партиями поддержка возведения на престол великого князя Павла под регентством его матери дали повод для вопросов о легитимности Екатерины. И хотя ее правление с самого начала казалось довольно надежным, Екатерине пришлось быть очень осторожной, поскольку любое неправильное действие с ее стороны могло привести к возникновению сильной оппозиции и угрозе потерять престол. Помня об этой опасности, Екатерина II в тронной речи подчеркнула неспособность своего мужа к управлению, предательство им национальных интересов и пренебрежение религиозными традициями России; она также поспешила подтвердить привилегии дворянства, свое уважение к церкви, выход России из Семилетней войны и угрозу похода против Дании, а также про-прусскую внешнюю политику.

Необходимость укрепления легитимности и потребность в достоверной информации о настроении и положении населения побудили Екатерину в 1767 г. сделать необычный шаг — созвать собрание выборных представителей, Комиссию об уложении, которая должна была обсудить и подготовить проект Уложения. Это в некоторых отношениях напоминало Земские соборы 17 в. Однако духовенство было представлено только одним депутатом от Священного синода, равно как и другие центральные правительственные учреждения, чем ярко иллюстрируется тот факт, что со времен Петра Великого церковь рассматривалась только как одна из ветвей императорского правления. Всем свободным сословиям (естественно, за исключением духовенства) разрешалось участвовать в комиссии, в том числе и государственным крестьянам и некоренным жителям России. Таким образом, выборы послужили тому, чтобы способствовать своего рода идентификации отдельных сословий государства. Каждый депутат, выбранный в рамках громоздкой многоступенчатой процедуры, привез с собой наказ (или скорее «cahier tie doleances»), содержавший потребности или желания его избирателей. Екатерина разработала собственный проект наказа, в котором чувствовалось сильное влияние Монтескье, Бильфельда и Беккариа и который должен был служить инструкцией для комиссии. Он состоял из целого ряда общих принципов, выведенных из основных идей просвещения и камерализма, но существенно подкреплявших неприкосновенность самодержавия. Индивидуальные инструкции и дебаты (тексты которых сегодня большей частью опубликованы) дали информацию для разработки собственного законодательства Екатерины и для ознакомления историков с положением страны и настроениями в то время. На заседаниях комиссии, которую держал под строгим контролем ее председатель, генерал А. И. Бибиков, обсуждались представленные отдельными комитетами предложения, касавшиеся правового статуса, прав и привилегий каждого сословия. Так как дискуссии затянулись и возникали неудобные вопросы (крепостное право, монополистические привилегии отдельных сословий), требовавшие обстоятельного обсуждения, то Екатерина в 1768 г. под предлогом начала войны с Турцией отложила комиссию на неопределенный срок.

Чему научили императрицу «наказы» и дебаты в кодификационной комиссии? Первый урок, который могла извлечь Екатерина, состоял в том, что население ее государства следовало разделить на функциональные социальные сословия. Дворяне претендовали на исключительное право находиться на государственной службе и быть землевладельцами. Как землевладельцы, дворяне, кроме того, претендовали на привилегию (не обязательно исключительную) перерабатывать продукты своих имений и торговать ими, одновременно требуя исключительного права на использование крепостного труда. Однако прочный фронт этих требований пробивало отсутствие единства в вопросах определения дворянства и принадлежности к дворянскому сословию. Дворянство оказалось «домом, поделенным между собой*: русские дворяне, семьи которых поколениями находились на царской службе, желали такого доступа к дворянскому статусу, который ограничивался бы наследственным правом и лишь в порядке исключения присваивался бы по милости монарха. Они выступали против автоматического жалования дворянства за выслугу (в соответствии с предписаниями «Табели о рангах» Петра Великого), тем более что производство в чин могло быть осуществлено командующими и административными учреждениями. Представители выслуженного дворянства с периферии Центральной России (то есть украинцы, казаки) хотели сохранить свой новый дворянский статус, полученный в результате подъема по ступеням табели о рангах, и не закрывать доступ к нему другим людям такого же происхождения, надеявшимся присоединиться к привилегированной группе путём выслуги (если и не за заслуги).

Требование дворянства о монополии на землю, заселенную крепостными, оспаривалось купечеством, простыми горожанами и государственными крестьянами. Со своей стороны, горожане хотели ограничить осуществление торговой и производственной деятельности (на мануфактурах) членами своих сословий. Они предприняли атаку по двум направлениям: с одной стороны, против дворян, которые контролировали доступ к сырью, получаемому в их имениях, и поощряли не связанную с сельским хозяйством деятельность своих крепостных (поскольку она приносила им прибыль), а с другой — против крестьян, занимавшихся торговлей и имевших доступ к городским рынкам, не неся бремени, лежавшего на городских жителях, и не принадлежа к городскому населению. Горожане — особенно торговцы и производители товаров — атаковали дворянскую монополию на ресурсы, которые добывались в имениях под землей (минеральные руды) или на земле (леса), а также на доходы от труда крепостных при изготовлении товаров или в горной промышленности. Представители государственных крестьян также претендовали на монополию на свои статус и связанные с этим виды экономической деятельности. Государственные крестьяне, прежде всего, требовали права на свободную торговлю на территории всего государства. Эти противоречивые интересы и требования ясно показали императрице и ее советникам, что русское общество безнадежно разделено и, вследствие этого, опасность образования коалиций с целью борьбы за реформы и изменения очень мала. Если смотреть в целом, то автократии ничто не угрожало, так как каждый считал, что только самодержец в состоянии сохранить равновесие и гарантировать безопасность отдельных сословий общества.

Однако самые прямодушные представители всех сословий выдвинули два принципиальных требования: усовершенствование формы правления и судебных инстанций на местном уровне и, как следствие, участие местного общества (через представителей) в управлении на благо сословий. Такие требования, шедшие в направлении организации общества на базе корпорированных сословий, определенно уходили корнями в социальную организацию на основе обязательной государственной службы (по службе, по тяглу) в ее традиционных московских проявлениях, бытовавших до второй половины 18 в. С этим было связано представление о том, что безопасность отдельного человека и его собственности является делом функционеров, которые должны быть выбраны (или по крайней мере назначены) из числа членов каждого сословия. Это особенно касалось тех дворян, которые считали, что должны принимать непосредственное участие в управлении интересами их сословий. В связи с этим выдвигалось требование об организации большого числа доступных и более совершенных учебных заведений для элиты. В вопросе о статусе свободных и крепостных крестьян дебаты комиссии, как и ожидалось, показали наличие глубоких противоречий между недворянами и дворянами и даже определенное расхождение мнений в среде самого дворянства. Из этого императрица могла легко заключить, что жители ее государства очень разъединены, и что она не должна обращать на них особого внимания. Таким образом, интересы политической стабильности и дворянства, владевшего крепостными, имели большее значение, чем абстрактные требования социальной справедливости и человечности или общей экономической пользы. Екатерина II практически ничего не сделала для того, чтобы действительно ослабить крепостное право, хотя время от времени затрагивала эту тему.

Политику, которая была бы направлена на усиление экономического потенциала России, на словах одобряли представители всех сословий, хотя представление о функциональных монополиях противоречило сущности современных доктрин и доступу каждого отдельного человека к материальным благам. В любом случае Екатерина должна была стимулировать и поддерживать экономическое развитие: были разработаны практические методы межевания земли, которое было запланировано во время правления Елизаветы, и межевание началось в 1766 г., хотя закончилось только в 19 в. Политика фаворита Елизаветы И. И. Шувалова показала, что, за исключением сельского хозяйства, экономическое предпринимательство лучше всего было предоставить недворянским классам. Екатерина предоставила монополию дворянству на владение заселенными землями, но разрешила тем, кто хотел и мог, осуществлять любые другие виды экономической деятельности. Внутренняя торговля велась беспошлинно, сеть дорог и каналов была улучшена и, что еще важнее, всем классам были предоставлены больший простор для действий и большие свободы при заселении новоприобретенных земель, особенно на Украине и в Крыму. Чтобы содействовать «модернизации» и улучшению сельского хозяйства, Екатерина II организовала в 1765 г. Императорское свободное экономическое общество, которое вскоре стало клиринговой палатой и ведущей организацией, распространявшей технические ноу-хау и информацию об экономических условиях. В некоторых областях Россия стала ведущим производителем и поставщиком (например, железа и стали), хотя большой ущерб ей наносили транспортные трудности. Сеть жизнеспособных в экономическом отношении городов стала гуще. Утверждали даже (Е. Тарле, Г. Розман), что Россия во второй половине 18 в. была экономически развитой страной по тогдашнему европейскому стандарту, хотя снова утратила это преимущество в первые десятилетия следующего века.

Со времен Петра Великого русское государство постоянно урезало политическую роль церкви и ослабляло ее экономический статус. Бесхозяйственность церкви на ее землях и стремление государства контролировать доходы, которые приносили ей крепостные, вызвали к жизни планы секуляризации всей церковной земли или ее части. Елизавета активно планировала секуляризацию, Петр III прокламировал ее несвязно и сумбурно. Поспешная мера Петра вызвала хаос и беспорядок, а в некоторых случаях даже бунты среди крестьян, работавших на церковных землях. Чтобы внести в этот процесс немного права и порядка, Екатерина II утвердила в 1764 г. указ о секуляризации, но подготовила и вводила его в действие так, что предотвратила мятеж. Крепостные церкви стали государственными крепостными («экономическими крестьянами») и были вынуждены ежегодно платить оброк в размере одного рубля на душу (лицо мужского пола). Одним росчерком пера почти 800 000 душ стали государственными крестьянами, дававшими налоговые поступления и создававшими ядро заселенной земли для вознаграждения фаворитов и дворян. Екатерина резко критиковала тех, кто имел иное мнение, например митрополита Арсения Мацеевича, и, таким образом, с самого начала пресекла любое сопротивление и любую критику со стороны духовенства. Под влиянием западных идей и примеров (впрочем, и в порядке возобновления политики Петра III) она практиковала веротерпимость при условии, что это не нанесет вред интересам государства. Жесткое преследование Елизаветой староверов было прекращено; всем христианским конфессиям было позволено оказывать духовную поддержку своим верующим, а государство принимало и уважало религиозные обряды и институты нехристианского населения (мусульман, буддистов, иудеев). Екатерина зашла так далеко, что содействовала возникновению неправославных поселений на новоприобретенных территориях, включая еврейские поселения. В некоторых случаях такая политика веротерпимости давала повод для резкой критики и сильного сопротивления, если казалось, что она облегчала экономическую конкуренцию. Например, после разделов Польши по распоряжению Екатерины евреям было разрешено селиться только в гетто, что было ответом на возмущение верного традициям московского купечества, боявшегося конкуренции с их стороны.

Наконец, императрица приняла близко к сердцу выраженную депутатами кодификационной комиссии потребность в широких экономических реформах и создании правовых рамок для самостоятельности корпораций и организации элитных сословий империи. Прежде чем обратиться к этим мероприятиям, мы рассмотрим внешнеполитические и военные вопросы, поскольку они представляли собой очень важные аспекты и облегчали внутренние реформы.

При Екатерине II была осуществлена наибольшая экспансия государства со времен завоевания бассейна Волги и Сибири в 16–17 вв. В период ее правления были аннексированы большая часть Южной Украины и Крым. Во время раздела Польши большая часть ее отошла к России. Присоединение северного побережья Черного моря и морские победы в восточной части Средиземного моря во время второй войны с Турцией позволили России играть решающую роль в делах Балканских стран и Юго-Восточной Европы, хотя одновременно возросла опасность конфликта с Австрией. Таким образом, Екатерина была вынуждена играть активную роль в европейской дипломатии, что выразилось во вмешательстве в дела Швеции, перевороте в Польше (когда она одновременно добилась роли арбитра и гаранта конституции Священной Римской империи [Тешенский мир 1779 г.]) и, наконец, ее членстве (но не активном участии) в коалиции монархов против Французской революции. В период ее правления были также сделаны первые действенные шаги, приведшие в конце концов к проникновению России на Кавказ и последующему его присоединению.

Победы России в (первой) русско-турецкой войне 1768–1774 гг. привели к заключению Кючук-Кайнарджийского мирного договора, обеспечившего Российской империи все северное побережье Черного моря до устья Буга, по существу установившего русский протекторат над Крымом, который был преобразован в независимое от Османской империи ханство, и признавшего за Россией право надзора над христианским населением турецкого государства на Балканах и его защиты. Вторая победная война против Турции (1787–1791 гг.) подтвердила аннексию Россией Крыма (1783 г.), а экспедиции русского флота в Средиземном море (высадка на Пелопоннесе, морская победа в Чесменской бухте) укрепили престиж империи в Юго-Восточной Европе и подтвердили ее право защищать и поддерживать независимость христианских балканских народов.

Дипломатические маневры, сопровождавшие первую войну с Турцией, заставили Фридриха II предложить Австрии, России и Пруссии возмещение за счет Польско-Литовского государства. Под предлогом защиты некатолического (то есть лютеранского и православного) христианского населения Речи Посполитой и сохранения ее традиционной конституции, три монархии разделили государство в три этапа: 1772 г., 1793 г., 1795 г., причем последний положил конец существованию Польши как независимого государства. Доля России' составила всю восточную часть прежней Речи Посполитой, то есть литовские и белорусские провинции, и большую часть Великой Польши. Благодаря распространению суверенитета России на запад, под ее контроль попали все земли, населенные восточными славянами, а ее границы были защищены от вражеских нападений (в 18 в. они происходили довольно редко) и, что было еще важнее, от бегства крепостных из области императорской юрисдикции. С другой стороны, в результате разделов образовались границы с Пруссией и Австрией, потребовавшие больших военных затрат и большего участия в центрально-европейских делах. Еще более существенным было то, что аннексия польских земель принесла с собой большое количество новых национальных и религиозных меньшинств: католическую Польшу, которая не хотела примириться ни с потерей независимости, ни со своим второстепенным статусом, и евреев, опыта обращения с которыми русское правительство не имело, что стало впоследствии источником серьезных экономических и социальных проблем. Кроме того, новые провинции, отобранные у Польши, требовали полицейского надзора и военного присутствия, что истощало и без того ограниченные финансовые ресурсы. До середины 19 в. от польских провинций не получали экономических выгод, тогда как культурные были скорее скромными, зато политический ущерб был действительно очень велик.

Присоединение Южной Украины и Крыма сразу оказалось выгодным для империи. Оно открыло для сельскохозяйственной колонизации и использования большую часть Черноземья, а основание таких приморских центров, как Николаев и Одесса — последняя в будущем приобрела большое значение для торговли, — сделало возможным значительное увеличение поставок зерна в Западную Европу. Однако экономическое развитие Южной Украины не было лишено негативных черт, главной из которых было распространение крепостного права и укрепление плантационного хозяйства, которое, правда, оказалось полезным для богатых и имевших хорошие связи дворян, независимо от того, были ли они русскими, украинцами или принадлежали к другим национальностям. Они задешево получили большие земельные угодья, которые обрабатывались крепостными, переселенными из центральных провинций.

Энергичное привлечение иностранных колонистов, осуществлявшееся под покровительством первого «вице-короля» этого региона, князя Г. А. Потемкина-Таврического, привело на юг новые группы представителей национальных меньшинств (греков, армян и грузин, евреев, немцев), в то время как коренное население Крыма большей частью переселилось в Турцию, а те, кто остался, обнищали. Надежды на то, что привлеченные немецкие поселенцы (и другие переселенцы из Центральной и Западной Европы) поднимут уровень русской сельскохозяйственной технологии и производительности, не оправдались. Хотя после первоначального периода неуправляемости и нужды на Украине и вдоль Дона процветало много немецких сельскохозяйственных поселений, которые должны были стать образцом для русских крестьян, но их примеру не следовали, и они оставались изолированными островками благополучия посреди моря середняков и бедных крестьян, завидовавших чужакам.

Здесь следует сказать и о национальной политике Екатерины. В отличие от своих предшественников с их «благосклонным пренебрежением» (или жестокой эксплуатацией), она рассматривала положение дел с точки зрения идей просвещения, согласно которым человечество должно пройти через все основные «стадии социального развития». В соответствии с этим социально-экономическая организация, как сказал бы «домарксистский марксист», базировалась на способе производства и образе жизни: охотники и собиратели, кочующие скотоводы, оседлые фермеры и городские торговцы. Русские вступили в последнюю, высшую стадию, а другие национальности нужно было поднять до их уровня. По процесс следовало осуществлять постепенно, с как можно меньшим принуждением. Правительство должно было с помощью административных и законодательных распоряжений подвести каждую этническую группу ж тому, чтобы она приняла более высокий стандарт жизни. Стимулируя постоянное поселение иностранцев и расширение помощи для экономического преобразования России, правительство добивалось того, чтобы национальные элиты включались в русский истеблишмент, занимали должности в административных и правовых институтах, брали на себя ведущую роль и показывали пример поведения остальной части своего народа и, таким образом, интегрировались бы в более высокую старорусскую культуру и социальную организацию. Такая политика шла рука об руку со стимулированием сельского хозяйства (согласно физиократическим правилам) и развитием экономического потенциала всех частей империи.

Одновременно следует подчеркнуть, что Екатерина занималась не только русификацией в лингвистическом, религиозном или культурном плане. Русификация, по ее мнению, стала бы следствием социального и экономического преобразования и включения в административные и правовые институты империи. Не одобрялись ни принудительное обращение в православную веру, ни тем более навязывание языка или культурных норм. Эта политика довольно хорошо работала в разных национальных элитах и небольших, относительно простых этнических группах. Однако ее было не так легко реализовать в случае просвещенного и более сложного общества. Ясно, что такая политика перестала быть удовлетворительной, как только в кильватере дальнейшей европеизации и под влиянием событий 1789 г. и романтизма в Россию проник современный национализм. Но Екатерина II и ее сотрудники не могли предвидеть такого развития. В любом случае политику Екатерины, включая веротерпимость можно считать дальновидной, просвещенной и либеральной для того времени.

Расширение империи принесло с собой административную централизацию, а также социокультурную интеграцию и единообразие пограничных областей, которые раньше находились вне зоны действия центральных правительственных органов. Территориальная экспансия, административная централизация и стремление к социальному единообразию в разной мере проявлялись уже с 17 в. Они стали причиной многих больших крестьянских и казачьих восстаний, которые периодически происходили в отдаленных провинциях империи с момента воцарения династии Романовых. При Екатерине мы видим последнее и, возможно, самое продолжительное и опасное из восстаний, которые иногда распространялись на центральные регионы. Казачьи войска на Днепре и Дону были точкой притяжения для беглых крепостных, бродяг и староверов, бежавших от репрессивных мер Санкт-Петербурга. Их традиционные социополитические институты и автономия начали быстро исчезать с тех пор, как правительство, не нуждавшееся в их службе как прежде, попыталось поставить их под единообразный бюрократический контроль. Такова была, например, судьба донских казаков в момент воцарения Екатерины. Недовольство усиливалось трениями между руководством и широкими массами по поводу справедливого распределения экономических ресурсов и контроля над ними (например, отвод мест для рыболовства на Дону, Волге и в Каспийском море и его налогообложение). В конце концов в 1773 г. восстание снова разгорелось и охватило районы Нижнего Дона и Урала.

Восстание возглавил казак-старовер Емельян Пугачев, который выдавал себя за Петра III, чудесным образом спасшегося от рук убийц. Он обещал староверам полную свободу вероисповедания, крепостным статус и права государственных крестьян, казакам восстановление их самоуправления и традиционной организации. Однако в своей штаб-квартире он имитировал структуру правительства в Санкт-Петербурге, присваивая своим товарищам титулы и чины и назначая их на «придворные» и «правительственные» должности. Его воззвания и призывы привлекали крестьян, работавших на рудниках и фабриках Урала. Реакция местных жителей других национальностей (например, башкир) и постоянных рабочих металлургических заводов на Урале была намного более сдержанной и противоречивой. Они были готовы присоединиться к Пугачеву, чтобы получить контроль над своими территориями и предприятиями, но отказывались следовать за ним за границы своих земель и не поддерживали те его цели, которые касались потребностей и желаний других религиозных и социальных группировок. Поскольку Пугачев сначала встретил лишь незначительное сопротивление слабых и рассеянных на больших территориях вооруженных сил, он занял Оренбург, что позволило ему контролировать Южный Урал. После этого он временно занял Казань, откуда его восстание грозило перекинуться на Центральную Россию. Теперь его воззвания обещали частным крепостным свободу и призывали их к уничтожению хозяев и всего, что относилось к дворянскому образу жизни: имения и загородные дома грабили и сжигали, помещиков и их семьи убивали. Угроза со стороны Пугачева, находившегося на пути к Москве, вызвала панику в столицах.

После того как армия Екатерины перестала участвовать в турецкой войне, императрица послала войска на восток, и Пугачев был разбит. Поддержка Пугачева так же быстро таяла, как в начале лавинообразно нарастала. Он бежал к своим донским казакам, которые, однако, выдали его правительственным войскам. Его привезли в Москву, осудили вместе с его приверженцами и казнили 10 января 1775 г. Екатерина распустила уральских казаков и реорганизовала казачьи войска, начав с Войска Донского. Казаки были включены в состав русской армии; они потеряли право выбирать своих атаманов, которые с этого времени назначались командованием императорской армии. Большая масса казаков сохранила свою личную свободу и право на общинную собственность на земли; верхушка казаков получила возможность войти в систему чинов русского служилого дворянства с правом приобретения земли и крепостных на индивидуальной основе. Представители казачьего руководства постепенно поднимались по служебной лестнице, в то время как основная масса казаков превратилась в привилегированных и относительно зажиточных воинов-крестьян.

Восстание Пугачева вскрыло принципиальные недостатки русского провинциального управления: недостаточную занятость и слабый контроль. Екатерина осознала необходимость быстро и коренным образом реформировать местную администрацию и создать сословные организации, чтобы исключить возможность повторения массовых восстаний. Внимание императрицы в следующие десять лет было направлено на разработку важных законов, касавшихся провинциальной жизни и управления. В результате были приняты такие законы, в рамках которых протекала русская жизнь в провинции до конца крепостного права, а может и самой империи.

Законодательная деятельность Екатерины, прежде всегда, интерпретировалась двояко: во-первых, как «просвещенный» маскарад (или спектакль), чтобы сделать ее самодержавное правление более привлекательным для прогрессивного общественного мнения за границей; во-вторых, как система мер, способствовавших повышению ведущей роли дворянства (от поддержки которого она якобы зависела), особенно на местном уровне для контроля над крепостными. В последние десятилетия на Западе акценты в интерпретации сместились. Но сначала мы обобщим важнейшие законодательные акты или проекты.

«Учреждением для управления губернии» (1775 г.) страна была разделена на 40 губерний, каждая из которых насчитывала от 200 000 до 300 000 жителей. Во главе губернии стоял губернатор. Некоторые из этих губерний в центральных регионах (и некоторых пограничных районах) были объединены в генерал-губернаторства, возглавлявшиеся генерал-губернаторами. Губернии, в свою очередь, делились на уезды с населением в 20 000 — 30 000 человек, со своими уездными городами и уездными администрациями. Это, естественно, привело к значительному увеличению числа городов, хотя некоторые из них были чисто административными центрами, не игравшими роли в экономике. Произошел также ощутимый рост количества чиновников и расходов на управление. Назначенные императрицей (и отвечавшие перед ней) губернаторы были также подотчетны сенату. Они опирались на штат чиновников, каждый из которых занимался отдельной сферой управления (финансы, налоги, торговля и т. д.) и был подотчетен соответствующей коллегии в Санкт-Петербурге, в то время как весь орган власти в целом подчинялся сенату и получал от него указания. На уездном уровне существовала аналогичная, хотя и несколько упрощенная, организация, подчиненная губернатору и его ведомству. Кроме того, дворянство каждого уезда выбирало уездного исправника, выполнявшего общие полицейские функции, а также наделенного правовой и дисциплинарной властью в менее важных случаях.

Дворянство губернии каждые три года выбирало предводителя (кандидат должен был быть утвержден губернатором), который заботился об интересах своих избирателей, как, например, об опеке над вдовами и сиротами, доверенном управлении их собственностью и передаче (через губернатора) петиций суверену о нуждах дворянства в провинции. Столицы губерний и большие уездные города имели аналогичную организацию управления, но в упрощенной форме и подчиненную непосредственно губернатору. Городской голова и совет, выбранный из высших чинов городских зарегистрированных гильдий, консультировали назначенных чиновников и поддерживали их в муниципальных делах и контроле городского населения. Главной целью «Учреждения для управления губернии» была деконцентрация управления и более близкое знакомство местных чиновников с условиями жизни и потребностями тех, кем они управляли. Была создана эффективная и густая сеть сообщения между местными органами власти и центральными учреждениями, особенно сенатом, умелый и энергичный генеральный прокурор которого, князь А. Вяземский, был координатором, контролером и инициатором многих дел во время правления Екатерины.

Само это краткое резюме показывает, что успех политики деконцентрации сильно зависел от участия местной элиты в процессе управления и судопроизводства. В отличие от своих предшественников, особенно Петра Великого, Екатерина не хотела, чтобы такое участие было частью обязательной службы. Чтение книг позволило ей с самого начала понять, что принуждение не является лучшим путем к развитию инициативы или творческого сотрудничества. Первым шагом в направлении добровольного участия «общества» в управлении стали выбор депутатов в Комиссию об уложении и разработка инструкций для нее — все это оказало благотворное действие на развитие группового самосознания разных классов и сословий государства (за исключением частных крепостных и духовенства, как мы видели). Чтобы социальные группы, сословия или классы государства стали реальностью, а не оставались благим намерением, следовало придать им определенную постоянную организационную структуру и определить их права, обязанности, привилегии и условия. Это сделала Екатерина II, подписав две грамоты и подготовив проект третьей, которая, однако, не была ни опубликована, ни выполнена. Целью всех их было формальное образование важнейших сословий государства и придание им одинаковой внутренней организации и автономии.

Как и следовало ожидать, преимущественное положение заняло дворянство, и грамота ему была выдана в первую очередь, а именно 21 апреля 1785 г. В ней подробно излагались права, предоставленные дворянству. Короче говоря, жалованная грамота дворянству утвердила со здание корпоративных собраний, введенных для выборов уложенной комиссии и реорганизации местного самоуправления. Дворянство каждой губернии признавалось общественным объединением, контролирующим состав своих членов. Каждый дворянин, имевший поместье в губернии, мог стать членом корпорации, но для приема вновь прибывших и недавно пожалованных в дворянство требовалось согласие остальных членов губернского собрания. Поскольку более богатые дворяне имели владения в разных губерниях, то они были членами разных губернских дворянских собраний и должны были участвовать в делах каждого. Вместе с освобождением от обязательной службы (совершенным Петром III 18 февраля 1762 г.) и вновь созданными учреждениями местного самоуправления грамота имела два важных последствия: дала ведущему сословию государства ощущение группового тождества, а также корпоративный статус и независимость; и в то же время воодушевила дворянство на то, чтобы вернуться на землю, поселиться в поместьях (хотя бы временно) и принимать участие в местных делах. Регулярные выборы способствовали тому, чтобы дворяне собирались по причинам общественного характера и для посредничества при браках. Это укрепляло личные и семейные связи и способствовало формированию своего рода общественного интереса, солидарности и укреплению статуса. Жалованная грамота дворянству содействовала становлению дворянства как узаконенного корпоративного объединения с собственной организацией, наполненного сознанием собственного достоинства, ответственности и своих интересов.

Такое же значение имели положения грамоты, гарантировавшие защиту личности и имущества дворян: в уголовном судопроизводстве выносить приговоры дворянам могли только представители дворянского сословия; дворянин мог лишиться своего дворянского статуса только по суду с утверждения государя; дворяне освобождались от телесных наказаний, произвольного ареста, конфискации имущества (в случае лишения собственности по приговору суда их имущество чаще переходило к законным наследникам, чем к государству). Дворянин получал полное право распоряжаться своими угодьями и всеми надземными и подземными ресурсами. Однако происхождение дворянского статуса оставалось таким же двусмысленным, как и до тех пор: дворянином считался тот, кто отличился, личными качествами (предположительно приобретенными в результате воспитания) и успехами на государственной службе, своими или своих предков. К тем, кто получал дворянский титул на основании «Табели о рангах», подходили так же, но заносили в особую часть дворянской росписи. Однако для того, чтобы быть выбранным на важную должность, необходимо было иметь высокий служебный чин; происхождение и богатство позволяли только участвовать в выборах.

Жалованная грамота городам, подписанная в тот же день, что и грамота дворянству, определяла город как отдельную географическую единицу и организовывала его население как единую корпорацию, разделенную, однако, на шесть разрядов. Члены каждого разряда в разной степени обладали правом выбирать и быть избранными городским головой или в городскую думу. Городская администрация была поставлена под еще более жесткий контроль выборных чиновников, чем уездная и губернская администрация. На практике должности в городской администрации были скорее обязанностью для имущих членов городской корпорации, и они старались избежать этой утомительной службы. Развитие городской (недворянской) культурной жизни и городского общества сдерживалось тем, что самыми богатыми, образованными и культурными горожанами были именно те, кто не входил в городские корпорации — местные дворяне, чиновники, гарнизонные офицеры, иностранцы.

Тесно связан с жалованной грамотой городам Полицейский устав (собственно говоря, «Устав благочиния») от 8 апреля 1782 г. Это распоряжение должно было способствовать «цивилизованному поведению» и регулировать, в частности, юрисдикцию и практику городской полиции, причем полицию здесь следует понимать в духе «Policey» королевского строя во Франции, то есть как порядочное управление. Города были разделены на кварталы, жители которых выбирали персонал полиции, пожарной охраны и здравоохранения, которому давались подробные указания, определявшие его ответственность. Система имела также дидактическую функцию: «цивилизовать» городское население и вывести его на путь «модернизации». Здесь Екатерина осознанно обратилась к модели полицейских организаций Парижа и Берлина, хотя и в несколько упрощенной и авторитарной форме.

Третья грамота осталась в проекте; она касалась деревенского самоуправления государственных крестьян. Государственные крестьяне на деревенском и уездном уровне признавались «корпорацией», членами которой были главы всех дворов. Они должны были регулярно собираться и выбирать управляющего и подчиненных ему «должностных лиц» (сотников и десятников), которые отвечали за соблюдение закона и поддержание порядка, улаживали мелкие споры, наказывали за незначительные проступки, собирали налоги, планировали коммунальные работы (ремонт улиц, мостов и пр.) и содействовали государственным чиновникам в выполнении их обязанностей. Грамота большей частью ориентировалась на немецкие деревенские правила, а также на традиционную русскую общинную практику, а ее главной целью было отстранить государство от вмешательства в повседневную жизнь крестьян. Проект также показывает, что Екатерина рассматривала крестьянство (государственное) как корпоративное сословие, аналогичное мещанскому и дворянскому сословию, хотя и нуждающееся в более пристальном «патриархальном» контроле.

На основании имеющихся в распоряжении источников нельзя с определенностью сказать, рассматривала ли императрица грамоту как типовые правила для организации общин частных крестьян, в том случае, если они в один прекрасный день были бы освобождены от контроля и ответственности своих владельцев. Некоторые мысли, содержавшиеся в проекте, были взяты на вооружение во времена Александра I и Николая I и смогли снова принести пользу в 60-е годы 19 в. В любом случае, проект грамоты (частично примененный во вновь образованной Екатеринославской губернии в 1787 г.) подкрепляет утверждение о том, что Екатерина имела в виду постепенную отмену обязанностей крепостных, находившихся в частной собственности, однако, осознавая интересы дворянства, действовала осторожно и оставила свои намерения при первых признаках сопротивления.

В 18 в. население государства увеличилось примерно на 150 %. Новоприобретенные территории дали не более трети прироста (только присоединенные польские области были густо населены). Согласно первой «ревизии» 1719 г. в стране насчитывалось примерно 7,8 млн душ, подлежавших обложению налогом, тогда как по пятой переписи (1795 г.) уже 18,7 млн (в течение первой переписи возникали цифры 7,5 или 14 млн). Крестьянство составляло примерно 90 %, дворянство — 1,5 %, а городское население — 3–4 %; остальная доля приходилась на разные группы, в первую очередь на кочующие племена. Крестьяне несли основное бремя налогов; каждая «душа» (лицо мужского пола) платила подушную подать, которая оставалась стабильной на протяжении всего столетия; с учетом инфляции она даже уменьшилась. Поскольку подушная подать не приносила достаточных доходов, то ее пришлось дополнить целым рядом косвенных налогов (например, на соль, на водку и т. д.), которые также существенно обременяли крестьянство и во второй половине 18 в. давали более половины государственных доходов.

Несколько групп крестьян находились в кабальной зависимости: принадлежавшие государству (они были при вязаны к деревенским общинам, в определенной мере имели самоуправление, платили ежегодный налог (оброк) и могли быть привлечены к исполнению различных обязанностей для местной администрации), принадлежавшие императорской семье, принадлежавшие церкви (как уже говорилось, эти крестьяне в 1764 г. стали государственны ми) и, наконец, находившиеся в частной собственности. Последние были крепостными в прямом смысле слова. Количество свободных крестьян (также разных категорий) было небольшим, большинство из них были рассеяны по стране и жили прежде всего в окраинных губерниях. Первоначально прикрепленные только к земле, крепостные отдельных хозяев после введения Петром Великим подушной подати были освобождены от такого прикрепления и превращены в движимое имущество, которым владелец мог распоряжаться по своему желанию. Однако в подавляющем большинстве случаев владельцы (которые часто бывали в отъезде по служебным делам) не вмешивались в дела крепостных крестьян, живших в их деревнях и занимавшихся повседневной работой. Жизнь крепостных, прислуживавших в домах хозяев, зачастую была трагической и небезопасной. Поскольку они были полностью отданы на произвол своих господ, то испытывали на себе всю социальную и психологическую (моральную) тяжесть крепостничества. Такая судьба могла постигнуть любого крестьянина.

Большинство крестьян были вынуждены обрабатывать землю своих владельцев наряду со своей собственной по системе барщины, которая была тем тяжелее, чем большие площади пахотных земель приобретали хозяева; так что в конце 18 в. многим крестьянам для обработки собственной земли оставалось только воскресенье. В принципе хозяин должен был отдавать часть урожая на содержание своих крепостных и на их питание в случае массового голода, но на практике это создавало много возможностей для произвола и злоупотреблений. Хозяин также мог позволить своим крепостным на больший или меньший срок покидать имение, чтобы найти где-нибудь в другом месте доходное дело (отход); в качестве ответной услуги крепостной платил годовой оброк. Обычно это был один рубль, но к концу столетия сумма существенно увеличилась. Согласно новейшим исследованиям западных историков повсеместно было обычным сочетание обоих типов принуждения — барщины и оброка — в одном и том же имении. В любом случае, крестьяне, работавшие на барщине, находились под непосредственным контролем и надзором своих господ (или их управляющих) и эксплуатировались беспощаднее, чем те, которым было позволено работать так, как они считали нужным для уплаты оброка.

Эксплуатация труда крепостных не делала автоматически из дворянина-помещика состоятельного человека. В действительности служилый дворянин, владевший имением, как правило, был довольно беден. Хотя земли было в избытке, но никогда не хватало рабочей силы для того, чтобы сделать землю урожайной в суровых географических и климатических условиях на большей части Европейской России. Кроме того, мы не должны забывать, что сельскохозяйственная технология была очень примитивной. Поскольку рабочая сила была решающим фактором, что подтверждается налогообложением каждого работника, то неудивительно, что богатство помещика определялось количеством «душ», находившихся в его владении. Подсчитано, что дворянин для того, чтобы выполнять свои обязанности по службе, дать своим сыновьям определенное воспитание для подготовки к службе и вести, хотя и скромную, но подобающую дворянину жизнь, должен был иметь не менее 100 крепостных (мужского пола). Но такое количество душ имели лишь 18 % дворян (у 51 % было меньше 20 душ), только 1 % дворян, имевших более 1000 крепостных, можно было считать действительно состоятельными. Доход подавляющего большинства дворян от их поместий был чрезвычайно маленьким. Это объяснялось не столько недостаточной производительностью труда крестьян и суровыми климатическими условиями, сколько следующими причинами как правило, выслуженные земли находились в разных деревнях и довольно часто в разных уездах или даже губерниях во многих случаях дворянин владел только частью деревни (или крестьянской общины), порой лишь парой дворов, а остальные принадлежали другим дворянам. Такое, напоминавшее лоскутное одеяло, чередование полосок земли (чресполосица), обрабатываемых крепостными разных хозяев, снижало эффективность труда и давало урожаи, которых хватало только на прокорм тех, кто возделывал земли, а для хозяина оставалось всего ничего. Такая «система», требовавшая единодушного согласия и совместных действий всех собственников и их крестьян, практически не допускала усовершенствований и технических новшеств. Урожаи в сельском хозяйстве России были чрезвычайно низкими. В среднем они чуть больше чем вдвое или втрое превышали посев. Ввиду примитивной техники хранения и консервации зерна, неурожай, опасность которого постоянно существовала в суровом и непредсказуемом климате, угрожал массовым голодом. Жизнь на грани голодной смерти способствовала настороженному отношению крестьян к изменениям, которые могли повредить будущему урожаю. Главным правилом «моральной экономики» для русского крестьянина — особенно крепостного на барщине — было противиться переменам и оказывать досадное, но упорное и действенное сопротивление любому новшеству, даже если это было «усовершенствование», которое хотел ввести хозяин.

Следует также сказать, что крестьянин имел и другие источники дохода. Долгие зимние месяцы во многих частях России давали возможность заниматься ремеслами и надомным трудом. Крестьянский труд использовался в городах в форме извоза, строительных работ, ремесла и работ по дому. Дворяне, жившие в городах, часто позволяли умелым крепостным самостоятельно работать на частных заказчиков, что создавало для городских ремесленников несправедливую конкуренцию и было причиной слаборазвитости мануфактур и промышленности в городах. Поскольку как владелец, так и правительство вели учет только применительно к оброку и налогам при производстве зерна, то крестьянин мог свободно распоряжаться своими доходами от других видов деятельности. Это был совершенно нормальный способ зарабатывания денег для уплаты налогов или даже инвестиций, а также стимул для выращивания конопли и льна, которые большей частью экспортировались, или же для разведения скота для производства кож и жира, продававшихся как на внутреннем, так и на внешнем рынке. И, наконец, крестьяне занимались торговлей. Императорское законодательство от Елизаветы до Екатерины расширило возможности крестьян заниматься торговлей, а помещики поддерживали эту деятельность, чтобы извлечь выгоду для себя. Ежегодные поставки продуктов из имений своим хозяевам, жившим в столицах или в других городах, давали крестьянам возможность продавать товары на свой собственный счет (или на счет своих соседей). Снабжение больших городов и армейских подразделений было связано с закупкой и транспортировкой большого количества пшеницы (или других продуктов), что привело к созданию слоя «торговых крестьян», значительное богатство которых позволяло им получать от правительства на откуп налоги или торговлю вином. В конце 18 в. начал появляться класс крестьян-предпринимателей. Однако ввиду ненадежности статуса крепостного, из-за которой удачливый торговец или ремесленник мог потерять свое богатство по прихоти хозяина, процесс этот шел очень медленно. Тем не менее этот феномен помогает объяснить выживание крепостных крестьян и военную мощь государства на протяжении всего 18 в., несмотря на бремя и тяжесть крепостнической системы, которая для половины крестьян была идентична рабству.

Проводя децентрализацию губернского управления, Екатерина в то же время хотела придать центральному управлению всеобъемлющую функциональную организацию. Она пыталась, хотя и с переменным успехом, четко и полностью отделить судопроизводство от управления, введя судебную иерархию, начинавшуюся с совместного суда, своего рода третейского суда по взаимному согласию, над которым в качестве высшего апелляционного суда был поставлен департамент сената (хотя каждое дело могло быть решено по императорскому повелению). Структура коллегий была соответствующим образом усовершенствована, и они фактически превращались в единовластные министерства. В начале правления Екатерины влиятельный дипломат граф Н. И. Панин представил проект Императорского совета, который должен был состоять из высокопоставленных правительственных сановников и назначенных представителей губерний. Совет задумывался как чисто консультативный орган, обладавший полномочием представлять предложения на рассмотрение императрице и контролировать формальное единообразие законодательных актов и связь между ними. Но Екатерина (и враги Панина) рассматривали совет как первый шаг к ограничению авторитета самодержавия. Проект был отклонен, однако его основные идеи, касавшиеся улучшения информации и связи применительно к состоянию и потребностям страны, не были забыты. Собственноручные наброски проектов за последние 15 лет правления Екатерины указывают на то, что она, например, думала об исполнительной палате, состоявшей частью из выборных, частью из назначенных представителей свободных сословий из губерний. Хотя они должны были играть в первую очередь роль информаторов и консультантов, но их присутствие и формальное участие в создании законов должны были улучшить связь между центральными учреждениями и населением губерний.

Хотя проект исполнительной палаты не был реализован, он свидетельствует о том, что Екатерина намеревалась высвободить самостоятельные и независимые силы в дворянских и мещанских сословиях и способствовать развитию буржуазного общества из хозяйственной, образованной, и социальной элиты. В любом случае, она в течение всего своего правления сознательно и последовательно покровительствовала и содействовала таким формам социальной организации, которые строились на корпоративной идентичности, безопасности и независимости, и тем самым стимулировала формирование общества активных, творческих и образованных людей, которое можно назвать буржуазным обществом. В этом смысле она сознательно отказалась от старомосковской и петровской практики регламентации обязанностей и службы правительством, а отдала предпочтение добровольному участию и инициативе.

Екатерина II более отчетливо и осознанно, чем Петр I, ощущала связь между западноевропейским социально-политическим прогрессом и основной концепцией, лежавшей в основе идеологии и культуры европейской элиты. Ее собственное воспитание и последующее изучение политической, юридической, экономической и художественной просветительской литературы того времени, а также откровенно прагматичный образ мыслей дали Екатерине хорошее понимание связи теории с практикой. Поэтому неудивительно, что она активно участвовала в культурной жизни двора и Санкт-Петербурга, а также была покровительницей искусств. Имея личную склонность и обостренное чувство того, что мы сегодня называем «public relations», императрица поддерживала оживленные контакты с корифеями западноевропейского и центрально-европейского просвещения. Она не только жадно читала их труды, причем даже тех авторов, которых не признавала (например, Руссо), но и переписывалась со многими из них (Вольтером, Дидро, Даламбером, Мерсье Деларивьером, Гриммом), поощряла и приглашала их, хотя и не всегда с успехом, на службу. Она следила за тем, чтобы ее наиболее значительные законодательные акты (Большой наказ, жалованные грамоты) сразу же переводились на европейские языки и распространялись за границей. Она была также великой строительницей и коллекционером произведений искусств (Эрмитаж) и демонстрировала свои коллекции общественности. Екатерина была не в последнюю очередь страстной писательницей, которая писала нравоучительные эссе, пьесы и сатирические повести, издавала журналы и поддерживала научные исследования и сочинения.

Главной целью Екатерины II было содействие современному, просвещенному и эффективному воспитанию. В первые годы правления она воспользовалась советом и помощью И. И. Бецкого для реформирования образования выходцев из высших слоев. Бецкой переработал учебный план Кадетского корпуса, чтобы сделать его воспитательным (а не только учебным) заведением для представителей правящего класса. Он намеревался воспитывать всесторонне образованных господ, при этом знакомил их с лучшими произведениями литературы, стимулировал их собственные творческие усилия в культурной сфере и пытался развить у них понимание личного достоинства и ценностей, отказываясь от строгой дисциплины и телесных наказаний и доверяя их чувству чести и стыда при оценке их поведения. Не остались без внимания и дочери дворян, поскольку они были будущими матерями и первыми учительницами своих детей, тех детей, которые должны были впоследствии принимать активное участие в судьбе страны и государства. Екатерина и Бецкой основали для них Смольный институт благородных девиц, прототип всех женских учебных заведений в 19 в. Кроме того, Бецкой основал учреждения для воспитания сирот и брошенных детей, которые должны были служить для создания «третьего сословия» из ремесленников и специалистов (и их жен).

Во второй половине своего правления Екатерина попробовала создать систему школ для горожан неблагородного происхождения. В 1782 г. она по рекомендации императора Иосифа II и Иоганна Игнатия Фельбигера (реформатора австрийской образовательной системы) пригласила в Россию Теодора Янковича де Мириево, проведшего школьные реформы Марии Терезии у сербов в Банате, и поручила ему организовать сеть народных училищ. В дополнение к этому Екатерина основала Комиссию народных училищ под председательством своего прежнего фаворита П. В. Завадовского, которая под руководством де Мириево разрабатывала правила и уставы для училищ: в каждой губернской столице должно было быть такое училище и, кроме того, учебные заведения для девочек. План не был полностью выполнен, но опорная сеть училищ послужила позднее основой для более широких реформ Александра I и может считаться первым шагом к созданию системы общественных школ, охватывающих все государство.

Высших учебных заведений, полученных Екатериной в наследство от ее предшественников, не коснулись коренные изменения. В Академии наук она продолжала поддерживать постепенную русификацию персонала и научных сотрудников. Академия имела хорошую репутацию на Западе, и под ее эгидой предпринималось все большее количество экспедиций, открытия и отчеты которых распространялись через «Ведомости» академии. Единственный университет в России был основан в Москве в 1755 г. При Екатерине он не очень процветал, поскольку его выпускники не получали преимущества при продвижении по службе, а это не привлекало в университет студентов из высших слоев общества. Однако был сделан новый шаг к тому, чтобы сделать учебу в университете более полезной для государственной службы — создана кафедра русского права. Ее первым заведующим был С. Е. Десницкий, выпускник университета в Глазго, где он слушал лекции Адама Смита. Наряду с лекциями по русскому праву (на русском языке), Десницкий знакомил своих слушателей и с английским общим правом, с сочинениями Блэкстоуна и, вероятно, с шотландским просвещением. Таким образом, он подготовил почву для пробуждения живого интереса к теориям английского и французского естественного права и политической экономии во время правления Александра I. Наконец, Екатерина вдохновила княгиню Е. Р. Дашкову на создание Российской академии, которая подобно Французской академии должна была заботиться о чистоте русского языка и способствовать его лучшему употреблению и изучению. Академия выпустила «Словарь русского языка», разные издания которого служили стандартным справочным пособием еще во времена Пушкина.

Безопасность и благосостояние, уровень которых поднялся благодаря законодательству Екатерины, а также покровительство двора вызвали расцвет искусства и литературы. Во-первых, в российских столицах и быстро развивавшихся общественных и культурных центрах в провинции появился довольно широкий круг зрителей и читателей. Двору подражали богатые вельможи, жившие в Москве, и видные должностные лица в губернских столицах (например, Г. Р. Державин в Олонце, А. П. Мельгунов в Ярославле). В частных домах в столице и в губерниях организовывали театральные представления, художественные галереи по примеру Эрмитажа создавались в столичных и загородных дворцах богатых дворян. Иностранные художники (например, Фальконе, Кваренги, Камерон), приглашенные в Россию, помогали развивать «европеизированный» неоклассический стиль в русской живописи, архитектуре и декоративном искусстве.

Гвардейский офицер и чиновник низкого ранга Н. И. Новиков стал первым профессиональным русским журналистом и издателем. Он издавал несколько журналов. Новиков сначала работал в Санкт-Петербурге, а после взятия в аренду типографии Московского университета перенес свою основную деятельность в старую столицу. Он издавал сатирические журналы, художественную литературу, исторические произведения, биографические словари. Он также учредил стипендии для перевода западноевропейской классики и издания серий, ориентированных в первую очередь на молодых людей и женщин. В 1783 г. Екатерина отменила государственную монополию на печатные издания и, таким образом, дала возможность частным предпринимателям (прежде всего книготорговцам немецкого происхождения) создавать издательские дома на коммерческой основе для удовлетворения потребности в легком чтении постоянно растущего круга читателей из всех социальных слоев. В России во время правления Екатерины II произошла «печатная революция». За короткое время русские получили доступ ко всей европейской литературе в переводах и к оригинальным русским литературным произведениям, количество которых постоянно росло.

Законодательная деятельность и экономическое развитие при Екатерине II привели, как мы уже видели, к формированию «буржуазного» общества, интересы которого не зависели от потребностей государства. Это было общество, принадлежность к которому определялась получением образования западного типа. Идеи немецкого естественного права и просвещения, которые в отличие от «индивидуализма, кичащегося собственностью», и прав личности в англо-французском просвещении ставили на первый план социальную солидарность и обязанности, оказали значительное интеллектуальное влияние на русскую элиту. Немецкие идеи больше подходили к русским условиям, поскольку были прочно связаны с традицией слепого повиновения всем богоугодным авторитетам. Естественно, немецкое просвещение, как и его англо-французский родственник, поощряло независимость индивидуума, если речь шла о развитии его материальных, духовных или моральных сил для социального прогресса. Но оно поддерживало не эмпирическую и механическую разобщенную картину мира, а скорее такую, которая рассматривала вселенную как нераздельное целое, в котором земное существование человека находилось в единстве со вселенной и с божеством. Наконец, немецкое просвещение нашло свое выражение и в языке, который был совершенно понятен обществу, нуждавшемуся в новой национальной культурной общности. Оно провозглашало независимость и ценность национальных форм выражения — главным образом лингвистически — в противоположность чужеродному космополитическому стилю, выражавшему иностранные ценности. То, что подходило немцам, стремившимся к освобождению от французского и латинского засилья, тем более подходило русским, которые, следуя реформам Петра, стремились к национальной дискуссии, выразившей бы их новый политический и военный статус в Европе. Неудивительно, что период правления Екатерины II принес с собой взрыв исторической полемики, которую стимулировала императрица, принимавшая активное участие в ней (например, своим «Антидотом», написанным в ответ на отчет о путешествии аббата Шаппе д’Отерош).

Культурно-религиозный кризис 17 века (то есть, раскол, см. главу «Алексей Михайлович») заложил основы индивидуалистического и спиритуалистического представления о религиозной жизни, и в моду вошла оживленная дискуссия о религии. В то же время потребность России в западной технологии и техническом персонале дала возможность пиетистским учебным заведениям Августа Германа Франке в Галле поставить своих выпускников на ответственные и важные позиции. Пиетизм Франке признавал, что успеху личного духовного прогресса способствует улучшение материальных условий при применении современной технологии и новейших научных достижений. Практическое светское воспитание, которое с самого своего зарождения при Петре I рекомендовалось молодым представителям русской элиты для подготовки к службе (например, в Академии наук, в Кадетском корпусе, в Морской академии и т. д.), было проникнуто духом пиетизма: личное духовное развитие, социальная и моральная обязанность служить обществу, безразличие к церковно-институциональным рамкам, практическая работа и технические знания. В середине 18 в. все больше молодых русских направлялись на учебу в зарубежные университеты, преимущественно в немецкие протестантские (например, в Лейпциге), где они находились под сильным пиетистским влиянием.

Болезненные культурные преобразования во время правления Петра I и падение морального авторитета церкви создали духовный вакуум в жизни многих образованных представителей высшего класса, находившихся на государственной службе. Пиетизм был только одним из направлений, помогавших заполнить этот вакуум. Во второй половине 18 в. мы наблюдаем также тягу к мистической, квиетической традиции православия, что наглядно показала духовная карьера таких влиятельных личностей, как Тихон Задонский и Г. Сковорода, и что выразилось в популярности религиозной и духовной поэзии (Ломоносов, Державин et dii minores). Поэтому неудивительно, что буржуазное общество образованных людей, формировавшееся в период правления Екатерины II, испытывало влияние этики социальной солидарности и ответственности, духовно-религиозного индивидуализма и характеризовалось эмоционально окрашенным усвоением идей немецкого естественного права, камерализма и шотландского просвещения. Поскольку пиетистский спиритуализм оставлял большой простор для эмоций и чувств, то нас не должна удивлять эмоциональная окраска, которая придавалась западным идеям в России и кристаллизовалась в «просвещении сердца», открытом для влияния Руссо, сентиментализма и, наконец, романтизма в литературе и идеализма в философии.

С другой стороны, мы знакомы с перепиской Екатерины II с Вольтером и знаем о ее интересе к Даламберу, Дидро и физиократам. Придворные в Санкт-Петербурге хвастались своим «вольтерьянством», а некоторые общались с фернейским «философом» и его приверженцами.

Без сомнения, французское просвещение привлекало многих представителей высшего дворянства. Оно было совместимо со светским скептицизмом, антиинтеллектуальностью и неуважением к религии, которое проявлялось в открытой насмешке над русским духовенством. Французские идеи в 18 в. были привлекательны для литературы, которая только что освободилась от традиционных и религиозных тем и соответствующей лексики и искала подходящие формы для выражения новых интересов и волнующих впечатлений от жизни в расширившемся мире, от радостного осознания богатства природы и обещаний естественных наук (например, дидактико-философские оды Ломоносова).

«Просвещение сердца» нашло свое отражение в создании масонских лож религиозной, спиритистской, моралистической и филантропической ориентации. Некоторые ложи в Москве, возглавлявшиеся И. Г. Шварцем, М. М. Херасковым, И. Тургеневым, имели тесные связи с воспитательными учреждениями и испытывали влияние Сен-Мартена и немецкой оккультной традиции. Наиболее известной фигурой этого движения был Н. И. Новиков, который считал себя учителем России, так как был активным издателем, и привлекал широкую и разнородную публику. В соответствии со своими религиозными и масонскими обязанностями он активно поддерживал филантропические начинания: организацию школ для детей бедноты, общественных столовых для нуждающихся и сирот. По еще не вполне ясным причинам Екатерина II чувствовала, что Новиков и его масонский кружок представляют опасность для ее правления. Хотя митрополит московский Платон подтвердил благочестие и православное мышление Новикова, императрица приказала его арестовать и провести расследование; его библиотеку конфисковали, издательскую и благотворительную деятельность прекратили. После освобождения Новикова сослали в имение под Москвой, где он жил до своей смерти (1818 г.) фактически под домашним арестом.

Другие масонские лидеры также были сосланы в свои имения, а ложи закрыты.

Пиетистское немецкое просвещение, «просвещение сердца», масонская филантропия — все это помогало образованному обществу увидеть недостатки современной жизни. Сатира и нравоучительные разоблачения стали главными формами критики и поддержки реформ. Бесспорными мишенями были глупость, с которой слепо имитировался западный (особенно французский) образ жизни, коррупция и злоупотребление властью, порочность и извращенность в личном поведении, невежество и дурной вкус среднего дворянина. Комедии Сумарокова, сатирические пьесы Фонвизина и Екатерины II, обличительный памфлет М. М. Щербатова, сентиментальные истории молодого Карамзина, критические журналы Новикова разоблачали недостатки русского дворянского общества, кото рое под тонкой оболочкой западного образования оставалось неотесанным, грубым и невежественным.

Животрепещущей темой было крепостное право, которое все сильнее осуждалось в Западной Европе как рабство. Понятия ценности, достоинства и прав личности провозглашались все громче и достигали самых отдаленных уголков Европы. В таких обстоятельствах было все труднее игнорировать тот факт, что русское крепостное право было практически эквивалентно рабству и что оно наносило жесточайший удар духовной целостности и достоинству человеческих существ, с которыми обращались как с животными. Восстание Пугачева также пробудило интерес к духовным поискам. Многие считали, что крепостной крестьянин был далеко не животным, а скорее ребенком, о психическом и моральном развитии которого необходимо заботиться.

Пока критика и осуждение крепостничества и других общественно-политических пороков не выражались в моральных понятиях и указывали только на отдельные слабости, либеральная (для своего времени) цензура Екатерины не вмешивалась. Однако эта ситуация изменилась, когда критика приобрела более откровенную политическую окраску и нацелилась на систему. Французская революция усилила страхи императрицы и привела к ужесточению цензуры и строгим репрессивным мерам. Наиболее известен случай с «Путешествием из Петербурга в Москву» А. Радищева, опубликованным в 1790 г. с разрешения цензора. Радищев был студентом Лейпцигского университета и после своего возвращения, продвинувшись по службе, занял высокую должность в правительстве (управляющий Санкт-Петербургской таможней). Он был человеком возвышенного образа мыслей, глубоко религиозным, со склонностью к спиритуализму. Его дебютом в литературе стали перевод «Voyage aux deux Indes» Рейналя и биография товарища по Лейпцигскому университету. «Путешествие» не только осуждало зло крепостничества, вскрывая при этом моральный вред, наносимый им как господам, так и крепостным, но и показывало неизбежность жестокой революции в случае, если благосклонный монарх немедленно не предпримет шагов для ликвидации крепостнической системы. Екатерина решила на примере Радищева дать наглядный урок другим: его арестовали и приговорили к смерти (четвертованием). Наказание было заменено ссылкой на каторгу в Сибирь. Ссылка в условиях 18 в. была бы не очень жестоким наказанием. Павел I разрешил Радищеву вернуться в столицу и снова занять свой пост, но в 1802 г. тот кончил жизнь самоубийством.

Случай с Радищевым, закрытие масонских лож и ссылка их лидеров, а также строгая цензура в последние годы правления Екатерины знаменовали собой водораздел между самодержавным государством и достигшим совершеннолетия буржуазным образованным обществом. Цензура и полицейские репрессии, естественно, заглушили их голоса, но это привело к отчуждению более молодого поколения от государства Екатерины. Теперь был открыт путь конфликту между репрессивным самодержавием, стремившимся к сохранению своей монопольной власти, и образованной, высоконравственной элитой, требовавшей социальных и организационных реформ и свободы слова. Последние годы Екатерины стали временем рождения интеллигенции, этого подлинно русского общественного слоя образованных людей, которые осуждали господствующую социальную и политическую систему. Поскольку репрессивные меры не давали открыто отстаивать реформы, они обратились к заговорам и революционной агитации. Была подготовлена сцена для революционного движения за освобождение от самодержавия, господствовавшего в России в 19 в.

Последнее в значительной мере объясняет негативную оценку Екатерины II и времени ее правления в русской историографии. Либеральные историки 19 и 20 вв. считали, что она «предала» просвещение, которому сама присягнула, и «либеральные» взгляды. Они обвиняли Екатерину в лицемерии, поскольку она не предпринимала радикальных шагов для улучшения судьбы крестьян и ограничения самодержавной власти. Радикально настроенные дореволюционные и советские историки рассматривали период ее правления только как общественно-политический триумф дворянства и высшую точку эксплуатации и угнетения крепостных. Однако некоторые монархически настроенные историки в начале 19 в. прославляли Екатерину и ее правление, поскольку она подняла Россию до положения европейской великой державы и обеспечила безопасность государства благодаря военным успехам и территориальным завоеваниям. Современники, особенно критики ее внешней политики (конкретнее — поляки и их союзники), и популярные историки 19 и 20 веков делали упор на ее самодержавном правлении и ее якобы «развратном» образе жизни. Такая историография, стремящаяся к сенсации, сформировала и образ Екатерины II в театре, кино и литературе. Только в последние годы, особенно на Западе, началось серьезное и беспристрастное исследование источников, позволяющее восстановить справедливость в отношении императрицы и достижений ее правления. Кратко подытожить их можно следующим образом: Екатерина дала России институциональные рамки, которые были необходимы для проведения экономической, социальной и административной «модернизации» страны в 19 в. Она дала обществу идеи и стимулы, сделавшие возможным развитие современной русской культуры на основе равенства с Западом.

Павел I, род. 20.9.1754 г., император с 6.11.1796 г., коронован 5.4.1797 г., умер 11/12.3.1801 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Петр III (21.2. [по н. с.] 1728 — 5.7.1762, император в 1762 г.), мать — Екатерина II (2.5. [по и. с.] 1729 — 6.11.1796, императрица в 1762–1796 гг.). 1-й брак в 1773 г. с Августиной-Вильгельминой (в России Натальей Алексеевной) Гессен-Дармштадтской (25. [по н. с.] 6.1755 — 15.4.1776). 2-й брак в сентябре 1776 г. с Софией-Доротеей (в России Марией Федоровной) Вюрттембергской-Мемпельгардской (25. [по и. с.] 10.1759 — 24.10.1828). Дети (от второго брака): Александр (I) (12.12.1777—19.11.1825, император в 1801–1825 гг.), Константин (27.4.1779 — 15.6.1831), Александра (29.7. 1783 — 4.3.1801), Елена (13.12.1784 — 12.9.1803), Мария (4.2.1786—11.6.1859), Екатерина (10.5.1788-9. [?] 1.1819), Ольга (11.7.1792-15.1.1795), Анна (7.1.1795-17.2.1865), Николай (I) (25.6.1796-18.2.1855, император в 1825–1855 гг.), Михаил (28.1.1798 — 28.8.1849).

Павел I считается одной из самых спорных фигур в русской истории. Если доброжелательные современники описывали его как «мудрого, великого и милосердного монарха», то уже для Александра Пушкина он был доказательством того, что «и в просвещенные времена могут рождаться Калигулы». В русской историографии 19 в. мнения о нем преимущественно отрицательные: правление Павла было временем «произвольных прихотей и насилия» (Н. К. Шильдер) и, кроме того, «самой бюрократической эпохой» (В. О. Ключевский) в истории русского государства, хотя император был не лишен и «черт определенного рыцарства». Советская историография присоединилась к этой преимущественно негативной оценке: еще в 80-х годах ленинградский историк Галина Принцева назвала Павла I «крайне противоречивой фигурой на русском престоле» и охарактеризовала его как человека «непредсказуемого поведения, неожиданных, сбивающих с толку перемен настроения и пристрастий». Для немецких историографов, занимающихся Россией, типично определение Отто Хетцша, который рассматривает четыре года, четыре месяца и шесть дней правления Павла как «интермедию». Тем самым его правление объявляется как бы эпизодом в истории царской империи между «просвещенным абсолютизмом» его матери Екатерины II и «конституционализмом» его сына Александра I. Только в последнее время в англосаксонской историографии предпринята попытка нарисовать дифференцированную картину стремлений и действий Павла.

По официальной версии Павел был сыном императора Петра III и его жены Екатерины Алексеевны, урожденной принцессы Софии Фредерики Августы Анхальт-Цербстской, будущей императрицы Екатерины II, Мальчик, которого его двоюродная бабка Елизавета рассматривала как законного наследника престола, вскоре после рождения был разлучен со своими родителями и воспитывался под непосредственным надзором императрицы. Павел был для нее не просто ребенком, а наследником престола, опекаемым самим государством, Мальчик рос в атмосфере грубых страстей и унизительных ссор, которые оказали влияние на развитие его личности- Лишившись отца уже в возрасте восьми лет, он был отстранен от серьезных занятий и какого-либо участия в государственных делах. Он был также изгнан из окружения своей матери; к нему, постоянно окруженному соглядатаями, с подозрением относились придворные фавориты.

Внешне Павел был скорее непривлекателен. Современники писали, что его фигура не очень бросалась в глаза, его вид не был величественным. Павел был маленького роста, лицо его, как видно на портретах того времени, «не относилось к красивым». Как утверждают, в пубертатном периоде уродство настигло его, «как злой недуг», и превратило детское лицо «в грубый лик с забавно вздернутым носом и толстыми губами», которое злые языки сравнивали с мордочкой пекинеса. Есть свидетельства о том, что в детстве он иногда говорил «действительно умные вещи», однако ему недоставало «порядка в мыслях» и «энергии логического мышления». Имея слабый характер и «чрезмерную фантазию», он был подвержен «пагубной склонности к болезненной, преувеличенной экзальтации», которая раздувала любое представление «до самого предельного размера» и любое настроение до «предельного рыцарского великодушия или же слепой страсти и тиранической ярости».

Бесспорно, что Павел получил прекрасное воспитание, которое проходило исключительно под знаком просвещения. Вследствие этого в молодые годы он был склонен к реформаторским стремлениям. Правда, после начала Французской революции модели самодержавного правления, по-видимому, произвели на него большее впечатление, чем идеи просвещения, так что он стал энергичным поборником неограниченного самодержавия. В остальном уже его учителя вынесли противоречивое суждение о своем питомце: с одной стороны, он считался умным и сообразительным учеником, который, как утверждали, мог даже стать «русским Паскалем»; с другой стороны — они сильно сожалели о его нетерпеливости и своенравии.

В 1773 г. Павел, которому только что исполнилось девятнадцать лет, женился на дочери протестантского ландграфа Гессен-Дармштадтского, своенравной семнадцатилетней принцессе Августине-Вильгельмине, которая после перехода в православие получила имя Натальи Алексеевны. Она умерла от родов 15 апреля 1776 г., и великий князь в том же году женился второй раз на семнадцатилетней принцессе Софии-Доротее Вюрттембергской-Мемпельгардской. С ней, получившей после необходимого перехода в православную веру имя Марии Федоровны, Павел жил в семейной гармонии. Рождение десяти детей, прежде всего двух сыновей: Александра (1777 г.) и Константина (1779 г.), осчастливило не только родителей, но и страстно желавшую иметь преемников мужского пола Екатерину II, которая лично заботилась о воспитании обоих внуков.

В 1781–1782 гг. Павел под именем графа Северного совершил путешествие, длившееся четырнадцать месяцев. Он посетил Австрию, Италию, Францию и Нидерланды, а также Швейцарию и Штуттгарт. Тогдашняя Европа, очевидно, показалась ему упорядоченным миром. Это представление особенно касалось Пруссии, короля которой Фридриха Великого русский великий князь безгранично почитал. Под впечатлением от личных встреч с Фридрихом Павел стал решительным поборником пропрусской политики России; он видел безусловные примеры для подражания в прусском военном деле и в прусском государственном управлении.

Самой большой проблемой Павла в то время, когда он был великим князем, была скука. С 1783 г. он предпочитал находиться в Гатчине, подаренной великокняжеской семье императрицей по случаю рождения дочери Александры. Там он не только посвящал себя семейной жизни, но и разрабатывал всевозможные планы усовершенствования государства и общества. Но охотнее всего он предавался своей страсти — игре в «солдатики»: он создал одетую в прусское сукно и обученную прусской тактике «армию», которая в 1796 г. состояла из почти 2400 человек, и в любое время года лично руководил ежедневной многочасовой строевой подготовкой.

С миром политических представлений наследника престола знакомят нас документы, составленные Павлом в конце 1787 — начале 1788 гг., когда он готовился к участию в войне против турок. Опираясь на свое специфическое восприятие Монтескье, он раскрывает себя как приверженца той точки зрения, что большая страна для «упрощения управления» нуждается в самодержавии, соединяющем в себе «силу закона» и быстроту единоличной власти. Он считает необходимым собрать, упорядочить и адаптировать старые законы, но не создавать новое уложение. Кроме того, он поддержал проект своего наставника Панина, который тот уже представлял Екатерине II в 1762 г. об учреждении Императорского совета, который должен был стоять на стороне монарха, обладавшего властью при принятии решений. Высказывания об отдельных «сословиях» раскрывали намерение ужесточить обязательную службу дворян и отменить их некоторые привилегии. О духовенстве говорилось, что оно заслуживает уважения только за распространение истинной божественной идеи, но не за распространение суеверий. От городского среднего сословия, занимавшегося промыслами, торговлей и ремеслами, Павел ожидал заботы о том, чтобы общество не страдало от дефицита чего-либо. Четвертое «сословие», крепостное крестьянство, следовало стабилизировать, признав «классом правоспособных подданных». Во внешней политике великий князь показал себя сторонником политики равновесия. Хотя он и считал Россию достаточно сильной для самостоятельного существования, но выступал за компромисс между государствами. Его практическая рекомендация в значительной степени определялась симпатией к Пруссии: учитывая идею Панина, наследник престола высказывался за «коалицию с державами Севера», потому что ее преимущество, по его убеждению, состояло в том, что эти государства больше нуждались в партнерстве с Россией, чем она сама, и что споры с ними из-за первенства исключены.

Из-за условий, поставленных Екатериной своему сыну, Павел вынужден был терпеть свое приниженное положение при санкт-петербургском дворе. В конце ее жизни эти условия стали особенно жесткими. Она решила не допустить великого князя к престолу. Екатерина испытала все средства, чтобы связать будущее России с сыновьями Павла, прежде всего с внуком Александром, которого она называла «своим завещанием России». Екатерина умерла 6 ноября 1796 г., не приняв соответствующих решений. Таким образом, по лаконичному замечанию Теодора Шимана, «бразды правления государства лежали на земле», и законный правитель, теперь император Павел I, мог взять их в руки, «и никто даже не мог попытаться поставить препятствие на его пути». В церемонии принесения присяга на верность примечательным было то, что присяга распространялась и на назначенного наследника, великого князя Александра Таким образом ликвидировался порядок, установленный Петром I, который предоставлял правящему монарху свободу в выборе наследника, независимо от действовавшего до тех пор по обычаю права первородства, и было восстановлено право на престолонаследие старшего сына и его линии. Это положение было утверждено 5 апреля 1797 г., в день торжественной коронации в соборе Успения богородицы в Московском Кремле и стало основным законом государства.

Во внутренней политике десятилетиями сдерживавшееся нетерпение «с силой взрыва» (В. Зубов) выразилось в мероприятиях, которые были не лишены противоречий и непоследовательности. Иностранная карикатура на императора, появившаяся в то время, была снабжена соответствующими противоречивыми надписями: слева от его изображения слово «порядок», справа — «контрпорядок», а на лбу «беспорядок». Однако нельзя недооценивать рациональные черты деятельности Павла, даже если в основе их лежали романтические представления. Под влиянием мыслей Сюлли, о том, что соблюдение законов является главной заповедью монарха, новый император, например, заботился об их кодификации и для этой цели в год своего воцарения образовал специальную комиссию, которая должна была систематизировать все имеющиеся законы; ее работа продолжилась при его преемнике и была закончена только в 1835 г.

Сознавая, что неэффективное управление может угрожать международному положению государства, Павел придавал большое значение политической централизации и бюрократической рационализации. При этом он уделял особое внимание центральным органам, которые с Петровских времен находились под руководством коллегий. Организационная структура государства и общества была подвергнута проверке и реорганизации: были восстановлены пять старых отраслевых коллегий (Камер-, Коммерч-, Берг-, Мануфактур-коллегии, а также Главная солевая контора), созданы Департамент уделов и новые ведомства Государственное казначейство, Управление водных сообщений, а также «Экспедиция государственного хозяйства, обеспечения иностранцев и крестьянского хозяйства». Очевидно, действия Павла были нацелены на полное преобразование всего центрального управления, которое должно было состоять не из коллегий, а из семи отраслевых департаментов (юстиции, финансов, военного, морского, иностранных дел, коммерции и казначейства) во главе с министрами, несущими личную ответственность.

Масштаб консервативных тенденций во внутренней политике Павла отражают усилия, направленные на то, чтобы привить своим подданным прямо-таки рабскую покорность. Примером является изданный в 1789 г. «Регламент Санкт-Петербурга», делавший иллюзорным городское самоуправление. Регламент превращал столицу государства в «казарму» (Г. Принцева). В указе точно устанавливался служебный и домашний распорядок дня жителей. Распорядок дня и всей жизни населения столицы, в том числе и дворянства, регламентировался и целым рядом более мелких полицейских распоряжений, за нарушение которых полагалось строгое наказание. С этой необычной мерой Павел связывал явное намерение изолировать своих подданных от идей Французской революции. Чтобы уберечь их от любых «якобинских» веяний, было прервано сообщение с зарубежными странами. Все частные типографии были закрыты, ввоз иностранных книг, нот и картин запрещен. Было, например, официально запрещено носить круглые шляпы и одежду по французской моде; нельзя было употреблять такие слова, как «нация», «конституция», «республика» или «гражданские права». Кроме того, Павел так «заботился» обо всех русских подданных, учившихся за пределами государства, что велел отозвать их назад.

Испытывая «маниакальную страсть» (X. фон Бехтольсхайм) к военному делу, Павел интенсивно занимался армией. Бросалось в глаза его стремление заниматься военными делами вплоть до мелочей, например, установлением норм для артиллерийских лошадей. В остальном он считал, что надежное преобразование армии гарантировала бы организация всех войск по образцу его гвардии в Гатчине. Генералы, например Суворов, которые противились проводимой «пруссификации», попали в опалу, в то время как преданные гатчинские друзья, такие, как Аракчеев, теперь делали карьеру. Первые реформаторские мероприятия касались преобразования гвардии и переустройства всей армии, в частности пехоты и кавалерии, для которых — с учетом опыта Семилетней войны — были изданы новые уставы. Ядро армии — пехота, кавалерия и гарнизонные части — состояло из почти 369 000 человек, на содержание которых государство должно было затрачивать 24,1 млн рублей, и было организовано «по типу будущих военных округов» (Е. Амбургер), разделено на двенадцать дивизий, названных по месту их дислокации в мирное время. В целом военные реформы Павла сводились к более четкой организации, быстрой мобилизации и большей маневренности армии, но имели целью также унификацию обучения и ликвидацию коррупции.

Изменения в церковной сфере, предпринятые в короткий период правления Павла, были нацелены, прежде всего, на более четкую и эффективную организацию. Так, в 1797 г. был учрежден юридический отдел с приведенным к присяге казначеем, а два года спустя определено, что границы епархий должны соответствовать границам соответствующих губерний. Кроме того, была проведена проверка соответствия церковного штата количеству, установленному уставом, с целью отправки «лишних» людей на военную службу. Павел также обращал внимание на то, чтобы Священный синод следил за «благонравностью» духовенства и посредством соответствующих указов заботился, например, о том, чтобы священники не принимали участия в крестьянских мятежах. В целом великодушное и щедрое поведение Павла, стремившегося к поддержке авторитета церкви, не только не привело к хорошим отношениям между государством и духовенством, но и еще больше способствовало низведению церкви до уровня «учреждения, обслуживающего государство» (М. В. Клочков).

Немецкий историк Карл Штелин причислял международные отношения Российской империи в конце 18 в. «к самым необычайным эпизодам политической истории России». Если Штелин хотел выразить этим, что ни в чем так не ощущалась неуравновешенность Павла, как в сфере внешней политики, то при этом он упустил из виду два момента: во-первых, император имел твердое намерение выступать на мировой политической сцене не только в роли зрителя, а во-вторых, с борьбой против «моральной чумы», распространявшейся с Запада, связана славная глава новой русской военной истории.

Объявленная первоначально политика невмешательства не воспрепятствовала энергичной борьбе Павла с Французской Республикой, угрожавшей, по его мнению, уничтожением всей Европе. Важную роль в этом сыграло его вступление в орден госпиталя святого Иоаннна (иначе орден иоаннитов, или Мальтийский орден). Решающее значение для этой авантюры имело, по-видимому, то, что после Французской революции Павел стал проявлять повышенный интерес к католической церкви и видел в ней плотину, которая «только и могла защитить Западную Европу от затопления революцией, и о которую могли разбиться волны революции». Кроме того, своим вступлением в орден он продолжал внешнеполитическую традицию Екатерины, которая уже во время первой турецкой войны поняла значение прочной позиции на Средиземном море и побуждала тогдашнего магистра ордена к союзу с Россией. Уже в 1797 г. Павел по случаю папской миссии ввиду угрожающей опасности со стороны Франции предложил ордену свое покровительство, и его предложение было с радостью принято. Через год, 10 сентября, с согласия папы он взял на себя руководство делами ордена, а 27 октября капитул русского Великого приорства избрал его Великим магистром ордена.

Папа Пий VI, по-видимому, надеялся на то, что с помощью такой необычной связи между рыцарским орденом и самодержавием расширит свое влияние на территории православной церкви, тогда как Павел, принимая новое звание, руководствовался в первую очередь идейными мотивами: положение Великого магистра позволяло ему проявить свое «рыцарство» западноевропейского средневекового толка и показать себя защитником чести всех европейских институтов и хранителем вековых традиций рыцарских союзов (Г. Принцева). Он хотел сделать Мальту своего рода школой контрреволюции для европейского дворянства и уже видел себя вождем победоносного крестового похода против революции. Император серьезно лелеял план сделать из Мальтийского ордена, получившего теперь права гражданства в России, образец рыцарской чести и достоинства с тем, чтобы все европейское дворянство проходило здесь испытательный срок в борьбе против революционных идей. То, насколько тесно Павел связывал судьбу России с орденом, демонстрирует такая деталь, как включение мальтийского креста в государственный герб России.

Император не избежал вооруженного конфликта с Наполеоном, занявшим остров Мальта по пути к Египту в 1798 г. Как полный энтузиазма защитник старого порядка в Европе, он играл активную роль в формировавшейся в Европе с 1798 г. Второй коалиции против Франции. Россия участвовала во Второй коалиции флотской эскадрой и экспедиционным корпусом сухопутных войск. Однако разные представления о целях восточного похода — Павел стоял за реставрацию прежнего соотношения сил, в то время как австрийская политика скорее преследовала экспансионистские цели — привели еще осенью 1799 г. к развалу русско-австрийского союза. Союз Павла с Англией также не был продолжительным. Внешний повод для разлада дали рыцари Мальтийского ордена, которые после капитуляции французского гарнизона ощутили себя британскими подданными. Когда англичане, нарушив прежнее соглашение, отказались оккупировать остров вместе с русскими, взбешенный Павел разорвал союз с Англией. Британско-русские торговые отношения были так же парализованы русским эмбарго. Ситуация обострилась до такой степени, что обе стороны начали готовиться к вооруженному конфликту.

Павел попытался вернуть себе простор для внешнеполитических действий с помощью двух инициатив: во-первых, попыткой в декабре 1800 г. возобновить направленное против Англии соглашение 1789 г. с Данией, Швецией и Пруссией о «вооруженном нейтралитете на море» для обеспечения свободного судоходства и торговли нейтральных государств («свободные корабли, свободные товары»); во-вторых, начатым в январе 1801 г., но не доведенным до конца авантюрным проектом отселения 22 500 казаков в Центральную Азию, чтобы оттуда наносили удары по английским владениям в Индии. В ходе «индийской авантюры» в январе 1801 г. было аннексировано королевство Грузия, по Гюнтеру Штеклу, «единственное долгосрочное приобретение сумбурной русской внешней политики при Павле I, практически незамеченное Европой».

После разрыва с Австрией и Англией Павел осматривался в поисках новых союзников для того, чтобы продолжить политику европейского равновесия. Следствием этого стало, на первый взгляд, неожиданное сближение с Францией. Его облегчило назначение Наполеона первым консулом: видя перспективу того, что и во Франции скоро снова появится (по сути) король, Павел отказался от предубеждения против республики, возникшей в результате революции. Он дал четкие указания по проведению переговоров: в Париже настаивать и на сохранении традиционного баланса интересов в Италии и Германии, и на неприкосновенности Османской империи В конце 1800 — начале 1801 гг. Павел сам вмешался в ход переговоров. При этом он прежде всего предостерегал Францию от Англии, склонял к политике изоляции островного государства и выдвигал соображения по поводу нападения на Британскую империю. Он представлял себе, что Наполеон мог бы высадиться на побережье Англии, в то время как Россия должна была напасть на Индию. По-видимому, русский император в конце своего короткого правления был готов отказаться от традиционной политики европейского равновесия и открыть Наполеону перспективу русско-французского господства над Европой.

Внешнюю политику Павла иногда называют непредсказуемой и капризной. Императора упрекают в том, что во внешних сношениях им руководил в первую очередь темперамент, а не разум; во внешнеполитической сфере проявилась «вся фантазия и неуравновешенность его существа» (К. Штелин). На это можно возразить, что внешняя политика Павла по существу определялась сложной ситуацией в Европе: его первоначальные планы сохранения русской политики нейтралитета путем соглашения с северными державами — Данией, Швецией и Пруссией, были нарушены вторжением Франции в Восточное Средиземноморье. Кроме того, усиливающееся нарушение европейского равновесия Францией потребовало осуществления политики в интересах России, которая — не в последнюю очередь благодаря вступлению самого Павла в Мальтийский орден — даже приобрела «идеологический размах» (Е. Оберлендер).

Очевидно, существовали разные причины для столь раннего возникновения замыслов заговора против императора. Прежде всего, Павлу, как видно, не удалось достаточно убедительно объяснить своему окружению внезапную смену своей внешнеполитической ориентации: от энергичного инициатора антинаполеоновской коалиции до союзника революционной Франции. Могла сыграть роль и заинтересованность русского поместного дворянства в экспорте зерна в Англию. Бросается в глаза, что образ мыслей главных заговорщиков был исключительно англофильским. К этому добавилось предпринятое впервые в истории России налогообложение дворянства. В атмосфере растущего недовольства группа дворян добивалась устранения непредсказуемого, по их мнению, императора. Как раз в год, предшествовавший убийству Павла, он своим поведением тирана еще больше восстановил против себя широкие круги общественности. «Тирания достигла своей высшей точки», — писал бывший вице-канцлер Панин, будучи уверенным в положительном отклике широких кругов аристократического общества на свою заговорщическую деятельность, не говоря уже о широком сообщничестве, охватывавшем практически всю петербургскую знать.

Заговорщики посвятили в свои намерения и наследника престола, великого князя Александра; без его согласия переворот не имел бы смысла. Великий князь сначала отклонил «проект бескровного переворота» (Т. Шиманн), но в повторных беседах согласился с необходимостью перемен, так что заговорщики могли посчитать это одобрением. Когда Павел захотел вызвать в столицу пресловутого Аракчеева, своего прежнего доверенного человека из Гатчины, то это дало заговорщикам желанный повод для решительных действий. Осуществить дворцовый переворот поручили уроженцу Ганновера генерал-лейтенанту Беннигсену, находившемуся на русской службе с 1770 г. Было предусмотрено заставить императора поставить свою подпись под манифестом, в котором говорилось, что он из-за своей болезни признает великого князя Александра соправителем. В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. заговорщики проникли в опочивальню Павла в Михайловском замке и попытались арестовать его. В ожесточенной рукопашной схватке император, пытавшийся избежать ареста, был жестоко убит гвардейским офицером.

Новость об убийстве Павла вызвала в столице, как и во всей стране «истинный восторг». Санкт-Петербург был похож на сумасшедший дом; вечером, как сообщали, во всем городе не осталось ни одной бутылки шампанского. По-детски радуясь, дворяне снимали с себя предписанную единообразную одежду и снова наряжались во фраки, круглые шляпы и любимые сапоги с широкими отворотами. Жители города радовались, что больше не нужно ночью занавешивать окна, чтобы скрыть вечерние развлечения, такие, как танцы или игра в карты. Все умы и сердца успокоились, как писал литератор А. С. Шишков, общество как бы возроди лось к новой жизни, освободилось от террора человека, который в течение четырех лет, не сознавая, что он делает, истязал царство, доверенное ему богом.

Двойственность Павла — «нашего романтического царя», как назвал его Пушкин в своем дневнике в 1834 г., — определила мнение о нем как современников, так и историков. По оценке современника Павла, шведского политика Густава Магнуса Армфельдта, он соединил «с невыносимостью и жестокостью армейского деспота известную многим справедливость и рыцарство в то время мятежей, переворотов и интриг». Историк Теодор Шиманн также выделял противоречивые черты в характере Павла, указывая, с одной стороны, на его духовно-нравственное высокомерие («он считал себя призванным играть во всем роль судьи»), а с другой — говоря о мании величия, которая никак не давала ему оценить «границы возможного». В этом для Шиманна заключалось объяснение того, почему «несчастный царь» не мог создать ничего прочного: хотя ему удавалось «ломать и гнуть» людей, он не мог вызвать «отклик в их душах». По этой традиции период правления, длившийся меньше пяти лет, называют «сколь реакционным, столь и ненужным». Такая точка зрения недооценивает тот факт, что в напряженных отношениях между усилением власти во внешней политике и давлением реформ во внутренней политике, центральной проблемы русской истории со времен Петра Великого, время правления Павла было слишком коротким, чтобы оставить прочный след. Тем не менее, по замечанию Теодора Шиманна, можно обнаружить достойное внимания последствие его короткого правления: представление Павла о том, что задача благородной политики состоит не в следовании особым интересам, а в твердом осуществлении взвешенных этических принципов. Это политическое кредо все-таки казалось его преемникам «настолько возвышенным и, наконец, настолько естественным», что они придерживались его в течение более чем полувека.

Александр I, род. 12.12.1777 г., император с 12.3.1801 г., коронован 15.9.1801 г., умер 19.11.1825 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Павел I (20.9.1754–11/12.3.1801, император в 1796–1801 гг.), мать — Мария Федоровна (София Доротея Вюрттембергская-Мемпельгардская) (25. [по н. с.] 10.1759–24.10.1828). 28.9.1793 г. вступил в брак с Луизой Марией Августой (в России Елизаветой Алексеевной) Баден-Баденской (13.1. [по н. с.] 1779–4.5.1826). Дети: Мария (18.5.1799–27.7.1800), Елизавета (3.11.1806-30.4.1808).

Александра I, правившего Россией в эпоху Наполеона и во время начавшейся европейской реставрации, уже его современники считали очень переменчивой и по меньшей мере противоречивой личностью. Даже самому ближайшему окружению многое в нем казалось почти несовместимым, часто даже необъяснимым: царь мог воодушевиться аб страктными идеями просвещения и одновременно отстаи вать традиционную законность своего правления. Во внеш ней политике он следовал общеевропейским идеалам и в то же время мог усиливать русский экспансионизм, при чем нерешительность часто чередовалась с политической целеустремленностью. Не менее контрастной представлялась его советникам приверженность императора созидательному принципу разума, с одной стороны, и его некритичное увлечение мистицизмом начала 19 в. с другой. Различными были и оценки императора: от презрительной характеристики Наполеона, назвавшего его «византийским греком», до благоговейной веры русского народа в то, что император не умер в 1825 г., а, простившись со столицей, стал вести жизнь святого отшельника.

Очевидно, Александр подходил не только для того, что бы быть для современников источником православного народно-религиозного мифотворчества. Не говоря уже о разнообразных популярных жизнеописаниях, даже научные биографии не очень четко изображают его личность: не объясняются ли значительные противоречия в характере и политике Александра тем, что он вынужден был разрываться между просвещенным двором своей бабушки Екатерины II в Санкт-Петербурге и мрачной военной резиденцией своего деспотичного, ненавидимого императрицей, отца, будущего Павла I, в Гатчине? Даже самые близкие к нему люди в конце концов пришли к мнению, что император по привычке постоянно скрывал за многообразием ярких поступков свою сущность. Или, скорее, в противоречиях его скрытной личности отражались крайне различные и практически несовместимые требования времени, структурные ломки эпохи, проблемы перехода от традиционного общества к современному, рубеж между которыми в Европе пришелся примерно на 1800 г.

Без сомнения, ранняя социализация Александра уже создала те предпосылки, которые позволили структурным противоречиям эпохи проявиться в его личности. Благодаря многообразию влияний в процессе воспитания личность Александра резко отличается от личности его младшего брата — впоследствии неожиданно ставшего наследником — Николая I, которого готовили к военному поприщу и который противостоял новым временам прямолинейными репрессиями как внутренними, так и внешними.

Во время правления Александра Россия представляла собой империю, которая в соответствии с общественной традицией большей частью сохранила организационную форму 18 в.; импульсы, побуждающие к преобразованию, она получала в основном извне. Участие двора в решении всех центрально-европейских вопросов было не только проблемой ранга в международных отношениях, но одновременно содержало в себе постоянный вызов экономической, социальной и внутриполитической ситуации в России на рубеже 18 и 19 вв.

В узком смысле Россию с точки зрения внешней политики как на западе, так и на юге можно было считать консолидированной уже до воцарения Александра. В результате продолжительной территориальной экспансии к началу века она являлась государством этнически разнообразным, с совершенно неоднородными социальными и политическими структурами. Позднейшие конституционные особые права для великого княжества Финляндии, королевства Польши и в то же время для Бессарабии являются выражением гетерогенности правления на окраинах страны; к такому многообразию на уровне управления можно также причислить и особое положение Сибири, которая со времени реформ 1822 г. имела большую степень модернизации, чем центральные области России. Соединительным элементом в этом административно и этнически гетерогенном обществе, в котором «московиты» составляли едва ли половину населения, как правило, становилась кооперация сформировавшейся раньше политико-социальной элиты на аннексированных территориях с верхушкой русской администрации; стабильная принадлежность к ведущему социальному слою до польского восстания 1830–1831 гг. была важнее, чем принадлежность к особой региональной этнической группе.

В экономике, быту и управлении на более низких уровнях, чем государственный, продолжал отчетливо доминировать аграрный сектор: во время правления Александра 1 только около четырех процентов населения жило в городах, причем современный Санкт-Петербург и богатая традициями Москва, насчитывавшие примерно 300 000 жителей, образовывали два центра. Все другие центры, по западноевропейским масштабам, были городами весьма средней величины. Около двух процентов населения принадлежали к дворянству, примерно столько же — к духовенству и поднимающимся городским средним слоям. Положение крепостных до воцарения Александра I почти не изменилось с последнего десятилетия 18 в.: почти половина в частном, другая — в государственном владении. Они представляли собой слой, который за счет своих повинностей содержал собственных господ, государственную казну, армию и церковь и, тем самым, нес основное бремя государства.

Иностранцы, особенно немцы, французы и британцы, играли в администрации, образовании и армии (впрочем еще до правления Александра) роль, которую нельзя недооценивать. В большей степени это касалось внешней торговли, которая вплоть до начала 19 в. традиционно велась почти исключительно через Балтийское море и лишь в незначительной степени через вновь основанные порты на Черном море. Мануфактурное и фабричное производство еще во времена Екатерины возросло по сравнению с прежним уровнем в три раза; при Александре сохранился традиционный способ производства; как технологические, так и социальные изменения, происходившие в Западной Европе, практически не затронули русское аграрное общество на всей территории вплоть до западных областей государства: в городах, за пределами обоих центров, не образовался достойный упоминания средний слой; поместное дворянство, со своей стороны, брало на себя эту функцию, но без преемственности в обществе.

Культурная модернизация, появление литературно-публицистической общественности, сближавшие Россию с Западом, ограничивались образованными слоями общества и оставались закрытыми для основной массы населения. Последняя полностью находилась под идеологическим влиянием православной церкви, которая зависела от царской власти. Зажиточное дворянство, освобожденное от обязательной службы, могло, независимо от предлагаемых государством возможностей в сфере науки и образования, рецептивно или активно, в самой России или во время продолжительных зарубежных поездок усваивать западноевропейские идеи и формировать свое собственное культурное самосознание вне императорского двора Под влиянием австрийской школьной реформы в уходящем 18 столетии возникла концепция единого для всей страны ступенчатого школьного образования, которая, правда, была реализована только во второй половине 19 в.

Александр I родился 12 декабря 1777 г. Его родителями были великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I, и Мария Федоровна, урожденная София-Доротея Вюрттембергская. В 1793 г. он женился на Луизе Баден-Баденской (в России Елизавете, 1779–1866). Александр Павлович рос в эпоху европейского просвещения, к которому он имел широкий доступ при дворе Екатерины II. Резиденция его отца, напротив, была проникнута духом военной муштры и парадомании. Противоречия, возникшие вследствие постоянного выражения лояльности к столь разным личностям, которые одновременно олицетворяли диаметрально противоположные принципы, без сомнения, сделали его в определенном смысле заложником, но, с другой стороны, дали ему шанс остаться просвещенным монархом традиционного общества, способным действовать в запутан ных условиях начавшейся европейской модернизации.

Воспитание наследника престола шло традиционными путями при дворе Екатерины II. Родители поначалу не оказывали на него сколько-нибудь заметного влияния. Участвовавшие в воспитании люди представляли разные политические течения: верховный надзор над воспитанием Александра был поручен генералу Н. И. Салтыкову (1736–1816), который считался последовательным приверженцем принципа царского самодержавия; принципы Французской революции, хотя и в умеренной и прием темой для придворного общества форме, представлял радикал либерал, швейцарец Ф. С. де Лагарп (1754 1838).

Дворцовый переворот, приведший Александра к власти 12 марта 1801 г., закончился убийством его отца Павла (см. главу «Павел I»), Новость подействовала на молодого наследника престола, который, очевидно, не планировал и даже не предвидел такого события, ошеломляюще; Александр думал о том, чтобы отказаться от трона. Этот мотив постоянно возникал во время его правления и был заложен еще в бытность его наследником престола, однако так никогда и не стал окончательным решением. Под эгидой предводителя дворцового переворота, графа П. Палена, новый самодержец начал свою политическую реформаторскую деятельность.

Первоначально административная активность молодого императора выразилась в ряде символических действий, которыми он подчеркнуто хотел отмежеваться от политики своего отца и предшественника Павла. К ним, наряду с многочисленными исправлениями допущенных несправедливостей, относился манифест по поводу восшествия на престол, в котором он заявлял о возврате к политическим принципам Екатерины II, то есть к просвещенной форме абсолютизма в противоположность деспотии Павла. Этот манифест отвечал запросам совершенно различных групп: и тех, кто придерживался принципов дворянского консерватизма, и тех, кто был сторонником современной европейской философии. Такая возможность интеграции покупалась ценой явной нечеткости программы, оставлявшей в тени концептуальные контуры будущего правления.

В структурном отношении большое значение надолго приобрели административные реформы, в частности касавшиеся правительственной верхушки, которые были начаты в 1802–1803 гг. В этой связи Александр с четырьмя советниками — А. Чарторыйским (1770–1861), П. А. Строгановым (1772–1817), Н. Н. Новосильцевым (1761–1836) и В. И. Кочубеем (1768–1834), образовал своего рода кружок для выработки программы. Все четверо представителей польского и русского высшего дворянства принадлежали к санкт-петербургскому придворному обществу; без ущерба для своих современных либеральных воззрений они видели в сохранении самодержавия главный фактор стабильности многонационального государства в эпоху общественных преобразований. «Неофициальный», или тайный, комитет, собиравшийся в течение двух лет на нерегулярные заседания, никоим образом не олицетворял собой орган для принятия политических решений, он скорее осуществлял при Александре I консультативную функцию. Политический вес и личные связи его членов с царем имели, независимо от неформального статуса, существенное значение для санкт-петербургского правительственного аппарата. Планировавшиеся Александром реформы касались, в частности, тех областей, степень модернизации которых резко отличалась от западноевропейских условий; это относилось, прежде всего, к аграрному сектору и организации политического центра государства Деятельность комитета была направлена на дальнейшее развитие образования, которому в перспективе придавалось особое значение для общественного прогресса.

Мероприятия, унифицировавшие иерархию системы образования от уездной школы до университета и распространившие ер на шесть образовательных округов, а также намерение связать повышение по службе с получением определенных аттестатов, натолкнулись на явное консервативное сопротивление: в конце концов назначение дворянских детей на высокие государственные должности было поставлено в зависимость от успешной учебы в Москве или одном из новых университетов (Вильна, Дерпт, Харьков, Казань, с 1819 г. Санкт-Петербург), что поставило под вопрос преимущество, дававшееся происхождением. Страх перед широкой дворянской оппозицией определил также обсуждение аграрного вопроса в «тайном комитете»; им объясняется и крайняя осторожность политических шагов Александра I в этом вопросе. По желанию самодержца, нашедшему свое кодифицированное выражение в «Указе о свободных хлебопашцах», освобождение крестьян в правовом смысле было только добровольным действием отдельных землевладельцев: в отношении центральных областей России Александр сознательно принял линию своих предшественников, а его долгосрочные просветительские амбиции ограничились окраинными провинциями государства. В Эстляндии, Лифляндии и Курляндии в последующее десятилетие (1816–1819) крестьяне хотя и были лично свободными, но, не имея земли, оставались в оковах прежней экономической зависимости. Традиционная структура России, в которой дворянство несло на себе существенную часть государственной организации, без ущерба для ограниченного царского стремления к реформам поставила четкий рубеж модернизации, преодоленный только в 1861 г. на фоне значительно более драматичных экономических и политических условий.

Существенной для дальнейшего развития внутренней структуры Российской империи вплоть до 20 в. являлась реформа верховных органов власти. В соответствии с планами «тайного комитета» был основан ряд отраслевых министерств, образованных из прежних коллегий или их департаментов, реформа которых закончилась в 1812 г. Речь идет о министерствах внутренних дел, иностранных дел, финансов, коммерции, юстиции, военно-сухопутных сил, морских сил и народного просвещения. Правда, комитету министров было далеко до ранга западноевропейского кабинета, о чем свидетельствовало хотя бы отсутствие премьер-министра. В персональном составе министерств Александр I наряду с либеральными деятелями совершенно однозначно учитывал и консервативных политиков, причем прогрессивные силы, прежде всего А. Чарторыйский, вынуждены были уйти в отставку еще до открытой реакции, начавшейся в 1812 г. Если эти реформаторские шаги уже несли на себе отпечаток самодержавной власти, то это касалось в первую очередь нового определения функции сената, в котором Александр сознательно исключил возможность появления даже зачатка консультативного представительного органа для всей территории империи.

В таком контексте находился и проект конституции 1809 г., имевший оба основных признака всех стремлений Александра к обновлению: за широким современным проектом последовали скромные, почти робкие, но в любом случае определенно традиционные шаги для преодоления очередных политических проблем. Для разработки концепции Александр выбрал из среды правительственной бюрократии человека, ставшего ключевой фигурой поздних реформ: своего личного секретаря М. М. Сперанского (1772 1839). Предложение Сперанского, касавшееся преобразования российского центрального управления, исходило из трех принципов: во-первых, естественно, сохранение царского самодержавия, во-вторых, организация государственного управления на принципах административной рациональности и, в-третьих, ограниченное участие общества в управлении. В соответствии с представлением о безраздельном суверенитете, который, как и прежде, оставался в руках русского императора, вновь созданная государственная дума должна была играть консультативную роль в законодательном процессе. Результаты реформы оказались скромными; возникший в 1810 г. Государственный совет контролировал только законодательные мероприятия и не обеспечивал участия общества в управлении.

Сперанский, сын священника, являл собой совершенно новый тип бюрократического реформатора. Он сделал стремительную карьеру в министерстве внутренних дел, за короткое время (1802 1807 гг.) дослужившись до заместителя министра. В таком качестве он встретился с Александром I в 1807 г. Сперанский был, с одной стороны, надежным сотрудником со времени ранних реформ, а с другой — не принадлежал к высшей аристократии. Он всегда оставался хотя и блестящим, но зависящим от самодержца администратором. То, что Сперанский пользовался полным доверием Александра I, доказывает тот факт, что ему было поручено решение такой фундаментальной (откладывавшейся со времен Екатерины II) и остро стоявшей проблемы, как оздоровление государственных финансов, в конце концов потерпевшее неудачу из-за потребности в деньгах для антинаполеоновских походов. Вопросом постоянного дефицита государственных доходов Александр I интенсивно занимался все второе десятилетие своего правления; наконец, в 1819 г. он попытался для увеличения налоговых поступлений осуществить частичную либерализацию внешней торговли. Это, однако, было явно враждебно встречено поместным дворянством и представителями зарождающейся промышленности на западе России; мера была пересмотрена в 1822 г. В этом таможенном вопро се, как и во всех реформаторских замыслах периода правления Александра I, проявилась необыкновенная узость пространства для и без того уже робких стремлений к переменам. Так же, как и попытки модернизации национальной валюты, государственных финансов и внешней торговли потерпел неудачу последний проект конституции в конце второго десятилетия правления. Проект Новосильцева, друга юности императора и реформатора первых лет его правления, ничего не достиг в конституционном отношении и только способствовал повышению эффективности чисто административной структуры. После этого царь в начале двадцатых годов еще всего лишь раз предпринял попытку повышения эффективности работы министерств, то есть своего правительственного аппарата.

Александр в своем правлении следовал политической традиции Екатерины II. В то же время его робкие и часто неудачные усилия установить во всем государстве единые принципы административной и экономической рациональности придают его правлению в наступившем 19 в. вполне современные политические черты.

Растущая напряженность в отношениях с Францией непосредственно сказалась на внутренней политике России Дворянская оппозиция, недовольная созданием но французскому образцу лицея в Царском Селе, как, впрочем, и всей реформой образования, теперь сделала подготовленный Сперанским в 1812 г. проект Гражданского кодекса, составленного под сильным влиянием кодекса Наполеона, поводом для решительного и успешного удара по реформаторским тенденциям, характерным для первого десятилетия правления Александра. Политический крах всемогущего статс-секретаря Сперанского стал символом идеологического перелома не только в этом десятилетии, но и во всем правлении Александра.

Как и период реформ, наступившее время реакции имело своих выдающихся представителей. Это, однако, были не новые люди, неожиданно появившиеся на политической арене, а скорее многолетние друзья Александра, выступившие теперь на первый план: противоречивости личности царя с самого начала соответствовала неоднородность круга его политических советников. Символической фигурой этой фазы стал А. А. Аракчеев (1769 1834), с которым Александр был хорошо знаком еще при жизни своего отца Павла.

Аракчеев, не обладавший сколько-нибудь значительной силой личного воздействия, после стремительной и прямой военной карьеры стал преданным исполнителем приказов самодержца и благодаря этому поднялся до заместителя председателя комитета министров. И после 1812 г. Аракчеев в политическом отношении не вышел из тени своего государя, он отчетливо проявил себя только в организации военных поселений, как презирающий людей мастер шагистики. За этим стояло осуществлявшееся с 1817 г. переселение солдат, которые должны были в мирное время заниматься сельскохозяйственными работами. Добрые намерения из-за военной муштры, наложившей отпечаток на все стороны жизни поселений, превратились в горький фарс, а просуществовавшие до 1856 г. поселения стали символом ненавистной «аракчеевщины». Другим представителем реакции во второй половине правления Александра стал друг его юности Л. Н. Голицын (1773–1844), которому в 1803 г. был поручен государственный надзор за церковью. Он был приверженцем очень узкой обскурантистской религиозной идеологии. Под его влиянием происходили идеологическое закабаление академической науки и преследования многочисленных, прежде всего иностранных, либеральных ученых по политическим мотивам.

Цензура подавляла быстро развивавшийся русский литературный рынок. Однако се активность не ограничивалась политически неблагонамеренными и просветительскими философскими публикациями, а распространялась и на художественные произведения. Ее жертвой становился даже А. С. Пушкин (1799 1837). Содержание движения пробуждения, которое поддерживалось официально разрешенным Британским библейским обществом и его русским филиалом, образованным в 1812 г., стало официальной идеологией второй половины правления Александра I. То, что царь был близок к движению пробуждения, видно по явному содействию с его стороны Русскому библейскому обществу, но, кроме того, это проявлялось в предоставлении свободы действий Голицыну, его первому председателю, а также его ярым поборникам в области образовательной политики. В следующие годы это отразилось и во внешней политике, в которой действия Александра I после 1812 г. представляли собой смесь политического расчета и сознания своей мессианской роли в масштабе Европы.

В противоположность его будущей роли «спасителя Европы» в наполеоновских войнах, первые годы правления Александра I были посвящены тому, чтобы сохранить, а по возможности даже упрочить положение России как европейской великой державы в условиях конфликта между французской и британской политикой гегемонии. Сразу после вступления на престол царь попытался избежать выбора одной из двух главных сторон конфликта — Англии или Франции. На основе международных договоров он старался добиться баланса интересов с Великобританией, но одновременно путем тайных переговоров с наполеоновской Францией стремился к сохранению позиции России в германской империи и в Леванте. При этом он, в контексте своих многообразных династических связей с немецкими дворами, использовал в ходе территориального преобразования Германии свое положение имперского князя, чтобы подчеркнуть господствующую роль России по отношению к Франции, осуществлявшей экспансию. Эта политика лавирования надолго усложнила отношения с обоими государствами. Поэтому Александр I сначала решился на явное участие России в третьей антифранцузской коалиции с Англией, Швецией, Австрией и Пруссией в 1804 г. После военных побед Наполеона над войсками этого союза в 1805–1807 гг. Александр был вынужден совершить резкий внешнеполитический поворот: в Тильзитском мирном договоре (1807 г.) он признал главенство Франции над всем европейским континентом, обязался участвовать в наполеоновской континентальной блокаде, согласился с потерей позиций на Средиземном море, а также с основанием великого герцогства Варшавского, ориентированного на Францию. Встреча обоих императоров, до тех пор враждебно настроенных друг к другу, посреди Немана (Мемеля) в июне 1807 г. символизировала временный, хотя и отягощенный растущим напряжением внешнеполитический компромисс между Францией и Россией. Несмотря на сопротивление внутри государства, царь последовательно придерживался этого союза, поддерживал континентальную блокаду, хотя Россия принимала в ней крайне незначительное участие. Континентальная блокада была весьма обременительна для русского экспорта, но в то же время обеспечивала существование Пруссии, тесно связанной с Россией. Александр использовал новый союз для того, чтобы активизировать действия против традиционного противника России на севере, Швеции, которая отказалась присоединиться к наполеоновской континентальной блокаде из-за своих интенсивных торговых отношений с Англией. После нескольких военных операций России удалось в 1809 г. надолго присоединить к территории империи всю Финляндию и занимающие стратегическое положение Аландские острова. Здесь Александру, как великому князю Финляндскому, представился шанс для реализации одного из своих периферийных конституционных проектов.

Русская внешняя политика за пределами Европы оставалась менее успешной. Так, ей не удалось добиться перемирия с Османской империей, которая по настоянию Наполеона находилась в состоянии войны с Россией. По этой причине, при повторном свидании двух императоров в Эрфурте (октябрь 1808 г.) экспансионистские стремления России на Балканах поначалу не достигли успеха, несмотря на согласие французской стороны. Только в 1812 г. удалось закрепить присоединение Бессарабии мирным договором с Турцией. Утопические планы Наполеона в отношении раздела мира между Францией и Россией, а также совместного вторжения в Индию морским и сухопутным путем сопровождали эту фазу временного русско-французского согласия, которое, однако, с самого начала было непрочным, поскольку противоречило фундаментальным интересам европейской политики, равно как и внешнеэкономическим интересам восточно-европейской великой державы. После возобновления военного противостояния Александр, хотя и стал на сторону Наполеона, но отказался от участия в военных операциях за пределами Польши. Возникший позднее проект брака Наполеона с одной из сестер самодержца, неудавшийся из-за дипломатических мелочей, свидетельствовал о возраставшей с 1810 г. напряженности в русско-французских отношениях. Союз с Швецией, направленный против Франции, и соглашение с Великобританией о позиции России в отношении Османской империи позволили уже в первые месяцы 1812 г. распознать новую смену внешнеполитического курса, которой во внутренней политике соответствовало свержение Сперанского.

В июне 1812 г. Наполеон начал военное вторжение в Российскую империю, которое закончилось катастрофой зимой после пожара Москвы. Уничтожение основной массы великой армии и бегство ее остатков, впереди которых инкогнито поспешил на запад французский император, привели к образованию антинаполеоновской коалиции. Ее войска после многочисленных сражений, в том числе битвы народов под Лейпцигом (1813 г.), заняли Париж (1814 1815 гг.). Было покончено с нацеленной на запад гегемонической политикой буржуазно-имперской Франции на европейском континенте. Благодаря ведущей идеологической, внешнеполитической и военной роли России в этом процессе Александр приобрел славу «спасителя Европы».

Военные успехи 1813–1815 гг. дали Александру I возможность распространить традиционную роль «судьи Германии» в духе великодержавной политики на всю Европу. Царь использовал время, прошедшее с первого Парижского мира (30 мая [по н. с.] 1814 г.) для многочисленных попыток сохранить господствующую роль Российской империи. Однако при этом он столкнулся — в частности, в польско-саксонском вопросе, который привел прежних союзников на грань новой войны, с заметным сопротивлением других ведущих европейских государств, которые не хотели мириться с тем, что Россия может стать государством, доминирующим в Европе, каким прежде являлась Франция. Царь продемонстрировал готовность довольствоваться основной частью герцогства и связать его, как неполное «королевство Польша» личной унией с русским государством, снабдив, кроме того, одной из самых либеральных конституций.

Россия вышла из Венского конгресса в целом окрепшей, хотя ее гегемонические амбиции были явно ограничены сбалансированной системой государств, возникшей в результате заключенных соглашений. Александру I все же удалось поставить Российскую империю на господствующую позицию в Восточной и Центральной Европе, так как продолжавший существовать раздел Польши вынуждал обе германские державы — Австрию и Пруссию — к постоянному внешнеполитическому согласию с санкт-петербургским двором.

Внутренняя задача Александра 1 нашла свое выражение в политическом мистицизме созданного 26 сентября (н. с.) 1815 г. союза законных христианских правителей, «Священного союза», в который вступило большинство государств, присутствовавших на Венском конгрессе. Политическая мистика имела под собой рациональный расчет: царь претендовал на идеологическом уровне добиться того, в чем ему было отказано на поприще международной политики — доминирующей позиции России. «Священный союз» после улаживания территориального вопроса в Европе знаменовал собой начало континентальной реставрации, оттеснения либеральных идей и проектов конституций, что отразилось в конференциях европейских великих держав в Аахене (1818 г.), но прежде всего в Троппау (1820 г.), Лайбахе (1821 г.) и Вероне (1822 г.). Он создал программные рамки для подавления современных политических идей. То, что законность правления имела преимущество перед ценностями христианско-политической практики, очень ясно показало греческое восстание 1821 г. И здесь решение Александра I, как уже бывало в случаях столкновений центральных внутренних интересов, было в пользу традиционной легитимной власти мусульманского султана, а не революционных православных греков.

Последние годы правления Александра, несмотря на очередные и опять-таки нереализованные конституционные планы, определялись как во внешней политике, так и во внутренних делах неоабсолютистскими принципами законности. Они в свою очередь опирались на фанатический мистицизм европейских движений пробуждения в их русском варианте и были возведены в ранг государственной идеологии, примыкавшей к православию.

С этими реставраторскими тенденциями ярко контрастировал тот факт, что активное знакомство представителей русского дворянского общества с западными идеями и общественными отношениями во время наполеоновских походов и последующего периода оккупации Франции не осталось без последствий. Главным образом в офицерском корпусе уже во втором десятилетии правления Александра I начал накапливаться отчетливый либеральный потенциал. Однако его обладатели практически не выделялись среди русской общественности, они также не играли заметной роли в санкт-петербургском придворном обществе. Не надеясь на то, что в России когда-нибудь будет либеральный царь, они сначала организовывались в тайные кружки («Союз спасения», 1816 г., «Союз благоденствия», 1818 г.), которые затем объединились в свободные надрегиональные союзы (Северное общество, Южное общество, Общество соединенных славян). Александр знал об этих движениях, но, очевидно, не воспринимал их как угрозу своему правлению.

Когда самодержец внезапно умер 19 ноября 1825 г. в Таганроге, куда он (сам также нуждавшийся в отдыхе) сопровождал летом больную императрицу, оказалось, что он никак не урегулировал вопрос преемственности на престоле. Отказ от престола среднего брата Константина (см. главу «Николай I») держался в тайне, в результате чего общественность не понимала причины перехода власти к следующему брату Николаю. Этой ситуацией воспользовались члены либеральных тайных союзов, начавшие 14 декабря военный мятеж, восстание декабристов. Восстание, однако, осталось офицерским бунтом и, не имея поддержки даже среди населения столицы, окончилось провалом в Санкт-Петербурге уже через несколько часов, а в других частях страны через несколько дней. С подавлением восстания, преследованием и осуждением его участников исчезли последние надежды на модернизацию Российской империи, которая при восшествии Александра на престол являлась неформальной правительственной программой, по крайней мере на уровне деклараций. Преемник Александра Николай I был лишен противоречий, характерных для его брата. Стоявшая со времени воцарения Александра I проблема преодоления традиционных структур, общественного преобразования России в соответствии с уровнем европейского развития оставалась нерешенной еще в течение многих лет после его смерти.

Николай I, род. 25.6.1796 г., император с 14.12.1825 г., коронован 22.8.1826 г., умер 18.2.1855 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Павел I (20.9.1754 — 11/12.3.1801, император в 1796–1801 гг.), мать — Мария Федоровна (София Доротея Вюрттембергская-Мемпельгардская) (25. [по н. с.] 10.1759 — 24.10.1828). 1.7.1817 г. вступил в брак с Фридерикой Луизой Шарлоттой Вильгельминой Прусской (в России Александрой Федоровной) (12.7. [по н. с.] 1798—19.10.1860). Дети; Александр (II) (17.4.1818 — 1.3.1881, император в 1855–1881 гг.), Мария (6.8.1819-9.2.1876), Ольга (30.8.1822-18.10.1892), Александра (12.6.1825 — 29.7.1844), Константин (9.9.1827-13.1.1892), Николай (27.7.1831 —13.4.1891), Михаил (13.10.1832 — 5.12.1909).

В то время как Центральную Европу и Францию в 1848 г. охватила волна революции, царская империя оставалась незатронутой такими сотрясениями. Только небольшое число внутренних противников самодержавия и несколько свободолюбивых эмигрантов лелеяли надежды на распространение революционного огня на Россию. Она, однако, оказалась непоколебимым оплотом самодержавного порядка и спокойствия. Под железной рукой императора кризисные годы — 1825, когда военный мятеж отодвинул, на задний план восшествие на престол нового монарха, и 1830, когда взбунтовались поляки, — представлялись относящимися к далекому прошлому, а подавляющее большинство подданных, казалось, приобрело иммунитет к бацилле мятежа и неповиновения.

Покой в восточной империи был обманчивым. И без революционного созвучия с остальной Европой появлялись признаки смены отлива приливом. Сообщений о революционных событиях за границей было достаточно для того, чтобы заставить пугливый режим отказаться от считавшегося необходимым умеренного курса реформ. Власти верили, что преследования и подавление не только позволят избежать европейского кризиса, но и смогут повернуть вспять созданные отчасти ими самими предпосылки внутренних преобразований.

52-летний русский император Николай 1, бывший самодержавным правителем уже 23 года, почти панически боялся даже самых слабых манифестаций против, как он считал, созданного исключительно его волей государственного и общественного порядка. В письме князю Ивану Федоровичу Паскевичу от 30 марта 1848 г. монарх, ставший неуверенным в самом себе, писал о том, что один лишь бог может сохранить империю от полной гибели. Что побудило повелителя не доверять крепости, обычно считавшейся неприступной, которая приобрела на сотрясавшемся от кризисов континенте репутацию «жандарма Европы», сомневаться в фундаменте своей власти? Было ли заложено в его природе, в его характере, короче говоря, в его личности, свойство принимать собственные ощущения за реальное состояние государства, или же был повод для того, чтобы независимо от этого считать сложившиеся в России обстоятельства столь прискорбными?

Поколения ученых едины в оценке долгого периода правления Николая I, как темной эпохи русской истории. Петр Великий мог окрылять фантазию даже дальних потомков или по меньшей мере волновать их умы в спорах о последствиях его правления. Екатерина II или Александр I также удостоились ученых споров, хотя бы по поводу противоречий в их действиях. Но, если они усердно старались придать своему самодержавному правлению хотя бы видимость просвещенности и политической законности, Николай I удовлетворялся тем, что осуществлял правление, как бог велел, и рассматривал его как нечто само собой разумеющееся. Этим можно объяснить, почему мнение об эпохе часто приравнивалось к мнению о самом правителе. Существует множество анекдотов и рассказов, которые демонстрируют нам человека и монарха, беспокоившегося по самым ничтожным поводам и, очевидно, не доверявшего никому, кроме себя самого. Фактически «николаевская эпоха» обнаруживает такую цельность, что каждое специальное исследование почти неизбежно становится зеркалом, отражающим это целое. Идет ли речь о пороках вновь созданной тайной полиции или о формулировании официальной националистической государственной идеологии, над всем неизбежно веет дух того, что русский историк Пресняков назвал «апогеем самодержавия». Восхищение некоторых современников внешним блеском и стабильностью империи не могло существенно изменить негативное мнение, которое начало складываться в Европе о России. Русофобия сменила прежние, нередко наивные идеальные представления о царе и народе, которые по воле истории последними вступили на мировую сцену и перед которыми явно открывалось светлое будущее, свободное от стесняющих рамок «узкой» Европы. В качестве главных свидетелей, выступивших против приобретшего дурную славу государства, привлекали знакомого с ситуацией за рубежом русского философа Петра Яковлевича Чаадаева, опубликовавшего в 1836 г. «Первое философическое письмо», и французского путешественника Адольфа де Кюстина, произведение которого «La Russie en 1839» («Россия в 1839 г.»), вышедшее в 1843 г. на французском и немецком языках, произвело сенсацию. Оба автора были едины в оценке прошлого России: отсутствие у России долгой истории обусловило то, что «воспитание человеческого рода», в котором значительно преуспели другие страны, было у нее еще впереди. То, что Лейбниц считал чрезвычайной милостью судьбы, рассматривая Россию как «чистый лист» (tabula rasa), открывавший все возможности для строительства идеального государства, теперь стало клеймом отсталости.

Чаадаев приобрел мало сторонников на своей родине. Император скорее вызвал в образованных кругах и придворном обществе одобрение, когда объявил неслыханно откровенную критику произведением безумца. Он велел взять автора под медицинский контроль, запретить журнал, в котором было опубликовано «Письмо», сослать издателя и уволить цензора без права на пенсию. Более явным, чем согласие с произведением Чаадаева некоторых русских публицистов западной ориентации, оказалось неприятие его со стороны тех, кто после этого еще настойчивее твердил о реконструкции блестящего, по их мнению, русского наследия. Еще более нетерпимым им казалось то, что основные идеи русского философа вскоре пробили себе дорогу в столицы Европы в произведении маркиза де Кюстина.

Вследствие обоснованного здесь исторического толкования закрепилось почти единодушное негативное мнение о России эпохи реставрации и ее правителе, усугублявшееся национальными предубеждениями. Мы читаем о неслыханно упорной «политике стагнации» (Теодор Шиманн), заведшей Россию во внутри- и внешнеполитический тупик. Перед нами возникает самодержец, который, кажется, позаимствовал свои представления о государстве и обязанностях правителя из параграфов военного устава, и чье пристрастие к прусской военной традиции дало повод анархисту Бакунину считать Николая чужаком в собственной стране, не понимавшим ни характер, ни нужды своего народа.

И в то же время нельзя забывать о том, что эпоха Николая I одновременно была золотым веком русской литературы, временем первого расцвета русского композиторского искусства, хотя бы в лице М. И. Глинки, становления русского театра, развития наук, основания русской школы права и эпохой географических разведывательных экспедиций на Кавказ, в Среднюю Азию и на Дальний Восток. Даже если итог его правления фактически можно считать зловещим предзнаменованием общественного и социального перелома в России, нет основания рассматривать его исключительно с точки зрения ее тяжелого конца или перспективы последующего времени реформ. Поскольку отчуждение, порожденное разочарованием реформами преемника и вылившееся в растущую радикализацию общества, уже обладало новым качеством. Мы также рекомендуем проявлять осторожность, проводя прямую линию от истоков «революционного движения», уходящих корнями в первую половину 19 в., к революции 20 в. Аналогичные параллели проводятся и в отношении созданной Николаем тайной полиции, которую в ряде случаев считают возродившейся во времена Сталина. Представляется более оправданным, точнее рассмотреть балансирование Николая между реакцией и относительным прогрессом, начало и конец которого обозначили два важных исторических события, каждое из которых по-своему характеризовало эпоху в целом.

Ничто в жизни Николая, которому было почти тридцать лет (он родился 25 июня 1796 г.), не было ориентировано на судьбоносное событие, которое в конце 1825 г. неожиданно привело его, третьего сына, на русский престол. Его родители, коронованный вскоре после рождения Николая великий князь Павел и вюрттембергская принцесса София Доротея, сами занимались воспитанием младших сыновей, тогда как воспитание наследника престола Александра и следующего по возрасту брата Константина взяла на себя их бабушка Екатерина П. Даже если не придавать слишком большого значения раннему опыту, нельзя не искать в детстве и юности Николая того, что наложило бы отпечаток на его дальнейшую судьбу. Он взял из проникнутой милитаризмом обстановки, окружавшей его отца, нечто большее, чем просто привычку еще с детских лет носить военную форму. Эго, как и богатый выбор военных игрушек, могло бы остаться только эпизодом, если бы не многолетний воспитатель граф М. И. Ламбсдорф, для которого умственные навыки значили намного меньше, чем военные. Оглядываясь назад, Николай писал, что воспитатель порождал в нем постоянное чувство страха и стремление избежать наказания. Если примечательной характерной чертой, которую он проявлял на занятиях у других учителей, преподававших ему греческий язык, латынь, немецкий, естественное право, историю права, английский, французский и математику, была педантичность, то это вряд ли могло предполагать склонность к утонченной духовности.

Военная игра фактически стала для подростка желанной компенсацией за тяготы ненавистной учебы. В армии он видел нечто большее, чем только часть общества. Он определял ее, как полностью соответствующую ему среду и как совершенный образец сосуществования людей. Все в этом благоустроенном мире команд и повиновения брало свое начало от обязанности «служить». Каждому было отведено свое место. Николай лелеял эту идеализированную бескровную картину в течение всего времени освободительных войн, пока идиллию не разрушило первое непосредственное фронтовое впечатление: во время русско-турецкой войны в 1828 г. он познал банальную жестокость восхищавшего его ремесла, что, правда, уже не могло поколебать его видение мира. Страсть к армии разделяла его жена Шарлотта, с которой его связывала глубокая симпатия с 1815 г. В 1817 г. она последовала за ним в Петербург и после перехода в православие стала его женой, Александрой Федоровной. Счастливые-отношения старшего офицера и прусской принцессы характеризовались тем, что они отдавали предпочтение личной жизни и боялись общества и политики. Во время посещений дворов европейских династий после рождения сына Александра они казались беззаботной семьей.

Трудно переоценить тот перелом, который внесли в жизнь неподготовленного к этому Николая и его семьи смерть Александра I и отказ от престола законного, но жившего в морганатическом браке, наследника Константина. Хотя Константин принял такое решение раньше, он сообщил о нем только Александру. За одну ночь Николай был брошен в чуждый ему мир политики. Кроме того, его восшествие на престол сопровождалось драматическими событиями. После того, как весть о смерти Александра с недельным опозданием дошла до Санкт-Петербурга, непонятная для общественности ситуация с престолонаследием привела к двухнедельному междуцарствию, которое отчасти интерпретировалось в народе как попытка устранения Константина от власти. В действительности тайный манифест Александра I 1823 г., объявлявший Николая наследником престола, о котором он, вероятно, знал, не мог разубедить его в том, что примогенитура является единственным порядком наследования. Согласно этому Николай мог быть коронован как император только после официального и публичного отречения Константина. По соображениям законности он игнорировал манифест 1823 г., соответствовавший петровской традиции, и после получения сообщения о смерти Александра I немедленно принес присягу старшему брату. Это стало причиной так называемой «борьбы великодуший». Николай твердо отражал упреки матери: «Мы все знаем, что мой брат Константин — наш повелитель, наш законный суверен. Мы выполнили свой долг, пусть будет, что будет!» Поскольку формально наследником Александра считался Константин, некоторые историки включают его в список императоров династии Романовых. Правда, Николай в своем манифесте по случаю восшествия на престол — задним числом датировал начало собственного правления днем смерти Александра. Но эти события показали, каким принципам собирается следовать новый император.

Как уже говорилось в предыдущей главе, начало правления Николая I было отмечено еще одним запоминающимся событием. Группа дворян-офицеров использовала междуцарствие для поспешной подготовки восстания В день присяги новому императору они с несколькими армейскими частями вышли на Сенатскую площадь в Петербурге, однако выступление было быстро подавлено. После короткого замешательства Николай оказался хозяином положения и затем жестко и решительно расправился с мятежниками, названными «декабристами» по названию месяца, в котором произошло восстание. Шок от неслыханного события был глубоким. Были еще свежи воспоминания о беспорядках при вступлении на престол Петра I и дворцовые перевороты после его смерти, о которых Николаю подробно рассказывали учителя. Хотя восстание и было весьма ограниченной операцией, но нового императора впредь больше не покидал страх перед революционными беспорядками. Спокойствие и порядок стали максимами Николая I. Во время следствия, которое он частично проводил сам, Николай выяснил, что вольнодумные идеи широко распространились в дворянских кругах. Суд приговорил пятерых предводителей к позорному наказанию повешению, а большое количество участников — к многолетней каторге и ссылке в Сибирь. Это потрясло прежде всего дворянское общество. Многие декабристы происходили из очень уважаемых семей, имевших тесные связи с императорским двором. Почти шестьсот человек были вовлечены в процесс императорской следственной комиссией. Хотя движение заговорщиков не имело поддержки в народе и осталось изолированным событием в крестьянской России, но оно стало, с одной стороны, предвестником появления нового поколения людей, все больше отчуждавшихся от государства, а с другой — бросило тень на следующие три десятилетия правления Николая I.

Осознание своего долга перед богом и отечеством в продолжение всей жизни было одним из немногих важных руководящих принципов Николая. Он приводил его в качестве последнего аргумента в пользу своих действий прежде всего тогда, когда не хотел считаться с разумными возражениями против своей политики. Его самодержавное правление должно было быть «живым примером» для всех подданных. Тем самым Николай соответствовал идеальному типу самодержца, какой пропагандировал вопреки нараставшим критическим высказываниям, раздававшимся повсюду в Европе, вестфальский барон и прусский регирунгсрат Аугуст фон Гакстхаузен, путешествовавший по России в 1843–1844 гг. и пользовавшийся милостью Николая, благодаря своим русофильским склонностям. В переведенном на несколько языков трехтомном сочинении «Studien ueber die innern Zustaende, das Volksleben und insbesondere die laendlichen Eunrichtungen Russlands» («Исследования внутренних отношений народной жизни, и в особенности сельских учреждений России»), появившемся между 1847 и 1852 гг., он не только впервые познакомил европейское и образованное русское общество с особенностями крестьянской общинной жизни в царской империи. Скорее, он выразил свое безграничное восхищение русским народом, который, «как единая семья», сохранял верность династии Романовых более двух столетий и был чужд всякой мысли об ограничении отеческой власти «царя». Согласно этому, патриархальное государство было ничем иным, как слепком с деревенской общины, которому Гакстхаузен пел гимн, производивший сильное впечатление на образованных русских людей:

«Русская семья представляет собой микрокосм русского народного государства. В русской семье царит полное равенство прав; но пока она нераздельна, главой ее является отец или после его смерти перворожденный брат, который неограниченно распоряжается всем имуществом, и по собственному усмотрению выделяет каждому входящему в общину члену семьи необходимое».

За этим хорошо налаженным и прочным порядком следил император — заботливый отец страны. В соответствии с этой картиной Николай видел свою задачу преимущественно в том, чтобы то сверхосторожно, то безжалостно устранять возникающие недостатки. Он считал только себя компетентным в этом и ответственным за это. В манифесте по случаю окончания процесса над декабристами от 13 июля 1826 г. он облек эту мысль в знаменитые слова:

«Не дерзкими мечтами, которые всегда оказывают разрушительное действие, а сверху постепенно усовершенствуются отечественные учреждения, устраняются недостатки и злоупотребления. Согласно этому постепенному усовершенствованию, мы всегда будем благосклонно принимать любое умеренное стремление к улучшению, любую мысль об укреплении силы закона, о расширении истинного образования и усердия, если оно будет донесено до нас открытым для всех законным путем. Поскольку мы не имеем и не можем иметь никакого другого желания, чем видеть наше отечество на высшей ступени счастья и славы, которую избрало для него провидение».

Способности и качества Николая обусловили то, что он исполнял свои «отцовские обязанности» скорее строго, чем мягко и был скорее нетерпим, чем снисходителен.

Хотя Николай и вступил на престол как бы против своей воли, но он проявил полную готовность немедленно начать упражняться в непривычной для него политике, исследовать недостатки в стране, в правительстве и администрации, а также в социальных отношениях. Кое-что было ему известно по собственному опыту, поскольку уже за десять лет до своего воцарения он совершал дальние инспекционные поездки по югу, юго-западу и западу государства. Этой привычки он придерживался и во время своего правления, но при этом больше концентрировал внимание на военных гарнизонах и поселениях. Из результатов расследования заговора декабристов он сделал вывод, что, с одной стороны, реформы неизбежны, а, с другой — следует придавать большее значение власти дворянства, если ему вообще еще можно доверять. К обнадеживающим признакам его готовности к реформам относится созыв примерно через год после воцарения «Комитета 6 декабря», в который входили самые близкие советчики. Председателем комитета стал опытный государственный деятель, граф Виктор Павлович Кочубей, бывший уже при Александре I членом «Тайного комитета». Па комитет возлагались большие надежды, поскольку после потрясения от восстания декабристов ряду молодых дворян представлялась возможность непосредственно участвовать в ревизии состояния государства. Император, казалось, был заинтересован в том, чтобы сгладить впечатление от жестокой расправы с декабристами введением осторожных перемен. Многообещающим не в последнюю очередь было то, что он снял с должности главное действующее лицо ненавистных военных поселений А. А. Аракчеева и дал несколько поручений М. М. Сперанскому, вернувшемуся в 1821 г. из сибирской ссылки (см. главу «Александр I»).

Однако недоставало решительного импульса к осуществлению реформ, о чем свидетельствовало обращение со сколь подробными, столь и разочаровывающими отчетами комитета о состоянии бюрократии и тяжкой доле крестьян. Они не стали поводом для мужественной внутренней политики, которая попыталась бы направить изменения в упорядоченное русло, а служили исключительно отправными точками для мероприятий, целью которых была более надежная защита самодержавия от неугодных тенденций. Рекомендации по ослаблению вездесущего произвола или по усмирению крестьянских волнений наталкивались на глубокий страх перед тем, что вмешательство в существующий порядок или уступчивость в аграрном вопросе поставят под угрозу всю систему. Если студенты университета оказывались слишком свободомыслящими, то правительство не боялось урезать повинный в этом, по его мнению, образовательный канон. Если накапливались непорядки в государственном аппарате, то оно видело выход только в большей бдительности контролирующих инстанций. Но если вдруг без реформы нельзя было обойтись, то ее проводили в таких узких рамках, что эффект очень быстро угасал. Николай и его ближайшие соратники руководствовались не мужественным взглядом в будущее, а обращенной в прошлое заботой о нуждающемся в защите якобы добром наследии.

Склонность к тому, чтобы держать в тайне все неприятное, выразилась и в манифесте царя от 2 мая 1826 г., который запретил открытое обсуждение крепостного права. Упоминание многочисленных крестьянских волнений в значительной степени омрачило бы обманчивую картину спокойствия, сложившуюся в столице, и показало бы зарубежным странам обратную сторону якобы цветущей «житницы Европы». «Общество» оставалось в неведении относительно действительной обстановки в стране. Но Николай не мог избежать конфиденциального рассмотрения аграрного вопроса. С одной стороны, крестьяне кие бунты постоянно напоминали о нетерпимом положении в деревне. Драконовскими карательными экспедициями вряд ли можно было справиться с этой бедой. С другой стороны, обзор существующих законов способствовал осознанию непрочности той почвы, на которой стояло государство, в значительной мере зависевшее от крепостного права. Многочисленные помещичьи хозяйства погрязли в долгах. Ввиду всеобщей технической и культурной отсталости шансы на улучшение были очень невелики. Фактически во время правления Николая I полдюжины тайных комитетов рассматривали возможности решения проблемы, но без ощутимых результатов. Это относилось и к созданному в 1835 г. Пятому отделению собственной его императорского величества канцелярии, которое возглавлял генерал Павел Дмитриевич Киселев, получивший впоследствии графский титул, Николай видел в нем «начальника штаба по крестьянскому делу», который добился определенных успехов в реформе государственного крестьянского хозяйства. Государственные крестьяне все-таки составляли примерно пятьдесят процентов сельского населения. Новый порядок управления должен был принести им более надежную защиту от произвола государственных чиновников, больше начального школьного образования и улучшение агротехники, в то время как государство ожидало более высоких доходов от преобразования налоговой системы. Благие реформаторские начинания вновь образованного в 1837 г. Министерства государственных имуществ в большинстве случаев не выдерживали испытания действительностью, во-первых, из-за их половинчатости, во-вторых, из-за того, что крестьяне не были готовы к переменам и иногда упорно сопротивлялись им. Лишь в фискальной сфере чувствовалось уменьшение хронических денежных затруднений государства, хотя надолго уладить проблему государственных финансов не удалось.

Старания Киселева облегчить также долю помещичьих крестьян, сначала путем ослабления судебной власти дворян, не увенчались успехом. На фоне революционного развития в Европе в конце сороковых годов император все чаще игнорировал аргументы своих советников, к которым он охотно прислушивался, когда речь шла о других вопросах. Он боялся демонстрировать свою власть дворянству. Он питал надежду на то, что помещики последуют примеру государства и добровольно пойдут на аналогичные уступки своим крепостным. Принуждать их к этому было непозволительно для монарха, который хотя и признавал крепостное право в «нынешнем положении» злом, но считал его устранение «злом еще более гибельным».

Ожидание того, что дела урегулируются сами собой, было характерно для всей экономической политики. Правительство довольствовалось уровнем развития промышленности, который недалеко ушел от уровня конца 18 в. Оно не видело повода для стимулирования отдельных отраслей, хотя бы производства чугуна или шерсти. Николай иногда больше узнавал о состоянии отраслей от иностранных путешественников, чем от отечественных корреспондентов Так, Александр фон Гумбольдт, который в 1829 г. по приглашению императора совершил научную экспедицию по Среднему и Нижнему Уралу, строго конфиденциально сообщал, что русская горная промышленность находится в «прискорбном состоянии». На то, что в саксонском Фрайберге выполняла тысяча шахтеров, на предприятиях в Колывани требовалось пять тысяч недостаточно обученных и живших в убогих условиях крепостных, к бедствиям которых были совершенно равнодушны местные органы власти. Попытки сократить избыток сельского населения путем развития промышленности и создания мануфактур в условиях крепостничества наталкивались на препятствия. Уже в тридцатые годы правительство снова отказалось от мероприятий, содействовавших росту городов, которые должны были расширить внутренний рынок, но на самом деле лишь увеличивали финансовые и социальные затраты государства. На окраины столиц и в провинциальные центры стекались толпы оторванных от земли крестьян. Там распространялись эпидемии инфекционных болезней, самой ужасной из которых была эпидемия холеры 1831 года. Однако министр финансов Канкрин был того мнения, что поместное дворянство нуждалось в большем внимании, чем промышленники. Он настойчиво сопротивлялся радикальной реформе сельского хозяйства, которая ориентировалась бы на благополучие крестьян, ссылаясь на отсутствие финансовых средств и неисчислимые социальные последствия.

О общеэкономической программе не могло быть и речи. Тем удивительнее, что Николай несмотря на значительные опасения советников расчищал путь строительству железных дорог. Канкрин не хотел видеть в новом средстве сообщения ничего, кроме «современной болезни». Ему казалось, что необходимые на это денежные средства можно гораздо лучше использовать в сельском хозяйстве. Главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями, генерал Карл Толь, который мало понимал в финансах и совсем ничего в машиностроении, в специально созданной комиссии по строительству железных дорог призывал ограничиться существующими наземными и водными видами транспорта, то есть конными повозками и паровыми судами, которые в достаточной степени покрывали потребность аграрной России. На императора, напротив, произвели впечатление планы венского профессора Франца Антона Риттера фон Герстнера, строителя Дунайско-Молдавской ветки, и он сначала одобрил строительство опытного участка от Петербурга до Царского Села длиной 23 км, официально открытого в 1837 г., затем линии Варшава Вена и, наконец, участка от Петербурга до Москвы, который был открыт в 1851 г., а впоследствии был назван Александром II «Николаевской железной дорогой».

Экономические соображения играли лишь второстепенную роль. Николай видел самое большое преимущество в более быстрой перевозке войсковых частей. Таким образом, раннее введение самого современного средства сообщения нельзя рассматривать как признак принципиально новой ориентации экономической политики в направлении развития промышленности либо как решение в пользу широких социальных перемен или против них. Возражения Канкрина, считавшего, что железная дорога повредит крестьянским формам транспорта и из-за недостатка угля приведет к вырубке лесов на больших площадях, остались без связных, экономически обоснованных ответов. Николай рассматривал предприятие как явную авантюру, ручаться за успех которой должны были не частные инвесторы, а государство. Он ожидал, что в случае неудачи инвесторы возложат именно на него одного ответственность за то, что их средства были вложены неправильно. Впрочем, он преодолевал тайное сомнение в пользе строительства железных дорог шуткой: в один прекрасный день станет возможным утром поехать на обед к московскому генерал-губернатору князю Голицыну, а с наступлением ночи снова вернуться в Петербург. Если первые железнодорожные линии наряду с пассажирским сообщением за короткое время дали и большое увеличение объемов перевозки грузов, особенно зерна, то это было скорее незапланированным сопутствующим явлением. Большие капиталовложения быстро привели к пониманию того, что слабое в финансовом отношении государство не может долгое время самостоятельно нести такие расходы. Поскольку военно-стратегические преимущества хотя бы Варшавско Венской железной дороги, проявившиеся при подавлении венгерского восстания или при привязке столиц к судоходству по Волге в расчете на внешнеполитические цели в Персии, в экономическом отношении не давали никаких шансов на прибыль.

Как и в большинстве больших проектов, основное бремя строительства железных дорог легло на крепостных. Они составляли основную часть задействованной рабочей силы и в ужасных условиях вели престижную линию от Петербурга до Москвы порой по болотам и другим непроходимым местам. Клейнмихель, преемник Толя, стремясь предоставить императору возможность как можно раньше открыть линию, противился любым попыткам улучшить условия жизни и труда железнодорожных рабов. Тысячи людей умерли от болезней и лишений.

Укрепление Николаем личного стиля правления обусловило значительное расширение императорской канцелярии. Минуя вызывавшие подозрения государственные инстанции — комитет министров и отраслевые министерства, непосредственно подчиненные доверенные императора составляли отчеты и выполняли инструкции. Созданное в 1826 г. Второе отделение, а не министерство юстиции, под руководством реабилитированного Сперанского посвятило себя кодификации законов, начатой еще при Александре I. Впервые все законы со времени Уложения 1649 г. (см. главу «Алексей Михайлович») были собраны в хронологическом порядке и в 1830 г. опубликованы в 45-томном «Полном собрании законов Российской империи». Через три года Николай одобрил изданный на этой основе 15-томный систематический «Свод законов Российской империи». Тем самым была создана важная предпосылка правосознания, по крайней мере, в ведущих слоях общества. Без этого была бы немыслима юридическая реформа при Александре II, равно как и систематическая оценка существующих правовых отношений в структуре крепостного права. Однако Николай побоялся сделать следующий шаг. Отказываясь привязать монаршью волю к закону, он попытался воспрепятствовать зарождению независимого правопорядка. Это не в последнюю очередь выразилось в странном обычае держать в тайне некоторые законы и тем самым не допускать упорядоченного оформления правоотношений или сравнительно-правовых исторических исследований.

Еще до коронационных празднеств в августе 1826 г. Николай в указе от 3 июля стал крестным отцом учреждения, которое должно было как можно полнее информировать его «обо всех без исключения событиях» в государстве, но прежде всего о «подозрительных и вредных личностях», а также о деятельности иностранцев в пределах страны. Учредив Третье отделение собственной его императорского величества канцелярии, император создал насколько эффективный, настолько и противоречивый орган надзора, который заменил прежнее Особое отделение Министерства внутренних дел и компетенция которого была описана весьма неопределенно. Свойством характера Николая было выдавать повседневное вторжение его агентов в частную жизнь подданных и выведывание их мыслей за выражение его благосклонности. Такому пониманию чувствовал себя обязанным и шеф жандармского корпуса, ставшего теперь постоянным полицейским подразделением, граф Александр Бенкендорф, доверенный сановник императора и выходец из старинного прусского рода, который под конец военной службы осел в Эстляндии. С сожалением он отмечал в своем рапорте императору об общественном мнении в 1829 г., что жандармерия, которую ведущие лица в империи оценивали как «морального лекаря народа», могла бы еще более эффективно выполнять свои обязанности, если бы местные органы власти не вели себя так строптиво. Мнения же современников о способностях графа и генерала дают мало оснований для того, чтобы слишком прислушиваться к его самооценке. Это, однако, ничуть не изменило неумеренного восхищения, которое выражал ему Николай. Можно было считать его не очень умным и не очень достойным, для императора была важна только его преданность. Обоих связывал совместный опыт работы в комиссии по расследованию заговора декабристов, укрепившая их в намерении создать необычную систему надзора. Она должна была защитить подданных от государственного преследования именно тем, что «своевременно ограждала бы их от заблуждений». Николай и начальник его полиции были убеждены, что смогут донести императорскую волю во все уголки империи и предотвратить любое повторение движения декабристов.

Даже доброжелательные сторонники осторожных перемен считали себя теперь вытесненными на обочину или за пределы противоречивого «порядка». На эту, поначалу аморфную и почти не имевшую собственного голоса оппозицию государство резко отреагировало таким образом, что между императорской властью и обществом разверзлась пропасть. Самодержавие в значительной степени само создало себе противников.

В прошлые десятилетия небольшому, но растущему образованному слою удавалось разными способами прикоснуться к европейскому образованию — в университетах, в салонах и кружках, на основе увеличивавшегося количества книг и журналов или путем непосредственного знакомства с западными странами во время поездок, лечения на курортах, учебы в немецких университетах или временной эмиграции. Порой либеральная, порой реакционная политика в области образования — впрочем, правление Николая I не было в этом оригинальным — в конце концов не могла существенно изменить эту ситуацию. Так, количество гимназий увеличилось до семидесяти, а количество учащихся примерно до 18 000. Правда, указ от 1818 г. временно ограничил круг посещающих учебные заведения детьми дворян и чиновников, чтобы упорядочить доступ к университетам, а также воспрепятствовать распространению царившего там «порочного духа». Бенкендорф в своем годовом отчете за 1829 г. писал, что «общественное мнение» откровенно высказывалось против существования Министерства просвещения.

Новая атмосфера обусловила изменение устоявшихся клише. Если раньше «старая» Москва считалась по привычке отсталой, то теперь она со своим полным жизни университетом стала воплощением прогрессивного мышления, в то время как придворный «западный» Петербург закоснел в военных формах. В ходе польских беспорядков 1831 г. правительство ужесточило политику в области просвещения. Оно строго ограничило возможности учебы за границей и четырьмя годами позже лишило университеты гарантированных им прав автономии. В конце сороковых годов оно, наконец, спряталось за ограничением учебного плана в надежде, что допущение только тех дисциплин, которые служат государственной пользе, задушит в зародыше духовный посев предыдущих десятилетий. К последним отныне больше не относилась философия. В университетах, число студентов в которых сократилось, и в старших классах гимназий воцарилась военная муштра. Несмотря на эти вмешательства расширенные возможности для получения образования привлекали все большее число представителей низших, неблагородных сословий (так называемых разночинцев), которые все больше и больше задавали тон в литературных и философских кружках. В таких условиях возникла своеобразная русская интеллигенция, из которой во второй половине столетия вербовали участников различные движения, в том числе и революционные.

Оппозиция, с самого начала не отличавшаяся единством, впоследствии не преодолела элементарной схизмы, которая посеяла в ней раздор по вопросу о тождестве и будущем России. В философии, публицистике, литературной критике, художественной литературе или в ориентации на военный переворот, — постоянно можно было заметить два основных течения, которые со времен Николая I и в дальнейшем существовали в России: с одной стороны, западники, посвятившие себя начатому Петром I обновлению в смысле достижения европейского уровня развития, а с другой — славянофилы, верившие в то, что в русской старине можно найти более надежные пути, чем в западноевропейской современности. Разделительная линия теряет резкость контура при более близком рассмотрении жизни и творчества отдельных личностей, представлявших одно или другое направление. Общее нередко стояло рядом с непримиримыми противоречиями. Изначально убежденные западники, такие, как публицист Александр Иванович Герцен, один из тех «раскаявшихся дворян-помещиков», которые хотели полностью поставить свое богатство и образование на службу благу крестьян и оздоровлению страны, не желали даже в длившейся десятилетиями эмиграции жертвовать своим представлением об исконно русском аграрном, общинном социализме, тем более после того, как увидели победу неприкрытого материализма западных демократов в революции 1848 г.

Как вольнодумно ни развивались бы отдельные тайные кружки в тридцатые и сороковые годы и как восторженно ни принимались бы европейские философы и литераторы, никакая система мыслей не помогала преодолеть пропасть между современными требованиями элиты громадной страны и очевидной нищетой ее крестьянских масс. Не страдало ли правление Николая той же диспропорцией между теоретическим желанием и практической возможностью? В своей вере в то, что решительным вмешательством можно заставить забыть прежние слабости, император впал в не менее изматывающую иллюзию, чем его оппоненты, мерой которых также всегда было целое, а не обозримая часть. Как тот непоколебимо держался за идеальную картину империи, подвластной исключительно его воле, так сторонники самого известного кружка сороковых годов, по словам его основателя Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского, молодого служащего Министерства иностранных дел, доверяли «общим принципам» западноевропейской науки, чтобы применить их «к нашей действительности». То, что здесь было утопическим социализмом Шарля Фурье, дополненным размышлениями о социальной революции на основе крестьянских восстаний, в других кружках сконцентрировалось на философских спекуляциях, наследующих идеи Гердера, Шеллинга, Гегеля или Фихте. Если следовать свидетельству литературного критика Павла Васильевича Анненкова о «замечательном десятилетии» между 1838 и 1848 гг., то это поколение интеллигенции задало тон, в котором с того времени обсуждалась история России.

После революционных лет (1830–1831) различие между реальными, потенциальными или только воображаемыми опасностями было для Николая весьма условным, а после 1848 1849 гг. оно вообще ничего не значило для него. Так, члены кружка Петрашевского, «петрашевцы», после раскрытия их деятельности познали всю жестокость императорского правосудия. 21 обвиняемому из 123 привлеченных к ответственности был вынесен смертный приговор. Император не отказался от того, чтобы лично разработать все детали жуткого спектакля. 22 декабря 1849 г. преступников привели на казнь на Семеновскую площадь в Петербурге, завязали им глаза и только тогда, когда они ждали смертельных выстрелов, им объявили о помиловании и замене казни многолетним лишением свободы и ссылкой. Среди них находился и писатель Ф. М. Достоевский.

Вероятно, Николай не раз осознавал цинизм таких действий. В том, в чем он видел устрашающее воспитательное мероприятие для введенных в заблуждение, непослушных подданных, проявилась неспособность увидеть признаки перемен в России. Его грубое представление о вине и наказании повернуло первые осторожные шаги общественной гласности в сумерки революционных волнений и вызвало у части еще небольшого, но крайне активного образованного слоя отчуждение вместо лояльности.

Сама фаза «цензурного террора» в лучшем случае могла еще помешать этому прорыву, но не могла совсем остановить его. Скорее она способствовала возникновению тех имевших двоякий смысл произведений, которые принесли русской литературе в лице А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского и И. С. Тургенева мировое признание. Сначала от закона о цензуре 1828 г. ждали послаблений. Пушкин, лично общавшийся с императором, даже приветствовал то, что царь будет впредь сам цензуровать произведения поэта. Он ждал от этого «неизмеримого преимущества» по сравнению с практикой мелких чиновников и редакторов. Правда, опыт показал, что ему следовало считаться с опасностями, проистекавшими из осознания верховным цензором себя как «любезного стража законов литературы» и «отца искусств и наук». Если следовать графу Бенкендорфу, то можно было бы без всякого ущерба полностью отказаться от русской литературы.

Перед 1848 г., а больше всего после него, действия правительства во внутренней политике приобрели гротескные черты. Чем умнее оно хотело править, тем больше доказывало свою уязвимость. Ум и власть постепенно входили в противоречие друг с другом. Это оказало губительное воздействие, так что впоследствии, при радикальном меньшинстве, это затронуло не только монархию, но и государство в целом. Но сначала поворот к ужесточенным репрессиям и связанный с этим отказ от дальнейших реформ в оставшиеся годы правления Николая I разрушили надежду на возможный консенсус между монархией и «обществом». Преемник, Александр II, должен был при своем воцарении заново заручиться одобрением общества.

Если бы император проявил несколько больше политического искусства и меньше бряцал оружием, то, очевидно, больше бы соответствовал реальному положению в России. Страх перед революцией сузил его восприятие, но таким образом, что без сомнения существовавшие, но сравнительно небольшие в европейском масштабе симптомы беспокойства приобретали в его представлении чрезмерный размах. Николай стал памятником уходящей эпохи, в которой была предпринята абсурдная попытка форсировать европеизацию Российской империи и одновременно огородить ее от Европы. Для того, что последовало дальше император выбрал себе советников, которые были «менее умны, чем услужливы». Из их отчетов ему лишь изредка удавалось почерпнуть неискаженную правду. В большинстве случаев они рисовали такую картину государства, которую сами хотели бы видеть. Николай, напротив, из-за этого попадал во все большую изоляцию от действительных политических и экономических событий, так что революция в Европе стала для него лишь навязчивой идеей.

Тем не менее сохранились и положительные результаты некоторых мероприятий, которые в ряде случаев проявились только при преемниках Николая. Несмотря на широко распространенную коррупцию и бюрократическую неповоротливость, в органы власти постепенно проникало сознание того, что большее соответствие делу требует более высокого уровня образования. Лицей в Царском Селе и основанная в 1835 г. Императорская школа правоведения должны были способствовать улучшению подготовки молодых кадров чиновников. Это вряд ли могло что-либо изменить в глубокой пропасти между успешной службой в центральной администрации и мало ценившейся деятельностью в провинции. По настоянию высшего дворянства, но, может быть, понимая, что бесконтрольное увеличение численности дворян за счет повышения по государственной службе в будущем вряд ли может принести пользу, Николай манифестом от 11 июня 1845 г. поставил заслон дальнейшим послаблениям при пожаловании чинов в бюрократии и вообще приему в чиновничество лиц неблагородного происхождения. Табель о рангах осталась действующим критерием близости чиновников к монарху, и министр народного просвещения С. С. Уваров два года спустя совершенно в этом духе подчеркнул в памятной записке, что она слыла со времен Петра I в России, как и у других славянских народов, выражением «драгоценного принципа равенства перед законом». Поэтому великий русский историк В. О. Ключевский вполне справедливо назвал время Николая I завершением и высшей точкой эпохи господства или усиленного развития бюрократии в истории России. Хотя люди недворянского происхождения все еще имели право вступить в ряды администрации, но на самом деле мир чиновников не открывался. Желаемая новая ревальвация принципа оценки труда посредством присвоения чинов уже стала относительной, поскольку чиновничество рекрутировало новых членов преимущественно из себя самого. На это замкнутое общество император мог быстрее всего переносить свои военные идеалы. Чин и униформа, знаки отличия и эполеты стали внешними признаками прогресса. Несмотря на некоторые признаки реформ в начале своего правления, Николай не подвергал серьезной проверке спорные предложения компетентных советников. Он упорно не обращал внимание на явные недостатки бюрократии, следуя тому принципу, что то, что продолжалось так долго, будет существовать и дальше. Барон М. А. Корф, член Государственного совета и приближенный императора, заметил в своем дневнике, что тот всегда подчеркивал, что нуждается не в умных, а в послушных людях. При общей «нехватке людей», то есть способных чиновников на всех уровнях, император таким отношением прерывал и без того уже тонкую связь с образованным обществом.

Тот, кто исследует принципы николаевского режима, наталкивается, прежде всего, на жесткий, и в такой же степени плакатный элемент — теорию «официальной народности». Простая формула «православие, самодержавие, народность» легко скрывает действительное значение. Она получила свой смысл в результате стремления дать многонациональному государству национальную русскую идеологию и на «современный» лад узаконить право чиновничества на ведущую роль в нем. В формулировании этой идеологии принимали участие не только ведущие государственные чиновники, заинтересованные в том, чтобы отсталая империя в какой-то степени восприняла от европейских национальных движений настроение подъема, не перенимая их демократического элемента. Не менее старательно университетские ученые, прежде всего историки, подбирали свидетельства славного прошлого, которое использовалось в качестве фона для столь же многообещающего будущего. В этом отношении были совершенно единодушны такие разные личности, как «придворный историк» Карамзин, основатель новой русской исторической науки С. М. Соловьев, или либеральные ученые, например, профессор Московского университета, историк М. П. Погодин. Сообразно этому, русский народ, сам представлявший собой сплав славянских, финских и северогерманских народностей, в ходе тысячелетнего развития доказал свое мужество, вызвавшее уважение у зарубежных народов, «воссоединил» утерянные части своего старого наследия и практически достиг своих «естественных границ». Не жажда завоеваний, а призывы о помощи соседних народов, родственных в этническом отношении или по вере, вызвали желание и дали повод к тому, чтобы законным образом обеспечить защиту от враждебно настроенных соседей. У развитых соседей заимствовалось только необходимое для заполнения культурного вакуума северных, восточных и южных частей империи. Но если государственное образование представлялось в значительной степени изолированным, то «национальное становление», интеграция и унификация несовместимых частей нуждались в значительном содействии. Только во второй половине столетия оказалось, что попытка перекрестить многонациональную империю в национальное государство без помощи неприкрытой политики русификации не удалась.

Идеология «официальной народности» полностью соответствовала взгляду императора на мир. С детских лет ее элементы составляли суть его воспитания и его опыта. Теперь он, как и его министр просвещения, связывал с ней надежду на то, что удастся дать привлекательный идеал тем образованным людям, которые позволили соблазнам западной идеологии ввести себя в заблуждение. Одновременно это было эффективным средством от возникновения в пределах границ империи национальных движений, которые давали о себе знать повсюду в Польше и на Украине, а также в прибалтийских провинциях, среди литовцев и белорусов.

Уже во время движения декабристов в находившемся под русским влиянием Королевстве Польском и остальных польских частях Российской империи сформировалось национальное и политическое сопротивление. Революционные новости из Парижа и слухи о возможном русском походе на Запад стали толчком к вооруженному восстанию. Хотя покушение на брата императора великого князя Константина, верховного главнокомандующего польскими войсками, не удалось, но повстанцы смогли повести. за собой не только население Варшавы, но и значительные части армии. После того, как польский сейм 25 [по н. с.] января 1831 г. лишил Николая польской короны, которую он без особого восторга принял всего около двух лет назад, новое правительство, возглавляемое князем Адамом Чарторыйским, встало на курс военной конфронтации. Однако Запад не оказал ожидавшейся вооруженной помощи. Более того, внутрипольские беспорядки, начиная с лета 1831 г., помогли численно превосходящим русским вооруженным силам в подавлении восстания. Конституция 1815 г. была отменена.

Польша окончательно лишилась прежней формальной самостоятельности.

Если правительство Николая I осуществляло после аннексии королевства, несколько позже поделенного на губернии, массированную политику русификации, то она была в значительной степени рассчитана на польский особый случай. В своем «Завещании» император в 1835 г. настрого приказывал наследнику:

«Никогда не давай свободы полякам. Продолжай начатое тяжелое дело обрусевания этой области и стремись к тому, чтобы закончить его и ни в коем случае не дай ослабеть принятым мерам».

Жесткие меры в отношении основанного в 1846 г. в Киеве украинского «Братства святых Кирилла и Мефодия», напротив, были скорее нацелены на восстановление статус-кво в империи и непосредственно не находились в русле агрессивной политики культурной и языковой русификации.

Уварова часто и в значительной мере справедливо обвиняли в обскурантизме и реакции. Поскольку его соображения об особом развитии России изучены явно недостаточно, то их оценивали только как измышления заблуждавшейся аристократической клики. Было бы удивительно, если бы высокообразованный человек его ранга удовольствовался пустой бутафорией. В действительности его соображения обнаруживают поразительные параллели с выводами независимых умов того времени. Поколение, выросшее и посещавшее университеты при Николае, не в последнюю очередь идентифицировало себя с его режимом. Сравнение императора с древнерусскими народными героями было им вовсе не чуждо, и казалось уже решенным, что его «святая личность» займет незыблемое место в русской истории. Университетский профессор С. П. Шевы-рев писал в 1841 г. в первом номере журнала «Москвитянин», что Россия, несмотря на контакты с Западом, сохранила три существенных элемента (он имел в виду Уваровскую формулу) «в их полной чистоте» и будет строить на них надежное будущее. В соответствии с этим ни одна другая страна не имела такого «гармоничного политического бытия», как Россия Николая I. Даже либерально-консервативный философ и правовед Б. Н. Чичерин сохранил в воспоминаниях о времени своей учебы в Москве в сороковые годы в меньшей степени то, что запрещалось, а в большей степени то, что при Николае могло способствовать духовному развитию, хотя в известных случаях только в личной сфере. По его мнению, Россия нуждалась в еще большей зрелости, чтобы уверенно и без ущерба для себя меряться с Западной Европой. Если Уваров и вместе с ним император сделали из этого вывод, что необходимо защищать страну от проникновения западной культуры с помощью цензуры и ужесточенного государственного контроля, то Чичерин в написанных после смерти Николая I трудах по истории права и о крестьянской деревенской общине оправдывал самодержавие. Он считал, что уровень развития России вынуждает даже либералов отдавать самодержавию предпочтение перед любой другой преждевременно введенной вольной формой государства. Даже Пушкин не сомневался в целесообразности государственной цензуры. Он одобрял стремление поборника более либеральной цензурной практики и предшественника Уварова в пока еще ведавшем цензурой Министерстве народного просвещения, князя Карла Ливена, принципиально указывать авторам правильный путь. Что было «правильно для Лондона», так выражал эту мысль поэт, то было бы «слишком рано для Москвы». Это в значительной степени соответствовало мнению Николая, что можно будет подумать о конституционных институтах только тогда, когда Россия сформируется как единое целое.

Если собрать все эти замечания, то по ту сторону заклинательного характера официальной идеологии обнаружится практически непоколебимое принципиальное согласие по поводу пользы господствующей формы государства. Однако в то время как Николай и его советники с ее помощью хотели ввести старое государство в новое время, минуя революцию, в обществе разгорелся спор о необходимости изменения самодержавия, которого последнее стремилось избежать путем усиливающейся самоизоляции. Между позициями Чаадаева и Шевырева нашлись бы точки соприкосновения, но только в том случае, если бы правящая династия принципиально не отказывалась от диалога с обществом. Правда, казалось, далеко еще то время, когда на точку зрения первой могло бы встать большинство. Но как явный сигнал можно было рассматривать слова маркиза де Кюстина, утверждавшего, что он приехал в Россию, чтобы найти «доводы против представительного правления», а вернулся «приверженцем конституций». Правительство даже не искало сторонников среди славянофилов, объявляло многих из них политически неблагонадежными, как и их ориентированных на Запад противников. Официальная интерпретация основ русской народной жизни не могла удовлетворить даже силы, положительно относившиеся к государству, хотя цензура должна была защищать ее от критики. Существенные отрицательные моменты в царской империи находили и те, кто хотел предотвратить недостатки западной цивилизации. Высказывание Погодина, согласно которому в России все по-иному, от климата, мышления, веры и убеждений и до биологии, не подходило для прочного становления национального самосознания. Поскольку сентиментальное прославление русской действительности оставляло после себя горький привкус, когда утверждалось, что «подозрение и страх» характеризовали жизнь на Западе, тогда как в России царило всеобщее «доверие».

Николай и Уваров, напротив, придерживались того мнения, что основу любого единства образует православие, а обязательство за него, естественно, берет на себя самодержец России, ответственный только перед богом. Отсюда вытекала переоценка роли православной церкви, которая после многих лет практически полной несамостоятельности по крайней мере снова приобрела ранг важной опоры самодержавия. Это произошло на фоне ужесточенного преследования староверов, за монастырями которых тайная полиция вела наблюдение, как за «якобинскими клубами», и растущего напряжения в отношениях с другими конфессиями и религиями в государстве. В конце концов, «русский народный дух» по существу держался на якобы нерушимом наследии православия и самодержавия как олицетворении подлинно русской жизни или, как считал дипломат и поэт Федор Иванович Тютчев, «русской идее». Моральное и культурное превосходство в условиях отгораживания от Запада расцвело бы пышным цветом и позволило бы стране приобрести всемирную значимость.

Вскоре стало трудно разобраться в том, что собственно нужно защищать — пошатнувшийся «Священный союз», который Александр I понимал как вхождение России в семью монархов Европы и связанным с которым считал себя и его брат, или же Россию как последний бастион легитимистской политики, несхожесть которой с другими монархиями, казалось, становилась все более очевидной. Николай воспринимал Европу не как родственную по духу и отождествлял ее с разрушительной силой революции и национальными движениями. Тютчев в начале 1848 г. (вскоре после того как он был назначен главным цензором в Министерстве иностранных дел) конгениально облек это в формулу: «Уже давно в Европе есть только два истинно ведущих центра — Россия и революция… Между ними невозможны никакие переговоры, никакие договоры, существование одной равнозначно смертному приговору для другой».

С того времени, как волна революции дошла от Франции до Польши (1830 1831 гг.), такие мысли стали господствующими. Теперь больше не исключалась возможность «крестового похода против России», причем полем битвы «революция» избрала Польшу. Правда, Николай мог не бояться того, что польский кризис будет использован другими государствами, поскольку Франция и Англия не хотели ставить на кон русские уступки в бельгийском вопросе. Однако Австрия вела себя пассивно, и только прусский «нейтралитет» оказался на пользу России, поскольку он поставил заслон усилиям Польши, искавшей союзников на Западе. Не демонстрируя слишком большой и открытой солидарности, три «восточные» державы: Австрия, Пруссия и Россия, несмотря на это, еще раз произвели такое впечатление, будто совместно хотели сдержать европейскую революцию. Кроме того, она в более или менее равной степени усугубляла польский вопрос со времен раздела, поэтому эти государства боялись перехода мятежа через русские границы. Как с удовольствием заметил Меттерних, согласившись удовлетвориться существующими польскими владениями и взаимно выдавать дезертиров и политических беженцев, они еще раз пришли к большому взаимопониманию.

Силовые действия резче обозначили грань между Россией и конституционными государствами Англией и Францией, не гарантируя прочности участвовавшей в разделе триады на продолжительный срок. Первоначальная концепция «Священного союза», на которой существенно отражались личные связи монархов, на глазах расплывалась и подменялась формальными обязательствами. Общий противник, каким был прежде Наполеон, больше не появлялся, а территориальные условия в Европе вряд ли требовали более концентрированных мер по их упорядочению. На передний план выступила неприкосновенность статус-кво, определение которого в сердце Европы было значительно более простым делом, чем на Балканах, в отношении Османской империи, в Закавказье, где мусульманские горские народности с 1825 г. в течение нескольких десятилетий давали почти непрерывные бои русским войскам и объявляли им «священную войну», или в отношении Персии, которая оспаривала у России доступ на кавказские территории.

Наконец, из держав, участвовавших в разделе, преимущественно Россия теряла авторитет из-за военного подавления ноябрьской революции в Польше, которое дало руссофобным тенденциям в Западной Европе новый импульс. Но внешнеполитическая изоляция царской империи усилилась прежде всего в «восточном вопросе». Уже Адрианопольский мир после русско-турецкой войны 1828–1829 гг. открыл ей благоприятные перспективы на на Босфоре и в Дунайских княжествах. Хотя русский флот в 1833 г. во время турецко-египетского конфликта вынужден был уйти из морских проливов из-за угрозы столкновения с англо-французскими соединениями, но в Ункяр-Искелесийском договоре 8 июля 1833 г. удалось заключить оборонительный союз с Турцией, который укрепил положение России на Балканах. Подозрение, что Николай намеревался сделаться стражем целостности Османской империи и обеспечить себе исключительный доступ к морским проливам, вызвало активизацию не только Англии и Франции. Усилились трения с Австрией, особенно из-за действий России в Дунайских княжествах. Уже поэтому спаянность подтвержденной 18 сентября (по н. с.) в Мюнхенгретце или 15 октября (н. с.) 1833 г. в Берлине триады монархистских «восточных держав» была непрочной и за нее нужно было заплатить обещанием России в будущем договориться на Балканах с Австрией. Пруссия из-за отсутствия там собственных интересов не была склонна к втягиванию в конфликты, чем укрепляла тыл России. В этом отношении обновленный альянс трех дворов не стал гармоничным «законным браком», которым его считали, если верить письму австрийского посла в Петербурге Меттерниху от 2 января 1835 г. Поэтому не было и повода верить в то, что он строится на взаимном согласии и в отличие от «любовной связи двоих развратников» — имелись в виду морские державы Англия и Франция — обещает не коррупцию и хаос, а порядок и счастье. Высоко ценимого Николаем принципа законности, внешнеполитического эквивалента самодержавия внутри государства, самое позднее со времени Лондонской конвенции 1827 г. по греческому вопросу было уже недостаточно для объяснения политики диктата на Балканах. Николаевской России трудно было прийти к упорядоченным отношениям с Францией, которая постоянно заново подтверждала свою славу родины революции. Годовой отчет тайной полиции за 1830 г. сообщал, что «почти каждому образованному человеку» было известно, «что Францией в последнее время руководили мистики и иезуиты». Английская королева Виктория, в свою очередь, не принимала никаких мер для того, чтобы серьезно отвечать на попытки России наладить более тесные контакты. В действительности австрийский дипломат граф Антон Прокеш фон Остен был, по-видимому, прав, когда писал, что восточный вопрос давно стал проблемой «между Россией и остальной Европой».

Так как Россия хотела продолжать укреплять свое господствующее положение в Центральной и Восточной Европе, а Николай при этом приобрел репутацию «жандарма Европы», который держал свой собственный дом в узде и как никто другой подходил на роль передового бойца с революцией, то страх перед могущественной военной державой на Востоке распространялся уже с 1848 г. Благодаря внешнеполитическим обязательствам русская армия выросла до миллионного постоянного войска, содержание которого истощало финансовые возможности, несмотря на огромные природные ресурсы. Роковым образом сказывалось то, что внешней картине уделяли больше внимания, чем модернизации военной техники. По меньшей мере применительно к морским проливам русский перевес по Ункяр-Искелесийскому договору от 13 июля (по н. с.) 1841 г. в договоре о Дарданеллах, подписанном в Лондоне, сменился интернационализацией (Россия, Австрия, Великобритания, Франция, Пруссия, Османская империя).

Поскольку русский император чувствовал себя призванным совершить в европейском масштабе то, что он совершил в России, то 26 апреля 1849 г. он уступил просьбе молодого австрийского императора Франца Иосифа и осуществил военное вмешательство в венгерское восстание, что стало последней антиреволюционной демонстрацией силы. Если бы Николай при этом ближе принимал к сердцу спокойствие своего государства, нежели габсбургской империи, на помощь которой он так самоотверженно поспешил, то он мог бы рассчитывать на большую благодарность. Однако, как показывает пример Франца Иосифа, обстоятельства в борьбе за выгодное решение восточного вопроса тем временем очень быстро менялись. Бывший друг, Россия, сделался для него «естественным врагом», о чем он сообщал в октябре 1854 г. в письме к своей матери. Он думал, что теперь сможет самостоятельно справиться с революцией. В конце своей жизни Николаю пришлось принять к сведению окончательный крах «Священного союза».

Хотя Россия и была в значительной степени предоставлена сама себе, но в 1853 г. она вступила в войну с Османской империей, грозившую за короткое время стать мировой войной, поскольку к Турции присоединились Великобритания и Франция, а также Сардиния, Пьемонт, а позднее Австрия. Причиной готовности России к войне были внутритурецкие реформы, угрожавшие потерей права на русский протекторат над османскими христианами. В войне безжалостно вскрылись фасад официальной России и прятавшаяся за ним отсталость. Несмотря на ряд значительных побед на Дальнем Востоке и в Закавказье, смелая русская армия не могла долгое время компенсировать существенные недостатки в системе снабжения, транспорте, военной технике, а также общую дезорганизацию, коррупцию и промышленную неразвитость. Продолжавшаяся почти год осада и, наконец, взятие 27 августа 1855 г. союзными войсками морской крепости Севастополь на Черном море знаменовали собой не только поражение русских, но и вписали одну из самых мрачных глав в современную военную историю.

Николай не стал свидетелем тягостного конца Крымской войны, и поэтому ему не пришлось делать соответствующие выводы. 18 февраля 1855 г. за полгода до заключения мира он внезапно умер. По сравнению с масштабами поражения и ответственности России условия Парижского мира, заключенного 3 (по н. с.) марта 1856 г., были, с одной стороны, унизительными, зато с другой — более мягкими, чем можно было ожидать. Они в основном касались черноморского вопроса и предписывали нейтрализацию, запрет на строительство укреплений, свободное судоходство и запрет на заход военных кораблей в проливы. Не обремененная дополнительными репарациями Россия тем не менее была отброшена в исходное состояние.

Блеск и нищета три десятилетия правления Николая I шли рука об руку, и не удивительно, что во мнениях о его личности и деятельности преобладают крайности. Но одновременно удивляет то, как мало было расстояние между положительным и отрицательным полюсами. Такой представитель радикального направления, как В. Г. Белинский во время одного из своих многочисленных перепадов настроения оценил значимость картофеля для России выше, чем конституции, от которой ждали чего-либо только неспособные к действиям «образованные городе кие классы». Много лет друживший с императором барон М. А. Корф, которому после 1848 г. был вменен в обязанности надзор за ужесточившейся цензурой, другим путем пришел к тому же выводу: в России не было питательной среды для революции, поскольку требования народного представительства, свободы печати или национальной гвардии девять десятых русского населения посчитали бы полной бессмыслицей. Очевидное пренебрежение оставшейся одной десятой составило дилемму правления Николая.

В зависимости от точки зрения наблюдателя, эпохой Николая восхищались как временем последнего расцвета русской монархии под впечатлением внешней стабильности царской империи, или, рассматривая частью консервативную, частью реакционную внутреннюю политику, говорили о рождении «полицейского государства» на классических принципах 18 в. В действительности Николай, несомненно, отметил эпоху печатью своей личности. Он присутствовал во всем, но ни в чем не открыл новых путей, и был лишен эпитетов крупной исторической фигуры. Его усердие и творческие силы были в значительной степени истощены пустым сохранением полученного наследия и заботой о своем сновидении о прекрасном самодержавии. Уже Погодин заметил, что желание Николая подражать своему блистательному предшественнику Петру I в совершенстве власти, в изменившихся условиях должно было закончиться «оптической иллюзией». Правда, Николай сожалел о том, что не мог оставить своему сыну мирное, благоустроенное и счастливое государство. Однако принципиальное сомнение в деле всей его жизни он не унес с собой в могилу. Хотя события последних десятилетий его жизни существенно повредили его чувству собственного достоинства, слова завещания 1835 г., очевидно, оставались для него в силе и двадцать лет спустя. В случае, если Александр заметит в государстве какое-либо движение или беспорядок, отец рекомендовал ему: «Немедленно садись на коня, прояви мужество там, где это необходимо… и ты спасешь Россию».

Сыну оставалось нести все последствия понимаемого таким образом личного владения огромным государством и конкретно ощутить всю глубину катастрофы после Крымской войны. От его умения зависело, удастся ли обновить отягощенное наследие без серьезных общественных потрясений.

Александр II, род. 17.4.1818 г., император с 19.2.1855 г., коронован 26.8.1856 г., умер 1.3.1881 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Николай 1 (25.6.1796—18.2.1855), мать — Александра Федоровна (Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская) (12.7. [по н. с.] 1798—19.10.1860). 1-й брак 16.4.1841 г. с Максимилианой Вильгельминой Августой Софией Марией Гессен-Дармштадтской (в России Марией Александровной) (8.8. [по н. с.] 1824 22.5.1880). Дети: Александра (18.8.1842—16.6.1849), Николай (8.9.1843 12.4.1865), Александр (III) (26.2.1845 — 20.10.1894, император в 1881–1894 гг.), Владимир (10.4.1847 — 4.2.1909), Алексей (2.1.1850-1.11.1908), Мария (5.10.1853-24.10.1920), Сергей (29.4.1857-4.2.1905), Павел (21.9.1860 30.1.1919). 2-й (морганатический) брак 19.7.1880 г. с Екатериной Михайловной Долгорукой (княгиней Юрьевской) (2.2.1849–1922); трое детей.

Царь Александр II начал, пожалуй, самое драматичное изменение системы, которое Россия пережила перед Октябрьской революцией. Эту фазу русской истории можно сравнить с Штайн-Харденбергскими реформами, освободившими Пруссию от оков королевского режима. Как один из величайших реформаторов в русской истории он, с некоторыми оговорками, может быть поставлен на одну ступень с Петром Великим. Притом, когда Александр 19.2.1855 г. взошел на престол, речь в России шла не только о частичной либерализации, но о коренном изменении системы. В центре реформ стояла отмена крепостного права, за что Александр был назван «царем-освободителем». Отмена крепостного права привела к полному разрыву с прошлым — с традиционной системой полиции, управления, судебной практики, с отношениями общественных групп друг к другу и к государству. Каковы бы ни были намерения царя и реформаторов, но последствиями их мероприятий стали долгосрочная индустриализация и коммерциализация страны, возникновение классов и новых общественных групп, уменьшение роли государства, ограничение привилегий и оспаривание принципа неограниченной монархии.

То, что реформы были начаты сверху, было не ошибкой монарха, а условием их осуществления. При общей отсталости империи это означало, что реформы должны разрабатываться для такого социального порядка или общества, какое в лучшем случае существовало в представлениях реформаторов. Поэтому реформы постоянно оказывались неполными и одновременно обусловливали необходимость дальнейших изменений. Недовольства, одной из форм выражения которого было революционное движение (воздействие его на самые широкие слои населения чаще всего очень преувеличивают), не могло не быть. То, что Россия в своем развитии постоянно догоняла Европу, по опыту 1789 и 1848 гг. убеждало всех в существовании опасностей, угрожавших реформирующейся системе. Поскольку Александр считал, что нужно обуздывать социальную динамику, возникающую в результате реформ, он всегда придерживался принципа неограниченной монархии, а также пытался сохранить определенные сословно-государственные элементы. Следствием этого была парадоксальная политика, которая соединяла уступки с твердостью или даже репрессиями и, тем самым, часто только усиливала общее недовольство. На субъективном уровне эта объективно неизбежная ситуация вызывала разочарования и временные депрессии, которые нельзя интерпретировать только как личный недостаток, хотя бы потому, что они захватывали не только монарха. Время «больших реформ», которое по политическим соображениям впоследствии было возвышено предреволюционной либеральной русской историографией до героической эпохи, было по крайней мере в такой же степени периодом глубокой неуверенности, растущей дезориентации и «социального страха».

Александр II рос в благоприятных условиях. Его воспитатель, полковник Карл Карлович Мердер, заботился о том, чтобы он был окружен своими ровесниками. С шестилетнего возраста воспитателем Александра стал поэт В. А. Жуковский, на кандидатуре которого против воли мужа настояла императрица, дочь Фридриха Вильгельма III Прусского. Выбор Жуковского был неожиданным в той атмосфере, которая царила при Николае I. Этот, по мнению современников, морально неуязвимый, свободный от предрассудков, но набожный и абсолютно преданный монарху человек освободил своих крепостных и поэтому остался практически без средств к существованию. Он был противником любой тирании и царского произвола. В качестве учителей по отдельным дисциплинам им были выбраны также независимые умы, такие, как историк Константин Иванович Арсеньев, лишенный профессорского звания за политическую неблагонадежность, и Михаил Михайлович Сперанский, проведший долгие годы в сибирской ссылке при Александре I. Жуковский учил, что общее благо является суммой индивидуальных благ, и что цель никогда не оправдывает средства. Его царственный ученик разделял такие взгляды. Неизвестно, ощущал ли он противоречие со своим окружением, так как до смерти Николая вел себя подчеркнуто лояльно. Как утверждали, Александру в ранней юности не хватало упорства и самоотверженности. Но его воспитатели ожидали от него очень многого, и историки наверняка не свободны от искушения спроецировать такую критику назад, надеясь уже в ранней юности обнаружить нерешительность, которая отличала его впоследствии. В молодые годы Александр всегда стремился к тому, чтобы помогать людям в беде. Совершая свою первую поездку с образовательной целью, он встретился с сосланными декабристами (см. главу «Николай I»), за которых ходатайствовал перед своим отцом. Александр умел твердо и последовательно добиваться своего. Например, вопреки решительному сопротивлению своих родителей, он выбрал себе в жены Марию — принцессу из Гессен-Дармштадгского дома. Жуковский постоянно подчеркивал важную роль науки и свободного обсуждения и необходимость для хорошего монарха прислушиваться к совету других людей. Это способствовало тому, чтобы Александр II, больше чем его преемники и многие из его предшественников, допускал иные мнения в своем окружении и умел передавать ответственность другим людям. Такой стиль правления соответствовал условиям второй половины 19 в. значительно больше, чем доморощенный, своенравный и авторитарный стиль его сына и внука. Александр II, без сомнения, был интеллигентным человеком, свободно говорил по-немецки, по-английски, по-французски и по-польски. Он интересовался литературой и историей, знал «Сцены из крестьянской жизни» Тургенева и вместе со своей женой смеялся над глупостями чиновников в «Ревизоре» и «Шинели» Гоголя.

Александр II вступил на престол во время Крымской войны, которая безжалостно показала, что николаевская система давно изжила себя. Только после потери Севастополя Александр согласился на подписание Парижского мира (11.4. [по н. с.] 1856 г.). Первые мероприятия сразу же дали понять, что начался новый режим. В нескольких маленьких кружках прогрессивной общественности и бюрократии распространилось настроение подъема. В манифесте по случаю коронации царь объявил ряд важных милостей. Он объявил общую амнистию политическим заключенным, которая распространялась и на декабристов, все еще находившихся в сибирской ссылке; отменил пользовавшуюся дурной славой систему рекрутского набора. Цензура была ослаблена, и уже в 1855 г. неофициальные печатные органы получили разрешение посылать репортеров в зону военных действий. По настоятельному указанию Александра теперь был опубликован ряд запрещенных литературных произведений, в том числе Гоголя. Стало также возможным обсуждение общественных и политических вопросов в газетах и журналах. Разумеется, последующими указаниями Александр дал понять, что он и впредь намерен предназначать для публичного обсуждения особенно то, что касалось освобождения крестьян. Но он считал вредным любое открытое обсуждение бюрократических нарушений, поскольку оно дискредитировало авторитет правительства. С другой стороны, в 1857 г. по категорическому приказу царя впервые был опубликован бюджет. Цензура долгое время оставалась в пассивном состоянии, что скорее шло на пользу общественным дискуссиям.

В день заключения Парижского мира Александр II в речи, произнесенной в Москве, настоятельно просил дворянство подумать о том, как можно облегчить положение крестьян, поскольку было бы лучше отменить крепостное право сверху, пока оно не будет ликвидировано снизу. Тем самым Александр создал прецеденты, от которых уже никто не мог отказаться. Правда, ни царь, ни кто-нибудь другой не имел представления о том, как осуществить освобождение крестьян. Император стремился к политике, которая была бы корректной по отношению как к крестьянам, так и к дворянам, что было равносильно квадратуре круга. Но Александр, который часто старался примирить такие противоречия, серьезно воспринимал свои реформаторские планы. Так, например, новый министр внутренних дел Ланской, сторонник освобождения крестьян, начал свой первый циркуляр словами: «Наш всемилостивейший государь повелел мне ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству». Тем самым он обозначил границы всех реформаторских усилий: дворянство должно было оставаться решающим сословием в государстве. Это проявилось и в том, что Александр попросил дворянство выработать предложения и проекты освобождения крестьян, подразумевая при этом, что крестьяне должны терпеливо ждать императорской милости.

Помещики, однако, реагировали на призывы Александра красноречивым молчанием, так что он был вынужден составить секретный комитет под председательством графа Орлова, который он лично открыл 3.1.1857 г. Но и здесь царь натолкнулся на обструкцию. Редакционная комиссия, подчиненная секретному комитету и состоявшая из членов государственного совета под председательством генерала Я. И. Ростовцева, пользовавшегося особым доверием царя, сначала ничего не могла привести в движение. Чтобы сломить затянувшееся сопротивление, Александр сделал своего брата Константина, одобрявшего реформы, членом секретного комитета. Идея публичного освобождения крепостных нашла поддержку только среди некоторых просвещенных представителей интеллигенции, славянофилов и западников, идеологические разногласия которых отошли на задний план. К ним относились братья Аксаковы, правовед К. Д. Кавелин, публицисты и предводители дворянства, такие, как А. И. Кошелев, Юрий и Дмитрий Самарины, князь В. А. Черкасский и географ П. П. Семенов-Тян-Шанский. Небольшая группа чиновников, прежде всего в Министерстве иностранных дел Ланского, также выразила готовность к реформам. Здесь, несмотря на свою первоначально низкую должность начальника статистического отдела, решающую роль сыграл Николай Милютин, поддержанный своим сотрудником Я. А. Соловьевым. Обе группы иногда встречались в Императорском географическом обществе, основанном К. И. Арсеньевым, обучавшим царя истории, а иногда в салоне великой княгини Елены (принцессы из Вюрттембергского княжеского дома), в котором часто бывал и Константин Николаевич. Для этих реформаторов важными были и отношения с Ростовцевым, который все больше и больше входил в роль заботливого друга и наставника царя. Когда стало ясно, что желание царя нельзя проигнорировать, часть дворянства понадеялась на то, что можно будет добиться освобождения крестьян без земли, что было для помещиков меньшим злом. Но Александр лично вмешался в дело и в ноябре 1857 г. своим рескриптом указал, что крестьянам должны быть выделены для выкупа усадьбы и, кроме того, предоставлена в длительное пользование земля. На этой основе дворяне должны были обсудить освобождение крестьян в специально созданных комитетах и организовать его. Кроме того, Александр начал в новом году общественную кампанию, агитируя дворянство империи за свои представления об освобождении крестьян. Реакционных или недостаточно прогрессивных дворян он публично резко порицал. Одновременно он обещал дворянству, что оно сможет направить в Санкт-Петербург представителей, которые должны будут пояснить там результаты совещаний местных комитетов.

Не позднее лета 1858 г. царь и его друг Ростовцев независимо друг от друга пришли к убеждению, что крестьяне должны быть освобождены с землей, то есть не только с усадьбой. Ростовцев решающим образом изменил свое мнение во время длительной поездки с учебными целями в Германию: крестьян нужно освобождать только с землей, а помещиков прямо в начале освобождения лишить полицейской власти. Благодаря добровольному выкупу часть земли должна была окончательно перейти в руки крестьян. Одновременно он настаивал на сохранении общины, то есть коллективного владения с периодическим перераспределением земли между семьями крестьянской общины. Будущее должно было показать, будет ли иметь успех индивидуальное владение, во что Ростовцев, однако, не верил. Депутаты от дворянства дважды приглашались для индивидуальных консультации, но могли только отвечать на вопросы вновь созданной редакционной комиссии. Это был, как сформулировал один из участников событий, диалог между курицей и поваром. Реформаторы, а возможно и Александр, боялись того, что дворянство сорвет план освобождения с землей. В последней фазе обсуждений в течение всего 1860 г. Александр II крепко стоял на основных принципах освобождения с землей. Это касалось и времени после смерти Ростовцева, когда Александр к ужасу реформаторов назначил его преемником графа Панина, бывшего до тех пор решительным противником освобождения. Эта мера была типичной для Александра, который ждал, что Панин из лояльности к монарху будет точно выполнять данное ему поручение, даже если оно противоречит его собственным убеждениям. Александр уравновешивал это личное решение с другой стороны назначением своего брата Константина председателем главного комитета. Царственные братья провели разработанный редакционной комиссией проект через главный комитет практически без изменений. В Государственном совете в последнюю минуту в проект было внесено еще одно важное изменение: крестьянам была дана возможность получить только четверть от установленного для соответствующей губернии максимума земли, но бесплатно и в частное владение. Это положение резко критиковалось современниками и историографами, но критика была малообоснованной. Только небольшой процент крестьян выбрал этот вариант, то есть помещикам не удалось вытеснить крестьян с земли, а большинство тех, кто голосовал за «нищенский надел», тем не менее были в состоянии оставаться крестьянами.

Основные черты освобождения можно обобщить следующим образом: крестьяне сразу же получали личную свободу и освобождались от патримониальной власти помещика. Во время переходного периода соглашением, заключенным между крестьянами и землевладельцами при посредничестве мировых посредников, устанавливался размер усадебного и полевого надела в соответствии с высшей и низшей нормой для каждого региона. После этого можно было начать выкуп земли, причем государство сразу выплачивало дворянину 80 % стоимости (либо в форме немедленного погашения его долгов, либо в виде ценных бумаг с твердым процентом), а крестьянин — оставшиеся 20 %. Помещик мог начать процедуру выкупа против воли крестьянина, при этом он терял крестьянские 20 %. Но крестьянин не мог совершить выкуп против воли помещика. Это отвечало представлению Александра о добровольности выкупа, поскольку все другое в его глазах означало бы недопустимое отчуждение. Цена земли рассчитывалась путем капитализации оброка, то есть арендной платы. Однако в результате этого цена земли существенно завышалась, особенно в нечерноземных регионах на севере и в центре вокруг Москвы, где оброк выплачивался не столько из доходов от земли, сколько из доходов от «работы по совместительству» в промышленности, торговле и ремесле. В черноземном регионе и на юге крестьяне теряли много земли, в отдельных губерниях до 30 %, в то время как потери на севере и в Центральном Нечерноземье были в пределах разумного. Переплату за выкупаемую землю не следует драматизировать. Поскольку до освобождения крестьян не могло быть настоящего рынка земли (покупать землю совершенно без ограничений могла только небольшая группа дворян), то цены пятидесятых и шестидесятых годов не отражали реальную стоимость земли. До середины семидесятых годов цена на землю, как правило, явно опережала размер выкупных платежей, и продолжала возрастать.

То, что крестьяне в черноземных областях, прежде всего на юге и юго-востоке, теряли много земли по сравнению со временем до освобождения, было неизбежно, если правительство не хотело разорить дворян: только таким образом помещики могли найти необходимую рабочую силу, поскольку плата за аренду, которую были вынуждены вносить крестьяне из-за недостатка земли, могла быть заменена отработкой. Крестьяне воспринимали выкупные платежи как весьма несправедливые, поскольку они и без того рассматривали землю как свою собственность. Многие не спешили с выкупом. Это обострило одну из сторон реформ, которую было тяжело вынести, в том числе и крестьянам: выкупные платежи затягивались на десятилетия и, если бы не вышло по-иному, могли бы после нескольких отсрочек протянуться до пятидесятых годов 20 в.

Важнейшими характеристиками реформ были, во-первых, освобождение с землей, которое исключало возможность захвата крестьянских земель помещиками в последующие годы. В этом состояло ее положительное отличие от упразднения феодальной повинности в Пруссии или освобождения рабов в Соединенных Штатах. Во-вторых, эта реформа прямо-таки навязывала землю крестьянам: крестьяне не могли — за исключением нищенского надела — отказаться от своего земельного надела и впоследствии, после наделения землей, больше не могли ее продать. Продавать землю могла только община и, как правило, только другим крестьянам. Освобождение крестьян с землей имело важные долгосрочные последствия, поскольку оно, кроме прочего, лишь в незначительной степени ускорило индустриализацию, в отличие, например, от Пруссии. Освобождение не создало, как в Пруссии, большого резерва освобожденной от земли дешевой рабочей силы. Этому прежде всего препятствовал царь, который видел в безземельном пролетариате большую опасность для социальной и политической стабильности. Освобождение дало крестьянам возможность вступить в успешное соревнование с помещиками на предмет вытеснения с земли: в 1863 г. казенные, царские и помещичьи крестьяне получили примерно треть пахотной земли европейской части России. До 1916 г. они владели около 85 % и обрабатывали почти 90 % пашни. Россия оставалась крестьянской страной. Изменение этой тенденции вызвала не Октябрьская революция, а только сталинская жестокая принудительная коллективизация.

В ходе дискуссий об освобождении крестьян часть дворян — справа и слева — все громче требовала своего рода конституционализации страны. Консерваторы видели в ней компенсацию за освобождение крестьян и одновременно гарантию того, что аналогичное ущемление их интересов больше не повторится. Царь видел в «конституционных» проектах дворян попытку ввести в стране олигархическую форму правления и воспрепятствовать освобождению крестьян с землей. Наиболее прогрессивные из его советников, такие, как Николай Милютин, Ростовцев, Ланской и др., поддерживали такую позицию царя. Александр реагировал как истинный самодержец: он публично вынес порицание сторонникам конституции и в одном случае приказал удалить виновного из столицы. Когда в 1856 г. московское дворянство снова выступило с такими требованиями, царь открыто дал им отповедь: «Мне известно, что… Московское дворянское собрание обсуждает вещи, которые не входят в его непосредственную компетенцию… и касаются изменения принципов, лежащих в основе государственных институтов России. Изменения во время моего десятилетнего правления, которые были осуществлены с пользой… достаточно подтверждают мои постоянные усилия, по мере возможного в заданном мною порядке улучшать различные сферы государственного строительства… Право инициативы в отношении главных частей этого постепенного усовершенствования принадлежит исключительно мне, и неразрывно связано с самодержавной властью, доверенной мне Богом… Никто из вас не имеет права опережать меня в моей постоянной заботе о благе России и принимать предрешения о существующих принципах ее государственных учреждений. Ни одно сословие не имеет права говорить от имени другого. Никто не призван к тому, чтобы прежде меня выступать поверенным в бедах и нуждах государства». Одному из представителей дворянства Александр заявил: «Я даю тебе мое слово, что я был бы готов на этом троне сразу же подписать любую конституцию, если бы был убежден, что это будет полезно России. Но я знаю, что Россия завтра распадется на отдельные части, если я сегодня сделаю это». Министру внутренних дел Валуеву, который в начале польского кризиса представил ему проект, по которому выборные представители должны были участвовать в обсуждении законодательства, Александр в 1862 г. возразил, что на будущее он не против конституции, но такой проект в данный момент был бы преждевременным.

Две другие большие реформы шестидесятых годов: введение новой судебной системы и земского самоуправления, рассчитывали на подключение сил за пределами центра. Теперь царю не требовалось принудительно продвигать реформы. Напротив, его побуждали к более радикальным реформам, чем те, которые он первоначально задумал. Намечая судебную реформу, Александр еще в 1858 г. считал, что Россия еще не созрела для судебной системы с устным судопроизводством и адвокатами. Это было кстати и консервативному дворянству, которое ожидало от коренной реформы лучшей защиты своих интересов и своей собственности. Дмитрий Замятин, с 1858 г. заместитель министра, а с 1862 г. министр юстиции, разработал в недрах Министерства юстиции новые проекты, к обсуждению которых он в осторожной форме пригласил прессу. Сергей Зарудный изучил за границей другие судебные системы, кроме прочих ганноверскую, отменившую в сороковые годы письменное судопроизводство и перенявшую французскую модель. Зарудный перешел в юридический департамент Государственного совета и, будучи назначен царем председателем комиссии, по его настоятельному приказу начал встраивать в разрабатываемую русскую судебную систему правовые и процессуальные нормы, зарекомендовавшие себя в Европе. 29.9.1862 г. Александр одобрил представленные Зарудным основополагающие принципы реформы, а 20.11. 1864 г. были обнародованы новые уставы. Россия получила суды присяжных с устным судопроизводством, адвокатов и адвокатские палаты. Протоколы судебных заседаний не подлежали цензуре. Несменяемость судей теперь была окончательно гарантирована законом. Новая система не знала никаких сословных различий. Судебная реформа сразу же стала популярной, и в целом, возможно, была самой успешной из больших реформ. Развивалось профессиональное, неподкупное судейское сословие, реализовывавшее эту систему правосудия и одновременно принимавшее активное участие в постоянной дискуссии о реформе законодательства. В свою очередь адвокаты, имевшие тесные контакты с юридическим обществом Московского университета, не только принимали участие в этих дискуссиях, но и образовали один из центров, вокруг которых начали постепенно формироваться политическая общественность и «civil society» (гражданское общество).

Другой важной реформой было введение земского самоуправления. Здесь соединилось несколько мотивов, определивших результат. Старое провинциальное управление было безнадежно перегруженным и излишне централизованным. Государство было не в состоянии содержать его. Кроме того, дворянство заявляло о своих требованиях и в этой области. Провинциальные губернаторы в отношении к излишней централизации стали на сторону реформаторов и сторонников децентрализации. Они неоднократно решительно включались в процесс формирования волеизъявления даже вопреки царю, одобрившему проекты, которые либо путем восстановления института генерал-губернаторов, либо путем создания мелких самодержцев в лице уездных шефов полиции сохраняли централизацию и хотели усилить влияние центра. В первом случае царя заставило отказаться от таких проектов заявление об отставке Ланского, во втором — массированная критика со стороны губернаторов, мобилизовавших и местное дворянство. Сила позиции сторонников децентрализации состояла в том, что они отстаивали объективно необходимую функциональную дифференциацию государственной деятельности. Одновременное обсуждение реформы судебной системы сделало очевидным, что по крайней мере судебные функции должны быть отделены от административных и полицейских. По предложению Ланского, уже 24.10.1858 г. это признал и царь. Реформаторам в Министерстве внутренних дел — Ланскому, Я. Соловьеву и не в последнюю очередь сатирику Михаилу Салтыкову — удалось в ноябре 1859 г. устранить еще одно препятствие на пути к желанной децентрализации и выборному самоуправлению, отделив полицию от других ветвей власти и освободив ее от видов деятельности, несвойственных полиции в современном понимании. Реформаторы через обычные системы, которые в предыдущие десятилетия объединялись Императорским географическим обществом, а также во все большей степени через Свободное императорское экономическое общество сотрудничали с активистами из среды провинциального дворянства, которые добивались большего участия выборных элементов в местном управлении. Правда, они, особенно Ланской и Милютин, не были готовы к тому, чтобы предоставить создаваемые земства исключительно дворянству. В среде самого провинциального дворянства раздавалось все больше голосов в пользу участия всех групп. Интенсивная журналистская кампания также поддерживала это требование. Автором первого проекта устава местного самоуправления был Яков Соловьев, которому царь, по-видимому, бывший теперь сторонником выборного элемента, дал поручение, дать новым институтам «как можно больше единства, независимости и доверия». Министр внутренних дел Валуев представил этот проект, но сразу же подчеркнул, что нужно бы усилить роль дворянства. Александр поддержал это, как и петербургское дворянство, которое уже в 1858 г. вносило такое предложение, и постепенно ставший политическим фактором власти журналист Михаил Катков, друг Валуева, со своим «Русским вестником». Польское восстание угрожало трагически ухудшить виды на введение новых выборных органов местного самоуправления. Валуев теперь пытался вывести из компетенции земства все элементы, которые хотя бы отдаленно могли произвести впечатление локальных, но в значительной степени самостоятельных правительственных органов. Однако барону М. А. Корфу, шефу Второго отделения Собственной его императорского величества канцелярии, удалось на заседаниях Государственного совета опрокинуть ограниченные, зафиксированные только на чисто сословном представительстве и административном контроле представления Валуева: по уставу от 1.1.1864 г. земства получили право выбора на основании имущественного ценза, которое в значительной степени игнорировало сословные границы и обеспечивало на уездном и губернском уровнях участие крестьян и городских элементов. На земства также не распространялись вето губернатора и административные взыскания. В противоположность представлениям Валуева они получили полномочия в области воспитания и школьного образования, тюремного дела и здравоохранения.

Земская и судебная реформы создали положение, которое больше не позволяло системе отступить. Это означало фактическое ограничение формально сохранявшейся абсолютной монархии. Хотя все еще существовал простор для административного произвола, а позже были предприняты меры для ограничения радиуса деятельности земств и круга ее участников, земства все же стали важным элементом оживления провинциальной жизни и одновременно одной из важнейших опор антисамодержавной политической контркультуры. Они являлись, возможно, единственным общественным форумом, на котором образованные слои населения могли упражняться в политической деятельности. Однако реформа местного самоуправления имела большой недостаток, который был абсолютно преднамеренным. Она оставила на нижнем конце пирамиды сословно организованную структуру местного самоуправления в форме чисто крестьянских органов «мира» (общины) и «волости».

Важные реформы осуществлялись и в сфере воспитания, прежде всего при просвещенном министре Головнине (1861–1866). Государство проявляло большую заботу о деревенском школьном образовании и при поддержке царя активно осуществляло его освобождение от духовного влияния. В 1864 г. согласно новому уставу были открыты для представителей остальных сословий гимназии, которые до тех пор теоретически оставались заповедником для дворянства.

18.6.1863 г. университеты получили новый устав, гарантировавший им дотоле неслыханную степень независимости. Правда, права студентов на самоорганизацию остались крайне ограниченными. Теперь начался расцвет русских университетов, которому не смогли сильно помешать даже репрессии восьмидесятых годов. Государство открыло девушкам и женщинам возможности для участия в системе образования, которых они до того времени не имели. В шестидесятые годы большое количество женщин получило гимназическое образование, а иногда они получали неофициальное разрешение на посещение университетов и даже Медицинской академии при военном министерстве. С начала семидесятых годов, когда закончился этот эксперимент по женскому образованию, в Санкт-Петербурге и некоторых других городах но частной инициативе возникли Высшие женские курсы. На них, как травило, преподавали университетские профессора, но они не могли дать такую квалификацию, как университеты. Женщины также были допущены к преподаванию в гимназиях. С 1872 г. существовал Медицинский институт для женщин, выпускницы которого после 1878 г. получили право самостоятельно вести врачебную практику, как уже до этого выпускницы Медицинской академии при военном министерстве. Правда, пыл реформ шестидесятых годов был здесь существенно умерен, якобы в интересах социальной стабилизации. Тем не менее русские женщины около 1900 г. достигли в профессиях, связанных с умственным трудом, значительно большего прогресса, чем в Германии или в других европейских государствах.

Реформаторский импульс не закончился после польского восстания (1863 г.) и даже после первого покушения на царя (1866 г.). Но верно и то, что многие выдающиеся личности, принимавшие участие в реформах, перешли в лагерь реакции. Консервативно-националистический публицист Михаил Никифорович Катков и человек, ставший воплощением реакции, впоследствии обер-прокурор Священного синода Константин Победоносцев, — вот только самые известные из них. Но даже после назначения Д. А. Толстого министром народного просвещения реформаторские тенденции преобладали. Толстой увеличил количество школ всех уровней, число студентов продолжало расти. Постоянно росло число школьников, студентов и профессоров из всех слоев населения. Но ненависть к нему вызвала ставка на классическую систему образования с латынью и греческим, в чем его, вопреки большинству членов Государственного совета, поддержал и царь. Общественность подозревала, что Толстой с помощью этой системы хотел выращивать послушных подданных. Так как после своего назначения министром народного просвещения он продолжал оставаться обер-прокурором Священного синода, то можно было бы предположить, что церковь теперь получит давно желанную возможность влиять на школьное образование. Но при Толстом влияние духовенства даже уменьшилось, так как в 1869 г. председателями смешанного общественно-государственного органа, осуществлявшего надзор за народными школами, по настоятельному желанию царя вместо представителей духовенства стали губернские предводители дворянства. После введения Закона о народных школах (1874 г.), которому дал путевку в жизнь Толстой, количество церковных школ начало заметно уменьшаться.

6.4.1865 г. появились «Временные правила цензуры». Основная идея была прогрессивной: в результате почти полной ликвидации предварительной цензуры государство отказалось от представления о том, что его задачей является руководство общественностью и ее воспитание. Александр никогда ясно не представлял себе, какой простор он должен предоставить для общественных дискуссий. Один из его цензоров писал: «Он требует сокращений, но одновременно не хочет препятствовать мысли». Царь и бюрократия через прессу искали контакта с обществом, но одновременно были обеспокоены возможными последствиями, причем, как правило, бюрократия пыталась пользоваться цензурой даже более жестко, чем сам царь. Александр описывал свою позицию таким образом: «Существуют определенные стремления, которые не совпадают со взглядами правительства. Их следует сдерживать, но я ни в коем случае не желаю репрессивных мер. Я очень хочу, чтобы важные вопросы изучались и обсуждались просвещенным образом». Реформаторы не могли добиться полного успеха в новых условиях. Они не могли помешать тому, чтобы министру внутренних дел было предоставлено право административным путем после неоднократных предупреждений приостанавливать выпуск газеты или журнала на срок до шести месяцев. Одновременно требовалось его согласие на основание газеты или назначение главного редактора.

Вторая половина шестидесятых годов оказалась роковым временем для Александра. В 1865 г. от туберкулеза умер наследник престола Николай. Пришло время усталости и цинизма. Между Александром и императрицей нарастало отчуждение, которое вскоре уже нельзя было преодолеть. Ее серьезный характер и филантропическая деятельность не находили отклика в фривольном петербургском обществе и изолировали ее от последнего. Кроме того, императрица, принявшая православие, чрезвычайно серьезно воспринимала православную веру и вместе со своим духовником распространяла вокруг себя атмосферу мрачной набожности. Ее здоровье, ослабленное многочисленными беременностями и петербургским климатом, требовало длительного пребывания на зарубежных курортах. Вернувшись домой, она обычно неделями не выходила из своих покоев. В политическом отношении она вместе со своим сыном Александром, наследником престола, пыталась во всем поддерживать интересы православной церкви и славянского благотворительного комитета. Она все больше становилась на консервативные позиции. Жить в такой атмосфере Александру помогали увлечения другими женщинами, а двор дополнительно приписал ему несколько приключений. Неудивительно, что в подобных обстоятельствах царь нашел новую опору своей жизни в Екатерине Долгорукой. Он лично взял на себя опеку над Екатериной и ее пятью братьями и сестрами, что не было необычным для детей высшего дворянства. Весной 1865 г. царь, которому было 47 лет, признался в любви восемнадцатилетней Екатерине. Она сопротивлялась до лета 1866 г., и уступила постоянным домогательствам царя через несколько месяцев после покушения на него, совершенного Дмитрием Каракозовым. Когда стало ясно, что это не мимолетная любовная связь, то разразился скандал. Это повредило престижу Александра. Екатерина родила ему троих детей. После смерти императрицы весной 1880 г. Александр, вопреки советам своих близких друзей, женился на Екатерине и сделал ее княгиней Юрьевской. Скандал отдалил Александра от его первой семьи. На сторону своей матери стал в первую очередь наследник престола.

Еще две большие реформы были осуществлены в семидесятые годы — введение городского самоуправления в 1870 г. и всеобщая воинская повинность в 1874 г., закончившая военную реформу, длившуюся полтора десятилетия. Реформа городского самоуправления долго заставляла себя ждать. Центр сначала оказался не готов пойти навстречу требованиям городов. Первый проект Министерства внутренних дел предполагал предоставить выборным городским представителям только право совещательного голоса и прежде всего стремился укрепить роль дворянства. То, что несмотря на это соответствующий устав все же появился, явилось заслугой барона Корфа, бывшего теперь начальником Собственной его императорского величества канцелярии и уговорившего царя направить проект на изучение во Второе отделение канцелярии, где он провалился. После этого в январе 1870 г. Александр, как уже было при освобождении крестьян и земской реформе, создал специальную комиссию, стоявшую над министерствами и другими ведомствами. В комиссию входили брат царя, Константин, и другие испытанные реформаторы, возглавляемые князем Урусовым. Необыкновенно быстро разработанный проект, после совещаний с представителями общественности был утвержден Государственным советом. Хотя деятельность городской думы и ограничивалась местными вопросами и относительно плотно контролировалась из центра, возникло подлинное самоуправление. Недостатком оставалось то, что своего рода трехклассовое избирательное право существенно сужало круг избирателей.

Военные реформы, проводимые Дмитрием Алексеевичем Милютиным (братом Николая Милютина), назначенным в конце 1861 г. военным министром, были, возможно, самыми радикальными из больших реформ. Необходимость поддерживать боеспособность армии и одновременно жестко экономить, придавала реформам министра особую энергию. После отмены крепостной зависимости Милютин последовательно сокращал регулярную армию и формировал необходимый резерв. Он децентрализовал военную администрацию, создав 15 военных округов, которые взяли на себя также значительную часть штабной работы. Так удалось освободить тысячи мест в администрации. Доля военных расходов в общем бюджете существенно сократилась, хотя армия в то же время должна была перевооружаться на основе технических новшеств и формировать новые резервы. Милютин смог ввести всеобщую воинскую повинность только в 1874 г., после того как германо-французская война 1870–1871 гг. еще раз продемонстрировала эффективность такой системы. Закон больше не допускал никаких исключений, кроме сокращения срока службы в зависимости от уровня образования. Набор офицерского корпуса был демократизирован. Для простых солдат служба начиналась с обучения грамоте. Благодаря этому тысячи крестьян, которые возвращались в свои деревни, по крайней мере умея читать, могли принести в деревню немного образования.

Первой большой угрозой духу реформ стало польское восстание. Именно здесь оказалось, что император после нескольких вспышек гнева все еще стремился к уравновешиванию разных интересов, когда это уже представлялось невозможным. Александр начал мероприятия по либерализации и пошел на уступки, но одновременно обозначил границы своей готовности к ним. Однако поляки интерпретировали эту готовность к уступкам только как признак слабости. Их массовые выступления быстро привели к вооруженным столкновениям. Русская администрация в Варшаве не хотела еще больше обострять ситуацию и предоставила охрану общественного порядка Национальному комитету и польской милиции. Несмотря на петицию комитета, которая практически требовала независимости, царь, подавив раздражение, продолжал искать пути к примирению. В Польше он нашел поддержку у магната Александра Велепольского. Следуя его совету, царь 26 марта 1861 г. обнародовал программу реформ: выборы в органы сельского и городского самоуправления, польский государственный совет, полонизация воспитания и открытие польского университета в Варшаве. Но, когда Велепольский закрыл Земледельческое общество своего рода польское альтернативное правительство, возглавлявшееся князем Адамом Замойским, — и распустил Варшавский комитет и его милицию, то снова начались кровавые выступления. После поминальных служб в день смерти национального героя Польши Костюшко, во время которых русские отряды вошли в два костела и арестовали 1600 человек, епископат закрыл все церкви в столице. Начались массовые репрессии. Русские войска всю зиму стояли в польской столице, возобновили свою работу военные суды, строптивые католические священники были сосланы в глубь страны.

В Петербурге тем не менее главенствовала партия примирения. Царь назначил своего брата Константина, испытанного либерала, наместником, а молодого профессора Католической академии в Санкт-Петербурге, считавшегося умеренным, варшавским архиепископом. Последний снова открыл церкви. Александр одобрил полное разделение гражданской и военной администрации в Королевстве Польском и назначил Велепольского главой польской гражданской администрации. Курс реформ и репрессий был продолжен: два человека, совершивших покушения, один из которых хотел убить брата царя, были повешены, Замойский сослан, но в частях Польши, аннексированных по решению Венского конгресса, снова было отменено право войны и проведены выборы в органы самоуправления. Поляки заменили русских в гражданской администрации, где официальным языком теперь считался польский, раскрыл свои двери польский университет, евреи получили широкое равноправие (чего никогда не было в самой России), а новый закон освободил крестьян от службы в действующей армии. Но это не удовлетворило польских патриотов. Когда в январе 1862 г. Велепольский попытался нелегально привлечь молодых людей, чьи симпатии к польскому движению за независимость были известны, на русскую военную службу, то невольно подал тем самым сигнал к восстанию: большая часть молодых людей бежала в леса и присоединилась к давно готовившемуся вооруженному мятежу. Неравная борьба — 10 000 плохо вооруженных и неподготовленных поляков противостояли 80 000 русских солдат — длилась до весны 1864 г. Пришел конец и политике примирения. Николай Милютин при поддержке своих союзников: князя Черкасского и Я. Соловьева по категорическому указанию Александра начал проводить политику русификации и ослабления польского дворянства: 19.2.1864 г. польские крестьяне получили землю — гораздо больше, чем в самой России. Выкупные платежи были снижены. В отличие от русских крестьян, они сохранили за собой право на пользование пастбищами и лесами своих бывших хозяев. Прямая зависимость крестьян от помещиков сразу же прекратилась. Более 1700 польских имений были конфискованы и переданы в собственность русским в западных провинциях России. Польский университет в Варшаве уступил место русскому университету. В следующие годы польский язык, как язык обучения, постепенно исчезал из школ. По предложению Милютина, Александр закрыл почти половину монастырей. Милютин также уменьшил количество приходов, учреждения униатской церкви были запрещены. В Белоруссии М. Н. Муравьев аналогичными методами проводил энергичную политику русификации. Православная церковь, которая охотно допускала это, стала основной опорой политики русификации. Муравьев по мере возможности подчинял народные школы православному духовенству. Царь лично занимался этими мерами и энергично запрещал все попытки вмешательства извне. Позднее он разрешил осуществить некоторые репрессивные меры в отношении «русских» униатов. Так, в некоторых губерниях на западе империи на таких униатов, например, не распространялась судебная реформа. В 1875 г. царь удовлетворил просьбу тысяч униатов о «добровольном» возвращении в православие.

То, что обстановка в Польше могла бы развиваться и по-другому, показывает пример Финляндии. Русская администрация умело начала осуществлять здесь программу экономической модернизации. Правда, в ходе ее реализации (например, при ликвидации гильдий) довольно скоро возник вопрос, а не требуется ли для принятия таких решений созыв финского ландтага, который не собирался с 1809 г. После некоторого промедления царь в 1861 г. распорядился об избрании временного собрания для подготовки законов, затем 15.9.1863 г., когда польское восстание находилось в высшей точке, созвал ландтаг и пообещал, что в будущем ландтаг будет собираться регулярно. В последующие годы ландтаг принял решение о ряде мероприятий: он создал, кроме прочего, финскую валюту, сделал финский язык единственным официальным языком, отменил контроль церкви над школами, уменьшил влияние государства на церковь и в 1874 г. принял современный закон о воинской обязанности, который в числе прочего определял, что финны могут быть мобилизованы только в Финляндии. Это сделало возможным последовательное развитие финской автономии, даже несмотря на то, что царя время от времени раздражали требования финнов. По отношению к белорусам и украинцам такой терпимости не было: украинский и белорусский не считались самостоятельными языками. Публицистическая деятельность любого рода на этих языках не допускалась. На Средней Волге также была предпринята попытка проведения политики русификации. Однако здесь эта политика, которую реализовывал востоковед Ильминс-кий, была направлена на то, чтобы путем преподавания на родном языке приблизить народы этого региона к России. Правда, уровень преподавания здесь был ниже, чем в русских начальных школах. Крымские татары подвергались усиливавшемуся административному давлению, приведшему к массовым переселениям, к которым царь относился одобрительно. С другой стороны, общественные школы, а также университеты, были открыты для всех групп населения. Правительство при этом надеялось на культурную европеизацию нерусской элиты как на первый этап русификации.

Политика в отношении евреев была в некоторых отношениях характерна для эпохи Александра II. В этом вопросе он не был свободен от предрассудков своего отца, но уже манифестом по поводу восшествия на престол отменил особенно жестокие репрессивные меры. Он отказался от школьной политики Николая 1 с ее попытками «европеизировать» евреев и «приблизить их к Христу», так что в конце концов больше евреев смогли посещать общественные школы. В остальном Александр полагался на своих советников. Комиссия определила цель политики в отношении евреев как «ассимиляцию с коренным населением». В качестве вознаграждения за уже состоявшуюся ассимиляцию выпускники университетов и купцы первой гильдии получали право осесть в России — в остальных случаях евреи могли жить только на присоединенных польских территориях и в 15 западных губерниях. Единственная мера, которая предполагала нарушение этих рамок, гарантировала и евреям-ремесленникам право жить за чертой оседлости. Эта мера была характерна для политики того времени, колебавшейся между старым и новым: только ремесленники, принадлежавшие к гильдиям, получали право на жительство, но значительная часть гильдий прекращали свое существование, так что это положение оставалось для большинства евреев-ремесленников пустым звуком. Одновременно за еврейскими общинами ремесленников, переселившихся в глубь страны, сохранялось право отзывать их. Таким образом, даже оставался в силе элемент порядка, который был связан еще с крепостным правом. В конце шестидесятых годов обсуждался еще один шаг к равноправию евреев, а именно: включение евреев, живших вне городов, в волости, который, однако; не удался из-за того, что волости оставались сословными, чисто крестьянскими структурами. Неполная модернизация государственных или общественных институтов сдерживала прогресс в так называемом «еврейском вопросе».

При Александре офицеры, такие, как Черняев и Скобе лев, завоевали огромные пространства в Центральной Азии и Туркестане, прежде всего города Чимкент (1864 г.), Ташкент (1865 г.), Бухару и Самарканд (1868 г.). В 1873 г. признала верховенство России Хива. Эти офицеры часто действовали на свой страх и риск; Санкт-Петербург был не в состоянии контролировать их. Война для защиты русских владений велась и на Кавказе, а оттуда экспансия равным образом распространилась в направлении Центральной Азии. В 1869 г. здесь был устроен важный опорный пункт Красноводск. В 1879 г. было начато строительство Транскавказской железной дороги вдоль северной границы Персии. В 1858 и 1860 гг. Россия получила от Китая большие территории в излучине Амура. В 1860 г. был основан Владивосток. В 1875 г. русским стал Сахалин. Хотя Александр II считал панславизм угрозой для России и монархического принципа, но в 1877 г. он позволил этому течению втянуть себя в войну против Турции. Александр был не в состоянии воспрепятствовать неофициальной войне, которую вели на стороне сербов Славянский благотворительный комитет, московские промышленники и неуполномоченные офицеры, среди них верховный главнокомандующий, генерал Черняев. Когда сербским войскам и русским добровольцам грозило уничтожение турецкими войсками, он 24.4.1877 г. объявил войну Порте, хотя министр финансов Рейтерн настойчиво предупреждал его о катастрофических последствиях для такого шага экономики и финансов. После тяжелых потерь — причем царь очень беспокоился о раненых, что ввергало его в депрессию — удалось победоносно закончить войну, Александр продиктовал Порте условия Сан-Стефанского мира, которые он не в состоянии был реализовать из-за противодействия европейских держав. По просьбе Александра Бисмарк выступил в качестве посредника на Берлинском конгрессе, проходившем с 13 июня по 13 июля 1878 г. Выторгованный там мир принес русским горькое разочарование; он был тяжелым ударом как по престижу царя, так и по русской великодержавности. После Берлинского конгресса царь был глубоко разочарован прежде всего Бисмарком, которому нейтралитет России помог в создании единой Германии. Свою горечь, которую разделяли широкие общественные и дипломатические круги, Александр выразил в письме к своему дяде Вильгельму I, воспринятом немецкой стороной как оскорбление («письмо-пощечина»). Поэтому в союзе трех императоров 1873 г., на который Александр и без того пошел неохотно из-за вступления в него Австрии, своим поведением во время Крымской войны глубоко задевшей царя и русскую дипломатию, возникли крайне напряженные отношения. В дипломатических кругах и у царя росло ощущение того, что этот союз для России менее выгоден, чем для Пруссии. Тем не менее Россия, воспользовавшись германо-французской войной, денонсировала статью Парижского мирного договора, касавшуюся Черного моря, и добилась утверждения этого шага на Лондонской конференции по проливам 13 (по н. с.) марта 1871 г.

Удар по престижу правительства и царя, нанесенный после русско-турецкой войны, дал дополнительный импульс революционному движению. Его истоки восходят к более раннему периоду. Начало ему положили студенческие беспорядки в Казани и Киеве в 1858 г., быстро перекинувшиеся на другие университеты. В 1861 г. в Санкт-Петербурге появились нелегальные прокламации. В прокламации «К молодому поколению» говорилось о том, что монархия изжила себя, и единственными реальными силами в стране являются интеллигенция и крестьяне. Она пропагандировала крестьянский социализм, основанный на общине. Царь, сначала поспешно назначивший реакционного министра просвещения, не дал запугать себя призраком мнимых всемирных заговоров. Он разрядил ситуацию, отстранив от должностей реакционного министра просвещения и генерал-губернатора Санкт-Петербурга. Для нуждающихся студентов были установлены стипендии, частично из личных средств императора, а либерально настроенный Головнин начал разрабатывать новый либеральный устав университетов. Правда, Санкт-Петербургский университет был закрыт до появления указа 1863 г., а несколько зачинщиков были сосланы в провинцию. Другая крайне радикальная прокламация «Молодая Россия», которая призывала не только к революции, но и к уничтожению императорской семьи и других общественных институтов, еще больше накалила атмосферу, хотя ее автор, Заичневский, якобинской тенденцией своего сочинения подготовил раскол в русском революционном движении. Противоположное направление, делавшее упор на революционном развитии и отрицавшее революционную диктатуру, представлял в Санкт-Петербурге артиллерийский офицер Петр Лавров, который в своих лекциях в Военной академии соединял математику и революцию. Он настойчиво просил студентов сначала просветить народ, а уж потом призывать его к революции. Под впечатлением того факта, что в России не было революционной ситуации, в маленьком кружке, названном «Ад» и собравшемся вокруг неудавшегося студента Ишутина, начали обсуждать план убийства царя. К этой группе принадлежал также исключенный из университета Каракозов, который 16.4.1866 г. совершил первое покушение на царя, хотя товарищи из «Ада» пытались удержать его от этого. Царь снял с должности министра просвещения и опубликовал рескрипт, который при всей своей патриархальной строгости в сущности обещал продолжение курса реформ. Новый министр просвещения Д. А. Толстой запретил студентам создание практически любых организаций. Это снова привело к студенческим беспорядкам, подогревавшимся неумелыми действиями властей и ссылками, к которым приговаривали не в судебном, а только в административном порядке. Среди общего раздражения осталось незамеченным то, что Закон об университетах 1863 г. и, тем самым, их независимость остались по существу незатронутыми.

Годы после каракозовского покушения породили тип совершенно аморального революционера, который олицетворяли собой Сергей Нечаев и, в меньшей степени, Петр Ткачев. Пропагандировался переворот, конспиративно приведенный в движение верхушкой интеллигенции, который должен был увенчаться революционной диктатурой. Достижение этой цели оправдывало любое средство. Так, делались совершенно осознанные попытки заставить правительство ужесточить репрессии. В конце концов Нечаев даже пошел на убийство члена своей группы, не только потому, что тот возражал ему, но еще и потому, что совершенное вместе преступление должно было сцементировать маленькое «общество». Максимы своих политических действий Нечаев собрал в «Катехизисе революционера», который был настолько откровенно жестоким, что правительство решило само опубликовать его. Ужас перед нечаевщиной вызвал в революционных и оппозиционных кругах временный возврат к классическому русскому популизму. Теперь большую значимость приобрели представления Лаврова об эволюционных изменениях. Медленно развивалась также идея «хождения в народ» для воспитания и просвещения относительно его реального положения. Во время плохо спланированной акции «сумасшедшим летом» 1874 г. больше тысячи студентов потянулись в деревню. Акция потерпела неудачу. Крестьяне, как правило, выдавали студентов полиции. Если же крестьяне и слушали их, то не понимали. 700 человек были арестованы, а около 300 предстали перед судом. Первая реакция правительства на «хождение в народ» была сдержанной. Дела народников заслушивались в сенате, то есть в суде, от которого ожидали положительного решения. Но результат был иным. В первой серии процессов суд из 110 подсудимых оправдал 39. В знаменитом процессе 193 было вынесено 155 оправдательных приговоров, и сенат рекомендовал царю смягчить наказание приговоренным. К несчастью, на следующий день после оглашения приговоров Вера Засулич стреляла в градоначальника Санкт-Петербурга Ф. Ф. Трепова, который по ничтожному поводу приказал высечь политического заключенного. Вместо того, чтобы смягчить приговоры, министр внутренних дел с одобрения царя ужесточил их. Оправданные народники большей частью были сосланы в административном порядке. После покушения на Трепова, ввиду недооценки накаленной атмосферы в Санкт-Петербурге, дело Веры Засулич было передано в суд присяжных, которые оправдали подсудимую. После этого правительство создало для политических дел новый суд без присяжных. Вера Засулич и суд, оправдавший ее, по-своему раскрутили новую спираль террора и репрессий.

Однако в целом эти и последующие репрессивные меры ни в коем случае не приобрели такого размаха, как это часто представляют. В 1875 г. по официальным данным насчитывалось 260 административно сосланных, к 1879 г. их было больше 1000, не считая нескольких сотен в Сибири, то есть после больших процессов, давших юридическую оценку «хождению в народ», административной ссылке были подвергнуты около 1300 человек. Только после покушения на Трепова 24.1.1878 г. началась фаза ужесточенных репрессий. Участники демонстраций и собраний могли теперь быть наказаны административной ссылкой. Аресты могли совершаться при ограниченном участии прокуратуры, а в тяжелых случаях осужденных ссылали в Восточную Сибирь. Вновь созданные военные трибуналы выносили приговоры в случаях насильственного сопротивления государственной власти, причем без права на апелляцию. Были введены должности генерал-губернаторов в провинции, которые на основании права военного времени подчинили себе гражданские учреждения, в том числе школы и университеты. Они получили полномочия на вынесение наказания в виде ссылки в случае угрозы государственной безопасности, предание служащих, находившихся на гражданской государственной службе, военным судам, приостановление публикаций и многое другое. Все это было реакцией на широкую волну террора, жертвами которого стали многие начальники полиции и другие высокопоставленные чиновники и который вскоре обратился против самого царя. Под давлением событий закрутилась кадровая карусель: новый министр иностранных дел, Марков, хотя и защищал права земства, но оказался противником дальнейших реформ. Реакционный министр финансов Грейг вынужден был уйти. Кроме того, в высших бюрократических кругах обсуждались разные модели преодоления кризиса, которые в той или иной форме были нацелены на концентрацию полномочий и обеспечение в конце концов единства политики правительства. Либералы предлагали преобразовать комитет министров в подлинный совет министров. В 1879 г. Абаза, ставший впоследствии министром финансов, в личных беседах говорил о возможности возврата к валуевской «Конституции» шестидесятых годов. Военный министр Милютин требовал коренной реформы, которая предусматривала также включение выборных представителей земства в Государственный совет. В начале января 1880 г. царь сам заявил в разговоре со своим братом Константином, что подумывает о том, чтобы к 25-летию своего вступления на престол сделать еще один важный шаг во внутреннем переустройстве государства и гарантировать обществу более широкое участие в обсуждении важных вопросов. Такие намерения не нашли поддержки у советников Александра, возможно потому, что наследник престола выказал слишком решительное сопротивление.

Такова была ситуация, когда 5.2.1880 г. было разрушено бомбой целое крыло Зимнего дворца. Ответ гласил: единство действий правительства в виде своего рода реакционной диктатуры. Идея, вероятно, принадлежала Каткову, который через Победоносцева мог подсказать ее наследнику престола, а затем министрам и императору. Но назначение Лорис-Меликова, единственного генерал-губернатора, который наряду с массовыми репрессиями предпринял и попытки склонить на свою сторону общественность, говорило о другом. Предложение объединить все полицейские органы и институты, занимавшиеся борьбой с террористическим движением, в составе Верховной распорядительной комиссии под руководством Лорис-Меликова позволяло сдерживать акты произвола и, прежде всего, обуздать самовластных генерал-губернаторов. Новый начальник в своем первом обращении 15.2.1880 г. пообещал не только бороться с криминальными элементами, но и поддерживать законные интересы граждан. Этот курс получил название «диктатуры сердца». Лорис-Меликов ослабил систему полицейского террора, ограничил применение административной ссылки и смягчил цензуру в печати. Он создал в Министерстве внутренних дел департамент полиции и подчинил ему пользовавшееся дурной славой Третье отделение Собственной его императорского величества канцелярии, а также жандармерию. Благодаря этому можно было ликвидировать Верховную распорядительную комиссию, поскольку Лорис-Меликов, назначенный министром внутренних дел, обладал большинством полномочий. Новый министр внутренних дел пытался, кроме того, осуществить программу реформ. В первую очередь так называемые сенатские ревизии должны были прозондировать общественное мнение в проверяемых губерниях и выявить злоупотребления. Политика в области образования снова возвращалась к либеральным принципам шестидесятых годов. Студенты опять получили неограниченное право создавать собственные организации. Земства могли надеяться на то, что благодаря четкому разграничению полномочий в будущем смогут работать без постоянного вмешательства со стороны губернаторов. Одновременно министр внутренних дел хотел активизировать органы городского самоуправления. Он отменил ненавистный налог на соль и обещал отменить подушную подать. Он хотел гарантировать Государственному совету право принимать решения обо всех государственных расходах, в том числе чрезвычайных. Однако знаменитым Лорис-Меликова сделало его предложение созвать представителей общественности в смешанные комиссии по реформам для разработки проектов законов, которые затем обсуждались бы как обычно в Государственном совете. В Государственный совет он также хотел включить 10–15 представителей общественных институтов. Министр внутренних дел оставил открытым вопрос о том, должны ли эти представители быть выбраны или же назначены императором. Александр в принципе одобрил этот план, однако окончательное обсуждение, которое он назначил на 4 марта, не состоялось.

После выстрелов Веры Засулич революционное движение изменило направление своих ударов. Уже проект программы второй «Земли и воли», образовавшейся из нескольких групп в конце 1876 г., предусматривал террористические акты для дезорганизации государственного аппарата. Относительная безуспешность хождения «в народ» усилила тенденцию к террористическим актам ввиду безвыходной ситуации, когда капитализм, развитию которого хотели воспрепятствовать народники, уже пустил первые корни. Была основана «Народная воля», члены которой на встрече в Липецке в июне 1879 г. потребовали активизировать террористическую борьбу. Главной целью ее был провозглашен «удар по центру», то есть убийство царя. Это было единственным, что удерживало вместе различные течения народовольцев, но одновременно истощало имевшиеся в распоряжении материальные и людские резервы. После того как группе Андрея Желябова и Софьи Перовской 1.3.1881 г. удалось убить царя, «Народная воля» как центральная организация практически прекратила свое существование.

Царь вполне мог бы избежать гибели. Первая бомба 1.3.1881 г. возле Екатерининского канала не попала в цель. Вместо того, чтобы приказать кучеру как можно быстрее ехать дальше, Александр велел ему остановиться и вышел из кареты, чтобы позаботиться о раненых. В этот момент один из террористов бросил вторую бомбу, которой император был смертельно ранен. Царя успели довезти до Зимнего дворца, где он вскоре скончался.

Александр III, род. 26.2.1845 г., император со 2.3.1881 г., коронован 15.5.1883 г., умер 20.10.1894 г., похоронен в Петропавловской крепости. Отец — Александр II (17.4.1818 — 1.3.1881), мать — Мария Александровна (Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессен-Дармштадтская (8.8. [по н. с.] 1824 — 22.5.1880). Женился 28.10.1866 г. на Марии Софии Фредерике Дагмар Датской (в России Мария Федоровна) (26.11. [по н. с.] 1847—13.10.1928, умерла в Копенгагене). Дети: Николай (II), Александр (20.5.1869-20.4.1870), Георгий (27.4.1871 -28.6.1899), Ксения (25.3.1875–1960), Михаил (12.11.1878—13.6.1918), Ольга (1.6.1882–1960).

Только после смерти своего старшего брата Николая в 1865 г. будущий император Александр III передвинулся на первое место в престолонаследии. До этою он жил в тени, лишенный внимания двора, и, что особенно злило ею даже в зрелом возрасте, внимания своих родителей. Его воспитанием пренебрегали, и оно ограничивалось обычным для младших сыновей и великих князей семьи Романовых военным образованием, фактически означавшим образование на учебном плацу. Это соответствовало его интеллектуальным способностям, поскольку среди его сотрудников или воспитателей не было никого, кто бы похвалил его ум. Удивительным в этом человеке, который был на голову выше всех и умел запугивать своих подчиненных и свое окружение, был недостаток уверенности в себе. Причины этого нужно искать в раннем опыте обид на старшего брата и других братьев и сестер, а также в ощущении того, что родители любят его меньше, чем других. На протяжении всей жизни Александр оставался нерешительным. Это заходило так далеко, что он часто не мог смотреть в глаза своим министрам, если считал, что должен сделать им выговор. И все же, по единодушному мнению всего его окружения, он распространял вокруг себя атмосферу бесспорного авторитета, величия и власти. Вероятно, чтобы компенсировать внутреннюю неуверенность, он при всяком удобном случае демонстрировал свою недюжинную физическую силу.

Умирающий брат Николай взял с Александра обещание, что тот женится на его невесте. Александр в точности выполнил обещание, несмотря на сильную любовь к другой женщине. Брак, тем не менее, оказался удачным. Умная, обычно веселая и несколько поверхностная датская принцесса Дагмар, вероятно, постоянно очаровывала Александра III, хотя он никогда не понимал ее по-настоящему. В отличие от своего отца и своих предшественников Александр III избегал любовных похождений и сентиментальных приключений. Всю свою жизнь он оставался верным мужем и отцом, а его супруга воздерживалась от какого-либо вмешательства в политические дела. Правда, из последнего правила было два исключения: будучи принцессой датской, Мария Федоровна после потери Шлезвига и Гольштейна возненавидела все прусское и немецкое, и, вероятно, влияла на своего мужа в таком духе. Ее антипатия к немцам заходила так далеко, что уже в преклонном возрасте, в 1918 г., она предпочитала быть арестованной большевиками, чем спасенной немцами. От последствий такой верности принципам ее спасли англичане. Во-вторых, царица осторожно пыталась ограничить влияние князя Мещерского (см. далее). У Александра и его супруги Марии Федоровны уже довольно сильно проявилась черта, которая была еще сильнее выражена у его сына Николая (II): оба вели прямо-таки мещанскую семейную жизнь, члены семьи были очень близки, родители относились к детям сердечно и принимали большое участие в их жизни. Единственным пороком Александра было периодическое пристрастие к спиртному, которому он после запрета врача предавался тайно. Ему доставляло огромное удовольствие обманывать жену, которая пыталась проследить за соблюдением запрета. Собутыльником Александра во время таких мелких приключений был генерал Петр Черевин, отвечавший за его личную безопасность, который характеризовал царя так: «Царь справедлив, добр и по-настоящему человечен. Он никому не желает дурного; он не мнит себя Цезарем. Но он всем сердцем верит, что ему не нужно ни о чем беспокоиться, поскольку ничто не кажется ему достаточно важным, чтобы нарушить его покой». Генерал смотрел на Александра с одной стороны, которая была доступна лишь немногим, но которую нужно учитывать, чтобы иметь полное представление о личности царя.

Александр любил детей. Только в их присутствии он мог быть самым собой. Он наслаждался их шутками и проказами, а его дочери Ольге разрешалось играть у него под столом, когда он работал, а в особые дни даже прикладывать императорскую печать к официальным документам. Александр был ласков со всеми детьми, находившимися в императорском доме. Он играл с ними в снежки, учил пилить дрова и помогал им лепить снеговиков. Эти симпатичные черты были обратной стороной глубокой антипатии, которую Александр и его жена питали к дворцовой жизни и представительским обязанностям. Ни царь, ни его жена не имели интеллектуальных интересов, художественного или музыкального вкуса или каких-либо иных духовных склонностей. Один незаконный потомок Екатерины Великой описывал молодых Романовых как необразованных и неглубоких людей. За весь вечер, который он провел с ними незадолго до восшествия Александра на престол, не было сказано ни одного серьезного или умного слова, атмосфера была вульгарной и шумной. Антиинтеллектуальный климат двора проявлялся также и в том, что царевич Николай получил в качестве наставника человека, который никогда не учился в университете и педагогические принципы которого ограничивались прежде всего свежим воздухом и мужскими видами спорта. Единственным, кто оказал большое влияние на Александра III, был Константин Победоносцев, который влиял на будущего царя в реакционном духе и познакомил его с кругами панславистов и с влиятельным реакционным редактором «Московских ведомостей» М. Н. Катковым. Александр все больше симпатизировал им и уже в 1872 г. дал 80 000 рублей на еженедельник «Гражданин» князя Мещерского «для борьбы против нигилистов и конституционалистов». С Мещерским Александра также познакомил Победоносцев, и этот сомнительный журналист в течение многих лет оказывал на царя значительное влияние.

Александру было 20 лет, когда умер его брат, и у него было 16 лет для того, чтобы подготовиться к своей будущей деятельности. Постепенное знакомство с проблемами государства и вообще с политикой, очевидно, предоставляло много возможностей для того, чтобы по крайней мере в определенной степени скорректировать однобокие представления, которые преподносили Александру Победоносцев, Катков, Мещерский и другие. Но этому противодействовало глубокое отчуждение между отцом и сыном, Александром II и Александром III. Его причиной не в последнюю очередь стала длившаяся больше полутора десятилетий связь Александра II с Екатериной Долгорукой, на которой он даже женился вскоре после смерти императрицы. Наследник престола занял сторону своей матери, которая также склонялась к консервативно-реакционным и панславистским взлядам. Мы уже никогда не узнаем, насколько сильно повлиял разрыв с отцом на отношение сына к его политике. То, что царь медленно постигал сложные связи и вряд ли был способен аргументированно доказать что-либо своим министрам, определенно не облегчало деятельность правительства. Для облегчения понимания приходилось специально составлять для царя краткое изложение меморандумов Государственного совета, который каждый раз представлял их в двух вариантах: большинства и меньшинства. После чтения он уничтожал документы. Вероятно, Александр первоначально был сдержанным, что было вызвано его неуверенностью, но с течением времени он стал все больше презирать всех и каждого — даже своих ближайших сотрудников — и в разговорах с другими отпускал на их счет уничижительные замечания. Став царем, Александр все больше склонялся к тому, чтобы видеть в себе единственного морального, беспристрастного и не заботящегося о своей личной выгоде человека в русской политике. Он также часто не считался со своими министрами, советниками и особенно Государственным советом.

Александр III вступил на престол в трудное время. Его отец стал жертвой террористов из «Народной воли». Никто не знал, насколько сильны были революционеры и могут ли они повторить такое покушение. У нового царя не было политической программы, а его министры и советники не ладили между собой. Он быстро понял лишь то, чего он не хотел. Поддерживаемый Победоносцевым, он отверг план своего отца, касавшийся участия представителей общественности в обсуждениях законов в Государственном совете. Его манифест быстро дал понять общественности, что Александр III собирался в любом случае сохранить неограниченное самодержавие. Либеральным министрам, которых царь ненавидел, пришлось вскоре уйти в отставку: первыми ушли министр внутренних дел Лорис-Меликов и Константин Николаевич, дядя императора, за ними военный министр Милютин и министр финансов Абаза, министр иностранных дел Горчаков, Шувалов и др. Но такие кадровые мероприятия ни в коей мере не проясняли новый курс. В этой фазе Александр, по-видимому, опирался на панславистские и славянофильские тенденции, которые представлял в первую очередь его новый министр внутренних дел Н. Р. Игнатьев. С ним Александр разделял глубокую антипатию к бюрократии и ее роли в жизни русского государства. Следуя своему министру внутренних дел, он рассматривал представителей бюрократии как истинных зачинщиков революционного движения. Эта невротическая позиция отражала тот факт, что даже формально абсолютный монарх зависел от работы бюрократии и что осуществление намеченных мероприятий под влиянием бюрократии могло принять такой оборот, который противоречил намерениям царя. Игнатьев обещал решить эту проблему путем созыва Земского собора, собрания более чем 2000 представителей различных сословий государства. Таким образом должен был быть восстановлен — излюбленное представление славянофилов — мифическо-мистический союз между царем и простым народом и нейтрализовано пагубное влияние бюрократии. Игнатьев встретил в Победоносцеве злейшего противника, который мог убедить царя в том, что и эта мера была первым шагом к внушающей страх и ненависть конституции. Царь отклонил проект и уволил его инициатора. Новым министром внутренних дел стал Дмитрий Толстой, бывший министром народного просвещения в шестидесятые и семидесятые годы.

В первые недели режим был также обеспокоен несколькими волнами еврейских погромов, начавшихся 12 апреля 1881 г. с массовых беспорядков в Елизаветграде. Первой реакцией Санкт-Петербурга были замешательство и разделяемое царем убеждение в том, что погромы — дело рук революционеров, восставших против всех имущих классов. Вопреки широко распространенному в историографии мнению, эти погромы ни в коем случае не были результатом действий скрытых революционных сил. Александр был крайне предубежден против евреев и говорил, что несчастья евреев — это наказание божье за то, что они распяли Христа. В ответ на сообщение об одном из погромов он писал, что в глубине души всегда радуется, когда бьют евреев. Однако часто пропускают важное дополнение: «Но из государственных интересов это не должно происходить». Хуже было то, что Александр отказывался открыто объявить, что евреи тоже находятся под защитой государства. Полиция и армия сталкивались с большими трудностями при пресечении происходивших все чаще актов насилия. Только в 1884 г. после жестокого подавления погрома в Балте антиеврейские выступления на десятилетие прекратились. По настоянию Игнатьева, несмотря на сопротивление большинства членов совета министров, Александр 3 мая 1882 г. отреагировал на еврейские погромы так называемыми «Временными майскими правилами», снова запрещавшими евреям селиться в сельской местности. Эта мера якобы должна была защитить евреев от погромов. В действительности причина была в другом: евреев считали ферментом социальных преобразований, и поэтому их следовало держать как можно дальше от считавшегося верным царю консервативного крестьянства.

Новый министр внутренних дел Толстой так же, как и царь, не имел политической программы, которая четко отличалась бы от дискредитировавшей себя реформаторской деятельности их предшественников. Самой неотложной задачей было, естественно, обуздание революционного движения. При этом новому режиму помогло то, что, с одной стороны, общественное мнение, шокированное убийством царя, резче отмежевалось от революционных идей, а с другой — террористическое движение само исчерпало себя. Хотя революционное движение получило значительное пополнение в основном из кругов радикальной молодежи, но благодаря работе полиции, улучшенной путем реорганизации в центре и провинции, удалось существенно сократить численность членов революционных групп. Последняя заслуживающая упоминания попытка революционеров привлечь к себе внимание покушением на царя окончилась плачевно. На процессе по этому делу был приговорен к смерти и старший брат Владимира Ильича Ульянова (Ленина). После этого провала внутри революционного движения была дана окончательная критическая оценка террористическим действиям и началась дискуссия о новых методах борьбы. Либералы теперь сконцентрировались на так называемых «малых делах», то есть пытались в качестве представителей земства или городского самоуправления — статистиков, агрономов, врачей, учителей и пр. — заботиться об образовании и прогрессе во всех областях, о решении мелких вопросов социальной и политической жизни, надеясь, что в конце концов это приведет к большим переменам. Именно земства играли при этом быстро возрастающую роль. Десятки тысяч представителей интеллигенции нашли здесь для себя поле деятельности.

При Александре Ill сформировалась небольшая группа людей, которые оказывали большое влияние на политику. К ним относились Константин Победоносцев, прежний наставник царя, Дмитрий Толстой, раньше министр народного просвещения, а теперь министр иностранных дел, Михаил Катков, издатель «Московских ведомостей», и В. II. Мещерский, чья газета могла существовать только при личной поддержке царя. Однако проблема состояла в том, что эти люди не могли выносить друг друга и за глаза называли друг друга «свиньями» или «негодяями». Кроме того, у них не было программы. Цензор Е. М. Феоктистов характеризовал трех из них так: «Катков обычно ужасно возбуждался и терял над собой контроль, причем аргументировал тем, что недостаточно просто отказываться от опасных экспериментов и контролировать тех, кто хотел изменить всю политическую структуру России; скорее нужно как-нибудь проявить энергию; не будет никакой пользы от сидения сложив руки. Граф Толстой никогда не знал, с чего начинать определенное дело или чем его продолжать; он был бы рад иметь дело с чем-нибудь, пока это было правильным, но о том, чем должно быть это правильное «что-нибудь», он имеет совершенно неясные представления; что касается Победоносцева, то он оставался верным самому себе и, как правило, только глубоко вздыхал, жаловался и воздевал свои руки к небу (его любимый жест)». И хотя каждый из них, несомненно, имел большое влияние, никто из них не был в состоянии действительно осуществить какую-то программу. Победоносцев не был человеком серьезных планов, он больше интересовался дворцовыми интригами, назначениями, прессой и цензурой. Он не был ни для кого надежным союзником. Катков вовсе не был уверен в поддержке со стороны царя, поскольку он слишком часто нарушал границы, поставленные ему абсолютной монархией, и пытался при этом водить рукой царя. И все же он, несомненно, имел большое влияние на Александра III в области внешней политики. При этом ему определенно помогало выдающееся положение в процессе формирования общественного мнения. Хотя Толстой через несколько лет и нашел программу в идеях другого человека, но должен был смириться с тем, что Государственный совет часто выхолащивал его предложения. Мещерский уже не мог оказывать большого влияния, поскольку петербургское общество сторонилось его (в частности, из-за его гомосексуальных наклонностей). Единственным, кто доверял ему, был сам царь. К первым планам Александра III относилась попытка повернуть вспять реформы своего отца и, прежде всего, отменить разделение властей и несменяемость судей как нарушение принципа абсолютной монархии. Он нашел поддержку, прежде всего, у Каткова, который во время личных встреч с царем неоднократно требовал радикального отказа от принципов реформы 1864 г., и у Победоносцева. Правда, царь столкнулся с затяжным сопротивлением своих бюрократов и, прежде всего, министра юстиции. Тут не помогло даже то, что один за другим вынуждены были уйти в отставку Набоков и Манасеин. Государственный совет также отказывался от решительного вмешательства в существующую систему. В конце концов идея правового государства и позиция юристов закрепились в противовес воле царя. Он принимал установившиеся формы законодательства и не отваживался ревизовать их. Было принято только несколько новых распоряжений о смещении судей, совершивших преступления и пр., но принцип несменяемости судей и разделения властей устоял. Эта возможность сдерживающего сопротивления и смягчения слишком реакционных проектов законов еще раз показывает, как постепенно в конце правления Александра III разворачивалась программа консервативных контрреформ. Бюрократия была представлена в основном людьми, которые получили образование и сформировали свои политические представления во времена Александра II. Даже если они и были консерваторами, то отстаивали отмеченное законностью управление и в условиях самодержавия. Даже «константановцы», группа реформаторов, в которой почти все в той или иной форме были связаны с братом убитого царя, выжили в недрах бюрократии и при случае пытались скоординировать свои действия. Александр III под давлением бюрократии и Государственного совета часто был вынужден принимать кадровые решения, которые были неприятны ему из-за либеральных склонностей назначаемых. Хотя в общем и целом он скорее редко в лоб выступал против ненавистного Государственного совета, но охотнее всего он бы его упразднил. Он пытался обойти совет или поддерживал мнение меньшинства, хотя оно часто не очень устраивало и его самого.

Новый министр внутренних дел и его союзники в принципе рассматривали реформы предыдущего режима как ошибку и были убеждены в том, что необходима большая централизация, что суды только мешают полиции, а в земствах работают болтуны, которых они вместе с судами считали настоящей оппозицией, но они не знали, какой политический курс следует избрать. Лишь постепенно добилась признания программа контрреформ, разработанная начальником канцелярии Министерства внутренних дел Пазухиным. Тем не менее это министерство раскачивалось долго. В первые годы Толстой не отваживался запретить газету «Голос», в которой либеральные бюрократы пропагандировали свои взгляды и обсуждали свои проекты. Пазухин был протеже Каткова и мог рассчитывать на поддержку влиятельного публициста.

Первые мероприятия касались укрепления общины, в 1886 г. был затруднен внутрисемейный раздел земли. В 1886 г. Министерство внутренних дел хотело обязать полицию возвращать назад сельскохозяйственных работников, покидавших места работы до истечения срока договора. Поскольку даже реакционер Победоносцев находил, что этот закон чересчур напоминал крепостное право, то проект был в значительной степени смягчен. Закон о переселении 1889 г. поставил его в жесткие рамки, чтобы не пострадали интересы помещиков. Через три года новый закон определил, что общие перераспределения внутри общины можно производить не чаще, чем раз в два года. Эта мера также была направлена на укрепление общины. По личной инициативе Александра III 14.12.1893 г. был издан закон, который определял, что крестьянские наделы в принципе не могут быть отчуждены и могут быть проданы только другой общине. Тем самым было отменено положение статута об освобождении крестьян 1861 г., которое делало возможным постепенный переход коллективной земли в частное владение. Одновременно был запрещен заклад крестьянской земли под ипотеку, а продажа земли другим крестьянам допускалась только при согласии двух третей членов крестьянского схода.

Уже в 1884 г. была ликвидирована независимость университетов, за отмену которой Толстой, поддерживаемый Катковым, боролся в последние годы своего пребывания на посту министра народного просвещения. Теперь ректоров и деканов назначал министр просвещения, а инспектор соответствующего учебного округа получил широкие права на вмешательство в дела университета. Инспектор по делам студентов отныне подчинялся не университету, а инспектору учебного округа. Министр мог также назначать профессоров. Время правления Александра III было единственным периодом, когда число студентов и гимназистов сократилось, и была сделана попытка снова в значительной степени ограничить доступ в рады студенчества представителен других сословий, кроме дворянства, увенчавшаяся успехом только в Санкт-Петербурге. С этим был связан и так называемый «Кучерский циркуляр», который гласил, что детям поваров, кучеров и пр. не полагается получать высшее образование, потому что оно только склоняет их к тому, чтобы подвергать сомнению естественный порядок собственности. Но и в политике в отношении университетов либеральный Государственный совет мог смягчить проекты реакционного министра народного просвещения. Ему удалось даже вопреки желанию самого Александра добиться того, чтобы политически неугодных студентов не забирали в армию в качестве наказания. Либералы в Государственном совете и среди бюрократии смогли также помешать тому, чтобы реальные школы снова стали чисто ремесленными и коммерческими школами, как этого хотели Делянов и Толстой. В вопросах образования Александр III поддерживал абсолютное меньшинство в Государственном совете: семь человек против подавляющего либерального большинства — 34 членов совета. С 1884 г. приходскими школами и так называемыми «школами грамотности» управляло Министерство духовных дел. Одновременно в этот период значительно выросло количество приходских школ. Для поддержки экономических интересов дворянства в 1885 г. был основан Дворянский банк, который должен был снабжать дворян дешевыми кредитами.

Ядро так называемой контрреформы образовали три мероприятия: введение института земских начальников в 1889 г., изменение статуса земства в 1890 г. и пересмотр городового положения в 1892 г. Важнейшим результатом этих мероприятий было укрепление позиции дворянства или, поскольку оно было недостаточно многочисленным, позиции имущего класса и старых сословно-государственных элементов. Земские начальники в 1889 г. заменили мировых судей. Одновременно земский начальник получил ряд административных и контрольных функций в отношении крестьянского самоуправления. Таким образом, на самом низшем уровне был поставлен своего рода суррогатный монарх, в лице которого было устранено разделение судебной, административной и полицейской функций. Это было, вероятно, наиболее радикальное нарушение реформаторских замыслов предыдущего правительства. В то же время это был единственный случай, в котором Александр III в наиболее грубой форме продемонстрировал свою самодержавную власть: Александр отклонил решение как большинства, так и меньшинства в Государственном совете и выступил за первоначальный проект Толстого, который все-таки должен был быть доработан Государственным советом и поэтому даже теперь вступил в силу не совсем бессодержательным. Однако эта крайняя форма утверждения автократической власти скорее объяснялась ошибкой Александра. Проект земской контрреформы, внесенный в Государственный совет Толстым в 1888 г., был решающим образом смягчен либерально-консервативным большинством. Чего хотел Толстой, так это глубочайшей интеграции земств в государственный административный аппарат в условиях устранения собственной исполнительной власти земства, и последующего усиления позиций крупного дворянского землевладения. Губернаторы должны были получить права прямого вмешательства в решения и планы земства, а все другие общественные группировки, кроме крестьян и дворян, не должны были допускаться к участию в его деятельности. Крестьянам больше не предоставлялось подлинное избирательное право. В 1890 г., когда, уже после смерти Толстого, закон был опубликован, он принес с собой значительное усиление дворянского элемента внутри земских собраний, исключение из управления городского и ремесленного элементов и евреев, что в совокупности означало усиление сословных черт этого института самоуправления. Одновременно было существенно ограничено избирательное право крестьян. Но земства не были введены в государственное управление, губернатор не получил неограниченного права вмешательства, а в случае разногласий между губернатором и земством можно было апеллировать к сенату. Самостоятельная земская исполнительная власть (управа) сохранялась. Эта контрреформа не принесла успеха, так как земства постепенно начинали политизироваться и в конце 19 в. становились главным элементом либеральной оппозиции — чему она как раз и препятствовала. Аналогично земствам были изменены и органы городского самоуправления: количество лиц, имеющих право голоса, и так уже относительно небольшое, было еще раз значительно сокращено, и было существенно усилено господствующее положение наиболее имущих слоев городского населения. Из-за этих мер земства и города потеряли предоставленную им первоначально возможность приспосабливаться к социальным изменениям. На деле эти институты больше коренным образом не реформировались до 1917 г. и не могли учитывать появления новых слоев общества, которые все более настойчиво добивались участия в управлении.

Историческая ирония этого проекта контрреформы состоит в том, что именно в эти годы государство — с одобрения самого царя — решилось на модернизацию с дальним прицелом: как раз в конце восьмидесятых годов правительство начало быструю, радикальную и форсированную индустриализацию страны. Путем взятия кредитов в Западной Европе, резкого повышения протекционистских пошлин, уменьшения прямых налогов с масс и последующего повышения акцизов, политики активного строительства железных дорог и других сопутствующих мероприятий стимулировалось экономическое развитие страны и достигались такие темпы роста промышленности, которые до этого были недостижимы. Эта политика подталкивалась прежде всего желанием наконец обеспечить России место среди европейских государств, на которое, как считалось, она могла претендовать. Россия также должна была иметь возможность победить в современной войне, а для этого требовалось создать промышленные предпосылки. В среде бюрократии были люди, проводившие такую политику, — Победо носцев, Толстой, министры финансов Вышнеградский и Витте. Вне бюрократии этот курс находил поддержку прежде всего в московских промышленных и торговых кругах, но еще в большей степени — в среде петербургских крупных промышленников. Связи с москвичами поддерживал Победоносцев. Политика ускоренной индустриализации находилась в явном противоречии с попыткой восстановления роли дворянства, которое в последующие годы в значительной степени питало революционное движение. Это происходило потому, что индустриализация сопровождалась перекосами и создавала новые группы и классы, которые настойчиво требовали участия в политике и социальных преобразованиях.

Правление Александра III протекало не без попыток улучшить положение низших слоев, которые предпринимались прежде всего либеральным министром финансов Бунге. В 1882 г. он создал Крестьянский банк, предоставлявший крестьянам ссуды на покупку земли. Между 1883 и 1887 гг. он отменил подушную подать для крестьян и таким образом уменьшил налоговое бремя до уровня, который был ниже, чем в любое другое время с момента освобождения крестьян. Правда, его преемник значительно повысил акцизы, которые, однако, явно больше обременяли городское население, чем крестьян. Бунге также ввел первые законы об охране труда рабочих и создал для контроля за их исполнением фабричную инспекцию, которая была не очень действенной.

Во внешней политике Александр III находился под сильным влиянием панславистских или даже консервативно-шовинистических кругов, которые желали упрочить великодержавное положение России, прежде всего путем экспансии на Балканах, в частности завоевания проливов. В правительстве контакты с этими кругами осуществлял обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев, который также поддерживал связи с московскими промышленниками и другими группами. Его позицию разделяли прежде всего Катков и Мещерский. Эти круги, в первую очередь Катков, были все больше недовольны тесными контактами с кайзеровской Германией, поскольку считали, что это препятствует экспансии на Балканах. Александр III сам был отрицательно настроен против прусской Германии, в чем его особенно поддерживала жена. Но главного врага он видел прежде всего в Австрии, без крушения которой русские мечты о Балканах не могли стать действительностью. Русские военные круги во главе с военным министром Ванновским и начальником генерального штаба Обручевым задумывались над возможностью войны против Австрии, чтобы отнять у нее Галицию или наконец добиться удовлетворения претензий России на проливы. Такие тенденции обострялись неудачами русской политики на Балканах, создававшими в Министерстве иностранных дел и в кругах общественности настроение, которое решающим образом способствовало распаду бисмарковского блока.

В Болгарии, которую дипломатия и общественность рассматривали как естественную зону русского влияния, события все чаще проходили мимо русских. Россия решительно не признала одностороннее объявление независимости Восточной Румелии и происшедшее в 1885 г. объединение ее с Болгарией под властью Александра фон Баттенберга, которые, однако, вряд ли можно было отменить, поскольку Турция была готова прийти к соглашению с ними, и ни Вена, ни Берлин не видели причины или возможности для восстановления статус-кво анте. В России совершенно несправедливо считали, что Берлин и Вена сознательно создали такую ситуацию. Недовольство существующим блоком нарастало. Катков активно призывал к разрыву с Германией, чтобы получить свободу действий на Балканах, а начальник генерального штаба Обручев требовал создания альянсов, которые позволили бы России овладеть проливами. Царь теперь, если он не делал этого раньше, также видел в этом долгосрочную цель русской внешней политики. Атмосфера еще больше накалилась после того, как разнообразные попытки грубого вмешательства России в дела маленького балканского государства не увенчались успехом После безуспешного путча, в подготовку которого был посвящен Александр III, удалось по открытому требованию царя принудить болгарского короля Александра фон Багге Берга к отречению. Но учрежденный Баттенбергом регентский совет также успешно сопротивлялся давлению со стороны России и попыткам путча, которые на этот раз были откровенно одобрены царем, и к его нескрываемой досаде призвали в князья Болгарии Фердинанда фон Кобурга. И теперь царь и общественность были убеждены в том, что все это объясняется происками Германии и Австрии и, в частности, влиянием Бисмарка. В действительности Бисмарк заявлял о своей незаинтересованности в болгарских делах и делал все, чтобы сдержать амбиции Австрии.

В этой ситуации насколько тактичному, настолько и упорному русскому министру иностранных дел Гирсу удалось, несмотря на ограничения со стороны царя, добиться заключения в 1887 г. русско-германского договора перестраховки взамен «Союза трех императоров», к обновлению которого Александр, находясь под влиянием Каткова и Победоносцева и следуя своим собственным склонностям, не был готов. Это еще раз помешало окончательному разрыву с Германией; Александр пока не отваживался на него, вероятно, из уважения к старому кайзеру Вильгельму, но, может быть, и из-за сознания того, что Россия еще недостаточно сильна для того, чтобы предпринять такую смену курса. С другой стороны, Александр III больше не мог позволить цензурному ведомству открыто порицать Каткова, который упоминал державшийся в тайне «Союз трех императоров» в своей газете и требовал поворота в русской внешней политике. И в личном разговоре больше не доходило до настоящего выговора. Будучи еще неспособным к смене курса, Александр тем не менее не мог больше сопротивляться давлению Каткова и его союзников из числа бюрократии — если он вообще этого хотел. Тем не менее Россия не ринулась, сломя голову, в союз с Францией. Царь слишком не доверял французским республиканцам, стабильности их правительств и способностям Франции в военной области. Правда, русское Министерство финансов начало искать во Франции новые источники кредитов, чтобы конвертировать существующие займы и сделать новые для экономического развития страны, что в значительной мере удалось. Бисмарк еще больше подкрепил эту переориентацию экономическими уколами в адрес России, которые должны были принудить ее к возобновлению договора перестраховки. В 1890 г. этого не произошло, поскольку в первую очередь немецкая сторона имела другие планы. Но и Россия была в сущности рада тому, что не надо больше существовать с этим неугодным договором, который правительство так никогда и не отважилось опубликовать.

Хотя круги правой ориентации во Франции с откровенно внешнеполитическими намерениями содействовали таким контактам, но именно русский министр финансов не стремился к принципиальной смене курса, что выразилось еще в русско-германском торговом договоре 1894 г. В конце концов Франция не могла заменить Германию как важнейшего торгового партнера России. Франко-русская военная конвенция 1892 г., вступившая в силу в 1893 г., была заключена главным образом по политическим, а не экономическим мотивам. Эта конвенция установила, что в случае нападения Германии на одного из партнеров другой партнер должен прийти ему на помощь, используя всю свою военную мощь. Таким образом, был завязан узел первой мировой войны, войны, которую Россия, что было совершенно понятно разумным людям, в то время вынести не могла. Непонимание этого, наряду с некоторыми другими моментами, вероятно, является наиболее тяжелой исторической виной Александра III. Его неподготовленный к правлению, еще относительно юный сын после смерти Александра 20.10.1894 г. вряд ли имел возможность изменить состав союза. Однако можно предположить, что он, как и его отец, никогда до конца не понимал последствий этого.

Николай II, род.6.5.1868 г., император с 21.10.1894 г., коронован 14.5.1896 г., убит 16/17.7.1918 г. в Екатеринбурге. Отец — Александр III (26.2.1845 — 20.10.1894), мать — Мария Федоровна (Мария София Фредерика Дагмар Датская) (26.11. [по н. с.] 1847 — 13.10.1928). Женился 14.11.1894 г. на Алисе Виктории Хелене Луизе Беатрис Гессен-Дармштадтской (в России Александра Федоровна) (6.6. [по н. с.] 1872—16/17.7.1918). Дети: Ольга (род. 3.11.1895 г.), Татьяна (род. 29.5.1897 г.), Мария (род. 24.6.1899 г.), Анастасия (род. 5.6.1901 г.), Алексей (род. 30.7.1904 г.) — все погибли 16/17.7.1918 г.

Николай II — самая трагическая фигура среди европейских монархов новейшего времени. Ему, как ни одному другому, пришлось испытать трудности, выпавшие на долю монархии во второй половине 19 и в начале 20 в. Социальные, экономические, внутри- и внешнеполитические проблемы его времени были чем-то таким, о чем Николай никогда не имел адекватного представления. Безусловно, особые условия в Российской империи стали бы неразрешимой проблемой и для более умного, образованного и подготовленного монарха.

По практически единодушному мнению современников Николай II был умным человеком. Но его воспитание и жизнь семьи, в которой он вырос, были наименее подходящими для формирования будущего монарха. Не то чтобы его воспитание и образование грешили недостатками. В возрасте 16 лет он владел четырьмя языками и мог осмысленно читать Достоевского или историков Карамзина и Соловьева. Самым значительным из его наставников был Чарльз Хит, учитель-англичанин, который прежде преподавал в Александровском лицее в Санкт-Петербурге. Сначала он был не в восторге от императорских детей, которых считал недисциплинированными и чье поведение за столом сравнивал с поведением деревенских мальчишек. У Чарльза Хита был девиз: «Аристократами рождаются, но джентльменами становятся», и главным образом под его руководством Николай развил в себе способность сохранять спокойствие и самоконтроль, которые были типичны скорее для английского лорда прежних времен, чем для представителя высшего класса России предреволюционного периода. Такую манеру держаться, которая впоследствии вызывала как восхищение, так и критику (являясь, якобы, выражением отрешенности в экстремальных ситуациях), император выработал в себе с большим трудом, так как был вспыльчив от природы.

Когда наследнику престола было 17 лет, началось его обучение искусству управления, и он впервые более близко познакомился с некоторыми ведущими политиками, военными и учеными. Наиболее значительными из них были министр финансов Николай Бунге и обер-прокурор Священного синода Константин Победоносцев, профессор гражданского права, который обучал еще Александра III и оказал на него весьма значительное влияние. Таким образом, Николай вовсе не был недостаточно образован, по крайней мере в теоретической области. Вопрос в том, в каком объеме он действительно усвоил прежде всего лекции министра финансов. Еще в 1916 г. он писал своей жене: «Я никогда не был бизнесменом и просто ничего не понимаю в этих вопросах о предложении и снабжении». Проблематичным было влияние Победоносцева, чей крайне сухой юридический взгляд на многие проблемы определенно не производил впечатления на Николая. Их связывала — у Победоносцева в сущности напускная вера в силу православной церкви и ее политическую роль в Российской империи. Губительное влияние Победоносцева заключалось не только в его типично консервативном неверии в способность закона изменить мораль и политические взгляды, и не только в его глубоко пессимистичном взгляде на природу человека. Оно состояло не в том, что Победоносцев за время своей долгой карьеры и в своих научных трудах никогда не разработал ни одного позитивного проекта, а всегда только развивал концепции других, а в том, что он рассматривал политику в духе платонизма и неоплатонизма: она была для него не результатом сложного переплетения интересов или выражением государственного разума, а вопросом правды или лжи. Так, он называл идею независимости судей и судов присяжных, которую реализовал в России Александр И, великой ложью 19 в. Такого рода морализация политики была широко распространена при дворе и в правых консервативных кругах. Она соответствовала ощущениям Николая и впоследствии усилила его роковую склонность к тому, чтобы воспринимать политику как вопрос повиновения и, следовательно, рассматривать политическое инакомыслие как греховное заблуждение. Такой взгляд, усиливаемый религиозностью мистического толка, иллюстрирует ответ Николая, когда за несколько дней до его отречения от престола английский посол в тактичной форме заговорил о его растущей непопулярности: «Вы считаете, что я должен вернуть себе доверие моего народа, а не думаете ли Вы, что скорее мой народ должен вернуть себе мое доверие?».

Самым большим недостатком в воспитании юного наследника престола было то, что он был практически изолирован от своих сверстников. Это не дало молодому царю возможности утвердиться в кругу равных, предаваться юношеским играм и проказам с ровесниками и таким образом освободиться от влияния могущественного родительского дома. Юный царевич был также лишен возможности сформировать свои собственные независимые суждения и совершить свои собственные ошибки, которые он затем смог бы исправить без вмешательства гувернеров или родителей. Контакт с внешним миром для Николая ограничивался почти исключительно прислугой и охраной царской семьи, простыми крестьянами и солдатами. Николай искренне любил этих людей и, возможно, благодаря им пришел к тому мнению, что простые люди России это нечто вроде ее истинной сердцевины. Это, наверное, привело и к тому, что он — как, пожалуй, ни один из его предшественников — усвоил широко распространенную веру в доброту и верность царю простых русских людей, особенно крестьян. Эта вера усиливалась религиозностью Николая, который считал, что через нее и через обряды православной церкви самым тесным и мистическим образом связан с простым народом. В последующие годы Николай неоднократно пытался использовать в политических целях это мнимое мистическое единство царя и народа.

В другом отношении воспитание молодого престолонаследника, пожалуй, было успешным. Судя по всем сообщениям, Николай прожил счастливую юность с понимающими родителями; жизнь семьи была гармоничной и насыщенной. Александр III был сердечным отцом. Что все же отсутствовало в этом окружении (в соответствии с образом жизни дворянства не только в России, но и вообще в Европе), так это какие-либо интеллектуальные запросы или интерес к искусству. Вновь приобретенная насыщенность семейной жизни Романовых уходила корнями в бунт Александра III против своего отца, его свободного обхождения с женщинами и, прежде всего, его морганатического брака с Екатериной Долгорукой. Эта концентрация на семейной жизни должна была еще больше усилиться в браке Николая и способствовать растущей изоляции его ото всех слоев общества. Гармоничные семейные отношения определенно предотвратили конфликты между отцом и сыном. С другой стороны, такое сердечное согласие не дало Николаю возможности освободиться от сильного влияния отца, примеру которого он пытался подражать, сознавая, что его способностей для этого недостаточно. Николай долго оставался незрелым ребенком. Уже семнадцатилетним он был вынужден декламировать стихи своему дяде, а в двадцать лет он еще играл со своими младшими братьями и сестрами в салки во дворце. Самым счастливым временем в жизни Николая были, возможно, последние годы юности, когда он в 19 лет проходил обычную службу офицера гвардии. До этого воспитание Николая было лишено военных элементов. Смысл существования гвардейских полков состоял главным образом в том, чтобы навести на молодых аристократов последний светский лоск. Офицерам и молодым лейтенантам, служившим здесь, не было необходимости делать себе карьеру. Поэтому офицерское общество было приятным клубом, обязанности были необременительными и молодые офицеры из знатных семей с наслаждением озорничали. Впервые в своей жизни Николай покинул дворец и императорский двор. Николай любил армию, ее традиции, форму и, прежде всего, простой мир приказов и повиновения. В последующие годы офицерское общество гвардейских полков было практически единственным, помимо семьи, окружением, где он чувство вал себя как дома. Если у него вообще были друзья и если он кому-нибудь доверял, то это были люди из гвардейской среды. К этому времени относится и известное увлечение наследника престола балериной Матильдой Кшесинской. Родители видели в этом только нормальный обряд инициации, и нет никаких свидетельств о том, что они неодобрительно относились к этому приключению.

Проблемы в семейной жизни Романовых усугубил выбор Николаем своей супруги. Вина за это лежала большей частью не на супругах. Это был брак по любви, после заключения которого оба оставались всю жизнь верны друг другу и сохраняли искреннюю любовь друг к другу. Трагизм этих отношений состоял в том, что Алиса Гессен-Дармштадтская (в России после перехода в православную веру Александра Федоровна) передала от своей бабки, королевы Виктории Английской, наследственную болезнь крови своему единственному сыну Алексею, младшему ребенку в семье. О благородстве Николая говорит то, что это бремя для семьи и династии никогда ни малейшим образом не сказалось на его отношении к жене. Однако для клинической картины такой семьи характерно то, что тенденция к изоляции от внешнего мира еще больше усиливается, а супруги и дети в еще большей степени сближаются. С другой стороны, Александра с ее пуританской, основанной на религиозности серьезностью и бережливостью, с антипатией к роскоши, находилась в явном противоречии с изысканным обществом Петербурга. В этих кругах, беззаботность и распущенность которых вошла в поговорку, строгие в своих моральных требованиях монархи никогда не чувствовали себя хорошо, и, в свою очередь, не пользовались у них любовью. Ситуация, конечно, не улучшилась, когда Александра попыталась внести толику викторианской серьезности в петербургское общество, учредив кружки шитья для благородных дам, в которых изготавливалась бы одежда для бедных. Насмешки и критические замечания, очевидно, дошли до императрицы и заставили ее чувствовать себя в обществе еще более скованно, чем диктовал ее и без того робкий характер. Такие отношения императорской семьи с петербургским обществом еще более ухудшились, когда ослабленное здоровье императрицы, разрывавшейся между официальными и семейными обязанностями, не позволило ей, начиная с 1903 г., принимать участие в больших петербургских балах. Таким образом, двор быстро терял влияние на общественную жизнь.

Когда Александр III неожиданно умер в возрасте 49 лет, наследник престола был плохо подготовлен к выполнению своих будущих задач. Его совсем недавно начали привлекать к государственной и законодательной работе. У него было мало опыта в большой политике и, прежде всего, он мало знал людей, среди которых должен был искать себе сотрудников. Кроме того, очень быстро выяснилось, что царь не обладает силой воли и решительностью своего отца. За некоторыми исключениями Николай оказался неспособен аргументированно доказать что-либо своим министрам и обсуждать выбранный политический курс. Николай не любил, а часто и не отваживался возражать министрам. Он избегал всего неприятного и чаще всего старался не дать понять своим министрам, если намеревался снять их с поста. Поэтому его несправедливо обвиняли в лицемерии и двурушничестве. Даже абсолютно преданный царю Иван Горемыкин, министр внутренних дел в девяностые годы и премьер-министр в 1914–1915 гг. сказал в 1904 г. исполняющему обязанности министра внутренних дел: «Никогда не верьте ему. Он самый фальшивый человек в мире». Из-за своего взгляда на обязанности правителя Николай II не имел понятия о том, что министры не могут только получать приказы. «Я же могу отдавать Вам распоряжения», — сказал он в критической ситуации в конце 1904 г. своему министру иностранных дел Святополк-Мирскому, который, предупреждая свое увольнение, ответил: «Нет, если я не булочник» Когда Николай пришел к власти, он не имел никакой программы, кроме твердого намерения не уступать ни на йоту своего самодержавного могущества, которое он считал заветом своего отца. Эта ревностная забота о своих прерогативах зашла так далеко, что он отказался нанять личного секретаря, хранил императорскую печать в выдвижном ящике в своем кабинете и лично запечатывал ею конверты, в которых направлял чиновникам свои решения. Он считал, что его титул дан ему богом, что он сам представитель бога, а в семейном кругу его, как и великого князя Николая Николаевича, считали созданием, стоявшим где-то между человеком и богом. В такой атмосфере политические решения часто понимались как моральные или решения совести. Николаю хотелось, как он писал коменданту своего дворца, быть одному, одному со своей совестью. «Как я могу сделать это, если это против моей совести?» — это было то основание, на котором он принимал свои политические решения или отклонял предложенные ему политические варианты.

Николай был глубоко обеспокоен, став преемником своего отца. Он осознавал свои недостатки и одновременно ясно понимал, что даже ближайшее окружение сильно сомневается в его способностях. В первые годы своего правления он по неопытности продолжал политику отца и оставил на постах его главных советников и министров. Такая преемственность противоречила интересам образованных и имущих слоев общества, надеявшихся на политические перемены, прежде всего в земствах, органах деревенского самоуправления, которые царь открыто и неловко призвал к отказу от бессмысленных мечтаний о конституционализации государства. Это случилось накануне торжеств по случаю коронации, приведших к ужасной трагедии на Ходынском поле, когда обрушившаяся трибуна привела к гибели более тысячи простых людей. В стране, в которой монарх сам делал ставку на мистическую связь между правителем и подданными, в которой даже низшие слои питали совершенно традиционное, почти средневековое отношение к монарху, это должно было восприниматься в самых широких кругах как дурное предзнаменование.

Николай II никоим образом не осознавал противоречий своего отца. С одной стороны, он пытался добиться социальной и политической стабилизации сверху путем сохранения старых сословно-государственных структур, с другой — политика индустриализации, проводимая министром финансов, приводила к огромной социальной динамике. Индустриализация знала не только выигравших, она порождала и проигравших. Одним из таких считало себя русское дворянство, которое, прежде всего в период правления Николая II, начало массированное наступление против проводимой государством экономической политики. Дворянство давно находилось в затруднительном положении из-за начавшегося в конце семидесятых годов мирового аграрного кризиса и видело причину всех своих несчастий в неугодном министре финансов Витте. Хотя Николай II симпатизировал дворянству, но оказалось, что оно не может мобилизовать общественность в своих интересах. Поэтому в девяностые годы движение дворянства, временно достигшее кульминационного пункта в борьбе с золотым стандартом, раскололось на преимущественно антисемитское направление и на земское движение, которое стремилось преимущественно либеральными проектами поднять государственную экономическую политику, опираясь на уровень деревенского самоуправления. Консервативное дворянство нашло поддержку у тех представителей высшей бюрократии, которые пытались путем усиления дворянства повернуть экономическую политику и политику страны в целом. При этом произошел конфликт между министром внутренних дел и министром финансов. Царь был не в состоянии уладить его. Правда, он смог добиться принятия ряда законов в пользу дворянства, но они оказались неэффективными, поскольку слишком противоречили тенденциям социального и политического развития. Министр внутренних дел Горемыкин хотел поставить палки в колеса политике министра финансов, распространив земства на остальные провинции России — прежде всего на запад. Это закончилось отставкой Горемыкина, поскольку аргументы Витте убедили царя в том, что земства и самодержавие несовместимы. Чтобы обойти своих противников, Витте вступил на другой путь: он выдвинул на первый план крестьянский вопрос, пропагандировал равноправие крестьян с остальным населением и призывал к ликвидации крестьянских общин для быстрого развития страны. В конце десятилетия Министерство финансов под его руководством начало искать спасения в своего рода «губернском либерализме», хотя сам министр финансов длительное время защищал общину как краеугольный камень консервативной политики.

Правые силы боролись с политикой губернского либерализма преимущественно националистическими и антисемитскими аргументами, находившими отклик и у царя. Противники министра финансов использовали в качестве инструмента отказ от иностранного капитала. Одновременно нескольким авантюристам удалось, польстив империалистическим устремлениям Николая II на Дальнем Востоке, вопреки совету министра финансов, убедить его в необходимости активизации политики экономического проникновения на Дальний Восток, которая из-за слабости санкт-петербургского руководства вылилась в войну с Японией. Причиной растущей потери ориентации в верхушке петербургской бюрократии было то, что Министерство финансов, периодически определявшее внутреннюю и внешнюю политику, потеряло влияние, и Витте в начале 1903 г. был отстранен от должности царем. Такая внутриполитическая коррекция курса была исключительно делом царя. На символическом уровне Николай подготовил ее поездкой на богомолье по случаю канонизации Серафима Саровского, которую он осуществил против воли Священного синода. Он рассматривал канонизацию и паломничество, как средство мистической связи царя со своим народом. Это событие укрепило Николая в давнем намерении уволить своего, ориентированного на Запад, якобы нерусского министра финансов и взять курс на другую политику. Правда, царь не знал, куда следует держать путь. По инициативе Витте в среде бюрократии разгорелась ожесточенная дискуссия о том, как можно улучшить положение крестьянства и нужно ли для этого реформировать его правовой статус. Несмотря на некоторые реформаторские шаги, как, например, отмену телесных наказаний крестьян, царь под влиянием нового министра внутренних дел Плеве принял решение в пользу политики все мерного сохранения социальной структуры крестьянства (сохранение общины), хотя кулацким элементам, то есть более богатым крестьянам, был облегчен выход из крестьянской общины. Царь и министры не сочли необходимыми реформы и в других областях: в рабочем вопросе было сделано лишь несколько незначительных уступок, вместо того, чтобы гарантировать право на забастовки, правительство продолжало репрессии. Со второй половины девяностых годов усиливалось ущемление других национальностей. Конституционный особый статус Финляндии задыхался под твердой рукой тогдашнего государственного секретаря Плеве и генерал-губернатора Бобрикова. Армян скую церковь лишили ее имущества, а ее школьную систему подчинили государству с указанием, что в этих школах преподавание должно вестись только на русском языке. Другие национальности также ощущали на себе, если не массированную враждебную национальную политику, то по крайней мере назойливые или даже коварные булавочные уколы.

Политикой стагнации и репрессий, которая одновременно в осторожной форме продолжала начатую экономическую политику, царь не мог удовлетворить никого. Умеренное земское движение, которое, сопротивляясь государственной экономической политике и постоянному вмешательству Министерства внутренних дел, требовало больших полномочий для местного самоуправления, реформ в крестьянском вопросе и в школьном образовании, а также свободы печати и собраний, становилось все сильнее. Зашевелились и низшие слои. В девяностые годы количество русских промышленных рабочих значительно возросло, и с продолжающимся переселением людей в города для работы на фабриках накапливался новый потенциал активистской радикальности. Это выразилось в ряде стачек, позволивших социалистическим партиям найти опору среди рабочих. Крестьяне дали о себе знать в 1902 г. массовыми беспорядками в Полтаве и Харькове, что привело к еще большему пониманию неотложной необходимости реформ, по крайней мере в небюрократических и недворцовых кругах. Царь, разумеется, решился на ужесточение репрессий. Это, конечно, не могло ослабить оппозиционное и революционное движение или сдержать террористическую активность социал-революционеров. Их жертвой пал представитель политической реакции Плеве, по поводу чего ликовали в широких кругах общества. После долгих колебаний Николай под влиянием своей матери решился вопреки первоначальному намерению назначить министром внутренних дел сторонника реформ Святополк-Мирского. Последний хотел оказывать больше доверия общественным силам, поэтому время его правления называли также «эпохой доверия». Но царь не собирался следовать реформаторским предложениям своего министра внутренних дел. В ходе решающих совещаний в декабре 1904 г. он отклонил созыв Государственной думы с совещательными правами. Тем самым он вынудил министра отступить, а режим двинулся навстречу большому кризису.

Назначение Святополк-Мирского поначалу пробудило надежды, но его программа совершенно не могла удовлетворить находившиеся в оппозиции элементы дворянства и высших городских слоев. Правда, они использовали относительную либерализацию для проведения ряда публичных мероприятий, на которых большей частью выдвигались требования, далеко выходившие за рамки планов Мирского. Самым значительным было собрание представителей земств 20 ноября 1904 г., на котором большинство потребовало конституционализации режима, в то время как меньшинство удовольствовалось совещательным собранием. Объединившиеся в оппозиции силы прогрессивного поместного дворянства, сельской интеллигенции, городского самоуправления и широких кругов городской интеллигенции начали требовать введения в государстве парламента. Эта кампания петиций и банкетов нашла отклик и в рабочем классе. Петербургские рабочие, которым (в подражание неудавшемуся московскому эксперименту по созданию полицейского социализма, когда тайная полиция вызвала к жизни профсоюзы) было разрешено образовать независимое объединение, возглавлявшееся попом Гапоном, также захотели подать петицию царю. Отсутствие общего руководства при уже фактически уволенном министре внутренних дел и царе, который, как и большинство министров, не понимал серьезности ситуации, привело к катастрофе Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. Более 100 000 рабочих потянулись к Зимнему дворцу, чтобы донести до царя свои беды и требования (среди них также требования учреждения парламента в империи и отделения церкви от государства). Армейские офицеры, на которых были возложены полицейские задачи сдерживания толпы, в панике приказали стрелять по мирным людям. 100 человек были убиты и предположительно более 1000 ранены. Рабочие и интеллигенция отреагировали стачками и впечатляющими демонстрациями протеста. Хотя рабочие большей частью выдвигали чисто экономические требования и революционные партии не могли играть важной роли ни в движении, возглавляемом Гапоном, ни в забастовках, последовавших за Кровавым воскресеньем, в России началась революция.

Система не знала, как реагировать. Царь назначил А. Г. Булыгина министром внутренних дел и Д. Ф. Трепова — генерал-губернатором Санкт-Петербурга. Одновременно он лишил Сергея Витте, ставшего представителем реформаторских сил, большинства из его функций. Кроме того, царь решил успокоить рабочих способом, типичным для него и Трепова Николай принял поспешно составленную делегацию рабочих, вероятно, чтобы продемонстрировать, что простой народ в действительности оставался верным царю и лишь был совращен городской интеллигенцией. Но своей неумелой речью Николай лишь обострил ситуацию: «Я знаю, что жизнь рабочего нелегка… но имейте терпение. Вы сами понимаете, что должны быть честными по отношению к своим хозяевам… Я верю в порядочные чувства рабочего человека и в их непоколебимую преданность мне, поэтому я прощаю вам вашу вину». Неудача этого предприятия заставила царя снова больше прислушиваться к своим министрам, которые посоветовали ему предпринять решительные реформаторские шаги: так уже раньше рабочим пообещали разрешить выборы санкт-петербургского рабочего представительства, через которое они вместе с предпринимателями могли бы доводить до правительства свои беды. Кроме того, царю посоветовали, наконец, гарантировать созыв Государственной думы с совещательными правами, в котором было отказано в декабре 1904 г. После убийства великого князя Сергея Александровича Николай в распоряжении министру внутренних дел Булыгину 18 февраля 1905 г. пообещал созвать Государственную думу. Однако это распоряжение, как обычно, сопровождалось манифестом, в котором царь — языком, более соответствовавшим старым временам, — призывал лояльные элементы населения сплотиться вокруг трона и защитить царя от революционеров. Николай, который считал себя отцом своих подданных и намеревался умиротворить их рядом милостей, одновременно верил, что суровое предостережение вернет его детей на правильный путь. Дальнейшая политика царя характеризовалась двойственностью (одновременными репрессиями и уступками), которая оказалась губительной для режима.

Манифест от 18 февраля 1905 г. призвал население ин формировать царя о своих бедах и, тем самым, предоставил ему право направлять царю петиции. Это фактически означало свободу печати и было немедленно использовано оппозиционным движением интеллигенции и земств для организации собраний и утверждения петиций, требовавших конституционализации страны, причем на основе всеобщего и равного избирательного права. Эти петиции дали импульс революционному движению. Становившиеся все хуже новости с театра военных действий на Дальнем Востоке приводили к радикализации оппозиционного и революционного движений, которые даже умеренные элементы рассматривали как единое движение против самодержавия. Революционное движение в это время опиралось, прежде всего, на радикальную интеллигенцию, а на окраинах империи — и на национальности. Только в октябре на первый план вышли рабочие, а в ноябре — крестьяне. Революционное и оппозиционное движение постоянно пополнялось, поскольку решение о созыве обещанной выборной думы заставляло себя ждать и было неясно, будет ли собрание соответствовать по-прежнему сословным принципам или же более современным представлениям. Николай попытался, приняв депутацию земского конгресса, подтвердить свою добрую волю и дать понять, что фактически он будет созывать булыгинскую думу. Одновременно он объяснил праворадикальным и консервативным элементам, хотя это не было понято общественностью, что только он имеет право принимать решение о созыве выборного собрания и о том, совместимо ли это с идеей самодержавия. Гарантированная по совету Трепова независимость университетов в сентябре 1905 г. была использована студентами для того, чтобы привлечь массы рабочих в университеты и под прикрытием свободы собраний пропагандировать революционные идеи. Это, как ничто другое, способствовало дальнейшему развитию революционного движения.

Когда революционное и оппозиционное движение в октябре 1905 г. достигло высшей точки — всеобщей стачки, практически парализовавшей страну, царь был вынужден вновь обратиться к своему бывшему министру внутренних дел, который, благодаря очень выгодному для России мирному договору, заключенному им с японцами в Портсмуте (США), приобрел всеобщее уважение. Витте объяснил царю, что он либо должен назначить диктатора, который жестоко боролся бы с революцией, либо должен гарантировать буржуазные свободы и выборную законодательную власть. Николай не хотел топить революцию в крови. Он еще сделал неискреннюю попытку существенно сузить требуемые Витте уступки, которая, однако, натолкнулась на энергичный отказ Витте в таком случае занять вновь созданный пост премьер-министра. Царь не простил Витте такого поведения, а противники обвинили его в том, что он шантажировал царя. Впервые было образовано нечто вроде конституционного кабинета. Однако Витте не смог провести эквивалент прусского кабинетского указа 1862 г., который дал бы премьер-министру возможность вместе с царем принимать решения по докладам других министров или, по меньшей мере, присутствовать при них. Таким образом, принципиальная проблема конституционных монархий — создание баланса власти — обострилась в результате действий премьер-министра. Октябрьский манифест (17.10.1905 г.) обещал буржуазные свободы, выборное собрание с законодательными полномочиями, расширение избирательного права и, косвенно, равноправие религий и национальностей, но не принес стране умиротворения, которого ожидал царь. Он скорее вызвал серьезные беспорядки, вспыхнувшие в результате столкновений между лояльными царю и революционными силами, и приведшие во многих регионах страны к погромам, направленным не только против еврейского населения, но и против представителей интеллигенции. В Петербурге был образован Совет рабочих депутатов, который периодически конкурировал с правительством за власть. В ноябре в деревнях начались крестьянские беспорядки. Царь рассматривал еврейские погромы преимущественно как здоровую реакцию широких масс на революцию. Он становился все нетерпеливее из-за медленно ходившего умиротворения страны и активно требовал от премьер-министра более жестких репрессий. Несмотря на указания царя правительство было неоднократно вынуждено отступить перед революционным движением. В разгар крестьянских беспорядков Н. Н. Кутлер, министр сельского хозяйства в кабинете Витте, представил проект, предусматривавший широкую экспроприацию земли у помещиков. Проект вызвал возражения царя До сих пор является спорным вопрос о том, могло ли быть справедливым такое радикальное вмешательство в частную собственность. С другой стороны, такая экспроприация от имени царя, вероятно, могла бы стать единственным средством для того, чтобы поставить псевдоконституционную монархию на прочную основу. Отказ царя обдумать такую программу знаменовал собой окончание его готовности к реформам и уступкам.

С подавлением вооруженного восстания в декабре 1905 г. в Москве и других местах правительство интерпретировало октябрьские обещания все уже. Если закон о выборах, изданный в разгар московского восстания, казался еще вполне либеральным, то вышедший в апреле 1906 г. основной закон, первая конституция России, существенно ограничивал возможности действий вновь созданного законодательного органа, думы, и давал ей равноправного конкурента в виде на две трети назначенного Государственного совета. Внешняя политика и военная сфера были изъяты из компетенции думы. Кроме того, царь имел абсолютное право вето. Статья 87 основного закона предоставляла царю право издавать законы в период, когда дума и Государственный совет не заседают. В конституции царь снова именовался самодержцем, чем Николай давал понять, что законность в его стране должна быть обоснована все еще монархически, а не демократически. Однако советникам удалось отговорить его от того, чтобы записать в конституцию прежнюю формулу «неограниченный самодержец». После принятия конституции и заключения договора об иностранном займе невиданного до сих пор размера, для которого еще был нужен премьер-министр, Николай сместил с должности, теперь окончательно, глубоко ненавистного Витте. Премьер не получил даже обычного в таких случаях денежного подарка.

Избранная в апреле 1906 г. дума разочаровала правительство. Так как социалистические партии бойкотировали выборы, то власть в думе принадлежала либералам и ради-кал-либералам. Тем не менее представления думы были еще слишком радикальными для правительства. Она настаивала на ответственности министров, учредительной функции думы, то есть функциях, аналогичных таковым Учредительного собрания, и на широкой экспроприации частных землевладений в пользу крестьян с компенсацией по рыночной цене. Николай ждал только удобного момента для роспуска думы. Когда она призвала население дождаться решения ею аграрного вопроса, то правительство расценило это как революционный акт и распустило думу. Одновременно царь заменил премьер-министра Горемыкина энергичным и дельным Столыпиным, в прошлом предводитель дворянства в Ковно и губернатор Саратова, который произвел впечатление своей активной позицией во время революции и ясными докладными записками о положении в стране. Столыпину удалось заинтересовать царя своей аграрной программой, предусматривавшей ликвидацию общины — священной коровы реакционеров. Николай одобрил и учреждение военных трибуналов, которые могли бы в суммарном производстве приговаривать к смерти политических противников, действовавших с оружием в руках. Эта мера встретила упорное сопротивление общественности и сделала невозможным сотрудничество между консервативными конституционными силами и Столыпиным во время второй думы. Столыпинские трибуналы попирали принципы правового государства, но нужно сказать, что число приговоренных к смерти и впоследствии казненных лиц было незначительным. Вторую думу, состав которой был еще более радикальным, чем состав первой, поскольку социалистические партии отказались от бойкота выборов, нельзя было склонить к сотрудничеству с существующей системой. Правительство и теперь ждало только удобного момента для ее роспуска. Это произошло 3 июня 1907 г. Одновременно царь издал новый закон о выборах и созвал третью думу, которая должна была начать работать осенью 1907 г. Новый закон о выборах давал огромные преимущества дворянам и богатым горожанам. Избирательное право сохранили за собой почти все, за исключением сельской интеллигенции и национальных меньшинств в азиатских регионах России. В результате представительство национальных меньшинств европейской России существенно уменьшилось, поскольку, как говорилось в манифесте царя, дума должна быть русским учреждением, и национальные меньшинства не должны определять судьбу государства. День 3 июня 1907 г. стал днем государственного переворота, поскольку новый закон о выборах должна была издавать только дума. Но это был государственный переворот, направленный в равной степени как против правых, так и против левых, поскольку Столыпин своей акцией расстроил далеко идущие планы, сводившиеся к отмене конституционных уступок от 17 октября 1905 г. При всем раздражении царя революционным движением и оппозиционными думами он не был еще готов к тому, чтобы нарушить свое слово.

Программа, на которой сошлись царь и премьер-министр, никоим образом не означала выполнения программы дворянской реакции. Конституция практически не была отменена, а дворянство не могло навязать правительству свою аграрную программу, скорее правительству удалось, искусно влияя на «Объединенное дворянство», заставить его просить о такой аграрной программе, которая в значительной степени отвечала бы желаниям правительства. Поэтому «Объединенное дворянство» вскоре пересмотрело свои взгляды и критиковало политику премьер-министра и царя в области промышленности и сельского хозяйства за то, что она приводила к постепенной экспроприации собственности дворян. Отношения между правительством Столыпина и «Объединенным дворянством» неудержимо ухудшались, и «Объединенное дворянство» отклонило ряд проектов премьер-министра, касавшихся реформ сельского самоуправления и администрации, поскольку они привели бы к существенному ограничению привилегий дворянства. С другой стороны, царь энергично защищал свои прерогативы, например, в военной области и во внешней политике. Так, вопрос о перечне должностей для военно-морской службы, который был утвержден в рамках бюджета морского министерства, в 1909 г. привел к министерскому кризису, поскольку это могло означать, что дума хотела определять и внутреннюю организационную форму военно-морского флота. Царь отказался подписать этот закон и этим дал понять, что он не будет мириться с постепенным расширением компетенции думы. Поскольку реформаторские силы были ослаблены министерским кризисом 1909 г. и борьбой за закон о терпимости к староверам, то более значительные проекты реформ могли теперь иметь успех только в том случае, если их можно было связать с важными национальными задачами. Столыпин пытался в этом отношении использовать националистические силы, в том числе и для того, чтобы таким образом сломить возражения противников реформ, прежде всего Государственного совета. Самые разные факторы отчетливо проявились в так называемом кризисе западных земств. Архиконсервативные силы в Государственном совете отклонили этот проект, предусматривавший создание земств и в западных провинциях со смешанным национальным составом населения. В их глазах это в перспективе фактически ограничило бы власть царя, и благодаря особым условиям новые столыпинские крестьяне приобрели бы большее влияние на порядок проведения выборов в западных губерниях. Угрожая отставкой, Столыпин вынудил царя на три дня отложить заседание думы и Государственного совета и на основании статьи 87 конституции ввести закон о западных земствах в утвержденной думой, то есть относительно демократичной форме. Царя заставили сделать этот шаг Столыпин и, прежде всего, его мать. Однако он не простил этого своему премьер-министру. Убийство Столыпина в 1911 г. в Киеве освободило царя, как он считал, от необходимости сместить Столыпина с должности.

Отношения между Николаем и его премьер-министрами демонстрируют основополагающую структурную проблему конституционной монархии: если премьер-министр приобретает влияние, ему удается проводить единую политику правительства, что делает его популярным, то монарх отходит на задний план и простор для принятия им решений ограничивается. Николай почувствовал это и в различных ситуациях становился на сторону противников Столыпина, чтобы сохранить свое положение. Тем самым он препятствовал политической консолидации своего режима. Николай сознательно ослабил своего следующего премьер-министра: Коковцову он не позволил стать министром внутренних дел, а Горемыкина в 1914 г. вообще сделал премьером без собственной компетенции. Поэтому их позиция становилась все более слабой, и разные министерства теперь совершенно открыто действовали друг против друга или осуществляли несовместимую политику. Так, премьер-министру Коковцову не удалось предотвратить вмешательство министра внутренних дел в выборы четвертой думы (1912 г.) не в пользу октябристов, а в пользу еще более правых партий и сфабрикования пресловутого процесса о ритуальном убийстве против еврея Менделя Бейлиса, этот процесс подорвал престиж и монарха, и Российской империи.

Развитие событий с 1905 г. стало необратимым. Царь задумывался над тем, чтобы отменить уступки октября 1905 г. Во время процесса по делу Бейлиса, инсценированного с тайным намерением сместить внутриполитические акценты, царь потребовал от совета министров понизить статус думы и превратить ее в совещательный орган. Даже самые реакционные министры вынуждены были ответить царю, что теперь это сделать невозможно. В экономической области Николай под давлением реакционных кругов, таких, как «Объединенное дворянство» и другие, попытался путем отставки премьер-министра и министра финансов Коковцова в начале 1914 г. сдвинуть краеугольный камень государственной экономической политики так, чтобы повысилась «народная производительность» и маленькие люди несли меньшее бремя. Казалось, что впервые царизм хотел опрокинуть программу индустриализации, проводившуюся десятилетиями вопреки упорному сопротивлению. Но что звучало как левый лозунг, так это попытка реализации экономической программы, которая должна была, как требовали реакционеры с девяностых годов, повернуть капиталистическое преобразование страны на «русский» путь и остановить конституционализацию как следствие развития капитализма. Истинный дух «новой экономической политики» проявился очень скоро, когда приобретение земли за пределами городов было запрещено акционерным обществам с еврейским капиталом и существенно затруднено для акционерных обществ вообще. Правда, совету министров пришлось отменить эти положения с началом войны. «Новый курс» добился только отмены винной монополии — любимая идея царя, вследствие чего русское государство накануне первой мировой войны потеряло больше 50 % налоговых поступлений.

На уровне высокой политики, в том числе и экономической, антагонистические силы попали в патовое положение. Ни одна из них не могла против воли другой осуществить изменение системы, хотя никто не был доволен политической ситуацией. Внушало опасение то, что партия статус-кво, октябристы, раскололась, что, вероятно, соответствовало намерениям министра внутренних дел и царя. Для начавшегося изменения партийного спектра в сторону буржуазной партии реформ уже не хватало времени. Однако в других областях — после первого толчка происходили положительные изменения, которые не были заблокированы на политическом макроуровне. Темпы экономического роста снова практически достигли уровня девяностых годов. На селе столыпинские аграрные реформы, имевшие целью создание частного владения, по-видимому, начали развиваться самостоятельно, несмотря на сопротивление со стороны крестьян. Здесь прежде всего развивалось, конечно, не всегда гладко, тесное сотрудничество между земствами, кооперативами, общественными организациями и государством, которые целым пакетом мероприятий добивались широкомасштабной модернизации в сельском хозяйстве. Наука, литература и искусство достигли нового расцвета.

На личном уровне продолжались наблюдавшиеся уже давно изоляция и отгораживание царя и царицы от окружающих. При дворе давно процветали шарлатаны и спириты. Утвердился как признанный знахарь Григорий Распутин, позиция которого казалась непоколебимой, поскольку он обладал способностью останавливать кровотечения у наследника престола Алексея. Понятно, что заботливые родители хотели, чтобы этот человек был близко. Однако опасения вызывала растущая склонность считать Распутина истинным гласом народа. Это не было бы так трагично, если бы Распутин, человек из народа, жил скромно и сдержанно. Но он не мог тихо наслаждаться своим успехом в высоком обществе, что сильно подогревало слухи. За это схватились пресса и оппозиционные круги, вероятно, стайным умыслом поколебать престиж монархии и добиться дальнейшей внутриполитической либерализации. Скандальная фигура Распутина решающим образом способствовала потере престижа монарха. Примечательно, что царь так и не понял этого.

Первая мировая война безжалостно выявила структурные недостатки системы позднего царизма. Это были в первую очередь политические слабости. В военной области к лету 1915 г. удалось даже овладеть положением на фронте и наладить снабжение. В 1916 г., благодаря наступлению Брусилова, русской армии принадлежала даже большая часть территориальных завоеваний союзников перед началом краха Германии. Тем не менее в феврале 1917 г. царизм приближался к своей гибели. В таком развитии событий был в полной мере виноват сам царь. Поскольку он все больше хотел быть собственным премьер-министром, но не соответствовал этой роли, то во время войны никто не мог координировать действия различных институтов государства, прежде всего гражданских с военными.

Последствием этого стал хаос во внутренних делах, вызванный большей частью военными, которые, не подлежа никакому гражданскому контролю, произвольно распоряжались громадным тылом — в середине 1915 г. он простирался до линии Санкт-Петербург — Киев. Патологической реакцией начальника генерального штаба Янушкевича на наступление немцев стала высылка всех евреев, проживавших в тылу, в глубь страны, что привело к огромным проблемам с транспортом и жильем. Якобы из-за своей симпатии к Германии Янушкевич даже приказал взять заложников из числа польских и русских евреев, то есть среди собственного населения. Чтобы переориентировать экономику и вообще жизнь на войну, правительство должно было мириться с сотрудничеством общественных организаций, которым оно не доверяло и которые для этой цели объединились на общерусском уровне в земский и городской союзы (земгор), что в мирное время сразу привело бы к отстранению от должности председателей земств и градоначальников. Эти союзы помогали в снабжении армии, обслуживании раненых и пр. С другой стороны, царь после одобрения военных кредитов снова распустил депутатов думы по домам. Однако значительные неудачи в начале 1915 г. вынудили его на сближение с думой и общественными организациями. Он уволил непопулярных министров и, в конце концов, снова созвал думу. Он также одобрил создание комитета по военной промышленности из представителей думы, промышленности и ведомств, которые должны были лучше организовать производство для войны. Но царь категорически отказался дальше идти навстречу думе. Прогрессивный блок, образовавшийся летом в думе и Государственном совете и создавший, таким образом, большинство, выступавшее за реформы, со своими требованиями программы внутриполитических реформ и организации министерства «общественного» доверия, не был услышан. Царь распустил думу и принял на себя главное командование, осуществлявшееся до этого его дядей Николаем Николаевичем, так как боялся популярности великого князя, который, по-видимому, затмевал его и, возможно, даже хотел заменить его на престоле.

Из-за отсутствия царя в столице авторитет правительства все слабел, поскольку никто больше не мог координировать действия гражданских и военных учреждений. Продолжение бессмысленной политики в отношении национальностей и рабочих и открытое недоверие к общественным организациям все больше ослабляли гражданский мир, с трудом восстановленный летом 1915 г. Слухи о влиянии Распутина теперь приобрели фантастические размеры; нелепые подозрения о планах сепаратного мира, основанные прежде всего на том, что царица была немкой, еще больше способствовали падению царского престижа. Царь, находившийся в своей ставке в Могилеве, не понимал серьезности ситуации. Он реагировал кадровыми заменами в руководстве, которые происходили с такой быстротой, что депутаты думы открыто шутили о «министерской чехарде». Обсуждались планы дворцового переворота, поддержанные руководителем октябристов Гучковым; в эти планы был посвящен ряд генералов. Последняя сессия думы окончательно пошатнула престиж монархии. Императорскую пару почти открыто обвинили в государственной измене якобы из-за стремления к сепаратному миру. Глава либералов Павел Милюков в распространившейся по всей России речи упрекал правительство в ошибках и каждый раз риторически спрашивал: «Что это, только глупость или предательство?». Даже депутаты от правых были также радикальны в своей критике.

В такой ситуации глубочайшего недовольства в Санкт-Петербурге из-за плохого функционирования железных дорог развился кризис снабжения, вызвавший широкий спонтанный протест рабочих, который и смел монархию. Правительство даже не сумело стянуть в столицу несколько лояльных полков: оно бесшумно самораспустилось. Делегаты думы уговаривали царя отречься от престола. Все генералы советовали ему сделать это. После некоторых колебаний Николай согласился. Чтобы оставить при себе больного сына, он 2.3.1917 г. отрекся от престола не только от своего имени, но и от имени Алексея в пользу своего брата Михаила, что было сомнительно с юридической точки зрения. Однако брат не успел воспользоваться отречением Николая. Вряд ли кто-нибудь хотел или мог спасти монархию.

Временное правительство, сменившее монархию, сразу же взяло Николая и его семью под домашний арест, но хотело разрешить ему уехать в Англию. Однако английское правительство не торопилось с ответом, а Временное правительство уже было недостаточно сильным, чтобы противостоять воле Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. В августе 1917 г. семью перевезли в Тобольск. В апреле 1918 г. местные большевики добились их перевода в Екатеринбург. Царь переносил это время унижений с большим спокойствием и надеждой на бога, которая перед лицом смерти придавала ему неоспоримое достоинство, но которое и в лучшие времена порой мешало ему действовать рационально и решительно. В ночь с 16 на 17 июля 1918 г. императорская семья была расстреляна. Либеральный историк Юрий Готье с холодной точностью высказался, узнав об убийстве царя: «Это развязка еще одного из бесчисленных второстепенных узлов нашего смутного времени, и монархический принцип может только выиграть от этого.

Лжедмитрий

Уже при жизни Лжедмитрия множились легенды и слухи о самозванце, которые использовались и в целях агитации. В то время как русская историческая наука подчеркивала его роль как самозванца, советские историки характеризовали его как инструмент в реализации польских интересов. Ясность в его личность внесли только новейшие исследования. Ph. L. Barbour, Dimitry, Called the Pretender. Tsar and Great Prince of All Russia, 1605 1606, London, Melbourne, 1967. Немецкий перевод: Dimitiij Abenteurer auf dem Zarenthron, Stuttgart, 1967. — Дифференцированное суждение о подоплеке событий и ходе предприятия Лжедмитрия представляется надежным после того, как выяснилось, что самозванец главным образом обязан своим успехом содействию русских группировок: Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII в. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. Автор рассматривает предприятие Лжедмитрия в новом контексте: Россия в начале XVII в. Смута, Москва, 1988.

Екатерина I и Петр II

Короткие периоды правления Екатерины I и Петра II носят эпизодический характер, и им уделяется мало внимания в исследованиях. Новое осмысление этого отрезка времени содержится в: Handbuch der Geschichte Russlands. Band 2, 1, Stuttgart, 1986, S.371ff., и особенно S.444 456 (Ver-fasserin: J. Oswalt).

Более раннее специальное исследование принадлежит А. Брикнеру [A. Brueckner]. Императрица Екатерина I. 1725–1727,- Вестник Европы, 29 (1894). Т.1, С. 121–148. Характеристика и биография Екатерины I содержатся в: R. Wittram, Peter I. Czar und Kaiser. 2 Bde., Goettingen, 1964; ders. Peter der Grosse. Der Eintritt Russlands in die Neuzeit, Berlin, Goettingen, Heidelberg, 1954; R. Stupperich, Eine handschriftliche Quelle ueber Katharina I., in: Jahrbu-echer fuer Geschichte Osteuropas 16 (1968),S.257–262. Устарела книга: К. И. Арсеньев. Царствование Екатерины I, С-П., 1856; то же касается и книги о Петре II: К. И. Арсеньев, Царствование Петра II, С-П., 1839. Вопрос престолонаследия рассматривается в: G. Stoekl, Das Problem der Thronfolgeordnung in Russland, in: Der dynastische Fuerstenstaat, hrsg. von J. Kunisch, Berlin, 1982, S.275–289; H. Fleischhacker, 1730. Das Nachspiel der petrinischen Reform, in: Jahrbuecher fuer Geschichte Osteuropas 6 (1941), S. 201–274. Внешней политикой занимаются: M. Hellmann, Die Friedensschluesse von Nystad (1721) und Teschen (1779) als Etappen des Vordringens Russlands nach Europa,in: His-torisches Jahrbuch 97/98 (1978), S.270–288; H. Bagger, Ruslands alliancepolitik efter freden i Nystad. Kopenhagen, 1974; W. Mediger, Moskaus Weg nach Europa. Braunschweig, 1952; W. Leitsch, Der Wandel der oesterreichischen Rus-slandpolitik in den Jahren 1724–1726, in: Jahrbuecher fuer Geschichte Osteuropas 6 (1968), S.33–91; H. und E. Klue-ting, Heinrich Graf Ostermann, Bochum, 1976; E. Amburger, Der russische Staatsmann Heinrich Ostermann, Berlin, 1961; K. Bittner,Beitraege zur Geschichte des Lebens und Wirkens Heinrich Johann Friedfich (Andrej Ivanovic) Ostermanns, in: Jahrbuecher fuer Geschichte Osteuropas 5 (1957). S.106–126.

Екатерина II

Литература о Екатерине II и ее времени очень обширна Следующий список избирателен, в нем упоминается в первую очередь новейшая нерусская литература. Кроме того, вновь пробудившийся интерес к русской истории 18 в. направлен в основном на литературу и культуру и в малой степени на внутреннюю политику. Что касается последней, то большинство произведений, причем наиболее значительных, написаны на английском языке.

Старая литература о Екатерине исчерпывающим образом обсуждена: В. von Bilbassoff, Katharina II. Kaiserin von Russland im Urteile der Weltliteratur (Autorisierte Uebersetzung aus dem Russischen mit einem Vorwort von Th. Schiemann), 2 Bde., Berlin, 1897. Библиография современной литературы на английском языке дана: Ph. Clendenning u. Roger Bartlett, Eighteenth Century Russia: A Select Bibliography of Works Published since 1955, New-tonville 1981; A. G. Cross u. G. S. Smith, Eighteenth Century Russian Literature, Culture and Thought: A Bibliography of English-Language Scholarship and Translations, Newtonville 1984. Мнения западноевропейцев отражены в серии В, т. 2 (под ред. Л. Копелева): Dagmar Herrmann (Hrsg.), Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht — 18. Jahrhundert/Aufklaerung. Muenchen, 1992. Это очень полезный, хотя и некомментированный, перечень произведений о 18 в. в целом и Екатерине II и ее культурном окружении в частности.

Императрица страдала графоманией, ее сочинения — мемуары, беллетристика, публицистические произведения, материалы по законодательству и переписка — слишком обширны, чтобы их можно было привести здесь. Достаточно упомянуть следующий сборник: А. Н. Пыпин (ред.), Сочинения императрицы Екатерины III…, т.1–5, 7—12, Санкт-Петербург, 1901–1917. Мемуары Екатерины неоднократно издавались на немецком языке. Последнее издание: Katharina II. Memoiren, uebersetzt von E. Boehme, hrsg. von A. Grasshoff, 2 Bde. Muenchen, 1988.

Самым лучшим и новейшим описанием периода правления Екатерины II является: I. de Madariaga, Russia in the Age of Catherine the Great, Yale, 1981; «суммарная» версия обращает особое внимание на императрицу как личность и правительницу: I. de Madariaga, Catherine the Great — a short History, Yale, 1990. Книга J. Y. Alexander, Catherine the Great, Life and Legend, Oxford, 1989, содержит полезный материал, но менее взыскательна. Сборник Catherine the Great — A Profile, под ред. М. Raeff, New York, 1972 содержит ряд научных статей о политике императрицы, большей частью переведенных с русского. О первых годах правления, а также о частной жизни Екатерины см. ранее названные, во многих отношениях устаревшие произведения Б. фон Билбассоффа.

Нет общего труда, посвященного внешней политике Екатерины. Из монографий, освещающих отдельные аспекты, следует назвать: Н. Н. Kaplan, The First Partition of Poland. New York, 1962; R. H. Lord, The Second Partition of Poland, Cambridge, Mass., 1915, I. de Madariaga, Britain, Russia, and the Armed Neutrality of 1780 Sir James Harris’s Mission to St. Petersburg during the American Revolution. Yale, 1962, M. S Mueller, Die Teilungen Polens. 1772, 1793, 1795, Muenchen, 1984. Экспансия империи как результат войны и дипломатии, включая поглощение новых областей обсуждается, например, В. Nolde, La Formation de I’Empire Russe Etudes, Notes et Documents, 2 Bde., Paris, 1952 1953; Дружинина E. И. Кючук-Кайнарджийский мир, 1955; Дружинина Е. И. Северное Причерноморье в 1775 1800 гг. М., 1959; A. W. Fisher, The Russian Annexation of the Crimea 1772–1783, Cambridge, 1970; Z. E. Kohut, Russian Centralism and Ukrainian Autonomy — Imperial Absorption of the Hetmanate 1760s 1830s. Harvard, 1988; M. Raeff, The Style of Russia’s Imperial Policy and Prince G. A. Potemkin, in: Getald N. Grob (Hrsg.), Statesmen and Statecraft of the Modern West — Essays in Honor of Dwight E. Lee and H. Donaldson Jordan, Barre, Mass., 1967; ЗутисЯ. Остзейский вопросе XVIII в. Рига, 1946. О важнейшем инструменте имперской политики, об армии, ср. J. Н. Keep, Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia 1462 1874, Oxford, 1985; W. C. Fuller, Jr., Strategy and Power in Russia 1600–1914. New York, 1992.

Интерпретация внутренней политики Екатерины в последние десятилетия подверглась радикальной переориентации. Две статьи Дитриха Гейера открыли новое направление: Dietrich Geyer, Gesellschaft als staatliche Veranstal-tung. Bemerkungen zur Sozialgeschichte der russischen Sta-atsverwaltung im 18. Jahrhundert, in: Jahrbuecher fuer Geschichte Osteuropas,N. F. 14 (1966,1), и: Staatsausbau und Sozialverfassung. Probleme des russischen Absolutismus am Ende des 18. Jahrhunderts, in: Cahiers du monde russe et sovietique, VI 1 (1966, 2). В последнее время это новое направление интерпретации инспирировало переиздание и перевод на английский язык жалованных грамот Екатерины II, перевод и редакция D. Griffiths u. G. Е. Munro, Catherine Il’s Charters of 1785 to the Nobility and the Towns, Backersfield, California, 1991. Немецкий текст «Наказа»: Katharinae der Zweiten Kaiserin und Gesetzgeberin von Russland INSTRUCTION fuer die zu Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commission. Riga u. Mietau 1769. Ср. также M. Raeff (Hrsg.), Plans for Political Reform in Imperial Russia 1730 1905, Englewood Cliffs, N. J., 1966.

Политикой «клик» во время правления Екатерины II занимается D. L. Ransel. The Politics of Catherinian Russia — The Panin Party. Yale, 1975. Функционирование политической системы и ее отношение к обществу мастерски проанализированы в детальных, хотя и спорных исследованиях John Р. LeDonne, Ruling Russia — Politics and Administration in the Age of Absolutism 1762–1796, Princeton, 1984, и: Absolutism and Ruling Class — The Formation of the Russian Political Order, 1700–1825, Oxford, 1991. Ср. также R. E. Jones, Provincial Development in Russia: Catherine II and Jakob Sievers. Rutgers, 1984.

Применительно к дворянству как социальному классу ср. Р. Dukes, Catherine the Great and the Russian Nobility: A Study Based on the Materials of the Legislative Commission of 1767, Cambridge, 1967; R. E. Jones,The Emancipation of the Russian Nobility, 1762 1785, Princeton, 1973; M. Raeff, Origins of the Russian Intelligentsia: The Eighteenth Century Nobility,New York, 1966. О городах и городском населении ср.: Fr X. Coquin, LaGrande Commission Legislative Les Cahiers de Doleances Urbains, Paris, Louvain, 1972; M. Hildermeier, Buergertum und Stadt in Russland 1760 1870 Rechtliche Lage und soziale Struktur, Koeln-Wien 1986: G Rozman, Urban Networks in Russia 1750–1800 and Premodern Periodization, Princeton, 1976.

Общие экономические проблемы: A. Kahan, The Plough, the Hammer and the Knout: An Economic History of Eighte-eneth Century Russia. Chicago, London, 1985. Проблемы крепостного права: M. Confino, Domaines et seigneurs en Russie vers la fin du XVIIIe siecle (Etudes de structures ag-raires et de mentalites economiques). Paris, 1963. О черной металлургии: R. Portal,L’Oural au XVIIIe siecle — Etude d’histoire economique et sociale. Paris, 1950.

Обзор истории церкви, особенно под организационным углом зрения I. Smolitsch, Geschichte der russischen Kirche 1700–1971, Bd. I, Leiden 1964, und Bd. II (Forschungen zur osteuropaeischen Geschichte, Bd.45). Berlin, 1990. Духовенство как социальный класс в 18 в. описывается и анализируется в: G. L. Freeze, The Russian Levites — Parish Clergy in the Century. Harvard, 1977.

Проводившаяся Екатериной политика поселения в России иностранцев описана в R. Р. Bartlett, Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia 1762 1804. Cambridge, 1979, и bD. Brandes, Von den Zaren adopticrt, Die dcut-schen Kolonisten und die Balkansiedler in Neurussland und Bessarabien 1751 1914. Muenchen, 1993.

Две самые большие «социальные катастрофы» в период правления — восстание Пугачева и чумные бунты — описаны John Т. Alexander в двух монографиях: Autocratic Politics in a National Crisis: The Imperial Russian Government and Pugachev’s Rebellion 1773–1775. Indiana, 1969, и Bubonic Plague in. Early Modern Russia: Urban Health and Urban Disaster Baltimore, 1980.

О русской культуре, образовании и «общественном мнении» во время правления Екатерины И есть много литературы, особенно написанной историками литературы. Ее количество продолжает расти под покровительством 18th Century Studies Group в Англии, чьи отчеты о проводимых ею конференциях регулярно публикуются под редакцией A. G. Gross. Антологии Н. В. Segel и М. Raeff содержат большие отрывки из произведений ведущих литераторов и публицистов 18 в. в английском переводе. Их дополняют русские ли гературные историки, которые обращают на 18 в. больше, чем только поверхностное внимание. Самым последним примером этого является 1 том Historic de la litterature russe, опубликованный под руководством E. Etkind, G. Nivat, I. Serman и V. Strada, Paris, 1992. В ГДР под редакцией Eduard Winters появилось много исследований о русско-германских культурных связях и личностях, которые действовали как в немецкой, так и в русской среде (например, Мессершмидт, Эйлер, Ломоносов, Ловиц и т. д.). Обличение М. М. Щербатовым продажной морали в России было переведено на английский с полезными комментариями A. Lentin (Cambridge, 1969). Выдающееся произведение Александра Радищева, обличающее крепостное право, было переведено на немецкий язык с научными примечаниями Arthur Luther: А. N. Radischtschew, Reise von Petersburg nach Moskau. Leipzig, 1922.

Кроме того, имеются два ценных биографических и интеллектуальных исследования о Радищеве, написанных Allen McConnel и David Lang. Н. Новиков стал темой исследования Gareth Jones. Общий культурный и духовный климат проанализирован П. Милюковым в «Очерках по истории русской культуры», т. III: «Национализм и европеизм», Париж, 1935 (так называемое юбилейное издание). Новаторское исследование, посвященное важнейшему инструменту духовной жизни, а именно: печатному прессу, принадлежит перу G. Marker, Publishing, Printing and the Origins of intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton, 1985. K. A. Papnaehl, Freedom of Expression in Eighteenth Century Russia. Den Haag, 1971 дает полезную новую интерпретацию цензурной политики, в то время как W. J. Gleason, Moral Idealists, Bureaucracy, and Catherine the Great, Rutgers, 1981 разрабатывает важные направляющие тенденции в общественном мнении и политических дискуссиях. Наконец, то, чем Россия в интеллектуальном и культурном отношении обязана Франции, является темой классической монографии Е. Haumant, La culture francaise еn Russie (1700–1900). Paris, 1910, а французская реакция на Россию в 18 в. обсуждается A. Lortholary, Le Mirage russe en France an XVIIIe siecle. Paris, 1951. Русский «контрапункт» исследует H. Rogger, National Consciousness in Eighteenth Century Russia. Harvard, 1960.

Александр III

Научной биографии Александра III не существует. Только с оговорками можно назвать: N. Notovitch, L’empereue Alexandre III et son entourage, Paris, 1893 (немецкое издание: Alexander III. und seine Umgebung o. J); Ch. Lowe, Alexander III of Russia. New York, 1895; К. Корольков. Жизнь и царствование Императора Александра III (1881–1894). Киев, 1901; А. Колосов. Александр III, его личность, интимная жизнь и правление. Лондон, 1902. Общественный и политический фон времени Александра III описывает S. Bensidoun, Alexandre III. 1881–1894. Paris, 1990. Лучшие работы о его политике: Н. W. Whelan. Alexander III and the State Council. Bureauracy and CounterReform in Late Imperial Russia, New Brunswick, J, 1982, и P. A. Zaionchkovsky. The Russian Autocracy under Alexander III. Gulf Breeze, 1976. Политику индустриализации и ее противников анализирует Th. Н. von Laue, Sergei Witte and the Industrialization of Russia. New York, 1974. Биографии важнейших действующих лиц: М. Katz, М. N. Katkov. A Political Biography 1818 1887. Den Haag, 1966; R. F. Byrnes, Pobedonostsev. His Life and Throught. Blooming ton, 1968. Распад бисмарковского союза описывает G. F. Kennan,The Decline of Bismarck's European Order. Princeton, 1979 (немецкое издание: Bismarcks europaeisches System in der Aufloesung: Die franzoesisch-russische Annae-herung 1875–1890,Frankfurt a. M. u. a., 1981); ders. The Fateful Alliance. France, Russia, and the Coming of the First World War. Manchester, 1984: D. Geyer, Der russische Imperialismus. Goettingen, 1977; P. Jakobs, Das Werden des franzoesisch-russischen Zweibundes, 1890–1894, Wiesbaden, 1968; B. Jelavich, Giers and the Policy of Moderation, in: Robert B. McKean (ed.), New Perspectives in Modern Russian History. Basingstoke, London, 1992. Важные мемуары и дневники о времени правления Александра III: Мещерский В. П. Мои воспоминания. В 2-х т. Санкт-Петербург, 1898; Валуев П. А. Дневник 1877–1884. Петроград, 1919; Дневник государственного секретаря А. А. Половцова. В 2-х т. М., 1966; Дневник Е. А. Переца (1880–1883), Москва, Ленинград, 1927; Сергей Ю. Витте, Воспоминания. В 3-х т., М., 1960 (новое издание на англ, языке — New York, 1990). Особый интерес представляют мемуары Е. М. Феоктистова, прослужившего много лет в цензурном ведомстве: «Воспоминания. За кулисами политики и литературы 1848–1896». В — х т. Ленинград, 1929 (переизданы в Кембридже в 1975 г. с введением Ханса-Иоахима Торке); Н. L. von Schweinitz, Denkwuerdigkeiten des Bot-schafters H. L. von Schweinitz, 2 Bde. Berlin, 1927; Brief-wechsel des Botschafters H. L. von Schweinitz. Berlin, 1928.