Для викингов семейные связи были очень важны. Скандинавы не только гордились своими предками и помнили родословные за много поколений, но и имели высокое чувство долга по отношению к родным. У скандинавов семья (в широком смысле этого слова, включая дядей и двоюродных братьев) была сплоченной группой, члены которой держались друг друга во всех трудных ситуациях и мстили за нанесенные родственникам обиды. У них было сильное общее чувство чести: оскорбление одного из них становилось оскорблением всем, и, наоборот, позор, который навлек на себя трус, предатель, тот, кто совершил позорное преступление, также касался всей семьи. Кроме того, существовала общая ответственность: если один человек несправедливо убил другого, то платить за это штраф должен был не только сам убийца, но и его близкие родственники (доля, которую вносил каждый, определялась местным обычаем) и эту сумму разделяли по аналогичной пропорции среди родичей убитого. В интересах семьи было поставить на место неуправляемого, агрессивного родича, прежде чем он успеет наделать бед, даже если после семейная честь требовала помогать преступнику как только возможно. Однако в то же самое время авторитет семьи не подавлял независимости и предприимчивости – до тех пор, пока все это не затрагивало честь. Сыновья были свободны в выборе образа жизни, будь то дома или за границей. Скорее всего, и дочерей вряд ли выдавали замуж против их желания, хотя в основном брак и был предметом соглашения между мужчинами из обеих семей. Семья давала помощь и совет, однако она никогда не была всемогущим авторитетом, перед властью которого отдельный человек должен был отойти на задний план.

В эпоху викингов помимо семьи в жизни скандинавов играли большую роль и другие отношения. Так, например, существовали и взаимные обязательства между хозяином и гостем, а также такие, которые подарок налагал на того, кто его получил. В эпоху викингов в Скандинавских странах подарок означал нечто гораздо большее, чем простая любезность: он фиксировал взаимные обязательства (господина и дружинника, хозяина и гостя, друга и друга); он приносил честь получателю и обязывал его ответить подобающим образом – либо подарив в ответ какую-либо материальную ценность, или чаще давая дарителю защиту, помощь и верность, поскольку, как гласила скандинавская пословица, «подарок всегда ищет отдарок». В эпоху викингов очень ценилась дружба. Те, кто хотел этого, могли сделать дружбу столь же вечной, как и кровные узы, торжественно заключив кровное побратимство. Буквально у скандинавов это «побратимство» называлось тем же словом, что и отношения тех, кто воспитывался вместе в приемной семье, но это только так говорилось: кровными побратимами становились взрослые люди, хотя побратимство и напоминало связи между ребенком и его приемной семьей, поскольку оно устанавливало связи, аналогичные кровному родству. Есть много рассказов об этой церемонии. Один из лучших можно найти в самой драматичной из «саг об исландцах» – «Саге о Гисли, сыне Кислого» (Gfsla saga Siirssonar). В этой саге рассказывается история человека, объявленного вне закона и поэтому ставшего в своей собственной стране изгнанником, который был вынужден скрываться тринадцать лет, в одиночку обороняясь от преследующих его врагов. Вот как в саге описывается процесс кровного побратимства: «Вот идут они на самую стрелку косы и вырезают длинный пласт дерна [то есть длинную полосу, образовывавшую почти полный круг], так что оба края его соединяются с землей, ставят под него копье с тайными знаками такой длины, что стоя как раз можно достать рукою до того места, где наконечник крепится к древку. Им… надо было всем четверым пройти под дерном. Потом они пускают себе кровь, так что она течет, смешиваясь, в землю, выкопанную из-под дерна, и перемешивают все это, кровь и землю. А потом опускаются все на колени и клянутся мстить друг за друга, как брат за брата, и призывают в свидетели всех богов. Но когда все они подали друг другу руки…»

Символизм вполне очевиден: арка-петля из торфа символизирует лоно матери-земли, через которое проходят друзья, чтобы снова «родиться» уже как братья; они смешивают в земле свою кровь как знак того, что теперь они одной крови, и приносят клятву. Тем самым они берут на себя обязательства, соответствующие их новому «родству», и подтверждают их, подавая друг другу руки – обычное завершение всех сделок.

Таковы были отношения, связывавшие человека с ближайшим кругом тех, кто был равен ему, с его семьей и друзьями.

В эпоху викингов к установлению побратимства прибегали, как правило, в сложной жизненной ситуации, когда человеку (в случае коллективного побратимства коллективу) требовалась поддержка верного и надежного союзника. То есть побратимство было связано с потребностями вооруженной взаимной защиты. Также форма искусственного родства – побратимство – могло восполнять недостающие родственные связи. Иногда побратимство заключалось ради примирения враждующих семей или родов и предотвращения или остановки кровной мести. Побратимство могло заключаться не только с людьми, но и с другими существами. Так, например, в Средние века считали, что человек при встрече с волком мог защитить себя, сказав: «Побратим, уступи мне дорогу!» Кстати, в песенном фольклоре у многих народов широко представлен мотив побратимства человека с мифическими существами: с солнцем, с деревьями, с животными (особенно часто со змеями), с болезнями.

В целом можно сказать, что в эпоху викингов скандинавы считали, что побратимы, как бы заново рожденные самой матерью-землей, чьи узы становятся нерушимыми, находятся под опекой Одина, который почитал узы побратимства.

Археологические находки позволяют сделать вывод, что скандинавские женщины (да и мужчины) эпохи викингов были опрятными, ухоженными и заботились о собственной внешности. В эпоху викингов в скандинавских странах женщина обладала особыми правами и пользовалась особым уважением. Можно сказать, что в определенном отношении женщины у викингов пользовались статусом, в те времена совершенно немыслимым в большинстве стран средневекового мира. Так, например, арабский путешественник и автор путевых записок Ибрагим ибн Якуб ат-Тартуши (ок. 912–966), долго живший в испанской Тортосе, находившийся в тесном контакте с халифами арабского двора в Испании, посетив в конце Хвека процветающий город Хедебю, с восторгом отзывался о женщинах викингов, которых встречал. Говоря об их красоте, он также с изумлением отмечал ту степень свободы, которой женщины пользовались в семейной жизни. «Право на развод принадлежит женщинам, – с осуждением писал он. – Жена может развестись, когда ей вздумается». Мало того, если брак кончался разводом, приданое подлежало возмещению. Действительно, в эпоху викингов законы защищали жизнь и честь скандинавской женщины. Ее убийство квалифицировалось как злодейство, т. е. не подлежало вергельду (материальное возмещение) и каралось объявлением вне закона и лишением всех прав. Также скандинавская женщина обладала миром (т. е. неприкосновенностью), не включалась в число тех, кому мстят, и не несла ответственности за подстрекательство к мести и убийству. Скандинавке платили большие суммы возмещения за изнасилование (равные ее вергельду), оскорбление словом и делом (даже если оскорбит или ударит муж), которые становились ее собственностью, а не родных. При этом женщина не несла полной ответственности за свои поступки: если она убила мужчину, то отвечал ее ближайший родственник-мужчина. Такой высокий статус скандинавской женщины в эпоху викингов был обусловлен, прежде всего, ее значительной ролью в хозяйстве, в котором преобладало скотоводство. Так, женщины ухаживали за скотом: значение их труда особенно возрастало в период длительного стойлового содержания, а дойка была только женской обязанностью. Велик был их вклад в заготовку припасов, что было особенно важно из-за длительных зим: сохранение и консервирование продуктов (изготовление масла, сыра, колбас, копчение и др.), сбор дикоросов и птичьих яиц (особенно на севере) и др. Важнейшей женской обязанностью было прядение и ткачество, причем ткани служили не только для домашних нужд, но выступали одним из основных экспортных товаров. Женщины варили пиво – обязательный напиток не только на пирах, но и в повседневной жизни. На них лежали и все традиционные женские обязанности по дому– готовка, уборка, стирка, уход за детьми. Поэтому в соответствии со значительным вкладом в хозяйство скандинавские женщины обладали широкими имущественными правами. Они были наследницами отцов и матерей наряду с сыновьями, могли наследовать братьям и другим родичам. Жена сохраняла права распоряжения своим имуществом (приданым, утренним даром, наследством): могла его продавать, сдавать, сохраняла в неприкосновенности после смерти мужа, развода или объявления его вне закона. Скандинавская женщина была полноправной хозяйкой в доме, с которой муж советовался по важным делам. Часть обязанностей находилась только в ее компетенции. Когда муж отправлялся выменивать свою продукцию на нужные товары, а то и отплывал за моря – торговать или воевать, его жена становилась главой усадьбы и самостоятельно управляла ею. Об умелых хозяйках, мастерицах на все руки, обладающих практической сметкой, рассказывают не только древние саги, но и даже рунные камни эпохи викингов. Так, вдовец некой Одиндисы из Вестманланда (Швеция) посвятил ей такую эпитафию на рунном камне: «Вовек не прибудет в Хассмюру лучшая хозяйка, способная держать в руках всю ферму». Кстати, скандинавская вдова опекала своих несовершеннолетних детей, управляла хозяйством и продолжала участвовать в его ведении даже после того, как дети вырастали. Так, в «Саге об Эгиле» говорится, что вдова лендрманна Гюда вела хозяйство вместе со своим сыном Фрингейром.

Тот факт, что скандинавские женщины были проникнуты сильным чувством собственной значимости и становились порой богатыми и влиятельными членами общества викингов, очевиден из качества предметов, обнаруженных в их могилах, и того почета, с каким совершались захоронения.

В эпоху викингов, оставляя ферму или имение на какой-либо продолжительный промежуток времени, скандинавский вольный человек при собрании многих людей торжественно передавал ключи от дома жене, показывая, таким образом, всем, что она становится полной хозяйкой в его отсутствие. Эти ключи занимали место рядом с другими в связке, которую каждая замужняя женщина имела при себе и в которой находились в том числе и самые важные ключи, закрывавшие замки сундуков с наиболее драгоценными предметами, имевшимися у семейства. И даже когда хозяин пребывал дома, не в его власти, а во власти жены находились все вопросы, касавшиеся ведения хозяйства: именно она присматривала за рабами и свободными слугами и служанками, которые помогали ей в каждодневной работе, заключавшейся в том, чтобы прясть, ткать, шить, готовить напитки и еду. Одной из самых важных и поглощавших более всего времени обязанностей являлось изготовление одежды на все семейство. В большинстве своем одеяния эры викингов делались из суконной ткани, производство которой требовало длительного процесса получения нити из овечьей шерсти и последующей окраски ее. Лишь затем при помощи тяжелого и грубого приспособления вроде примитивного ткацкого станка получалось сукно. Если же имелся лен, его трепали, наматывали на веретено и ткали, изготавливая льняную ткань, которая, как следует предполагать, шла на нижнюю одежду. В свободное время женщины, должно быть, занимались плетением лент, которые использовались для украшения одежды. Среди других типично женских ремесел занимали место вышивка и производство декоративных тканей, или шпалер, которые вывешивались по стенам залов в главных помещениях. Если семья владела кораблем или лодкой, то женщинам и, вероятно, наиболее пожилым членам семейства приходилось делать паруса – задача, требовавшая огромных усилий и затрат множества человеко-часов.

В эпоху викингов в скандинавском обществе ценились не только физическая красота и благородное происхождение женщины, но и ее ум, гордость, иногда даже заносчивость, решительность, практическая сметка и умения. Все эти качества были социально значимы, поэтому неизменно приводятся в сагах. Также скандинавы верили, что эти качества переходили от женщины к ее детям, поэтому особенно уважались знатными женихами. «Я выбрал для своих сыновей такую мать, которая передала им бесстрашное сердце» – так говорил о своей жене полумифический датский конунг, представитель скандинавского рода Инглингов, отец Бьёрна Железнобокого, основателя династии Мунсё легендарный Рагнар Лодброк (Рагнар Лодброг, Рагнар Кожаные Штаны; по другой версии – Рагнар Судьбознаменный: от др. – сканд. Loð– «судьба» и Brók– «знамя», так как, по преданию, на его знамени, носимом перед войском, был изображен ворон Одина, своим крылом указывающий направление похода; Рагнар был казнен в 865 году). Внимание скандинавских мужчин к таким неженским качествам матерей своих будущих детей во многом объясняется тем, что жители Скандинавии в эпоху викингов надолго покидали свои усадьбы, отправляясь в дальние походы, и воспитывать будущих воинов приходилось как раз скандинавским женщинам, которые, кстати, тоже достаточно серьезно относились к выбору потенциального жениха. Так, для скандинавских женщин было важно, чтобы будущий муж был воинственным и проявил себя в морских битвах, доказал свою храбрость и удачливость в бою. В эпоху викингов скандинавским девушкам больше нравились статные, высокого роста и воинственной, мужественной наружности мужчины, нежели красивые, обличавшие по тогдашним понятиям трусость и слабость, и вовсе не приличные мужчине. Еще скандинавские женщины в качестве женихов отвергали стариков, однако ж военную славу жениха предпочитали его юности. Вот как пишет об этом в своей книге «Походы викингов» шведский писатель, историк, академик Шведской академии наук Андерс Магнус Стриннгольм (1786–1862): «Так, в одной саге норвежская королева, Ингеборг, делая выбор между двумя женихами, отдает руку пожилому королю, Геттрику, но отказывает Олаву, несмотря на его цветущую молодость. Она сравнивает их с двумя деревьями: одно со зрелыми плодами, а другое едва пустило весенние почки. «Дурно, – прибавляет она, – покупать неверную надежду» [Goetriks и Rolfs saga]. Рангвальд-Ярл, намереваясь внушить Ингигерде, дочери Олава Скетконунга, склонность к ее жениху, королю Олаву Дигре, говорил ей особенно про его подвиги и подробно рассказывал, как в одно утро он взял в плен пятерых королей и присвоил их землю и богатства [ «Сага об Олаве Святом», LXXVIII]. В этом же смысле говорит и Рагнар Лодброк: «Друг девушек должен быть отважен при звуке оружия» [Bjarkamal, 23]».

В целом можно сказать, что в эпоху викингов в Скандинавии мужчина, который не участвовал в ратном деле и все время оставался дома, даже несмотря на красоту и богатство, не пользовался успехом у знатных и гордых скандинавских женщин, для которых равенство положения, воинская доблесть и высокое звание были желательными, если не необходимыми, условиями брака. Действительно, домоседы, никуда не выезжавшие из отечества, не удостаивались никакого внимания девиц, и, как говорится в «Саге об Этле»: «подле таких они едва могли сидеть». Кстати, в Скандинавских странах эпохи викингов равенство происхождения было особенно важным условием со стороны как жениха, так и невесты. Так, например, в «Саге об Олаве сыне Трюггви» Астрид, сестра короля Олава Трюггвасона, хотела лучше несколько лет повременить с замужеством, нежели выходить за человека без имени (Tignar-name). Вот как говорится об этом в саге: «Олав конунг прибыл со своим войском на Гулатинг, так как бонды дали ему знать, что они хотят дать ему ответ. Но когда и те и другие явились на тинг, конунг выразил желание поговорить сначала с местными вождями. Они все собрались, и конунг объявил о своем намерении предложить им креститься по его велению. Тогда Эльмод Старый говорит:

– Мы, родичи, обсуждали твое предложение между собой, и все пришли к одному решению: если ты, конунг, захочешь пытками принудить нас отказаться от наших законов или насилием заставить нас подчиниться тебе, то мы будем сопротивляться изо всех сил, и тогда пусть судьба решает, кто победит. Но если ты, конунг, захочешь сделать что-нибудь выгодное для нашего рода, то ты можешь легко добиться того, что мы все станем твоими верными слугами.

Конунг говорит:

– Чего вы хотите от меня, чтобы мы всего прочнее помирились?

Тогда говорит Эльмод:

– Прежде всего, чтобы ты выдал Астрид, твою сестру, за Эрлинга сына Скьяльга, нашего родича, которого мы считаем самым многообещающим из всех молодых мужей в Норвегии.

Олав конунг отвечает, что ему тоже кажется хорошим такой брак, поскольку Эрлинг хорошего рода и муж он видный, но, добавил он, пусть Астрид решает.

После этого конунг поговорил со своей сестрой.

– Мало мне пользы от того, – говорит она, – что я дочь и сестра конунга, если меня выдадут за человека без почетного звания. Лучше уж я подожду еще несколько лет другого брака.

На этом они кончили разговор».

В том же смысле отвечала жениху Рагнхильд, дочь Магнуса Великого, когда дядя обручил ее с Иваром Хаконсоном. Вот как об этом рассказывается в «Саге о Харальде Суровом»): «С наступлением срока, когда Хакон должен был потребовать выполнения договора, он отправился на встречу с Харальдом конунгом. Когда они начали договариваться, конунг сказал, что желает соблюсти все то, о чем было условлено между Финном и Хаконом.

– Но твое дело, Хакон, – говорит конунг, – спросить Рагнхильд, согласна ли она. Ни с твоей и ни с чьей другой стороны не было бы разумным заставлять Рагнхильд идти замуж, если не будет на то ее согласия.

Тогда Хакон пошел к Рагнхильд и рассказал ей о своем сватовстве. Она отвечает так:

– Часто приходится мне чувствовать, что нет больше Магнуса конунга, моего отца! Особенно теперь, когда мне предлагают выйти замуж за простого бонда, хотя ты и хорош собой, и во всем искусен. Будь жив Магнус конунг, не выдал бы он меня за меньшего человека, чем конунг. Так что трудно было бы ожидать, чтобы я пожелала выйти замуж за человека невысокого рода.

Хакон пошел тогда к Харальду конунгу и рассказал ему об их разговоре с Рагнхильд, напомнив также о соглашении между ним и Финном. Там были и Финн, и другие люди, которые присутствовали при переговорах с Финном. Хакон призывает их всех в свидетели того, что, как было договорено, конунг должен дать за Рагнхильд такое приданое, какое она пожелает.

– Раз она не желает выходить за человека невысокого рода, – говорит он, – вы должны пожаловать мне высокое звание. Я происхожу из такого рода, что могу зваться ярлом, да имею и кое-какие другие достоинства, как говорят люди.

Конунг говорит:

– Олав конунг, мой брат, и Магнус конунг, его сын, когда они правили, допускали, чтобы только один ярл был в стране в одно и то же время. Так и я поступал, с тех пор как стал конунгом. Я не намерен отнимать у Орма ярла звание, которое я прежде ему пожаловал.

Тут Хакон увидел, что из его намерений ничего не выходит. Ему это очень не понравилось. Финн также разгневался. Они сказали, что конунг не держит своего слова, и на том они расстались. Хакон уплыл тотчас же из страны на боевом корабле, хорошо снаряженном. Он поплыл на юг в Данию и отправился на встречу со своим свояком Свейном конунгом. Конунг встретил его радостно и пожаловал ему большие лены. Хакон стал ведать защитой страны от викингов, которые сильно разоряли Датскую Державу, вендов и других людей Восточного Пути, а также куров. Он плавал на боевых кораблях и зимой, и летом».

В эпоху викингов у скандинавов равенство положения мужчины и женщины было общим правилом при супружествах. Женщина неохотно отдавала руку тому, кто был не такого высокого происхождения и звания, как она сама; зато ей очень нравилось принадлежать человеку из высшего сословия. Много примеров встречается в сагах, когда мужья высокого рода, женившись на незнатных девушках, считали низшее происхождение своих жен достаточным предлогом для развода, если бывали влюблены в какую-нибудь знатную женщину. Так, Рагнар Лодброк хотел развестись с Кракой, дочерью норвежского бонда, чтобы жениться на Ингеборге, дочери уппсальского короля; но когда Крака открыла ему, что она дочь славного героя, Сигурда Победителя Дракона, и настоящее имя ее Аслауг, Лодброк оставил ее у себя и не думал больше об Ингеборге. Кстати, по скандинавским законам, дети наследовали статус матери, если он был выше, чем у отца. А статус скандинавского мужчины повышался, когда он женился на женщине более высокого рода, и снижался при более низком.

В Скандинавских странах девушки, имевшие отца и братьев, не могли сами решать свою судьбу. Отцы считали себя вправе заботиться о счастье дочерей; в то время, когда влияние родовых связей было очень сильно, все дела, имевшие отношение к ним, считались весьма важными для мужчин и не могли отдаваться на волю женщинам. И сыновья слушались отцов, но больше из сыновнего почтения, нежели из подчиненности; отвечая сами за свои поступки, они могли и располагать ими, когда приходили в возраст мужества и переставали жить на отцовском хлебе. Но вот дочери находились в безусловной воле отцов. «Как отец, я больше всех имею право располагать невестой, – говорит Тор карлу Альвису, – меня не было дома, когда просватали ее; но я один могу обручать ее: тебе она не достанется без моей воли на то и никогда не будет твоей женой» (речи Альвиса в Старшей Эдде).

В эпоху викингов в Скандинавии независимыми были только вдовы, не имевшие отцов, и девушки-сироты. Они имели право собственного согласия на брак, и в соответствии с законами сын не мог выдавать мать замуж против ее воли. Но даже вторичные браки вдовых дочерей, воротившихся в отеческий дом, если отец их был еще жив, зависели исключительно от него. Как уже говорилось выше, только отец мог выдавать дочь замуж. После его смерти, если у него были наследники, это право переходило к его шестнадцатилетнему сыну, который выдавал замуж также и сестер. Только за неимением сына мать имела право выбирать дочери мужа. Впрочем, если двадцатилетняя девушка два раза напрасно просила позволения своего опекуна выйти замуж, то могла сама обручиться с третьим женихом, посоветовавшись наперед с кем-нибудь из родных, прилично ли для нее это супружество. Кстати, когда же отцы (или опекуны) принуждали своих дочерей, то ничего хорошего из этого не выходило. Вот как об одном таком случае рассказывается в «Саге о Ньяле». У исландца Хаскульда была дочь Халльгерд Длинноногая. Она отличалась красотой и учтивостью, но нрава была тяжелого и вспыльчивого. Хаскульд не спросил согласия дочери на брак, потому что побыстрее хотел выдать ее замуж за богача Торвальда сына Освивра: «Его двор стоял на Побережье Средней Горы и назывался Гора. Торвальд был богат. Ему принадлежали Медвежьи Острова, расположенные в Широком Фьорде. Оттуда он получал вяленую рыбу и муку. Торвальд был человек сильный и учтивый, но горячего нрава». Гордая Халльгерд возмутилась, ибо почувствовала себя «выданной за первого встречного». Однако отец был неумолим. Он сказал Халльгерд: «Что мне за дело до твоего честолюбия! Оно мне не помеха в делах. Я решаю, а не ты, раз нет между нами согласия». Халльгерд смирилась и вышла замуж за Торвальда. Однако счастья этот брак новобрачному не принес. Не прошло и полугода, как она смогла сделать так, что Торвальд был убит ее воспитателем Тьостольвом, который был родом с Гебридских островов и про которого говорили, что он был силен и искусен в бою и убил много людей, но ни за кого не уплатил виры. Вот как это описывается в саге: «Торвальд поехал домой со свадебного пира вместе с женой и Тьостольвом. Тьостольв вел ее коня и вполголоса беседовал с ней. Освивр обернулся и спросил сына:

– Ну, доволен ты женитьбой? Как ты разговаривал с ней?

– Хорошо, – говорит тот, – она была очень приветлива со мной. И хотя бы одно то, что она смеется при каждом моем слове.

– Не нравится мне ее смех, – говорит Освивр, – впрочем, посмотрим.

Наконец они приехали домой. Вечером она села возле мужа, а Тьостольва посадила справа от себя. Тьостольв и Торвальд почти не обменивались словами. Так повелось между ними и впоследствии. Всю зиму они почти не разговаривали.

Халльгерд была очень жадной и непременно добивалась, чтобы у нее было все то, что есть у соседей, однако расходовала все без толку. Когда наступила весна, то запасы вышли – не стало ни муки, ни вяленой рыбы. Халльгерд обратилась к Торвальду:

– Что же ты сидишь сложа руки, ведь в доме нет ни муки ни рыбы. Торвальд сказал:

– Я запас на нынешней год не меньше обычного, а ведь у нас всегда всего хватало до лета.

Халльгерд сказала:

– Мне нет дела до того, что вы с отцом здесь подыхали с голоду.

Тут Торвальд рассердился и ударил ее по лицу так, что потекла кровь. Затем он ушел из дому, взяв с собой домочадцев.

Они спустили на воду большую лодку и выплыли ввосьмером на веслах на Медвежьи Острова и набрали там из своих запасов муки и вяленой рыбы. Рассказывают, что Халльгерд в это время сидела подле дома понурив голову. Подошел Тьостольв и, увидев кровоподтек на ее лице, спросил:

– Кто это так с тобой обошелся?

– Муж мой Торвальд, – сказала она, – а тебя почему-то не было поблизости, хоть ты и печешься обо мне.

– Я этого не знал, – говорит он, – но отомщу за тебя.

Он направился к берегу и спустил на воду шестивесельную лодку. В руке у него была его большая секира с рукоятью, увитой золотой нитью. Он сел в лодку и поплыл на Медвежьи Острова. Когда он приплыл туда, там были только Торвальд и его спутники. Торвальд укладывал груз в лодку, а его люди подносили груз. Тьостольв вскочил к нему в лодку, стал укладывать груз вместе с ним и сказал:

– Слабоват ты для такой работы, да и мало расторопен.

Торвальд сказал:

– Думаешь, справишься лучше меня?

– С делом, что нам предстоит, – сказал Тьостольв, – я справлюсь лучше. Худо выдана замуж та женщина, которая выдана за тебя. Пусть же ваше супружество станет короче.

Торвальд схватил нож, лежавший рядом, и замахнулся на Тьостольва. Но тот поднял секиру и ударил Торвальда по руке так, что кость переломилась и нож выпал. Тьостольв замахнулся секирой в другой раз и ударом в голову убил Торвальда наповал».

Но в большинстве случаев отцы семейств при брачном сватовстве старались сначала узнать расположение дочерей и их матерей к будущему супругу и нередко отдавали это на их волю. Кстати, и братья поступали большей частью так же относительно своих сестер, если со смертью отца наследовали его неограниченное право располагать их супружеством. Если же не было и братьев, это право переходило к ближайшему родственнику (Giftoman). Женщина состояла под полной опекой мужчины: никакой договор ее не имел законной силы без совета и утверждения близкого родственника.

Жених прежде всего должен был обратиться к отцу невесты и передать ему предложение. Отправляясь свататься, жених надевал свои лучшие одежды и отправлялся со своим отцом или ближайшим родственником. Когда предложение было сделано и принято благосклонно, начинали договариваться о брачных условиях. Жених объявлял, сколько имения назначает будущей жене: это называлось «женским даром». Также он назначал «дружеский дар» (выкуп за жену) будущему тестю, а отец невесты, со своей стороны, выделял дочери приданое, которое было ей вознаграждением за потерю прав на отцовское наследство. Дары и приданое давались золотом, серебром, рабами, домашней утварью и скотом. Усадьба никогда не делилась, и дочери никогда не давался ее «кусок». Делалось это для сохранения в целости и сохранности земельного участка семьи.

«Женский дар» и приданое считались собственностью жены. В случае смерти мужа или развода с ним она была единственной и полноправной хозяйкой этого своего движимого имущества. После смерти женщины дары переходили в собственность мужа и детей, а если женщина умирала бездетной, то ее ближайшим родственникам.

Такой свадебный договор, который назывался «покупкой невесты», аналог современного брачного контракта, по своей сути был настоящей торговой сделкой, потому что по его условиям дочь семейства поступала в собственность мужа. Договор заключался только в присутствии родных с обеих сторон. После заключения договора переходили к обряду обручения, во время которого соединяли руки жениха и невесты. Знаком совершения помолвки был молот Тора, который клался на колени сидящей невесты, чью голову закрывали покрывалом.

В эпоху викингов в Скандинавских странах брак, совершенный без помолвки, назывался поспешным и слабым и считался незаконным. Всякая законная жена должна быть, по старинному выражению, куплена дарами, или, по словам вестготского закона, даром и словом, то есть быть выданной замуж с согласия отца и совета родных по предварительному соглашению. Она называлась брачной и законной женой, а дети ее становились законнорожденными и имели преимущественное право на усадьбу и имущество отца. А вот девушка, вышедшая замуж без такого обряда, сманенная, похищенная или военнопленная, считалась наложницей, какое бы ни было ее происхождение, и дети, прижитые в таком браке, назывались незаконнорожденными. Так, в «Саге об Олаве Святом» говорится, что, когда ярл Рагнвальд увел в Норвегию Астрид, дочь Олава Скетконунга, и без ведома отца обручил ее с Олавом Дигре, Олав Скетконунг так и не признал этот брак законным и говорил, что ярл отдал его дочь «толстяку в наложницы». Кстати, добрачные отношения с девицами не приветствовались. Так, в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» рассказывается, что конунг Харальд Прекрасноволосый, воспылав страстью к красивой дочери финна Свассе, пожелал в первую же ночь после знакомства возлечь с ней. Ее отец строго ответил конунгу, что тот может получить его дочь только после обмена брачными клятвами. Нарушение этого правила считалось тяжелой обидой не только невесте, но и всем ее родичам. В «Саге об Рагнаре Лодброке» так же поступила и Аслауг, отказавшись уступить желаниям Рагнара Лодброка, сказав: «Более будет чести для наших детей, если ты возьмешь меня в жены по законному обряду».

Если же во время путешествия сопровождавшему жену друга или чужую невесту викингу приходилось спать с ней на одной кровати, то древний обычай требовал, чтобы они клали между собой меч или доску. Яркий пример такого правила мы находим в «Песни о Сигурде Победителе Дракона» в «Старшей Эдде». Сигурд, чтобы помочь другу жениться на воинственной Брюнхильд, принимает его обличье, на своем волшебном коне преодолевает огненную стену, окружающую жилище невесты, и проводит у Брюнхильд восемь ночей, но ночью на ложе между ними всегда лежал его обнаженный меч, выкованный карликом Регином. Этот же обычай мы находим и во время рыцарства. Так, обнаженный меч лежал на ложе между Тристаном и Изольдой. Историки считают, что средневековый культ Прекрасной Дамы и система рыцарского отношения к женщине возникли под влиянием христианства, и прежде всего поклонения Деве Марии – именно из германских обычаев в области брака и семьи. Эти обычаи нашли у скандинавов эпохи викингов наибольшее и полное развитие.

Отец заботился о чести жены, сестры и дочери точно так же, как о своей собственной. Девичья честь и целомудрие были не только «лучшим украшением» девушки, но и непременным условием уважения со стороны сограждан и возможности хорошо и удачно выйти замуж.

Даже такой знак внимания со стороны кавалера, как легкий поцелуй, мог быть достаточным основанием, чтобы отец девушки потребовал, в соответствии с законами того времени, взимания с шутника большого штрафа– и это при условии, что поцелуй произошел по взаимному согласию «сторон». Если же поцелуй был сорван юношей против желания девицы, то меры наказания ужесточались. И виновника могли приговорить даже к изгнанию с родины.

В древнешведском законе написано: «Если возьмешь женщину за руку, плати полмарки в случае жалобы ее, если возьмешь за локоть – восемь марок, если за плечо – пять, за грудь – целый эйрир». Вот так скандинавы блюли честь своих сестер и дочерей. В законах были прописаны даже наказания за порванное платье или сорванную с головы повязку!

Древние законы Швеции называют падшую девушку женщиной, зависящей от милосердия отца и матери. Родители могли поступить с ней так, как считали нужным: или прощали ее, или лишали прав честной дочери.

В Скандинавии ранние браки не были в обыкновении. Конечно, случалось, что замуж выходили и пятнадцатилетние девушки, однако такие случаи были очень редки. Как уже говорилось ранее, девушки в эпоху викингов отличались гордостью и разумностью и предпочитали подождать хорошего жениха, даже если ждать приходилось долго. Как правило, замуж выходили не ранее двадцатилетнего возраста, а женились после достижения двадцати пяти, а чаще всего тридцати лет.

Случалось, что брак откладывался на долгие годы. Время отсрочки определялось при обручении: обыкновенно свадьбу откладывали на три года, в тех случаях, если невеста была очень молода или жених отправлялся в важное путешествие или морской поход. В таком случае девушка считалась названой женой.

Если жених не являлся по истечении оговоренного срока, невеста могла выйти за другого. Однако случалось, что жених задерживался долее определенного времени, невеста выходила замуж, и тут нежданно-негаданно являлся нареченный муж. Смыть оскорбление в таком случае могли либо кровью, либо выплатой виры. Особенно тяжелым оскорбление было, если нареченная жена выходила замуж за другого жениха до окончания отсрочки. В таком случае молодого мужа ждала смерть, если только ему самому не удавалось первому убить нареченного мужа.

Однако за девушкой все-таки оставляли право изменить свое решение. В одном шведском законе позднейшего времени говорится, что если «чувство женщины переменится» после законного обручения, то она обязана возвратить обручальные дары и заплатить 3 марки виры и сверх того для восстановления доброго имени жениха должна подтвердить в присутствии двенадцати мужчин, что «она не знает никакого порока или недостатка за женихом и его родней и не знала того во время его сватовства и обручения». Тот же закон имел силу и при нарушении обещания со стороны жениха, но в этом случае дары невесте назад не возвращались. Если законно обрученная невеста три раза в течение года отказывалась выходить замуж за своего жениха, то он собирал родных и брал ее силой, где бы ни нашел, но она считалась законно взятой, а не похищенной.

В те времена, когда похищение девиц и чужих невест относилось к числу великих подвигов, путешествие обрученной невесты в дом жениха нередко подвергалось опасности. Оттого жених обыкновенно посылал за ней вооруженную толпу друзей и родственников. Они должны были взять невесту под свою защиту и отвести к супругу. Такая дружина называлась «дружиной невесты». Возглавлял ее дружка. Когда дружина невесты прибывала в дом ее отца, то первым делом требовала от хозяина гарантий мира и безопасности. После полученных гарантий приехавшие посланцы жениха отдавали хозяину усадьбы оружие и седла, которые запирались в особом помещении. Дружка вместо жениха принимал приданое невесты. После нескольких дней пиршеств дружина невесты вместе с ней, ее отцом и близкими родными ехала в дом жениха, где и справлялась свадьба. Вечером невеста торжественно провожалась на брачное ложе. На другой день в вознаграждение за девственность жених делал ей подарок, называвшийся «утренний дар».

С этого утра невеста становилась законной женой и хозяйкой усадьбы. Ей передавалась связка ключей от всех строений. Связка всегда находилась у хозяйки, и только она, полновластная правительница в усадьбе, решала все хозяйственные вопросы: в ее ведении были заготовка провианта и приготовление еды, стирка и уборка, починка платья, тканье и вязание. Именно она отдавала приказы служанкам, работникам и рабам.

В древнескандинавском языке были специальные слова, которыми обозначались права и обязанности хозяйки усадьбы: это «заведование» ключами и домом, или внутреннее управление усадьбой. Существовал еще и особый правовой термин – внешнее управление домом. Но это уже было обязанностью хозяина.

Именно мужчина, хозяин усадьбы, решал вопросы покупок и продаж чего бы то ни было, поездок к родным и на тинги, вопросы замужества дочерей и женитьбы сыновей. Поскольку родовые связи были очень сильны в те далекие времена, женщина всегда стремилась поддерживать связь со своими родичами и очень часто в спорных вопросах принимала сторону отца и братьев. Поэтому муж старался не особенно часто отпускать жену к отцу. Кроме того, жена без спроса не могла оставаться у своих родных более назначенного мужем срока.

Как уже говорилось ранее, жена не имела голоса при замужестве дочерей. Муж мог наказывать жену, как хотел. В те времена жена не пользовалась даже личными правами и в случае совершенного ею преступления отдавалась для наказания мужу, как своему господину: на нем лежала ответственность за ее вину. Однако, наказывая жену, муж рисковал в случае нанесения жене тяжелого оскорбления столкнуться с ее родичами, у которых было законное право вмешиваться в ее жизнь в случае необходимости. Если у жены были на то серьезные основания, она могла обратиться за помощью к отцу или старшему брату и всегда получала ее. Неверного мужа или мужа, избившего жену, в лучшем случае могли призвать к ответу на тинге, а в худшем – убить. Но в целом в эпоху викингов скандинавы считали недостойным для мужчины как оскорблять безоружных и слабых, так и находили постыдным браниться с женщинами («Сага о Волсунгах»), а поднимать на них руку позволяли себе только в сильном раздражении, если они сами вызывали это своей беспорядочной жизнью.

Можно даже сказать, что скандинавы пользовались своей неограниченной властью над женщинами с такой умеренностью, какой нельзя было ожидать от их воинственности: в этом участвовали чувство женской красоты в скандинавах, их мягкое и открытое для дружбы сердце; кроме того, походы и общественные обязанности, лежавшие на них, требовали частых, на многие месяцы, отлучек из дома: тогда все заботы о содержании дома лежали на хозяйке, если сыновья были еще малолетние и находились в семействе; она была помощницей мужа, его утешением и подпорой; по решительности, благоразумию и смелости она не уступала мужчинам: все это сообщало ей цену и значение в глазах мужа; он не считал ее рабой, а уважал в ней разумную мать семейства, разделявшую с ним заботы о доме и детях.

Кстати, несмотря на главенство мужчин, во времена викингов скандинавские женщины умели успешно бороться за свои права, используя при этом всевозможные хитроумные уловки. Их даже не останавливал тот факт, что при использовании некоторых хитростей они на какое-то время могли себя выставить смешно и нелепо в глазах окружающих. Так, например, в «Саге о Ньяле» повествуется об Унн, дочери Мёрда, которая не боялась признаться отцу (а впоследствии вынести дело о разводе на всеобщее обсуждение) в том, что ее муж «не может быть ей мужем, и нет ей от него никакого прока, как от мужчины, хотя во всем прочем он не отличается от других». Женщины викингов были не только хранительницами очага, но также древних обычаев и традиций, а иногда и семейной чести. В сагах есть много примеров, когда жена сама подстрекала мужа на смелое дело, а ее советы и убеждения, если только они были проникнуты умом и мужеством, редко не имели успеха; часто смелость жены вызывала уважение мужа. Так, например, в «Саге о Греттире» рассказывается, как Греттир, перейдя через перевал Трескового Фьорда в Длинную Долину, стал запускать руку в чужое добро и забирал у тамошних жителей все, что хотел: у кого оружие, у кого одежду. Они по-разному расставались со своим добром, но стоило ему уйти, все заявили, что делали это по принуждению; наконец в одну ночь Греттир был пойман крестьянами, которые, однако ж, не надеялись устеречь такого силача и тут же решили повесить его. В Озерном Фьорде жил тогда Вермунд Тощий, брат Стюра Убийцы. Он был женат на Торбьёрг, дочери Олава Павлина, сына Хёскульда. Ее прозывали Торбьёрг Толстая. В то время как Греттир находился в Длинной Долине, Вермунд был на тинге, а во время его отсутствия обыкновенно заведовала всеми делами его жена Торбьёрг, которую и повстречали крестьяне, вешавшие Греттира: «Тут они видят: едут вверх по долине трое и один в крашеной одежде. Они смекнули, что это, верно, Торбьёрг, хозяйка с Озерного Фьорда. Так оно и было: она направлялась к летовью. Она была женщина недюжинная и большой мудрости. Когда Вермунд бывал в отъезде, она распоряжалась в округе и заправляла всеми делами. Она свернула к толпе, и ее сняли с седла. Люди учтиво ее приветствовали. Она сказала:

– Что туту вас за совет? И кто этот толстошеий, что сидит тут связанный?

Греттир назвался и приветствовал ее. Она спрашивает:

– Что привело тебя, Греттир, к тому, чтобы задевать людей из моей округи?

– Всего не предусмотришь. Где-то ведь надо мне быть.

– Нету тебе удачи, – говорит она, – раз дошло до того, что схватили тебя эти людишки. Но что вы думаете с ним делать?

Те сказали, что думают повесить его за все бесчинства. Она отвечает:

– Может быть, это будет Греттиру и по заслугам, но не много ли вы на себя берете, люди с Ледового Фьорда, – лишать Греттира жизни, ведь он человек знатный, хоть и неудачник. А что ты, Греттир, согласен сделать для своего спасения, если я дарую тебе жизнь?

Он отвечает:

– А чего ты хочешь?

– Ты должен дать клятву, – говорит она, – не бесчинствовать здесь, на Ледовом Фьорде. Ты не должен также мстить никому из тех, кто участвовал в нападении на тебя.

Греттир сказал, что ее, мол, воля. Тогда его освободили. И он говорил, что это было труднейшее испытание для его выдержки – не ударить никого из тех, кто над ним измывался. Торбьёрг пригласила его к себе и дала ему коня. Он поехал к ней в Озерный Фьорд и оставался там, покуда не вернулся Вермунд, и хозяйка хорошо с ним обходилась. Это очень прославило ее по всей округе. Вермунд нахмурился, вернувшись домой и узнав, почему там был Греттир. Торбьёрг рассказала, что у него вышло с людьми с Ледового Фьорда.

– Чем это он заслужил, – сказал Вермунд, – что ты даровала ему жизнь?

– Многие были на то причины, – сказала Торбьёрг. – И первое, что тебе будет больше почета, раз у тебя жена на такое отважилась. Вдобавок и Хрефна, его родственница, того бы хотела, чтобы я не допустила убить его. А в-третьих, он и сам величайший герой во многом.

– Всем ты мудрая женщина, – сказал Вермунд, – и прими от меня благодарность».

В эпоху викингов женщина пользовалась многими правами в обществе. Она могла унаследовать права вождя общины и при этом могла оставить себе «должность» жреца местного храма. Так, в одной из саг рассказывается о женщине по имени Стейнвёр, которая была жрицей в храме и содержала его на собственные пожертвования и пожертвования прихожан. По словам знаменитого исландского скальда, прозаика и историографа XIII века Снорри Стурлусона (1178–1241), жене конунга полагалась половина дружины, подобно богине Фрейе, которой принадлежала половина всего небесного воинства, состоявшего из павших в битве храбрых воинов. Эту дружину королева должна была сама содержать, на что ей причитались подати и налоги («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Может быть, эта ситуация не была нормой, но появление такого утверждения показательно. Королевы оказывали материальную и иную поддержку своим дружинникам, например Гуннхильд – Хруту и его племяннику Олаву Павлину («Сага о людях из Лососьей Долины»).

Кстати, даже в скандинавской мифологии женщины– асиньи, скандинавские богини высшего порядка, обладают большой силой и властью. Так, богине любви и плодородия Фрейе принадлежит половина воинов, павших в бою. В ее честь или в честь Фригг (жены Одина) назван день недели. Асиньи Фригг и Гевьон знают судьбы всех сущих, а Идунн хранит омолаживающие яблоки, которыми асы продлевают себе жизнь и молодость. Хель – хозяйка преисподней и будет сражаться вместе с мужчинами в день гибели богов. Богиня Ран и ее дочери управляют морскими штормами. Валькирии, воинственные девы с гордыми именами «Битва», «Сила», «Путы войска», «Молния» решают исход битвы (иногда даже вопреки воле Одина), а также кому из воинов умереть, а кому остаться в живых. Такого нет в других мифологических системах. Первые мужчина и женщина, Аск и Эмбла, были сотворены асами, богами норманнов, одновременно и независимо друг от друга, что сильно отличается от сугубо патриархального мифа Ветхого Завета, где Ева сотворена из ребра Адама. Однако превосходство мужчин нашло мифологическое отражение. Так, скандинавским женщинам был заказан путь в воинский рай – Вальхаллу, хотя иногда женщина могла стать воительницей. Да и ни в одной эпической традиции, кроме скандинавской, нет такого количества действующих по собственной воле героинь, а не просто не играющих самостоятельной роли статисток: это эддические Брюнхильд, Гудрун, Сигню, Свава, Сигрун, Сигдрива, Гримхильд. Огромное количество женских образов и в сагах об исландцах, где большинство женщин совершили какой-либо значимый поступок, часть из них являются подлинными героинями саг, на описании жизненного пути которых строится повествование (Гудрун – дочь Освивра, Унн Мудрая, Ауд – жена Гисли). Жены, матери, дочери, сестры конунгов оказывают большое влияние на их политику, на судьбы страны и тем более на свою собственную.

Скандинавские (как и древнерусские) женщины пировали вместе с мужчинами, причем знатные сидели на почетных местах, в отличие, например, от древнегреческих, которые должны были оставаться на женской половине, так как, по мнению греков, «говорить – не женское дело». А вот скандинавские мужчины, напротив, беседуют с женщинами, находя в этом большое удовольствие, и считают это нормой. Харальд Гренландец беседует с Сигрид Гордой, Кьяртан – с Гудрун, дочерью Освивра, потом с сестрой конунга Олава Трюггвасона, Гунлауг Змеиный Язык – с Хельгой Красавицей. В старости для знаменитого скальда Эгиля Скаллагримсона наибольшим удовольствием было беседовать со своей племянницей Тордис. Более того, мужчины спрашивают совета у женщин и следуют им: Один с Фригг, Эйрик Кровавая Секира с Гуннхильд, сыновья Олава Павлина со своей матерью Торгерд, Свейн, сын Кнуда Могучего, правил Норвегией из-под руки своей матери Альвивы, видимо, так же обстояло дело с сыновьями Гуннхильд. В качестве необычного случая сообщается о том, что Хаскульд мало беседовал со своей женой Йорунн. Также существует много примеров, когда в честь скандинавских женщин суровые викинги слагали любовные песни, возвеличивавшие их красоту, нрав. Так, будущий конунг Харальд Суровый сложил длинную песнь в честь дочери Ярослава Елизаветы, Эгиль – висы в честь будущей жены Асгерд. Выступать героиней песни было почетно и поднимало рейтинг женщины в обществе, что очень ценилось. Тормод, скальд Черных Бровей, попал в серьезный переплет, когда переделал песнь «Висы Черных Бровей», посвященную своей бывшей возлюбленной Торберг Черная Бровь, для новой– Тордис, дочери Гримы, и был вынужден восстановить первоначальный вариант. А глава арабской дипломатической миссии в Дании поэт Аль-Газал, по-видимому, приобрел большое расположение жены конунга тем, что посвятил ей стихи.

В эпоху викингов среди скандинавских мужчин были распространены случаи, когда мужчина мог пойти на многое ради женщины: на подвиг, на разрыв дружеских связей, оставить привычные занятия. Хрестоматийны примеры с Харальдом Суровым, свершившим множество подвигов, чтобы получить руку Елизаветы Ярославны, и Харальдом Прекрасноволосым, которого красавица Гюда подвигла на объединение Норвегии. Альвир Хнува так сильно любил Сольвейг, что бросил викингские походы. Болли, чтобы получить в жены и удержать Гудрун, пошел на конфликт и даже убийство двоюродного брата и побратима Кьяртана – возлюбленного Гудрун, вместе с которым вырос.

Как уже говорилось, скандинавская женщина могла владеть собственностью и управлять ею. Она могла наследовать землю не только после смерти мужа, но и после смерти детей, у которых не было иных близких наследников. В некоторых областях Скандинавии дочь могла претендовать на наследство родителей наряду с сыновьями. А мужчина мог считаться законным отпрыском королевского рода и претендовать на престол, если королевские предки были у него в роду только по материнской линии.

Если верить сочинениям скальдов, иные из скандинавских женщин эпохи викингов отличались властностью и порой жестокостью. В сагах авторы не скупятся на яркие краски, повествуя о деяниях сильных разумом и духом скандинавских женщин в стиле матриархального сообщества, возглавляющих борьбу в кровавых междоусобицах и увлекающих собственной отвагой мужчин на битвы. Рассказы о подвигах одной из таких женщин, дочери Эрика Рыжего Фрейдис, дошли до нас благодаря саге «Грёнлендинга» (или «Гренландцы»). Фрейдис и ее муж Торвар вместе с двумя братьями, Хелги и Финнбоги, на двух судах отправились из Гренландии в совместную экспедицию в Винланд (лесистый регион в Северной Америке). Добравшись туда благополучно, Фрейдис построила план, как, избавившись от братьев, завладеть их кораблем, и подговорила мужа убить их самих и перебить всю команду. Когда Торвар не пожелал убивать пятерых женщин, следовавших вместе с Хелги и Финнбоги, Фрейдис взяла секиру и благополучно завершила работу за мужа. Хотя история эта и отражает экстремальный случай поведения женщины у викингов, она дает нам возможность узнать, что, если вести речь о скандинавках, представительницы прекрасной половины человечества не только хранили семейный очаг, но и отваживались отправляться в опасные предприятия вместе с мужьями, причем пользовались правом на долю в добыче. Самое любопытное, однако, из того, что мы узнаем о положении женщины в обществе викингов, – тот факт, что, хотя они и имели доступ на тинги, в праве голоса им было отказано. Но, несмотря на это, твердость воли и разум северной женщины нередко давали ей решительный перевес над мужем: встречаются в сагах примеры таких мужей, которые не смели выходить из-под власти жен. Так, в «Саге об Олаве Святом» рассказывается о Торберге сыне Арни, который согласился спрятать в своей усадьбе исландца Стейна сына Скафти против собственной воли, поскольку исландец был объявлен вне закона конунгом Олавом. Однако Торбергу пришлось укрывать преступника только потому, что так захотела его жена Рагнхильд, пригрозив, что, если уедет Стейн, с ним уедет и она, и ее сын Эйстейн Тетерев. Укрывательство исландца было поставлено Торбергу в вину не только посторонними людьми, но и ближайшими родичами. А его брат Финн сказал, что «плохо, когда верховодит женщина и когда жена заставляет нарушать верность своему конунгу».

Кстати, любопытно, что о счастливых супружествах саги говорят просто и сухо: «Они жили друг с другом долго и счастливо»; о многих мужьях они выражаются так: «Он любил ее, как свои очи». Также в сагах есть супружества, представляющие сильные примеры любви и самопожертвования. Уже стал хрестоматийным пример из «Саги о Ньяле» о верности жены Ньяля Бергторы. Так, в саге рассказывается, как некий Флоси в Исландии с отрядом воинов окружил и поджег дом Ньяля (исследователи считают, что сожжение Ньяля произошло в 1010 или 1011 г.). Желая сжечь лишь сыновей Ньяля, к которым у него была кровная месть, Флоси в соответствии с кодексом чести викингов предложил уже очень пожилому человеку и его жене покинуть дом, потому что «могли они погибнуть в огне безвинные»: «Теперь запылали все постройки. Тогда Ньяль подошел к дверям и сказал:

– Здесь ли Флоси? Слышит ли он меня?

Флоси сказал, что слышит. Ньяль продолжал:

– Может быть, ты помиришься с моими сыновьями или позволишь некоторым людям выйти?

Флоси отвечает:

– Яне намерен мириться с твоими сыновьями. Мы рассчитаемся с ними до конца и не отступим, пока всех их не станет. Но пусть из дома выйдут женщины, дети и домочадцы.

Тогда Ньяль вошел в дом и сказал:

– Пусть выйдут все, кому позволено выйти. Выходи и ты тоже, Торхалла, дочь Асгрима, и все выходите, кому позволено.

Торхалла сказала:

– Не думала я, что мы так расстанемся с Хельги. Но я заставлю моего отца и моих братьев отомстить за убийства, которые здесь совершаются.

Ньяль сказал:

– Да будет тебе удача, потому что ты хорошая женщина.

Потом она вышла из дома, и с ней много других. Астрид с Глубокой Реки сказала Хельги, сыну Ньяля:

– Выйди со мной вместе, я наброшу на тебя женскую накидку и повяжу тебе голову платком.

Хельги сначала отговаривался, но потом уступил просьбам. Астрид повязала ему голову платком, а Торхильд набросила на него женскую накидку, и он вышел из дома между ними. Тогда же вышли дочери Ньяля Торгерд, и Хельга, и много другого народу. Но когда из дома вышел Хельги, Флоси сказал:

– Женщина, что там идет, высока ростом и широка в плечах. Схватите-ка ее!

Когда Хельги услыхал это, он сбросил с себя женскую одежду. У него в руке был меч, и он нанес им удар человеку, который хотел схватить его, и отрубил ему низ щита и ногу. Тогда подоспел Флоси и ударил мечом Хельги по шее так, что у него отлетела голова. Затем он подошел к дверям и сказал, что хочет говорить с Ньялем и Бергторой. Ньяль вышел, и Флоси сказал:

– Я хочу предложить тебе, чтобы ты вышел из дома, потому что ты погибнешь в огне безвинный.

Ньяль сказал:

– Яне выйду, потому что я человек старый и не смогу отомстить за своих сыновей, а жить с позором я не хочу.

Тогда Флоси сказал Бергторе:

– Выходи, хозяйка! Я совсем не хочу, чтобы ты погибла в огне.

Бергтора сказала:

– Молодой я была дана Ньялю, и я обещала ему, что у нас с ним будет одна судьба.

И они оба вернулись в дом. Бергтора сказала:

– Что нам теперь делать?

– Мы пойдем и ляжем в нашу постель, – сказал Ньяль. Тогда она сказала маленькому Торду, сыну Кари:

– Тебя вынесут из дома, и ты не сгоришь.

– Но ведь ты обещала мне, бабушка, – сказал мальчик, – что мы никогда не расстанемся. Пусть так и будет. Лучше я умру с вами, чем останусь в живых.

Тогда она отнесла мальчика в постель, а Ньяль сказал своему управителю:

– Смотри, где мы ляжем и как мы расположимся в постели, потому что я не собираюсь двигаться с места, как бы меня ни беспокоил дым или огонь. Заметь хорошенько, где надо будет искать наши кости…»

Кстати, «Сага о Ньяле» (Njals saga, также Brennu-Njals saga и Njala) – самая большая из «саг об исландцах», самая знаменитая из исландских саг вообще и одно из величайших прозаических произведений мировой литературы. Захватывающий драматизм действия сочетается в ней с исключительной правдивостью в изображении действующих лиц. Истолкованию этой саги посвящено множество работ, из которых наиболее капитальная принадлежит крупнейшему современному специалисту Э.-О. Свейнссону. Считается, что «Сага о Ньяле» была написана в конце XIII в., то есть позднее других «саг об исландцах». Она сохранилась во многих рукописях (около 60), из которых 19 относятся к периоду 1300–1500 гг., что свидетельствует о большой популярности саги еще в Средние века. Популярности «Саги о Ньяле» в Исландии, вероятно, способствовало то, что, хотя, как и во всех «сагах об исландцах», действие в ней связано с определенной местностью, в ней чаще, чем в других «сагах об исландцах», упоминается о поездках на альтинг, и действие происходит на альтинге, что придает саге общеисландский характер.

В эпоху викингов не чужда была скандинавским женщинам и ревность. Все в той же «Саге о Ньяле», которую считают одной из самых известных, рассказывается об исландце по имени Хрут. Он зимовал со своим кораблем в Норвегии у конунга Харальда Серая Шкура и стал жить с матерью конунга Гуннхильд, которая была известна своим умением колдовать. Когда же Хрут собрался вернуться в Исландию и жениться там, это вызвало у Гуннхильд вспышку ревности, и на прощание она обняла Хрута и подарила ему золотое обручье, сказав: «Если моя власть над тобой так велика, как я думаю, то ты не будешь иметь утехи в Исландии с девушкой, которая у тебя на уме. А с другими женщинами ты добьешься, чего хочешь». Так оно и вышло. Хрут не смог жить с женой. «Когда он приходит ко мне, – жаловалась она, – плоть его так велика, что он не может иметь утехи со мной, и, хотя мы оба всячески стараемся, ничего не получается». В результате они развелись. Надо сказать, что колдовство Гуннхильд было направленным, а месть необыкновенно изощренной: с другими женщинами, кроме жены, у Хрута все получалось.

Не менее сильной бывала и любовь мужчин. В «Саге о Гуннла-уге Змеином Языке» приводится рассказ о великой любви Гуннлауга и Хельги: она была обманом выдана замуж за Хравна, который любил ее не меньше Гуннлауга. Он даже пошел на бесчестный поступок и поступил низко, исподтишка нанеся ему смертельную рану лишь потому, что не мог «уступить ему Хельгу Красавицу». После смерти Гуннлауга и Хравна Хельга была отдана отцом замуж за Торкеля, человека богатого и достойного, кроме того, хорошего скальда. Он также очень любил ее и, когда Хельга умерла у него на руках, бросив последний взгляд на подаренный Гуннлаугом плащ, сочинил такую вису:

Нередко отчаянные скандинавские вдовы не могли пережить мужей и умирали вслед за ними или, медленно снедаемые горем, доживали горькую жизнь. Это называлось на языке их Sprinda af harmi – сокрушаться от скорби. Так сокрушалось сердце Нанны, когда она увидела труп Бальдра; так умерла Тюра с печали по Олафу Трюггвасону. Потеря мужей часто сокращала жизнь их неутешных вдов. Вообще можно сказать, что, хотя по закону мужья имели неограниченную власть над женами, на самом деле поступали с ними по правилам супружеской любви и взаимного уважения.

В эпоху викингов скандинавские женщины, как и мужчины, имели право устанавливать (совместно с мужчинами или самостоятельно) камни с руническими надписями в память об умерших мужьях, сыновьях, дочерях и других родственниках. Это был очень важный обычай, о котором говорит сам Высокий (Один) в «Речи Высокого» из поэтического сборника древнеисландских песен о богах и героях скандинавской мифологии и истории «Старшей Эдды». Некоторые надписи были нетривиальны, например на камне, поставленном Рагнхильд: «В память о Гуннульве. Немногие среди рожденных лучше, чем он». Скандинавских женщин хоронили не менее пышно, чем мужчин. Так, Брюнхильд велит:

Пышность обряда при погребении скандинавской женщины находит подтверждение в археологических исследованиях. При раскопках кургана в Осенберге было обнаружено богатейшее захоронение королевы небольшой области – фюлька, предположительно принадлежавшее Асе, бабушке объединителя Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Датский конунг Горм Старый устроил капище и воздвиг большой курган своей жене Тюре, в котором позже похоронили и его самого. В Дании, в окрестностях круглой крепости Фюркат, было раскопано богатое женское погребение второй половины X века, сопровождающий инвентарь которого явно указывал на ее занятия – она была колдуньей (что особенно показательно, ведь формальное крещение Дании уже произошло).

В целом можно сказать, что в эпоху викингов в Скандинавских странах женщины выступали в различных ипостасях: хозяйки, главы рода (Унн Мудрая), организатора походов, путешествий, мести (Унн Мудрая, Торгерд, Гуннхильд), подстрекательницы к мести, убийству (Скади, Брюнхильд, Гудрун, Торгерд, Тюри, Сигрид Гордая), мстительницы за родичей и за себя (Гудрун, Ауд, Скьяльв, Сигню), правительницы, как правило, теневой (Гуннхильд, Альвива), заговорщицы (Гримхильд и Эмма), вдохновительницы на «большие дела», такие, как завоевание страны (Гюда), помощницы, защитницы и спасительницы (Астрид – пасынку Магнусу, Ауд и Вигдис – своим родичам, Тора – ярлу Хакону), советчицы (Фригг, Гуннхильд), жрицы (Хлёдис, «ангел смерти» у Ибн-Фадлана), скальда-поэта (Йорунн Дева Скальд) и, наконец, воительницы (Хервёр, валькирии). Из всего вышеперечисленного можно сделать вывод о том, что эпоха викингов породила не только храбрых мужчин, на протяжении нескольких веков державших Европу в страхе, но и незаурядных женщин, которые были активными членами общества, движущей силой многих «больших дел» и обладали широкими правами. Жены и вдовы конунгов, хотя и не могли официально править, сами объявлять войну и руководить походами, на практике побуждали конунгов начать их, предоставить своих воинов и даже снарядить собственный отряд.

В скандинавском обществе эпохи викингов, как уже говорилось выше, были разрешены и разводы. Поводом для развода могло быть как недовольство мужа женой, так и наоборот. Однако причины для развода должны были приводиться сторонами очень серьезные.

Если муж отсылал жену домой к ее родным без объяснения причин, то он наносил им смертельную обиду и мог справедливо опасаться мести со стороны родственников жены. Кроме того, муж должен был вернуть приданое жены и обручальные дары, а также все сделанные любым человеком и им самим жене подарки во время брака. Мужчины с более благородным образом мыслей, желавшие дать законный вид своему разводу, призывали свидетелей и в их присутствии объявляли развод: сначала возле брачного ложа, потом у главных дверей дома и наконец на тинге. В тех случаях, когда преступление жены было велико или муж справедливо негодовал на ее поведение (например, если жена совершила прелюбодеяние), она не могла брать с собой приданое. Кстати, замужняя женщина, уличенная в прелюбодеянии, немедленно теряла все свои права и изгонялась из дома в том, в чем была. По предписанию одного закона того времени «муж должен привести неверную жену к порогу, сорвать с нее плащ и, отрезав у ней половину одежд сзади, вытолкнуть за дверь».

Правда, и жены не любили терпеливо сносить обиды со стороны мужей; строптивые из них нередко отплачивали мужьям за прежние оскорбления. Так, в «Саге о Ньяле» рассказывается, как храбрый Гуннар в Исландии имел тяжбу с другим исландцем, Гицуром, и проиграл ее: «На тинге осудили его на изгнание. Немного не доехав до корабля, который разлучит его с родиной, Гуннар сошел с лошади, чтобы взглянуть еще раз на свое поместье, и сказал: «Как оно хорошо! Никогда оно не казалось мне так красиво: плетни готовы, нивы поспели для жатвы; ворочусь домой, не поеду!» «Не оставайся на потеху врагам!» – говорил ему брат, провожавший его. Гуннар, нарушив приговор, отдавал себя во власть врагов; его убеждали поручить дом матери и сыну и искать тихого убежища с Халльгерд у друзей; он одобрил это, но не ехал. Летом на альтинге противник его, Гииур, требовал его казни. Требование было законное, и Гииур подговорил 80 человек убить противника. Последний узнал это от Ньяля, возвратившегося с альтинга, но не хотел вовлекать в беду старого друга и отказался принять помощь от его сыновей. Олав Павлин подарил Гуннару три драгоценности: золотой перстень, красивый плащ и собаку Сама, которую достал в Ирландии. Сам имел большой рост, очень скоро бегал, был умен, как человек, и угадывал во всяком пришельце хозяйского врага или друга; против врагов он не жалел себя. Олав сказал собаке: «Ступай за Гуннаром и так же верно служи ему, как и мне!» Сам тотчас же подошел к своему новому господину, лег у него в ногах и был так же верен ему, как Олаву. Враги не могли ничего сделать Гуннару, пока жил у него Сам. Но однажды ночью они хитростью выманили собаку и убили. Гуннар проснулся: ему послышался вопль умирающего. «Друг Сам, – сказал он, – тебя уже нет в живых!» Гииур был благороден; ему легко было бы, окружив дом противника, сжечь его со всей семьей: в старину часто случались подобные примеры. Но Гииур считал низким истребить всю семью из-за одного виноватого. Он сделал на дом открытое нападение. Гуннар защищался храбро, но вдруг порвалась тетива на его луке. «Отрежь мне свои кудри, – сказал он жене, – и вместе с матерью сплети из них новую тетиву!» «Разве тебе это нужно?» – спросила Халльгерд. «Жизнь моя зависит от того», – отвечал он. «Теперь-то, – сказала она, – отплачу тебе за пощечину (кстати, это было незаслуженное наказание для нее), которую от тебя получила: что мне за надобность, сколько времени ты можешь защищаться». На это благородный Гуннар сказал только: «Каждый ищет чести по-своему; долго я не стану тебя просить о том». Он оборонялся еще некоторое время, но наконец пал от утомления и ран. Эта Халльгерд была за двумя мужьями, и оба пали жертвой ее строптивости».

Семейная пара скандинавов эпохи викингов. Реконструкция.

Кстати, в эпоху викингов у скандинавов и жены могли требовать развода. Это уравновешивало их в правах и спасало от жестокого обращения мужей. Однако ж если они покидали их без достаточной законной причины, то не могли требовать назад приданого и даров; в этом случае мужья даже имели право принудить их воротиться. Так, в одной саге рассказывается, как Хельга, дочь исландца Торадра, в отсутствие мужа, Торгильса, ушла от него к отцу без всякой другой причины, кроме той, что муж был гораздо старше ее. Когда Торгильс прибыл домой и узнал об этом, то вооружился и поспешно отправился к дому тестя; он вошел в комнату в полном вооружении и, не говоря ни слова, взял Хельгу за руку и увел с собой. Скафти, брат Хельги, хотел было со своими людьми гнаться за ним, как за похитителем сестры; но Торадр, отец, сказал ему хладнокровно: «Торгильс взял ему принадлежащее: запрещаю его преследовать». И Торгильс удержал жену у себя. Однажды, когда они сидели во дворе, домашний петух гонялся за курицей и бил ее. Курица отчаянно кудахтала. «Видишь ли?» – сказал Торгильс Хельге. «Что ж это значит?» – спросила она. «То же самое может случиться и с тобой», – отвечал Торгильс. Тут уж пришлось Хельге умерить свою гордыню, и с тех пор они жили хорошо друг с другом. Кстати, этот самый Торгильс умер в 1033 году, 83 лет от роду, и он еще на 60-м году жизни убил на поединке обидевшего его норманна.

Но если муж отказывал жене в необходимом, не заботился о ней и детях, дурно обходился с ней, обижал ее родных или из трусости не хотел помочь им защититься от врагов или исполнить долг чести, то жена имела законные причины искать развода с таким мужем.

В сагах есть много примеров, когда жены разводились с мужьями или угрожали возвратить им ключи, если они не помогали их родным в беде или не защищали честь рода. Бездействие, трусость и невыполнение клятвы почитались ужасным грехом и очень веской причиной для развода. В «Саге о Хёрде и островитянах» есть рассказ об исландке Торбьёрг, объявившей на тинге, что она погубит всякого, кто убьет ее брата, Хёрда, хотя ее муж, Индриди, принадлежал к числу злейших его врагов. Хёрд не отличался мягкостью характера и особой добротой к сестре. Он даже хотел сжечь усадьбу Индриди и его самого. Он предложил сестре покинуть дом, но она отказалась, сказав, что навсегда останется с мужем. Когда же островитяне и Хёрд притащили к дому вязанки дров, Индриди и его людям благодаря вещему сну Торбьёрг и заранее подведенному к дому ручью удалось погасить огонь. Но Хёрд и тут не успокоился и вместе с другими отвел от дома ручей. Его сестру и ее мужа спасло лишь прибытие подмоги. Однако Торбьёрг по-прежнему продолжала защищать брата и объявила во всеуслышание, что будет за него мстить.

Хёрд вскоре убит был Торстейном Золотая Пуговица. Индриди, который тоже участвовал в той битве, вернулся домой и в присутствии свидетелей рассказал о смерти зятя жене. Торбьёрг узнала, что брата ее убили ударом в спину, когда он был безоружен. Вечером, когда супруги отправились спать, Торбьёрг попыталась зарезать в постели мужа, но тому удалось перехватить нож и при этом сильно поранить руку. Индриди спросил жену, что надо сделать, чтобы она простила его. Торбьёрг потребовала у него головы Торстейна, в противном случае угрожая разводом. На другой день Индриди убил его и принес голову жене. Но Торбьёрг согласилась помириться с мужем и быть ему всегда верной женой еще при одном условии: она пожелала взять к себе в дом жену и детей убитого брата. Муж позволил это, и все хвалили поступок Торбьёрг, говоря, что она честная женщина.

Кроме того, разводиться на законных основаниях жены могли еще и в случае, если супруг обнищал и не мог содержать семью, причинил жене вред или нанес смертельную обиду, а также если муж вел себя недостойно – например, носил женскую одежду. Кроме того, жена имела право потребовать развода, если после свадьбы муж отказывался передать ей ключи.

Разведенные супруги могли вступать во вторичный брак. Если же смерть расторгала брак, оставшийся в живых супруг имел полную свободу вступать в новый союз. Многоженство не было в обычае, однако не считалось нарушением святости брака, если муж имел много наложниц. Скандинавы очень любили женщин, и конунги и другие знатные люди часто имели большое количество наложниц. Немецкий епископ Адам Бременский даже с негодованием писал, что шведы в соответствии со своим достатком могли иметь не одну, а несколько жен. Однако историки полагают, что речь шла не о законных супругах, а о наложницах или рабынях. Действительно, девушки-рабыни часто сопровождали дружины викингов в походах и торговых поездках. Они не только прислуживали своим господам, но использовались и для любовных утех. Кроме того, их основная ценность заключалась в том, что они были товаром, который можно было продать на Востоке намного выгоднее, чем меха или моржовую кость.

Кстати, дети, рожденные от наложниц, не имели у викингов ни того значения, ни тех прав, какими пользовались законнорожденные, однако в случае необходимости или по желанию отца незаконнорожденные дети все же могли наследовать его имущество и даже усадьбу.

Бронзовый ключ эпохи викингов. Именно такие ключи носили при себе скандинавские замужние женщины той эпохи. После свадьбы невеста становилась законной женой и хозяйкой скандинавской усадьбы. Ей передавалась связка ключей от всех строений. Связка всегда находилась у хозяйки, и только она, полновластная правительница в усадьбе, решала все хозяйственные вопросы: в ее ведении были заготовка провианта и приготовление еды, стирка и уборка, починка платья, тканье и вязание. Именно она отдавала приказы служанкам, работникам и рабам. В древнескандинавском языке были специальные слова, которыми обозначались права и обязанности хозяйки усадьбы: это «заведование» ключами и домом или внутреннее управление усадьбой. Существовал еще и особый правовой термин – внешнее управление домом. Но это уже было обязанностью хозяина-мужчины.

В эпоху викингов у скандинавов незаконных детей было множество, поскольку большинство мужчин жили со своими рабынями, а у многих были и постоянные наложницы. По норвежскому закону сын рабыни становился рабом, если только ему не даровали свободу в законном порядке. У других незаконнорожденных были определенные права: например, они могли получить небольшую часть виры за убийство отца или брата и наследовать некоторые не слишком ценные предметы от отца. Но на самом деле нередко их участь была гораздо более завидной, и разница между законной женой и наложницей стиралась настолько, что статус детей почти не зависел от этого. В королевской семье Норвегии незаконный сын не раз становился королем. В любом случае, если отец усыновлял незаконнорожденного сына, тем самым он полностью уравнивал его с законными детьми. В Дании и Швеции вся процедура состояла в сажании ребенка на колено усыновителя. Затем следовало публичное объявление об усыновлении на собрании. В норвежских законах мы находим более красочную церемонию: сначала усыновитель резал трехлетнего вола и делал сапог из кожи на его правой ноге; затем он устраивал пир, в ходе которого этот сапог ставили в центр зала, и сперва усыновитель, потом ребенок, а потом все домашние по очереди ставили в него правую ногу, тем самым подтверждая, что ребенок стал полноправным членом семьи. Правда, все же многих незаконнорожденных детей ждала незавидная участь: по повелению хозяина усадьбы, который часто и был их отцом, их могли утопить или отнести в лес на съедение диким животным. В одной из саг читаем: «Когда Исландия была еще совсем языческой, существовал такой обычай, что люди, которые были бедны и имели большую семью, уносили своих детей в пустынное место и оставляли там». Такой обычай существовал и в других скандинавских странах.

Очень часто рабы, относившие детей в лес, выбрав место, близкое к какому-нибудь жилью или большой дороге, клали их между камней или в дуплах деревьев, стараясь сохранить младенцам жизнь – и часто преуспевали в этом, ибо случалось, что такие дети, оставшись в живых, бывали заботливо воспитаны теми, кто находил их.

Детей, как тогда говорили, «бросали», если семья по причине крайней бедности не могла прокормить ребенка, если младенец был незаконнорожденным, что могло нанести бесчестье семейству, или мать которого по какой-нибудь причине не была любима отцом, или если их рождению предшествовали вещие сны, предвещавшие несчастья и беды, которые придут в семью с новорожденным.

Так, в «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» рассказывается о рождении у Торстейна красавицы-дочери Хельги. Незадолго до ее рождения отцу приснился сон, который, будучи истолкован одним мудрым норвежцем, гласил, что к Хельге будут свататься два знатных человека, будут биться друг с другом из-за нее и оба погибнут в этой битве. Отец принял решение «бросить» девочку, но мать сохранила ей жизнь, тайком отправив к своей родственнице. Предсказание сбылось – ив свое время из-за Хельги действительно сразились двое знатных людей и оба пали в той битве.

Языческий обычай «выноса» детей продержался в Исландии еще некоторое время после официального принятия там христианства альтингом в 1000 году. В «Саге об Олаве Святом» рассказывается, что «Олав конунг подробно расспрашивал о том, как христианство соблюдается в Исландии. Он считал, что оно там плохо соблюдается, раз законы там разрешают есть конину, выносить детей и делать многое другое, что противоречит христианской вере и что делали язычники».

Однако выносить детей в более поздние времена разрешалось только бедным семьям.

В «Саге о Виги» X века говорится, что во время чрезвычайно жестокой зимы местный священник предложил пожертвовать храму денег, младенцев «вынести», а стариков убить – в силу сложившихся невыносимых обстоятельств жизни и реальной угрозы для сильных членов общества умереть.

После принятия христианства законы всех скандинавских государств особо «оговорили» системы штрафов за умерщвление ребенка и сам процесс признания ребенка мертвым. Так, в шведском законе «Гуталаг» указывается, что каждая роженица должна заранее указать своим родным, где она собирается рожать. В случае гибели ребенка свидетели должны подтвердить, что он умер своей смертью. А вообще, говорит закон, следует вскармливать каждого ребенка, а «не выбрасывать его».

В эпоху викингов в Скандинавских странах был такой обычай. Новорожденного ребенка надо было сначала показать отцу. Если ребенок был болезненным или уродливым, отец мог велеть выбросить его и оставить умирать. Поэтому новорожденного клали в доме на пол, и никто не смел поднять его до тех пор, пока отец не решал, бросить его или принять в семейство. В последнем случае его поднимали с земли и относили к отцу, который брал его на руки, обливал водой и давал ему имя. Это называлось «носить детей к отцу».

Само имя служило оберегом, было олицетворенным, значимым и обладало большой силой. В семье древних скандинавов ребенку, прежде всего мальчику-наследнику, старались дать родовое имя чаще всего в честь умершего предка, чтобы новорожденный сразу после появления на свет мог войти в мир рода. Родовое имя связывало ребенка с историей семьи и передавало эту связь в будущее. Поэтому неудивительно, когда в ребенке начинали видеть родича, в честь которого он назван. В «Саге об Эгиле» говорится: «У Скаллагрима и Беры было очень много детей, но все они вначале умирали. Потом у них родился сын, и его облили водой и назвали Торольвом. Он рано стал высок ростом и очень хорош собой. Все как один говорили, что он очень похож на Торольва сына Квельдульва, по которому он был назван». В «Саге о Сверрире» Олав Святой называет конунга во сне Магнусом, тем самым как бы принимая в свой род и благословляя, потому что имя Магнус значит «Великий» и принадлежало многим знаменитым королям, в том числе сыну и наследнику Олава Святого Магнусу Доброму.

Обливание водой было древним обрядом, во время которого ребенок посвящался богам. С этой минуты на него смотрели как на вступившего в родство. Убить такое дитя считалось преступлением. В отсутствие отца, а иногда и при нем обязанность обливания и назначения имени ребенку принимал на себя другой; для того обыкновенно избирали значительных и богатых людей; так, по крайней мере, было у знатных. Этот обряд положил начало самым тесным взаимным отношениям между восприемниками и их крестниками и обязывал их к взаимной дружбе и приязни.

В сагах наряду с именем отца ребенка всегда сообщается и имя матери. Иногда сыновей называют по матери, особенно в тех случаях, когда отец умирал рано: сыновья Гуннхильд, сын Ингунн, сын Халлы, дочь Гримы, дочь Катлы и т. д. Конунг Харальд Синезубый поставил рунный камень «в честь отца своего Горма и матери Тюры». При перечислении детей всегда упоминаются дочери и вкратце сообщается об их дальнейшей судьбе. Как и о мальчиках, говорят, что дочери «подавали большие надежды», «были многообещающими». Быть отцом достойной дочери тоже счастье.

Кстати, в эпоху викингов имена некоторых скандинавских богов (особенно Тора) часто использовали в качестве элементов личных имен; первоначально это был признак того, что ребенок находится под защитой божества. Скандинавы использовали только личное имя и имя отца (например, «Хельги, сын Торстейна» или «Тора, дочь Торстейна»). Фамилий в современном смысле этого слова не было, хотя у некоторых семей, королевских или аристократических, могло быть какое-то коллективное имя, обозначающее происхождение от знаменитого предка. Чтобы выделить человека, носившего обычное имя, нередко использовали прозвище, однако прозвище он получал, только когда становился взрослым, и оно относилось к его внешнему виду или характеру, а то и к определенному поступку, похвальному или смешному. Чтобы отпраздновать наречение имени, ребенок получал подарок, а позднее еще один, когда у него прорезывался первый зуб. Подарками являлись рабы или какие-нибудь драгоценные вещи. Эти подарки так и назывались – зубной скот. Кстати, получение прозвища также могло стать поводом для подарка, если прозвище было комплиментом.

Скандинавские дети до 15 лет жили в полной свободе и проводили время с другими своими сверстниками в занятиях, свойственных их возрасту: дочери учились у матерей ткать, шить и другим женским рукоделиям, а сыновья занимались военными упражнениями. Нигде не упоминается в сагах, чтобы отцы жестоко наказывали сыновей, однако в случае сильного гнева они прогоняли их из своих домов.

Детей обычно воспитывали дома, однако мальчик очень часто проводил часть своего детства как приемный сын в другом доме, и отнюдь не по причине бедности: таким образом между двумя семьями образовывались узы почетной дружбы. Так, если кто хотел другому оказать свое уважение и приязнь или еще теснее сойтись с ним, то обыкновенно вызывался взять его сына на воспитание и в знак того, что принимал все отцовские обязанности, сажал ребенка к себе на колени, почему взятые на воспитание дети и назывались в старину сидящими на коленях. Отдавали детей (прежде всего сыновей) на воспитание в дома мудрых людей вдовы и отцы-викинги, которые сами не могли воспитывать сыновей. Если у мальчиков не было родных отцов, воспитатели должны были награждать их имуществом и устраивать их счастье. Так, Ньяль смог «достать» названому сыну не только выгодную невесту, но и должность судьи в Исландии. Погубить приемыша или причинить ему какой-нибудь вред почиталось низким делом. «Лучше иметь хорошего воспитанника, чем дурного сына», гласит руническая надпись на покрытом рельефными изображениями камне с острова Мэн. Таким образом, почти в каждой скандинавской семье наряду со своими были приемные дочери или сыновья, и привязанность между приемышами и своими бывала так же сильна, как между родными братьями и сестрами. И в случае возникновения кровной вражды или в других трудных ситуациях приемыш мог ждать от семьи приемных родителей такой же помощи, как от кровных родственников, и сам нес по отношению к приемной семье те же обязанности, что и к родной, и оставался очень привязанным к приемным родственникам на всю оставшуюся жизнь.

В Скандинавии в языческую эпоху образования как такового не было, и даже позднее христианских школ было мало, и они были очень небольшими. Дети учились сельскому хозяйству и другим ремеслам, просто помогая взрослым в домашней работе по мере своих возможностей, и тренировались в воинском деле, сражаясь друг с другом. Ребенка, у которого был талант к какому-нибудь особенному ремеслу, вероятно, посылали учиться в другой дом, если им не владели в его собственной семье; таким же образом могло передаваться знание законов, истории и стихотворства, однако у нас нет никаких упоминаний о том, что ученые люди и знаменитые поэты собирали какие-то формально организованные группы учеников.

В эпоху викингов считалось, что молодые люди должны работать не покладая рук. Никого так не презирали, как «жевателя углей» («запечника») – мальчика, который упорно сидел рядом с кухонным очагом, пока остальные были в поле. В целом можно сказать, что пора беззаботного детства в эпоху викингов в Скандинавских странах была недолгой. Как только ребенок начинал ходить и самостоятельно есть, ему понемногу поручали работу по домашнему хозяйству – выгнать кур из курятника, собрать ягоды или орехи, накормить домашнюю скотину и прочие мелкие поручения. Юноши должны были быть смелыми, и если даже при этом спорили со старшими, этим скорее восхищались, чем порицали. Если автор саги говорит о ком-нибудь, что «с этим мальчиком трудно было справиться; он был своеволен и драчлив», то это отнюдь не порицание. Так, например, в «Саге об Олаве Святом» рассказывается как Олав I Трюггвасон, который уже был знаменитым воином и конунгом, проверял трех своих маленьких единоутробных братьев:

«Рассказывают, что когда Олав конунг был на пиру у Деты, своей матери, она привела и показала ему своих сыновей. Конунг посадил на одно колено своего брата Гутхорма, а на другое – своего брата Хальвдана и стал их разглядывать. Потом он нахмурил брови и грозно на них посмотрел. Оба мальчика испуганно опустили глаза. Тогда Аста принесла своего самого младшего сына, Харальда. Ему было тогда только три года. Конунг нахмурил брови, но Харальд не отвел глаз. Тогда конунг дернул его за волосы. Тут мальчик схватил конунга за ус и потянул что есть силы. Тогда конунг сказал:

– Ты, брат, видно, никому не будешь давать спуску!

На другой день конунг и Аста, его мать, гуляли по усадьбе. Они подошли к озерку, где играли Гутхорм и Хальвдан, детиАсты. Они строили большие дома и гумна, и у них было много коров и овец. Так они играли. Неподалеку от них на том же озерке у глинистого заливчика играл Харальд. Он пускал по воде деревянные дощечки. Конунг спросил его, что это такое. Мальчик ответил, что это его боевые корабли. Конунг улыбнулся и сказал:

– Может статься, брат, ты и вправду поведешь боевые корабли.

Конунг подозвал Хальвдана и Гутхорма и спросил Гутхорма:

– Что бы тебе больше всего хотелось иметь?

– Поля, – ответил тот. Конунг спросил:

– А большие ли поля?

Тот ответил:

– Я хочу, чтобы каждое лето засевался весь этот мыс.

А на том мысу было десять дворов. Конунг сказал:

– Да, много хлеба там могло бы вырасти.

Потом он спросил Хальвдана, что бы тот больше всего хотел иметь.

– Коров, – ответил тот.

– А сколько же ты хочешь коров? – спросил конунг.

– Столько, что, когда они приходили бы на водопой, они стояли бы вплотную вокруг всего этого озерка.

Конунг сказал:

– Вы оба хотите иметь большое хозяйство. Таким же был и ваш отец.

Потом конунг спросил Харальда:

– А что бы тебе больше всего хотелось иметь?

Тот отвечает:

– Дружинников.

– А сколько же ты хочешь дружинников?

– Столько, чтобы они в один присест могли съесть всех коров моего брата Хальвдана.

Конунг улыбнулся и сказал Acme:

– Из него, мать, ты, верно, вырастишь конунга».

Конунг Олав I Трюггвасон оказался совершенно прав, поскольку мальчик, когда вырос, стал конунгом Харальдом Хардрадом, чья полная приключений жизнь окончилась в 1066 году в Англии, в битве при Стэмфорд-Бридж.

Кстати, по закону в эпоху викингов в Скандинавии в 12 лет мальчик становился взрослым. Как правило, он оставался дома еще в течение нескольких лет, но иногда мог отправиться с воинами в «викинг» даже в таком раннем возрасте. В этом нет ничего удивительного. Так как в то время считалось, что авантюрные приключения являются обязательным этапом воспитания знатного юноши (сына конунга или ярла). Так, например, Олаву Трюггвасону было только 12 лет, когда он попал на корабль, которым командовал его приемный отец, и еще подростком (все юношеские годы он провел в набегах) сам стал военным вождем. В эпоху викингов скандинавский юноша никогда не считался слишком молодым для морских походов. Так, Эйрик Кровавая Секира, к примеру, совершил свой первый поход по северному морю, когда ему было не более двенадцати лет от роду. Ярлу Эйнару Криворотому «было четырнадцать зим от роду, когда он собрал ополчение и пошел разорять владения других конунгов». Большинство молодых скандинавов, собрав богатство за годы разбоя, возвращались домой, чтобы вести спокойную крестьянскую жизнь. Местные условия определяли, возвращался ли женатый сын в дом отца, строил ли новый дом рядом с его домом (как в Ярлсхофе) или перемещался на несколько миль от него (как обыкновенно бывало в Исландии). Конечно, многие решали поселиться за морем, и там к ним присоединялись их родственники. Другие проводили большую часть жизни, сражаясь на службе у того или другого военного вождя, и уже никогда не возвращались к сельскому хозяйству.

«Тинг» (древнескандинавское, исл. ping, современное скандинавское ting) – это древнескандинавское правительственное собрание, состоящее из свободных мужчин страны или области. В эпоху викингов в Скандинавских странах тинги, как правило, имели не только законодательные полномочия, но и право избирать местных вождей или конунгов. Под скандинавским влиянием тинги появились в Северной Англии и на острове Мэн. До сих пор многие из парламентов и местных законодательных собраний Скандинавии включают в свое название слово «тинг», как, например, датский Фолькетинг и норвежский Стортинг. Исландский Альтинг считается старейшим в мире до сих пор активным парламентом. Кстати, ранее существовала наивная тенденция рисовать жизнь скандинавов эпохи викингов как некую демократическую идиллию, где весь уклад определялся только совместными решениями всех свободных мужей, которые принимались после споров и вынесения приговоров на тингах. На самом деле, как будет показано ниже, юридические и политические решения тингов были в руках местных вождей, и исход споров решала отнюдь не абстрактная справедливость, а сила. Конечно, вполне очевиден яркий контраст между Скандинавией и исключительным социальным неравенством в феодальной Европе, и точно так же очевидно, что средний скандинавский мужчина эпохи викингов во многом был предприимчивым индивидуалистом. Тем не менее мир викингов отнюдь не был миром, где все люди равны. Итак, главная функция тинга заключалась в том, чтобы служить ареной для обсуждения дел преимущественно местного характера. Там выбирались конунги, велись дискуссии в отношении какого-нибудь нового закона, разрешались споры в отношении владения движимым и недвижимым имуществом, здесь же судили преступников, совершивших злостные деяния и проступки. Над местным тингом стоял, если можно так выразиться, региональный, где ратифицировались наиболее важные из решений районного собрания.

Если человек приходил на тинг, требуя разобраться в его вопросе, обсуждением и выработкой вердикта занимались все собравшиеся, от которых ожидалось вынесение единодушного приговора. Когда же он объявлялся, победившему в тяжбе надлежало самостоятельно восстанавливать справедливость, ибо тинг не обладал властью исполнительной структуры. Не подчиняться решению, однако же, считалось бесчестным и позорным деянием, такой шаг мог повлечь за собой серьезные последствия: вплоть до того, что строптивец рисковал быть объявленным вне закона и лишиться всех прав; такому лицу запрещалось предоставлять пищу и кров, тогда как любой человек получал возможность убить его без всяких последствий для себя. Если дело истца касалось чести семьи или же мести за убийство, он мог потребовать решить дело поединком, который проходил перед лицом всего собрания. Как видно, викинги находили такую форму управления достаточно работоспособной, чтобы не только пользоваться ею в родных странах, но и экспортировать в заморские колонии. Упоминание о тингах есть в разных источниках. Так, например, еще в IX веке архиепископ Гамбург-Бременский, агиограф святой неразделенной церкви Римберт (нем. Rimbert; фр. Rembert; лат. Rimbertus; умер 11 июня 888, Бремен) в биографическом труде «Житие святого Ансгария», рассказывая о скандинавах, отмечает, что «…таков у них обычай, что любое общественное дело более зависит от единодушной воли народа, чем от королевской власти». И несмотря на то что этот источник посвящен в основном Швеции, вышеприведенную цитату можно отнести ко всем скандинавским народам эпохи викингов. Правда, надо сказать, что в эпоху викингов развитие Скандинавских стран шло различными путями. Если в Норвегии в X веке стараниями конунга Харальда Прекрасноволосого уже появилось довольно обширное государство с сильной централизованной властью, то на острове Готланд, например, существовало полное внутреннее самоуправление, хотя готландцы и были подчинены шведскому конунгу; что же касается Исландии, то до середины XIII в. – т. е. до подчинения Норвегии – она являет собой ярчайший пример самоуправления на основе тингов. Однако, несмотря на такую разницу в государственном устройстве, во всех этих регионах тинги продолжали играть важную роль еще долгое время. Правда, надо отметить, что уже к концу XI века, когда Дания, Норвегия и Швеция, каждая управлялась довольно могущественным монархом, сей факт существенно повлиял на умаление властных полномочий тинга. В целом можно сказать, что тинговые организации Скандинавских стран в эпоху викингов были сходны между собой и зачастую служили отражением административного деления. Так, на Готланде существовали следующие виды тинга: тинг хундери (тинг сотни), тинг сеттунга (тинг одной шестой), тинг тридьунга (тинг трети). А верховным органом готландского самоуправления был альтинг (тинг всего острова), который концентрировал в себе всю власть на острове со всеми ее аспектами: суд, налоги, военное дело, внешняя и внутренняя политика, законодательство. Характерно, что чем выше был тинг, тем большие штрафы он мог взыскивать за нарушения (сет-тунг– не более 3 марок, тридьунг– 6, альтинг– 12 марок). В Исландии существовало деление на четверти: каждая четверть объединяла в себе три тинговых округа с местными тингами, а все четверти составляли альтинг, на котором принимались законы и производился суд по всем делам, что не могли быть решены местными тингами. Альтинг, учрежденный в 930 г. от Р.Х. в Исландии, представлял собой национальную ассамблею, проводившуюся в Тингвеллире, в живописном месте, что неподалеку от Рейкьявика, каждое лето в течение двух недель. Все свободное население Исландии с чадами и домочадцами собиралось в вышеназванной точке. И такое сборище представляло собой то же социальное явление и имело точно такую же важность, как заседание любого официального парламента. Законодательный орган из 36 исландских вождей созывался для обсуждения наиважнейших вопросов, вожди в свой черед выбирали 36 судей, отправлявших правосудие по мере поступления дел на их рассмотрение. Председательство на альтинге принадлежало «гласу закона», которого выбирали каждые три года и который служил гарантом правосудия. Предстательствовал он с так называемой «Скалы закона», откуда ежегодно в соответствии с должностными обязанностями на память цитировал одну третью часть статей исландского законодательства, чтобы за время его пребывания в должности все люди ознакомились с ними. При закрытии альтинга исландцам полагалось выказать одобрение решений ассамблеи массовым потрясанием оружия, называвшимся «вапнатак» (vapnatak). Источники указывают на существование подобной системы и в Норвегии, где всеобщий тинг носил название Гулатинг. На Гулатинге суд осуществляли 36 судей: «двенадцать из фюлька (округа) Фирдир, двенадцать из фюлька Согн и двенадцать из фюлька Хардаланд». Как местные, так и всеобщие тинги имели ряд общих черт в организации и проведении. «Сага об Эгиле» дает нам краткое описание Гулатинга: «Местом суда было ровное место, окруженное вехами из орешника. Между вехами протянута была веревка. Она называлась границей суда. А в кругу сидели судьи… эти судьи разбирали тяжбы». Как правило, местом тинга было достаточно большое пространство, зачастую с возвышенностью, с которой удобно было говорить перед большим количеством людей. В исландских сагах упоминается «Скала закона», с которой объявлялись тяжбы и произносились речи истца и ответчика на альтинге; кроме того, встречаются упоминания различных других топонимов (например, Ущелье Сходок), что дает основание полагать, что альтинг занимал довольно большое пространство. Каждая группа участников тинга или даже отдельная семья имела свою землянку (в «Саге об Эгиле»– палатки), что говорит как о длительности альтинга, так и о неизменности места его проведения. Местные тинги, скорее всего, были не так продолжительны. Так, в саге «Гуталага» в главе «О тинге» говорится, что практически любые тинги должны начинаться не позже полудня– «…суды судятся и клятвы принимаются не позже захода солнца». Скорее всего, такие обычаи были не только на Готланде, но и во всей Скандинавии, так как ночь связывалась у Скандинавов обычно с темными, недобрыми делами. Что касается формы проведения суда, то источники, в том числе и законы, рассказывают в основном о процессах, об убийствах, ограничиваясь в остальных случаях указанием суммы штрафа. Впрочем, неудивительно, что именно убийствам уделено такое внимание. Очень долгое время в скандинавских странах существовал обычай кровной мести, когда потерпевшая сторона предпочитала взять жизнь обидчика вместо денег, причем зачастую не обращая внимания на решения тинга. В целом можно сказать, что одним из основных жизненных принципов в скандинавском мире эпохи викингов было то, что рано или поздно человек обязательно становится участником кровной мести. Вся сложная система взаимоотношений, в которые вступал скандинавский мужчина эпохи викингов– кровное родство, связь с семьей приемных родителей, дружба, брак, преданность вождю, – должна была прийти ему на помощь, когда возникал конфликт. Как это осуществлялось на практике, легко понять, рассмотрев ход хотя бы одной типичной семейной распри, о которых рассказывается в столь многих исландских сагах. Так, первоначальная ссора могла возникнуть из-за какого-то совершенно незначительного дела, которому обе стороны сначала не придавали никакого значения, так что до возникновения открытой вражды могло пройти много времени. Однако рано или поздно член одной семьи оскорблял члена другой словесно или физически. Честь семьи оказывалась задета. Самым мудрым и мирным выходом для жертвы было потребовать денег в возмещение ущерба: только самые высокомерные и нечестные люди могли отказаться от уплаты. Но многие пострадавшие считали, что отомстить с помощью кровопролития – это более мужественно. Быстро возникала кровная вражда, поскольку было просто немыслимо, чтобы один родич позволил убить другого, не убив, по крайней мере, одного человека в качестве возмещения, причем это необязательно должен был быть убийца, поскольку, как говорится в одном норвежском кодексе законов: «В этой стране издавна существовал злой обычай: когда человека убивали, его родичи нападали на любого человека, который в роду убийцы считался самым лучшим (хотя убийство могло быть совершено без его ведома или желания и он не принимал в нем участия), и они не мстили самому убийце, хотя это легко можно было сделать». Итак, месть влекла за собой месть, которая иногда увенчивалась настоящим сражением между двумя семьями, их друзьями и подвластными им людьми, а то и такими радикальными действиями, как сожжение, когда одна сторона запирала другую в доме и поджигала его. У взрослых мужчин не было другого выбора, как сгореть или выйти наружу и вступить в неравный бой. В конце концов, или потому, что силы обеих сторон истощались, или потому, что их лидеры погибали, наставало время для мирного урегулирования. Штраф за убийство удовлетворял оскорбленную честь, и кровопролития прекращались. На этой стадии существовало три дальнейших способа действия: дать «единственное суждение» пострадавшей стороне, обратиться к третейским судьям или начать судебный процесс. В первом случае одна из сторон признавала свою вину и шла на уступки противникам, прося их назначить любую компенсацию, на которую они, по их мнению, имеют право, и соглашаясь принять любые наказания, которые будут ими наложены. Обычай и общественное мнение должны были удержать противника от злоупотребления этим соглашением. Этот способ удовлетворял чувство чести и поэтому был наиболее приемлем для пострадавшего. А вот в сложных случаях, когда с обеих сторон были правые и виноватые, дело зачастую передавали третейским судьям, чье решение все клялись выполнить. Судьи оценивали компенсацию, на которую каждая сторона имела право за ущерб, нанесенный другой стороной. При таких расчетах равные потери, понесенные обеими сторонами, погашали друг друга. Рана приравнивалась к ране, отрубленная рука или нога – к отрубленной руке или ноге, смерть – к смерти, при условии, однако, что жертвы были примерно одной «ценности», то есть имели равное положение в обществе: так, смерть слуги в одной семье не могла «погасить» убийства хозяина в другой, а гибель крестьянина – гибели сына вождя. Другим фактором в расчетах была словесная или физическая провокация: считалось, что некоторые оскорбления дают право на любую месть. Приняв все в расчет, судьи подводили итог, объявляя, что одна сторона должна другой такую-то и такую-то сумму в возмещение убийств и увечий. Были основные масштабы уплат, определенные традицией: например, в Исландии цена за жизнь свободного человека составляла 120 унций серебра. В противном случае (или вдобавок) судьи могли приговорить человека к изгнанию из области, а то и из страны – на определенный срок, на всю жизнь или до тех пор, пока живы его враги. Это отчасти было наказанием, а отчасти средством предотвратить возобновление распри. Изгнаннику давали определенный срок на то, чтобы уладить свои дела и организовать поездку. В это время никто не имел права ему досаждать. Однако, если он не уезжал, враги могли напасть на него, по закону ничем не рискуя. Третий способ состоял в том, чтобы начать судебный процесс перед народным собранием – тингом. Как уже говорилось выше, тинг был неотъемлемой частью всех скандинавских обществ. Он действовал одновременно как суд и как первобытный парламент: все свободные люди, владевшие более чем скромным минимумом собственности, должны были присутствовать на тинге, хотя фактически решения зачастую отражали волю наиболее могущественных из присутствующих.

Скорее всего, процедура подачи иска в Скандинавских странах эпохи викингов перед тингом была различной. Благодаря сагам нам лучше всего известно, как это происходило в Исландии. Так, много интересной информации о судебном процессе, происходящем в Исландии в эпоху викингов, можно узнать из «Саги о Ньяле». Это самая известная и длинная из так называемых саг об исландцах. Описанные в ней события происходили в Исландии в 980-1010-х годах. Так, в «Саге о Ньяле», например, рассказывается о вражде двух родов, протянувших кровавую вереницу убийств через несколько лет, несмотря на то что за каждого убитого оба рода платили виру, надеясь, что соседи этим удовлетворятся. Стремясь предотвратить подобные случаи, законы устанавливают строгий порядок вызова ответчика на тинг, назначения свидетелей и т. п. Несоблюдение этих правил (а тем более самостоятельная расправа) могло привести к тому, что сам истец рисковал оказаться в положении подсудимого. «Гуталаг» дает нам поразительный пример подобного закона: это глава «Об убийстве человека». В ней говорится о так называемом «круге мира», который может провести человек, совершивший убийство, и который дарует ему неприкосновенность до суда (кстати, такую же неприкосновенность дают церковь и дом священника). А вот следуя «Вестгёталагу», была разрешена немедленная месть за убийство. Наследники убитого имели право сразу же, «по его следам» зарубить убийцу. Тогда клали одного человека против другого, и никакие штрафы не должны были уплачиваться ни одной из сторон. Если немедленной мести не происходило, то убийца должен был немедленно объявить об убийстве на ближайшем тинге; если он этого не делал, то наследник мог добиться немедленного лишения мира (объявления вне закона). Если же об убийстве было объявлено, дело возбуждалось только на третьем по счету тинге после убийства, т. к. до этого убийца мог договориться с потерпевшей стороной, заплатив виру. На третьем тинге наследник должен был возбудить обвинение; если убийц было несколько, он имел право обвинить до шести человек, обозначив их как соучастников, советчиков и присутствовавших. После этого тинг назначал эндаг – как предполагают, фиксированный день для слушания дела (в этом же значении эндаг упоминается и в норвежских источниках). На эндаге наследник с клятвой должен был ввести шестерых свидетелей тинга для подтверждения своего обвинения и обвинить убийцу уже, так сказать, в лицо: «Ты направил в него острие, и ты его истинный убийца». На следующем тинге, носившем название сегнартинг, наследник должен был подтвердить, что на эндаге он выполнил все, что предписано законом, а затем должны были вынести приговор и присудить убийцу к лишению мира. Даже на этом этапе убийца имел шанс договориться с наследником о выплате виры. Все участники преступления, кроме того, кто был обозначен как убийца, имели право защищаться против обвинения.

В «Саге о Ньяле» есть подробное описание подобной тяжбы, поэтому имеет смысл проследить ход суда по этому источнику, чтобы заметить характерные особенности процессов на тинге – тем более что в Исландии тинги получили, пожалуй, наибольшее развитие. Так, в случае убийства родственники убитого в первую очередь решали, кто из них будет истцом, или, если ни один из них не считал себя способным справиться с этим делом из-за отсутствия юридических знаний или влиятельных знакомых, должны были просить кого-нибудь действовать от их имени. Далее жалобщик должен был отправиться в дом убийцы в определенный законом день, провозгласить обвинение перед свидетелями и потребовать, чтобы он явился перед тингом. Личность убийцы, как правило, была известна, поскольку он должен был объявить о факте убийства, как только оно случилось, поскольку если он этого не делал, то обычное, непредумышленное убийство превращалось в тайное убийство из-за угла – самое позорное преступление. Далее истец должен был объявить об обвинении в убийстве девятерым ближайшим соседям места убийства – они становились свидетелями обвинения. До начала следующего тинга как истец, так и ответчик старались получить как можно более широкую поддержку среди своих родственников и друзей, а также добиться поддержки вождя. Если двое противников были дружинниками разных вождей, то каждый мог автоматически рассчитывать на то, что господин ему поможет, но если оба служили у одного и того же человека, то одному или другому приходилось искать поддержки в другом месте – если только, конечно, они не просили его выступить в качестве судьи описанным выше образом. Иногда велась и закулисная борьба за то, чтобы дело слушалось на одном тинге, а не на другом, поскольку было более выгодно, если дело слушалось там, где у человека имелось много друзей. Если сами тяжущиеся были вождями, то они добивались того, чтобы на тинг их сопровождало как можно больше вооруженных дружинников. Кстати, вооруженная охрана была нелишней, так как добраться до тинга само по себе могло оказаться проблемой: противники могли силой мешать друг другу проехать туда, поскольку считалось, что тот, кто не являлся на тинг, проигрывал дело. Оказавшись на месте, истец и ответчик должны были облечь свои жалобы в сложные юридические формулы (одна ошибка в изложении могла провалить все дело!) и каждый должен был представить «свидетелей». Это не были свидетели в современном смысле слова, а просто соседи, которые были готовы поклясться, что, по их мнению, все сказанное– правда и что каждый шаг в юридической процедуре выполнен правильно. Жалобу выслушивала коллегия из 36 «судей», функции которых были примерно теми же, что и у современных присяжных, – они не должны были вести следствие или обладать какой-то особой юридической подготовкой: их делом было просто вынести решение в пользу той или другой стороны. «Судьи» назначались председательствовавшими на тинге вождями: на местном исландском тинге три ближайших вождя назначали каждый по 12 судей. Однако на альтинге этим занималось большее число вождей, так что каждый назначал меньшее число судей, поскольку и здесь их было всего 36. Именно поэтому для каждой стороны было жизненно важно обеспечить себе поддержку. Фактически суды были лишь слегка замаскированной проверкой сил истца и ответчика, и если ни одному не удавалось подловить другого на какой-либо юридической тонкости, то на судей почти всегда влияла та поддержка, которой могла заручиться та или другая сторона, и особенно отношение к делу вождей, которое, конечно, было всем известно. Нередко, несмотря на все законы о соблюдении мира, судьи, запуганные открытой демонстрацией силы, расходились, не вынеся никакого решения. Кстати, жалоба истца на тинге в основном представляла собой простое обвинение в убийстве. Так, на тинге истец (или человек, которому истец по тем или иным причинам при свидетелях передал ведение дела) приносил присягу в том, что он будет честно вести дело, и оглашал обвинение. Кстати, обвинения по всем делам предъявлялись в один день, так что на альтингах на это часто уходил весь первый день. Только после объявления всех дел начинались суды.

– Я призываю вас в свидетели того, что я обвиняю (имя ответчика) в том, что он нанес (имя убитого) рану внутренностей или костей, которая оказалась смертельной и от которой (убитый) умер на месте, где (обвиняемый) незаконно напал на (убитого). Я говорю, что за это он должен быть объявлен вне закона и изгнан, и никто не должен давать ему пищу и оказывать ему какую-либо помощь. Я говорю, что он должен лишиться всего добра и половина его должна отойти мне, а другая половина– тем людям из четверти, которые имеют право на добро объявленного вне закона. Я объявляю об этом суду четверти, в котором по закону должно рассматриваться это обвинение. Я объявляю об этом по закону. Я объявляю об этом со «Скалы Закона» так, чтобы все слышали. Я объявляю, что (обвиняемый) должен быть судим этим летом и объявлен вне закона. В свою очередь, обвиняемый пытался защищаться, утверждая, что погибший так спровоцировал его своими предшествующими нападениями или оскорблениями, что убийство было вполне оправданным и за него не следует ни платить штраф, ни нести наказания. Если судьи с ним соглашались, они объявляли, что на время убийства убитый был «нечистым» и что его родственники не могут требовать возмещения. Если же они вставали на сторону истца, то могли наложить на ответчика такое же изгнание, как нередко делали третейские судьи, но чаще налагали более жестокое наказание – ставили убийцу полностью вне закона. Человек, оказавшийся вне закона, не имел никаких прав. Его собственность переходила к тому, кто подал на него в суд (причем определенная доля отходила к приговорившим его к изгнанию судьям).

Любой, кто хотел, мог убить его безнаказанно, и его родичи не могли требовать за это никакого законного возмещения (хотя имели право мстить по личной инициативе). Теоретически никто не должен был помогать изгнаннику или прятать его. Единственным выходом для него было покинуть страну, или спрятаться в лесу, или в каком-нибудь диком месте и жить разбоем. Но на самом деле все было не так страшно. Наблюдать за исполнением приговора должны были личные враги приговоренного: им поручалось прийти, силой захватить его дом и имущество и, если возможно, убить его на месте. Если истец не мог найти желающих поддержать его в этом деле, то друзья изгнанника могли помочь ему выбраться из страны или найти себе убежище в доме могущественного покровителя, а то и вообще остаться в собственном доме, полагаясь на свою популярность среди местного населения. Конечно, если его преступление привело общественность в ужас, то у него было меньше шансов уйти. Как правило, преступников, к которым относились с презрением– воров или колдунов, занимавшихся черной магией, – ловили и казнили без лишних проволочек, как только суд выносил приговор. Однако тот, кто был приговорен за обычное убийство, вполне мог с помощью родных и друзей начать новую жизнь в другой стране.

Кстати, до XII–XIII вв. в Скандинавии практически не существовало письменных законов и все положения необходимо было запоминать. Это была обязанность лагманов, «хранителей законов», в Швеции и Норвегии и законоговорителей в Исландии. Они чаще всего и были судьями или могли давать консультации в случае запутанного дела, даже если не участвовали в суде. Как гласит «Вестгёталаг», «…лагман должен быть сыном бонда», т. е. свободнорожденным человеком, владеющим землей. Там же говорится, что ландстинг, тинг всего округа, обретал свои полномочия только в том случае, если на нем присутствовал лагман – это было гарантией того, что законы будут соблюдены. По всей видимости, подобные же установления действовали на территории всего рассматриваемого региона. В исландских сагах с большим уважением говорится о законоговорителях. Наличие такого человека на своей стороне во время ведения тяжбы часто означало успех или провал всего дела. Поэтому законоговорители должны были быть абсолютно нейтральны, склонение их на свою сторону с помощью денег или подарков во время тинга было незаконным.

Впрочем, лагманов было не так уж много, чтобы разбираться со всеми делами, особенно на альтингах, поэтому основную часть судей составляли бонды, исполнявшие и своеобразную административную функцию. В Исландии они назывались годи. Это название, обозначавшее также языческого жреца, распространявшего духовную власть на свою область – годорд, – сохранилось в Исландии и после принятия христианства. Из годордов образовывались суды четвертей, по три дюжины судей в каждой четверти. Эти судьи не только выносили решение, но и следили за тем, чтобы порядок ведения дела был соблюден. Иногда во время суда для вынесения окончательного решения каждая из сторон назначала по шесть судей, которые сообща и решали дело. Такой же порядок описывается и в «Саге о Ньяле».

В «Саге о Ньяле» защите удалось схитрить. Сразу же после объявления обвинения обвиняемый (совершивший, кстати говоря, серьезное преступление) срочно перешел в годорд другого тинга, после чего тяжба была объявлена несостоятельной, т. к. ее следовало начинать в суде другой четверти. Это дало основания для возбуждения обвинения в неправильном ведении дела, которое было передано в пятый суд.

Пятый суд – орган, имевший место, судя по всему, только в Исландии и показывающий, что тинг как правовая инстанция продолжал развиваться. В той же «Саге о Ньяле» рассказывается, что Ньяль, бывший одним из лучших знатоков законов, предложил Скафти, главному законоговорителю Исландии, в 1004 году устроить еще один суд, в дополнение к четырем судам четвертей, который разбирал бы дела «…о всяких непорядках на тинге, о лжесвидетельствах и неверных показаниях… о тех, кто давал взятки», а также «…нерешенные дела, по которым судьи в судах четвертей не смогли прийти к согласию». Таких дел, судя по сложности процесса суда, было достаточно. Для нового суда были учреждены новые годорды, а в состав суда должны были входить лучшие знатоки законов в четвертях, по двенадцать из четверти. Для того чтобы законное число судей – тридцать шесть – не нарушалось, каждая сторона перед обсуждением решения должна была вывести из состава суда по шесть судей. При этом защитник мог не отводить своих судей – тогда истец должен был вывести всех двенадцать. Характерно, что даже эта деталь могла сильно повлиять на исход дела. В «Саге о Ньяле» описан случай, когда обвиняющая сторона, имея на руках все свидетельства и доказательства, не вывела нужное количество судей (которые даже вынесли приговор) и из-за этого проиграла дело.

Таким образом, как видно из вышеприведенных примеров, тинговое судопроизводство было довольно развитым. Однако нельзя не заметить, что намерение всячески ограничить древний обычай кровной мести различными правовыми мерами предоставило участникам процесса массу поводов для «крючкотворства» (интересный пример приведен в «Саге о Храфнкеле Годи» – обвиняемый не смог отвести от себя обвинение лишь потому, что из-за толпы не услышал речи обвинителя). Не удалось решить и проблему силового решения споров. Но, несмотря на стремление решать споры правовыми способами, старые обычаи, особенно в Исландии, были еще слишком крепки в эпоху викингов. Впрочем, даже в объединенной Норвегии конунга Харальда бывали случаи, когда тяжба решалась, например, поединком. В частности, «Сага об Эгиле» рассказывает об имущественной тяжбе между двумя бондами, и в то время как суд шел своим чередом – приводились свидетели, приносились клятвы, – один из них, сам Эгиль, сказал: «Мне не нужны клятвы вместо имущества. Я предлагаю другой закон, а именно биться здесь, на тинге, и пусть получит добро, кто победит». Предложение Эгиля было законным и обычным в прежние времена. Каждый имел тогда право вызвать другого на поединок, будь то ответчик или истец. Этот же обычай можно проследить и по другим источникам. Так, в «Гуталаге» в главе «О мире тинга» говорится, что строго преследовались любые нарушения мира тинга, будь то удар кулаком и, конечно, убийство, но «…кроме случая, когда человек был убит из мести». «Вестгёталаг», в свою очередь, вообще приравнивает убийство на тинге к «злодеянию», то есть к преступлению, не искупаемому штрафом. В таких случаях человек изгонялся из страны.

Теперь рассмотрим взаимоотношения тингов и централизованной власти в эпоху викингов в Скандинавских странах. Так, говоря о Норвегии эпохи викингов, необходимо затронуть такую важную проблему, как взаимоотношения тингов и централизованной власти, начало которой было положено в IX веке стараниями конунга Харальда Прекрасноволосого. «Сага об Эгиле» показывает, что конунг соблюдал обычаи, старался не вмешиваться в ход суда и даже не имел оружия (хотя, конечно, полностью готовая дружина находилась на его стоянке). Тем не менее теперь обе стороны обращались уже не к судьям, а к конунгу. Еще более показательно, что судьи перед слушанием свидетельств по делу спрашивают у конунга, не запретит ли он их выслушивать. Наконец, когда дело коснулось одного из родственников конунга (причем все складывалось не в пользу родственника), его дружинники «…побежали к месту суда, сломали орешниковые вехи, разрубили натянутые между ними веревки и разогнали судей. На тинге поднялся сильный шум, но все люди там были без оружия». Таким образом, конунг чувствовал свою силу и при необходимости давал понять, что власть принадлежит отнюдь не тингу. В то же время он сохранял институт тингов, ведь, во-первых, они брали на себя немаловажную судебную функцию, а во-вторых, являлись старой и привычной традицией, слом которой мог восстановить против конунга слишком многих.

А вот несколько другая ситуация сложилась в Швеции, о чем можно судить по «Вестгёталагу», закону, написанному в XIII веке. Хотя к этому времени Швеция уже формально была единым королевством, на деле представляла собой две федерации: Свеаланд и Гёталанд, которые, в свою очередь, делились на множество земель – ландов. Поэтому тинги здесь обладали большей независимостью от конунгов. Так, в «Вестгёталаге» говорится, что, если конунг хочет осуществлять суд, он должен назначить комиссию. На тинге же всегда судит выборный лагман.

Говоря об Исландии, следует вначале обрисовать некоторые особенности, характерные для этого острова в то время. Активное заселение Исландии связано прежде всего с деятельностью все того же Харальда Прекрасноволосого, хотя и началось, как предполагают, до него. Так, «Сага об Эгиле» рассказывает: «Конунг Харальд присвоил в каждом фюльке наследственные владения и всю землю, заселенную и незаселенную, а также море и воды. Все бонды должны были стать зависимыми от него держателями земли… Он заставлял каждого выбрать одно из двух – или пойти к нему на службу, или покинуть страну… Лесорубы и солевары, рыбаки и охотники – все они также обязаны были повиноваться ему. От этого гнета многие бежали из страны, и были тогда заселены многие обширные, еще пустовавшие земли… В это же время была открыта Исландия…» В Исландии не было централизованной власти, т. к. селились там прежде всего люди, которых именно такая власть не устраивала. Поэтому эта страна оставалась территорией свободных общинников-бондов, бывших полными хозяевами в своих усадьбах и не знавших других законов, кроме постановлений тингов. Однако и здесь были свои нюансы. Наиболее богатые хозяйства, как правило, имели большую поддержку в своих спорах на тинге; то же можно сказать и о людях, облеченных властью годи. В уже упоминавшейся «Саге о Храфнкеле Годи» рассказывается о бонде, который вступил в тяжбу с весьма влиятельным человеком – самим Храфнкелем Годи – и пытался найти поддержку у других влиятельных людей: «Но все твердят одно: никто не считает себя настолько в долгу перед Самом (имя бонда), чтобы вступить в тяжбу с Храфнкелем Годи и тем самым подвергнуть опасности свое доброе имя. Они еще прибавляют, что почти всех, кто тягался с Храфнкелем на тинге, ждала одна участь: всех их Храфнкель заставлял бросить дело, которое они против него затевали…» И даже после того как Сам все-таки смог найти поддержку и даже добиться для Храфнкеля объявления вне закона, годи приезжает к себе домой и «…живет как ни в чем не бывало».

Орудия труда, предметы вооружения и быта «эпохи викингов» (VIII–XII вв.) из коллекции автора. Беларусь. Предметы из железа: черенковый наконечник метательного копья, четыре втульчатых наконечника стрел, гарпун, три лезвия ножа, кресало, цепь, конское украшение. Предметы из бронзы: поясные пряжки, поясные кольца, накладка на пояс, обрубленный фрагмент браслета. Предметы из кости: резная рукоять ножа и фрагмент украшения. Находки археологов, особенно на местах древних поселений и в некрополях, показывают, что в Скандинавских странах, особенно в Швеции, рано развилось искусство (холодной) обработки железных руд, добываемых из болот и озер в виде комков. Изготавливали кузнечные, особенно оружейные и ювелирные изделия, последние из привозного серебра и золота, в том числе из переплавленных монет. Развивались камнерезное и шорное дело, прядение и ткачество льна и конопли, изготовление грубой шерсти и сукна, гончарное дело (только в Норвегии не было своих глин), плотницкое и столярное ремесла, а также, разумеется, судостроение – от малых лодок до больших для того времени морских судов. Подавляющее большинство этих ремесел в эпоху викингов имело домашний характер. Только немногочисленные профессиональные ремесленники, как предполагают, работали на заказ, на рынок и на вывоз. С началом эпохи викингов, судя по изделиям из камня, металла и дерева и по наличию литейных форм, развитие ремесел ускорилось в деревне, в имениях знати и в ранних городах. Города этой эпохи уже имели в составе своего населения немногих ремесленников-профессионалов.

Зачастую месть все же осуществлялась (подобных примеров в исландских сагах множество), несмотря на решение тинга– или, наоборот, из-за его решений. Весьма интересным представляется пример тяжбы, описанной в «Саге о Ньяле». Когда из-за формальных ошибок обвиняющая сторона проиграла дело, все ее сторонники взяли в руки оружие и прямо на тинге начали убивать противников, ответивших им тем же. Только на следующий день благодаря обращению всех судей и стараниями всех нейтральных участников тинга враждующие стороны помирились: «И было решено передать дело двенадцати судьям, и в знак этого все подали друг другу руки… Убийства с двух сторон были приравнены друг к другу, и за те, которые оказались сверх этого, была положена вира…» Возвращаясь к теме кровной мести в скандинавском обществе эпохи викингов, следует подчеркнуть, что главный смысл института кровной мести был в том, чтобы сплачивать коллективы кровных родичей, связать их членов нерушимыми узами сурового долга. Как говорит в окруженном кровными врагами доме Ньяля Скарпхедин своему зятю Кари: «Отомсти за нас… а мы отомстим за тебя, если останемся в живых. Кари обещал, что отомстит». Однако, обращая внимание только на право кровной мести и получения вергельда за пролитую кровь родича, не следует думать, что древнескандинавское общество эпохи викингов находилось в состоянии перманентной межродовой войны. Более обычным состоянием в то время был мир.

В эпоху викингов жители Скандинавских стран в основном занимались земледелием и скотоводством. Но различные области, в которых проживали скандинавы в эпоху викингов, настолько отличаются по климату и почве, что практически невозможно в рамках этой книги полностью рассказать обо всех существовавших у них технических приемах в земледелии и скотоводстве. Так, в целом можно сказать, что во многих областях Дании, в юго-восточной Швеции и во многих юго-западных долинах Норвегии широко практиковались выращивание зерновых культур и скотоводство. Чем дальше на север, тем большую роль играло скотоводство, хотя зерновые можно было выращивать даже в Исландии. Природные условия тормозили развитие земледелия в Скандинавских странах. В эпоху викингов на Скандинавском полуострове сохранялось подсечно-огневое земледелие и применение мотыги наряду с постепенно распространяющимися в XI–XII вв. двупольем и плугом. Но со временем благоприятные климатические условия в Европе в эпоху викингов и постепенное обогащение скандинавов привели к важным результатам. Так, в это время только в одной Норвегии производится около четырех тысяч новых расчисток путем пожогов. Это говорит о том, что имел место рост скандинавского населения и следующая за ним внутренняя колонизация. Правда, расселение скандинавов, связанное как с внутренней колонизацией, так и с походами викингов, особенно же с колонизацией зарубежных территорий, в том числе дотоле пустынных островов, подрывало на родине скандинавов устои большой семьи и рода. Это сказывалось на характере землевладения и землепользования, на структуре хозяйства в целом. Тем не менее родовые устои в Скандинавских странах эпохи викингов, а чаще – пережитки большой семьи (малого рода) еще долго занимали важное место в скандинавском обществе.

В целом можно сказать, что именно естественная среда, в которой жили скандинавы (прежде всего гористая местность и небольшие участки пригодной для пахоты земли), определила характер их поселений. Прослеживается определенное соответствие в характере скандинавских поселений: в южных районах, особенно в Дании, хозяйства были сгруппированы в настоящие деревни, с системой чересполосицы и общих выгонов, подобно той, что была в средневековой Англии. Однако там, где преобладало скотоводство, каждая ферма должна была иметь свои собственные обширные выгоны, так что хозяйства были расположены как можно дальше друг от друга– так далеко, как только позволяла численность населения. Эта тенденция достигла своего полного развития в Исландии, где деревни и совместное выполнение сельскохозяйственных работ были практически неизвестны. А вот в Норвегии в эпоху викингов под пашню годилось не более 2–3% земли, что делало невозможным сколько-нибудь широкое развитие там земледелия и предопределило преобладание хуторов, скотоводства, разных промыслов, а также сохранение значительных домовых коллективов, способных справиться с многообразными способами добывания жизненных средств. До некоторой степени приличные почвы были только на прибрежных равнинах – от Осло-фьорда до озер Эстланна и кроме того на территории Трендалага, к югу и востоку от Трондхейм-фьорда. В Швеции в XI веке завершилась колонизация восточного побережья, и там, так же как в Норвегии, пашни, приусадебные участки и некоторые выгоны были разобраны в индивидуальное пользование. Но во внутренних частях Швеции свободные земли еще оставались, хотя не все они были пригодны для хлебопашества. Наиболее удобными в этом отношении на Скандинавском полуострове были южные области (Сконе, Халланд, Блекинге), почти до конца Средневековья принадлежавшие Дании.

В эпоху викингов скандинавы сеяли овес и ячмень, реже рожь и особенно редко пшеницу. Но если считать и огородные культуры, то всего в регионе культивировалось до 56 растений. Урожайность была низкой, подчас она не достигала уровня сам-третей. Собирали мед и другие дары леса, ловили рыбу, били морского и лесного зверя, дикую птицу. Разводили крупный и мелкий рогатый скот, свиней, лошадей, гусей, кур и т. д. Соотношение земледелия, пастушества, рыболовства и других промыслов было, естественно, разным в разных районах.

В среднем в скандинавском крестьянском хозяйстве держали по 6-12 коров, что было необходимо также для получения естественных удобрений. Однажды (как упоминалось выше) вождь одного из северонорвежских племен Халлогаланна (древнее название области Норвегии к северу от Трендалага) по имени Оттар посетил английского короля Альфреда Великого и много рассказывал хозяину о родной стране и своих странствиях. Это было в последней трети IX века. Король Альфред записал его рассказ, и эта запись на древнеанглийском языке сохранилась до наших дней. Оттар назвал свою страну «Северный путь» (Nordwegr). Между прочим, он рассказал и о своем хозяйстве, которое по английским меркам выглядело весьма скромным: у него было «не более 10 коров, 20 овец и 20 свиней, а также небольшой участок пахотной земли, который он обрабатывал плугом, запряженным лошадьми». Основным источником его благосостояния были охота, рыболовство, добыча китов и дань, которую он взимал с финнов и саамов. Действительно, в эпоху викингов северные области и западные поселения Скандинавии во многом зависели от охоты на диких животных и птиц, которые служили ценной добавкой к столу.

Кстати, в то время угодья – луга, леса и воды – находились в общественном пользовании как «земля всех людей», т. е. общинная – альменнинг. Но в условиях преобладания малых деревень и отдельных хуторов, при отсутствии или неполном (кроме Дании) распространении принудительного севооборота скандинавская община была своеобразной, «размытой». Имеются сведения и о разделах или переделах альменнингов. Но еще в XIII в. новопоселенец, которому приходилось строиться на пустующей земле, должен был получить разрешение соседей на то, чтобы занять часть альменнинга; впрочем, это касалось только Швеции, где община была сильнее, нежели в Норвегии и тем более Исландии. Кстати, при наличии свободных земель владелец любой усадьбы мог перенести ее на другое место, даже в соседнюю страну, что происходило, например, если хозяин ссорился с соседями, опасался их мести или по другим самым разным причинам. Переезды хозяев с одного места жительства на другое и перенос хутора происходили обычно в последние дни мая и считались «днями (временем) переезда».

В целом можно сказать, что в Скандинавских странах эпохи викингов лес, покосы и пастбища, т. е. угодья, разделялись менее четко, в зависимости от их принадлежности одному хозяину или группе соседей. Судя по тому, что в сагах говорится об использовании общей земли (альменнингов), в Исландии собственностью отдельных хозяев были преимущественно дальние выпасы и покосы. В земледельческих районах Швеции и Дании, по свидетельству записей обычного права, господствовала общинная (соседская) собственность на все угодья. Однако в родовых сагах нередки упоминания о раздельном владении пастбищами или отдельными выпасами. Об их переделах ничего не известно, так что можно предположить, что часть общинных угодий к тому времени уже оказалась в собственности отдельных хозяев.

В эпоху викингов природные ресурсы Скандинавии были действительно очень богатыми. Морских птиц стреляли или ловили силками и собирали их яйца. В морях водились селедка и треска, в реках – форель и лосось. Китов били гарпунами, тюленей убивали копьями или ловили в сети. В горах Скандинавии можно было охотиться на медведей, диких кабанов, лосей, благородного и северного оленей. Зимой охотники ходили на лыжах; именно поэтому одни и те же божества – Улл и Скади – покровительствовали лыжникам, стрелкам из лука и охотникам. Иногда охотились с соколами, хотя уже в то время такой вид охоты был, судя по всему, привилегией аристократов. Рыбу ловили на удочку, сетями, били острогой; может быть, даже иногда удили на муху, поскольку в некоторых древнеисландских выражениях слово «муха» используется в переносном смысле в значении «приманка» или «наживка». Иногда были даже попытки намеренно улучшить природные ресурсы: например, в некоторых горных озерах Норвегии есть форель, которую туда могли завезти только люди, а на руническом камне XI века говорится, что человек, памятником которому был этот камень, «привез рыбу» в одно такое озерко.

Говоря о скандинавах, следует помнить, что охота и рыбалка не просто вносили разнообразие в питание жителей отдельных скандинавских поселений, но и играли значительную роль в торговле. Так, меха, медвежьи шкуры и кожи северных оленей из северной Скандинавии были ценными статьями экспорта; то же самое можно сказать и о кожах моржей и тюленей, бивнях моржей, ворвани, китовой кости, перьях, живых соколах и, возможно, сушеной рыбе. Различные способы использования природных ресурсов влияли друг на друга и вносили вклад в экономику в целом, как, например, при эксплуатации горных районов Норвегии. Каждое лето туда стремились три группы сезонных рабочих: меховщики, кузнецы, которые приходили туда плавить руду из горных болот, и пастухи, которые отводили коров и овец на пастбище, где росли горные травы и кустарники. Косвенным образом представители первых двух групп помогали тем, кто принадлежал к третьей, поскольку ловля диких животных делала землю более безопасной для домашних, а рубка леса на уголь очищала новую землю для пастбищ. В то же время владельцы хозяйств в долинах нуждались в кожах, шкурах и железе; они также торговали с жителями побережья и экспортировали свои товары на юг.

Как уже говорилось выше, господствующими типами сельских поселений в Скандинавских странах эпохи викингов были небольшая деревня, индивидуальный хутор и группа из нескольких хуторов. А типичной жилой постройкой жителей Скандинавских стран эпохи викингов были так называемые «длинные дома» – внушительные сооружения длиной 40–60 метров и шириной около 10 метров. Правда, встречались и более крупные строения. Так, «длинный дом» одного из землевладельцев с Лофотенских островов (северо-запад Норвегии) достигал почти 80 метров в длину. Конечно, на саму конструкцию как жилых домов скандинавов, так и других хозяйственных строений сильно влияли разница в климате и рельеф местности. Так, в лесистой местности и в местах, где зимы не были слишком суровыми, дома строили из леса, пользуясь одним из нескольких способов: вертикально клали доски угол к углу («бочарная» постройка), горизонтально клали доски между вертикальными столбами (бул), строили мазанки или бревенчатые срубы. Существовала также старая традиция строить толстые стены из земли, камней и торфа и накладывать крышу из торфа. В таком доме дерево нужно было только для балок крыши и для внутренних деталей, таких, как стены комнат и обшивка.

При этом дом был теплее бревенчатого и получил распространение во влажных, холодных и безлесных колониях викингов на Атлантике. На Оркнейских, Шетландских и Фарерских островах люди использовали местный камень, иногда просто складывая стены из сухого камня, но чаще обкладывая им основу из земли или перекладывая камнями слои торфа. Способы строительства часто отражают местные условия: например, на Шетландских островах в первом скандинавском доме в Ярлсхофе только северная стена была сделана из торфа, что давало дополнительное тепло там, где оно больше всего было нужно. В Исландии, где практически нет камня, подходящего для строительства и было крайне мало своего строительного леса (о его привозе на кораблях из Норвегии часто упоминают саги), он был дорог, так что строения лишь редко сооружались из камня или на каменном фундаменте. Обычно же каркас делался из бревен, чаще из жердей и обкладывался плитками торфа или дерна, с дерновой же крышей поверх дранки или тех же жердей, т. е. фактически дома были земляными. О «земляных домах» часто говорится в сагах. Считалось, и, видимо, для этого были основания, что стену, сложенную из дерна, трудно сразу пробить. Запасали торф для строительства, на удобрение и на топливо; в «Саге о Хёрде и островитянах» упоминается особый «торфяной сарай». Кстати, торф также широко применялся для строительства домов в Гренландии, но не потому, что там дерева не хватало, а для тепла. Иногда для построек и на топливо использовали плавник, который постоянно прибивало к берегу; его было так много, что каждый брал, сколько хотел, не уговариваясь с соседями. Как материалы, из которых был построен скандинавский дом, так и этажность дома могла быть разной. Так, в горных районах Скандинавии постройки могли сооружаться в два этажа: наверху жилье, ниже хлев, конюшни и т. д. Коровник, например, мог быть трехэтажным, с отдельными воротами на каждом этаже. Наверху хранили сено, под нижним настилом-полом могли держать навоз, который одновременно служил удобрением и давал тепло. У зажиточных скандинавских бондов жилой дом строился из бревен, в два этажа. Крышу обычно крыли дерном.

В Скандинавских странах археологи часто сталкиваются с остатками так называемых скандинавских «длинных домов», в один этаж и до 8-10 комнат, идущих анфиладой. Построен такой дом также из дерна, с одним-тремя выходами. В таком доме центральное помещение, самое обширное, имело одно-два углубления для очага, по бокам, вероятно, располагались спальные места. Крайние помещения дома служили скотными сараями, складами, овинами. Нередко к такому дому делались 2–3 небольшие пристройки, расположенные асимметрично. И в сагах есть упоминания о больших, просторных домах, которые строили себе богатые хозяева. Так, в «Саге о Гисли» говорится, что, разбогатев, Гисли построил себе жилой дом «длиною в 100 сажен, шириною в 10», с юга к нему была пристроена комнатка, где женщины занимались рукоделием. В эпоху викингов типичный, рядовой исландский и вообще скандинавский двор состоял из нескольких примыкающих друг к другу строений, каждое со своей крышей. Земляные стены были без окон или с маленьким оконцем наверху. Потолка не было. В качестве пола выступала разровненная и утоптанная земля, в центре же жилого помещения располагался продолговатый, выложенный камнем открытый очаг (иногда два), на котором готовили пищу. Да и очаг не только обогревал дом, но и являлся источником света, последнего не хватало, и его добирали за счет применения масляных коптилок. Топили по-черному, дым и запахи удалялись через дверь и через небольшие оконца или отверстия во фронтонах, которые можно было закрыть ставнями. Основным помещением в доме был холл или горница длиной до 12 м. Здесь проходила вся внутренняя жизнь домочадцев: готовили пищу, ели, рукодельничали, принимали гостей и путников, спали. Судя по «Саге о Фритьофе Смелом», в богатой усадьбе устраивали специальное гостевое помещение, где размещали «незначительных» гостей, которых не принимали в главной палате. Иногда холл делили вертикальными бревнами на две-три части. Пол застилали соломой или тростником. Скамьи вдоль стен служили спальными местами: часто это были сооружения в виде длинных ящиков из досок или дерна, которые иногда отгораживали пологом. И позднее, в XIII в., горница оставалась главным помещением в доме. В ней часто устраивали два отсека, разделенных перегородкой, каждый со своей входной дверью. Холостые женщины и мужчины спали раздельно («Сага об исландцах»), причем женский отсек имел свое наименование. Были в обычае спальные ниши со ступеньками и дверцей, если это было супружеское ложе, где нередко спали вместе с маленькими детьми или внуками. Наряду с общими покоями в домах все чаще сооружались отдельные спальные каморки, двери которых снабжались запором. Иногда такая спальная горенка помещалась на чердаке, и спящие там пользовались чердачной дверью с запором. Кроме постоянного стола имели запасную столешницу. В центре холла располагался очаг, а по сторонам от него и вдоль стен, как было сказано выше, размещались лавки, на которых сидели и спали. Если верить сагам, то в большом доме могли разместиться на ночь (на скамьях) до 120 человек («Сага о Гисли»), «Тогда [в Исландии] было принято строить на хуторах большие покои, – повествует «Сага о Греттире». – Вечерами люди сидели там возле очагов или ставили столы, а потом они спали у стен на полатях. Днем женщины чесали там шерсть». При доме имелся сеновал, в зажиточном доме не один. У наружной стенки устраивали поленницу («Сага об исландцах»). В доме хёвдинга («вождя») имелись каморка с засовом и пожарная дверь; имелась и кухня с очагом (eldhus), скорее всего, также в доме. Отхожее место устроено во дворе, а перед домом выложена дорожка. Холл в таком доме был самой большой и нарядной комнатой, и там принимали гостей, устраивали торжественные трапезы. В «Саге о Хёрде и островитянах» говорится о «доильном загоне» и о том, что в доме были подземелья (погреба?). В сагах упоминаются разные сараи: конюшни, овчарни, коровники, – видимо, отдельные постройки. Есть упоминание также о седельном сарае, где, вероятно, держали конскую упряжь. Строили кладовые как при входе в дом, так и отдельно, вне его. В «Саге о Греттире» как раз описана такая кладовая: «Пришли они к большущей клети. В нее вела входная дверь с большим запором, клеть была выстроена надежно… расположена высоко, так что надо было подняться к ней по лестнице». Постепенно функции главной комнаты переходят к так называемой стове (stofa, stova), она называлась также по-прежнему залом, холлом; там проводили время, ставили стол для обыденных и праздничных трапез, принимали гостей, а на лавках у стен спали. В холле же порой размещались рабы и слуги; впрочем, судя по сагам, они чаще ночевали в пристройках или «по месту работы», например в коровнике. В праздник полы комнат застилались свежей соломой, стены и лавки покрывались коврами или драпировочными тканями, а также подушками. Нередко к дому пристраивалась особая рабочая комната для женщин, где они шили, пряли, вышивали и просто проводили время («Сага о Гисли»). Пристройка к дому, или «малый дом», упоминается в сагах неоднократно; согласно «Саге об исландцах», в такой пристройке к дому богатого человека спал работник.

Жилые и хозяйственные помещения повсеместно устраивались под одной крышей («длинный дом»), причем их стены служили и оградой двора.

В Норвегии и Швеции были частыми срубные дома, а в древности также земляные, особенно хозяйственные постройки. В Исландии в доме среднего бонда могли быть одни двери, запиравшиеся на засов или просто подпиравшиеся балкой. А вот жилище зажиточного бонда имело опорные балки и несколько выходов: боковые двери и дверь с торца дома. В нем была отдельная каморка или ниша – супружеская спальня, которая закрывалась дверью с мощным железным засовом. Домочадцы размещались в общих помещениях. В «Саге о Ньяле» рассказывается, что дом знатного исландца, состоятельного хуторянина Гуннара, был сделан из дерева, с дощатой крышей и окошками в ней, которые закрывались ставнями. В двери по древнему обычаю также было окошко. Сам он спал в каморке на втором этаже, вместе с женой и матерью. Как и в другом богатом хуторе, там был еще специальный домик, где женщины занимались рукоделием. Каморка, где висели щиты и находилось другое вооружение, скорее всего, устраивалась в жилом доме. В той же саге рассказывается и о другом зажиточном доме. В нем главные покои разделялись на несколько частей: комната с очагом и с дверями, а возле очага – большая кухня; в глубине помещения, за кухней «по тогдашнему обычаю» находилась спальня с засовом. По обе стороны от кухни у стен располагались чуланы: в одном из них хранилась вяленая рыба, в другом – мука. Каждый вечер в кухне «зажигали огни для готовки». В «Саге о сыновьях Дроплауг» говорится о хозяйской «постели с засовом», т. е. отдельной каморке, в которой помещалось только спальное место хозяев. Судя по многим сагам, хозяева обычно спали в главном помещении, в комнате с огнем (skali, eldscali), а домочадцы – на полатях, ближе к выходу. Упоминается угловая кровать (stafhrekja). У состоятельных хуторян было также «вдоволь больших и хороших клетей» для различных припасов и товаров, которыми хозяин намеревался торговать. Припасы также держали в клети, а «сокровища» – в сундуках и ларцах. Также в сагах рассказывается, что стены богатых покоев украшали рисованными или резными по дереву сценами из мифов и героических сказаний. Так, в «Саге о людях из Лососьей Долины», события которой относятся к концу первой половины X в., а запись возникла примерно в середине XIII в., повествуется о том, что стены главного дома, где играли свадьбу знатного и богатого Олава, были украшены изображениями событий, описанных в стихотворении скальда Ульва сына Угги. А новый дом, возведенный по приказу Олава, был «больше и лучше, чем до сих пор видели». Стены и крышу внутри горницы украшали изображения событий из знаменитых сказаний, и «все было выполнено так хорошо, что помещение было гораздо красивее, когда не было увешано коврами». В доме состоятельного Гицура вся передняя часть горницы была «богато украшена резьбой», другая часть обшита досками, а горница с покоями завешена пологами. А вот в «Саге о Гисли» упоминается даже обивочная ткань.

В эпоху викингов в Норвегии и Швеции основными жилыми помещениями были изба-стюга и кухня с очагом. В стюге принимали пищу, там размещались лавки, а стол вносили на время трапезы. Вдоль стен – лавки, они же спальные места, представлявшие собой длинные ящики с высокими бортами; часто они находились там же, где очаг. Подвесные угловые шкафчики использовались для посуды в Норвегии и Швеции и много позднее и дожили до новых времен. В углу комнаты стоял ткацкий стан. Стены и мебель могли быть расписаны или покрыты резьбой. Судя по «Пряди о Стуве», сиденья вдоль противоположных стен стюги предназначались для главы дома– символ его хозяйского статуса. Около него стоял оберег дома: статуя одного или двух высших богов, обычно в виде обтесанного бревна, верхняя часть которого имела форму грозной бородатой головы. Напротив, на южной стороне, располагалось второе «главное» сиденье, немного ниже первого, предназначенное для особо почетного гостя. Переезжая, хозяин дома обычно забирал с собой почетное сиденье и статуи божеств.

Поперечные лавки в глубине комнаты обычно занимали женщины. В другом помещении сиденья располагались вдоль стен, перед ними ставили столы для трапез.

В лесистой Швеции жилой дом представлял собой ту же бревенчатую избу. Она состояла из одной или нескольких комнат, в зависимости от состоятельности хозяина. Спальни частично располагались наверху. В отдельном помещении был очаг для выпечки хлеба, варки пива, приготовления пищи летом; на перекладине, которая тянулась во дворе от сарая до стены жилого дома, сушили белье. Кладовая стояла на клети или столбах, там хранили зерно, одежду, устраивали летнюю спальню. В доме наряду с одной или несколькими кладовыми мог быть и подпол для припасов под сенями. Отапливались только жилые помещения. Сараи (stabbur) служили для сушки и хранения рыбы, инвентаря, лодок. Имелись овин для сушки зерна и баня с открытым очагом. Иногда баня помещалась в боковых пристройках дома, но чаще стояла отдельно. Кстати, наличие бань в усадьбах скандинавов уже в эпоху викингов – примечательная черта северогерманского быта. Сохранилось описание скандинавской бани: двойное помещение, которое было вырыто в земле; в одной его части находилась печь, а над ней отверстие, чтобы «поддавать жару», в другой – оконце и входная дверь, от которой вниз ведут ступени. В другом случае описывается баня, также вырытая в земле, с подполом, над ним – окно, через которое подавали воду. Постройка возведена из хорошего леса, двери крепились на мощных столбах, от двери вниз вели ступени. В «Пряди об Аудуне с Западных Фьордов» также упоминается баня. О том, что баня была привычна для скандинавов, свидетельствует также «Сага об исландцах», один из персонажей которой вышел из бани «в банной шапочке и холщовых одеждах». Своя баня имелась не у всех бондов, те, у кого ее не было, могли поехать туда, где были устроены общественные бани для совместного мытья мужчин и женщин, в частности в соседний городок (сведения касаются Норвегии).

В Швеции, на острове Скансен (Стокгольм) есть прекрасный этнографический музей на открытом воздухе, который, как и многие раскопки, дает зримое представление о сельских дворах, домах и их убранстве в Швеции эпохи викингов. Собственно, такие дома известны по всей Северной Европе с бронзового века. Музейные материалы в данном случае дополняют сведения саг. И вот что мы имеем. Итак, основой для построек служили бревна или жерди, обложенные с одной или обеих сторон торфом либо дерном. Жилое помещение состоятельного хозяина, хлев, мастерские, дом для гостей, отдельная кухня и прочие сооружения размещались в просторном дворе. Дома имели чаще всего прямоугольную форму. Жилой дом был или длинным, со входами в центре фасада на обе стороны дома, расположенными посередине, или покороче, с единым пространством, организованным вокруг входа. Дом размещался обычно на южной стороне двора, а конюшня, общий хлев и, если был, особый хлев для ягнят – на северной; амбары же, сараи, навесы для инвентаря и повозок, подсобные помещения – по боковым сторонам. Имелись небольшая комната для занятия тканьем, помещения для летнего пользования. Внутри двора пол был земляной или мостился собранными на полях камнями. Нередко жилые и хозяйственные постройки составляли общий дом, построенный из круглых бревен, где жилым помещением служила небольшая комната с очагом. Либо выстраивался длинный до 30 м дом, внутри иногда разграниченный вертикальными столбами на несколько помещений. В жилых домах зимой иногда держали животных, особенно приплод. Дома не имели потолка. Двускатная крыша, укрепленная на столбах, крылась дерном. Окон не прорубали или устраивали небольшое оконце со ставнями вверху стены либо в крыше, в последнем случае свет поступал через это отверстие, служившее одновременно и дымоходом. Очаг, обложенный камнями, располагался в центре помещения, на земляном полу. Отапливали только те части дома, где жили. В качестве мебели использовали прибитые к стенам лавки, они же спальные места. Кровать главы дома, устроенная, как правило, в углу комнаты, состояла из длинных жердей, положенных на козлы или на основание, прикрепленное к полу. На жерди клался настил из еловых или иных веток, сено. В постели пользовались льняными или сермяжными простынями и перьевыми подушками, но иногда постельным бельем служила одежда. Как подстилку в постели обычно использовали солому («Сага о Гисли»). В роли одеяла выступали овчина или другой мех. Прямоугольный стол, круглый стул-табурет, один или два сундука дополняли меблировку жилища. Стены и наружные доски лавок старались украсить резьбой или цветочным орнаментом, нарисованным растительными красками. Спали чаще всего по двое. В состоятельной усадьбе приобретались специальные «скамейные доски», резные панели, которыми украшали лицевые стороны спальных мест – лавок и длинных «ящиков», расположенных вдоль внутренних стен главного помещения. В дороге или если приходилось ночевать в холодном помещении, использовали спальные мешки. В «Пряди о Халльдоре сыне Снорри» рассказывается, что норвежский конунг Харальд Прекрасноволосый (начало X в.), который в старости мерз, особенно по ночам, попросил прислать ему из Исландии лисьи шкуры, чтобы «обтянуть ими постель».

Дома скандинавов эпохи викингов. Фарерские острова («Овечьи острова»), Дания. Реконструкция. Показаны два деревянных дома на каменных фундаментах и один каменный дом.

Отхожее место в некоторых домах было под одной с ним крышей, а над ним располагался чердак. Иногда уборную помещали около тех или иных входных дверей, но весьма часто – отдельно, подальше от жилого помещения. В некоторых усадьбах это было довольно большое строение, по несколько «очков» с каждой стороны. Уборная, описанная в «Пряди о Торстейне Морозе», была рассчитана на 22 человека, «по 11с каждой стороны» и с сиденьями; видимо, строя уборную, рассчитывали не только на домочадцев, но и на гостей. Судя по «Саге об Эйрике Рыжем», ночью в отдельно стоящую уборную ходить в одиночку опасались, поскольку там могли являться мертвецы и даже нечистая сила.

Реконструкция деревянных домов скандинавов эпохи викингов. Швеция.

Крышу дома делали двускатной. Часто поверх настила из досок или жердей ее крыли берестой, тем же дерном (особенно часто хозяйственные постройки). Срубы в богатой усадьбе обшивали вертикально поставленными досками, коньки избы, карнизы и проч, покрывали резьбой. Таким образом, хотя топография подворий и устройство строений в Скандинавии эпохи викингов варьировались в зависимости от природных особенностей того или иного района, местных традиций и степени состоятельности владельца, для них характерны многие общие черты. Жилища всей Скандинавии имели низкие помещения небольшого объема, узкие лестницы, использование плит торфа или дерна для обкладки деревянных каркасов стен и крыши, отсутствие потолков, очень маленькие окна в крыше или в верхней части стен, закрывавшиеся ставнями, а также прочные двери, иногда с окошком. Топили по-черному. Подполы и разные каморки-клети использовались для хранения припасов, а также предметов труда и быта – от грабель, «большого плотницкого ножа», клещей, разного размера топоров, ящиков с инструментами до весов и гирь, валька для белья и т. д. Во многих районах делали под крышей крепившуюся к стенам поперечную балку; на нее нанизывали круглые лепешкообразные хлебы с дырой посередине, которые напекали впрок и снимали с балки по мере надобности.

Реконструкция скандинавского «длинного дома» эпохи викингов на Лофотенских островах, Норвегия.

Характерной у скандинавов эпохи викингов была и мебель. Повсюду это укрепленные вдоль стен лавки и длинные спальные ящики, кровать (или кровати) хозяев в виде шкафа с дверцами, ступеньками и запором либо с занавеской. Настенные полки служили для посуды. Иногда два спальных места, расположенных под углом друг к другу, соединялись изголовьями, в результате чего получалась угловая кровать. Вещи, добро держали в сундуках. Драгоценности и монеты также держали в сундуках или ларцах, нередко закапывали где-нибудь на усадьбе. Стены и мебель украшали резьбой или расписывали, а в торжественных случаях по возможности увешивали специальной обивочной тканью или гобеленами, коврами. Огонь разжигали при помощи трутницы – коробочки или мешочка, где хранили ветошный трут и кремень с огнивом. Трутницы брали с собой и в путешествия.

«Длинный дом» скандинавов эпохи викингов. Исландия. Реконструкция.

Знаменитое Осебергское (Усебергское) захоронение середины IX в. познакомило нас с утварью богатой норвежской женщины: как предполагают, королевы Асы. В ее похоронном корабле находилось четверо саней, три кровати, стул и три сундука. Стул был изготовлен из дерева вместе со спинкой, сиденье крепилось отдельно. Кровати имели каркасы, а их деревянные угловые столбы завершались головами языческих идолов. На эти столбы крепились боковые планки кроватей, а дно представляло собой сеть из металлических прутьев, приделанных к раме. Столь высокое качество этой мебели несколько напоминает сиденья, описанные в «Саге о людях из Лососьей Долины» и также отличавшиеся большой изысканностью.

«Длинный дом» скандинавов эпохи викингов. Швеция. Реконструкция.

Посуду употребляли оловянную, медную, керамическую и деревянную. В распоряжении хозяев были котел и цепи для его подвешивания над очагом, жаровни и металлические пруты для нанизывания кусков мяса и целых тушек животных, печные горшки и котелки, сковороды, чаши, кубки, ведра, бадьи и чаны, ступа с пестиком, топор и нож для разделки мяса. Набор кухонной утвари зависел от хозяйственности и состоятельности владельцев гарда. У богатых людей были кубки и другие столовые предметы из стекла и кости, целиком из золота и серебра или только отделанные этими драгоценными металлами. Такие вещи высоко ценились. В раннем городе Старом Лёдёсе (Вестергетланд) при раскопках была обнаружена деревянная плошка, высокие края которой были красиво скреплены медным обручем, тоже отличающаяся большой изысканностью. В распоряжении хозяев были бочки и кадушки, кожаные мешки или шкуры (belgr) для припасов – муки, масла, кислого молока, солонины, травы, товаров для торговли и многих других предметов. Как свидетельствует «Сага о Ньяле», в обиходе нередкими были полотенца и скатерти.

Неотъемлемой частью интерьера были светильники. В богатых домах их роль выполняли неглубокие, полусферической формы металлические чашки на длинных, заостренных для втыкания в земляной пол кованых штырях. Жилища попроще освещались глиняными или вырезанными из мягкого камня плошками. Горючим служил топленый жир, в который опускали фитилек, свитый из растительных волокон.

Дерновый хуторской «длинный дом» скандинавов эпохи викингов в Исландии. Реконструкция. В Исландии строительного леса практически не было, а камень годился лишь на грубые стены и фундамент. Поэтому исландцы могли строить свои дома только из дерна. В основе таких домов был деревянный каркас, вдоль которого возводились земляные стены – толстые, хорошо сохраняющие тепло. На каркас шел либо импортный лес, либо плавник – его в достаточных количествах приносили из Сибири морские течения. После обработки и удаления не пригодных для работы частей исландцы получали бревна – как правило, короткие и кривые. Традиционный дерновый хуторской «длинный дом», который был центром повседневной жизни скандинавов эпохи викингов, представлял собой узкую длинную постройку, имеющую в плане форму этакого раздутого прямоугольника – расстояние между стенами в середине дома несколько больше, чем у торцов. Вход прорубался в длинной стене ближе к одному из торцов, над входом делалась отдельная двускатная крыша с небольшим чердачком под ней. Постройка дернового дома проходила в несколько этапов и требовала от строителей большого мастерства и точности. Сначала возводили внешние стены, затем им давали осесть. Внутри стен возводили деревянный каркас и только потом клали крышу. Из позднейших источников известно, что плавник и камни для строительства собирали летом и осенью, а зимой доставляли эти материалы к месту строительства на санях. Кирпичики из дерна – то есть из верхнего слоя почвы, снятого вместе с травой, – нарезали близ места строительства ранним летом. Стены некоторых исландских домов были из камня, но внешне походили на дерновые, поскольку дерн и просто землю запихивали между камней для теплоизоляции и укрепления конструкции. В зависимости от наличного материала использовали по преимуществу либо дерн, либо камни; как правило, строительство собственно дерновых стен было менее трудоемким. Качественно сделанные дерновые стены стояли от 30 до 100 лет, а сами дома часто жили и много дольше. Весь секрет заключался в заботе о постройке – ее приходилось часто чинить, особенно если она страдала от воды. Части стен и крыши нужно было со временем заменять, да и вообще за дерновым домом требовался регулярный уход. Порой на крышу забирались заблудившиеся овцы и даже коровы – там неизменно росла самая сочная трава. С годами трава начинала расти и на внешних стенах, так что постепенно дерновые дома как бы врастали в почву и сливались с пейзажем, напоминая издали небольшие холмы.

«Длинный дом» скандинавов эпохи викингов в Исландии, вид изнутри. Реконструкция,

Интересно описание дома богатого кура (курша) с восточного берега Балтийского моря, куда попали плененные поэт и воин Эгиль и его спутники, которые отправились в Курляндию. Они сумели освободиться и прошли по всему помещению, захватывая оружие и убивая встречных. В доме был чердак, где помещалась спальня хозяина и хранилось много оружия, а также горница, разделенная дощатой перегородкой, по одну сторону которой находилась рига, а по другую в это время шумно пировали хозяева. Этажи дома сообщались между собой запиравшимися дверями-люками в полу. Захватив оружие и спустившись вниз, исландцы обнаружили под полом глубокую яму, где сидели пленники, превращенные в рабов, и освободили их.

Скандинавский хутор эпохи викингов. Исландия. Реконструкция.

Кстати, кроме помещений на своем хуторе хозяева обычно имели еще по два-три помещения вне хутора или подворья. Одно из них – летний сарай на сеттере, т. е. горном пастбище, куда пастухи или сами хозяева отгоняли скот весной и откуда пригоняли его с наступлением холодов. Поскольку сеттеры располагались вдали от жилья, туда приходилось добираться на лошадях. Сарай на сеттере обычно представлял собой хижину из бревен, досок или жердей, не рассчитанную на зимовку; при ней устраивался загон для скота, огороженный жердями и прутьями. Судя по сагам, территории на сеттере, предназначенные под пастбища и для заготовки сена, находились в собственности либо долговременном владении того или иного хозяина. Иногда на сеттере устраивали и более долговременные, прочные помещения, где можно было так же вести хозяйство, как это сделал Скаллагрим в «Саге об Эгиле».

Кстати, в эпоху викингов в Скандинавских странах особый домик в одно помещение ставили для себя тингманы, т. е. постоянные участники народных собраний-тингов, в традиционных местах их проведения. Это помещение было закреплено за построившим его хозяином. Оно было небольшим, состояло из четырех стен, сооруженных из глины, дерна или торфа. Хозяин или посланные им работники на время тинга покрывали эти стены сверху и завешивали изнутри привезенными коврами или тканями; там находились также скамьи для сидения и, возможно, ночного отдыха, ведь тинг нередко продолжался более одного дня. На традиционных местах тинга и торжищ жители разных областей постоянно размещались на определенных участках.

Реконструкция «длинного дома» знатного скандинава эпохи викингов на хуторе «Жердь» в Исландии. Данный «длинный дом» представляет собой классический образец многокомнатных построек, которые стали особенно популярны у исландцев к концу эпохи викингов. Комплекс зданий стоял на пригорке в холмистой внутренней долине, которая к концу X в. была полностью заселена. «Жердь» – средних размеров хутор, подходящий богатому землевладельцу или даже годи; он был заброшен из-за извержения находящегося неподалеку вулкана Гекла, в ходе которого были уничтожены как минимум двадцать подобных хуторов. На плане показана структура внутренних деревянных конструкций.

Исландцы уже к концу XI в. стали возводить «длинные дома». Хутор «Жердь», раскопанный на юге Исландии, является отличным примером «длинного дома» крупного землевладельца или даже годи, здесь с удобствами могли жить более двадцати человек. Фундамент и дерновые стены дома отлично сохранились – в 1104 году хутор был погребен под пеплом и пемзой от извержения вулкана Гекла, первого со времен заселения этой области. «Длинный дом» на хуторе «Жердь» был просторный и удобный – там имелось несколько изолированных комнат, в частности внутренняя уборная. На плане видно, что входная дверь вела в большие сени, так называемую «грязную комнату», где держали мокрую одежду, грязную обувь и инструменты. Часть этой комнаты была отгорожена деревянными перегородками – здесь хранили копченую и сушеную рыбу и мясо (а возможно, и спали тоже). Сама «грязная комната» также отделялась от основной деревянной перегородкой; люди входили снаружи через входную дверь в прихожую, а уж потом через другую дверь в главные покои. Такое внутреннее устройство позволяло защитить главные покои от сквозняков и сохранить в них тепло. Еду в «Жерди» готовили на длинном костре в центре главных покоев. По краю костер был обложен камнями, частично ими было выложено и дно. Как и в более ранних «длинных домах», дым выходил наружу через отверстие в крыше. Крыша, однако, была очень крутая и высокая, так что дым по большей части накапливался в пространстве непосредственно под ней – в результате внизу, где жили и работали люди, было не так дымно. Возможно, в стенах по всей длине у самого основания крыши были также проделаны небольшие отверстия, которые обеспечивали внутреннее освещение наравне с масляными лампами, двумя очагами и отверстием для выхода дыма в крыше. А освещать было что – два «длинных дома», главные покои и жилые покои, соединенные проходом в стене. Общая длина двух «длинных домов», где с относительным комфортом могли разместиться примерно 26 человек, составляла около 30 метров. Вдоль стен с обеих сторон тянулись обычные низкие деревянные скамьи, около полутора метров в ширину. Ели люди, вероятно, на складных столах, которые убирали после еды. В сагах часто упоминается так называемая клеть – спальня хозяина и хозяйки дома, которая запиралась на ночь. Она показана на плане дома в «Жерди» у задней стены; такой комфорт и уединение полагались лишь хозяевам, остальные обходились так. Почти все жители хутора помещались в главных покоях – возможно, на ночь их делили на скамьи для мужчин и скамьи для женщин.

В эпоху викингов скандинавы – владельцы кораблей и лодок, а таких на побережьях региона было абсолютное большинство – имели также корабельные сараи: крытые помещения неподалеку от открытой воды, куда затаскивали суда как на зиму, так и в том случае, если хозяин не собирался пользоваться ими в течение длительного времени. Эти корабельные сараи упоминаются во многих сагах. Умышленный поджог такого сарая, тем более вместе с кораблем, приравнивался к поджогу жилища и сурово наказывался.

Меньший «длинный дом» при хуторе «Жердь», жилые покои в разрезе, вид с торца. Деревянная рама этой пристройки отличается от рамы главных покоев. Здесь внутренние столбы опирались не на грунт, а на поперечные брусья, а те – на продольные брусья, а те – на внешние ряды несущих столбов. Хотя эта пристройка и меньше главного дома, у использованной при ее возведении конструкции имеется значительное преимущество – все внутреннее пространство свободно от преград в виде столбов и перегородок. В целом можно сказать, что возведение хутора «Жердь» обошлось его хозяевам недешево, но зато они получили весьма просторное жилье. Кстати, размеры хутора «Жердь» считаются не более чем средние в сравнении с другими исландскими хуторами, владельцев которых можно было назвать состоятельными людьми эпохи викингов. Так, размеры обшитых досками главных покоев массивного дома хутора «Жердь», со стенами толщиной от 1,3 до 2 м, смотрящего торцом на юго-запад, составляют 12,25 м в длину на 5,85 м в ширину, а с учетом просторных сеней длина увеличивается до 17 м. Наружу вела единственная дверь, которая по исландской традиции размещалась у одного из торцов главного дома. К другому торцу этого дома был пристроен еще один, поменьше, размерами 8 на 4,3 м. Это были жилые покои. В задней длинной стене главных покоев близ торцов были пробиты еще два прохода, которые вели в две пристройки поменьше. Одна из них служила кладовой, другая – отхожим местом. Пол сеней прямо перед дверью, а также проход оттуда в главные покои был выложен плоскими камнями. Нижняя часть стен и пол жилых покоев также прекрасно сохранились. Жилые покои использовались для разных целей. Так, в жилых покоях могли готовить и есть, а также сидеть и беседовать по вечерам. Очаг в жилых покоях «Жерди» представлял собой вырытую в земле неглубокую яму квадратной формы, выложенную камнями, и был много меньше «длинного костра» – очага в главных покоях. Скамьи в жилых покоях были всего 50 см шириной, гораздо уже скамей в главных покоях, и ясно, что на них не спали, а комната, скорее всего, служила парадной столовой. В дальнем ее конце располагалась приподнятая поперечная скамья. Эти поперечные скамьи многократно упоминаются в сагах и других письменных источниках – именно на них сидели и работали женщины. В полном соответствии с этим фактом в жилых покоях «Жерди» были найдены грузики для ткацкого станка, веретена и другие орудия труда ткачих.

На хуторе «Жерди» из двух пристроек поменьше большая представляла собой кладовку для молочных продуктов и съестных припасов. Следы на грунте показывают, что там стояли три огромные деревянные кадки, каждая 1,44 м в диаметре. Все кадки были глубоко вкопаны в землю, с тем чтобы держать их содержимое в холоде. Как правило, в подобных кадках хранили так называемый скир – богатую белками кислую сыворотку, а уже в скире – мясо, которое в нем мариновалось. Хорошо сохранились в «Жерди» и остатки отхожего места. Вдоль боковых стен пристройки шли две сточные канавы, выложенные камнями, а в дальнем от главного дома торце у самого основания стены были сделаны отверстия для удаления нечистот. Размеры отхожего места и длина канав указывают, что им могли одновременно пользоваться много людей – во всей Скандинавии в Средние века поход в уборную был коллективным мероприятием. В «Пряди о Торстейне Морозе» описывается типичная норвежская уборная эпохи викингов, и, как сказано, «в ней вдоль каждой стены могли сидеть по одиннадцать человек». Но поскольку ничего из деревянных деталей отхожего места в «Жерди» не сохранилось, нельзя понять, сидели ли люди на деревянных скамьях, в которых были проделаны отверстия (как в означенной пряди), или же опирались на продольный деревянный брус, установленный над канавой.

В эпоху викингов в Скандинавских странах в условиях кровной мести, междоусобиц, постоянных стычек и настоящих сражений по разным поводам все жилища укрепляли. Те, кто был в состоянии, возводили вокруг хутора целые укрепления, превращая двор в «крепость» (virke), а дом – в «замок» (hus). Обычно хозяином такой крепости был «видный и влиятельный человек», чаще всего конунг. В этом случае сооружали редут со рвом и стеной из необработанного камня, реже вал. Такие сооружения упоминаются во многих сагах. Так, крепость конунга Олава была окружена валом из камней, дерна и бревен, дополнительно укрепленных сверху частоколом из заостренных бревен. Кроме того, перед валом конунг велел вырыть ров. Внутри крепости «он основал торговый посад» и повелел «размечать участки для других дворов и давал их людям, чтобы те там строились», что являлось типичным вариантом организации городского поселения при замке или крепости. Более простые укрепления создавали зажиточные хозяева для защиты от воинственных соседей, разбойников, находников из-за моря; да и сами разбойники сооружали крепости в качестве своего логова. Так, например, ставший разбойником Хёрд возвел подобное укрепление для себя и своей ватаги на острове. Хуторяне, ожидая нападения, укрепляли дом изнутри дополнительными внутренними стенами, с дверями на засовах, замками на дверях своих спален. Повышали прочность крыш, так что на них можно было организовать оборону, а также строили укрепления из бревен. Для того чтобы пробить брешь в оборонительной стене или снести ее, нападающие, в свою очередь, пользовались таранами из бревен, разрушали стены и крыши камнями.

Норвежская реконструкция одной из главных кроватей, найденных на борту осебергского корабля или драккара из Осеберга (норв. Osebergskipet) IX века. Музей культурной истории Университета Осло, Норвегия. Эта кровать длиной 167 см с изголовьем в виде стилизованных фигур животных – один из многих предметов, найденных в Усебергском могильном кургане в Вестфолле (Южная Норвегия) и призванных обеспечить знатной скандинавской особе эпохи викингов комфортабельное путешествие в мир иной. Оригинал слишком пострадал и не подлежал восстановлению, однако была изготовлена точная ее копия; видно, как кровать могли разбирать на части для погрузки на корабль при подготовке к длительным путешествиям. Подобная кровать могла принадлежать лишь зажиточной скандинавской особе эпохи викингов, проживавшей в большом доме, в котором была специально построенная спальня. В раму кровати вставлялся набитый пером и пухом матрас, опиравшийся на горизонтальные деревянные перекладины.

В эпоху викингов в Скандинавских странах не только бедняки и хозяева среднего достатка владели лишь одним хутором, но и многие зажиточные, состоятельные люди, хутор которых был полной чашей. Тот же, кто владел двумя хуторами, считался весьма богатым человеком. Некоторые семьи родовой знати и, разумеется, конунги владели несколькими, подчас многими богатыми хуторами, в некоторых из них возводились большие дома. Однако каменные постройки известны в Норвегии только с XII в., и, например, упоминание в «Саге о Ньяле» о каменной палате с «прекрасным пологом и престолом» является, скорее всего, позднейшей вставкой. Дружинники конунга Олава спали в «большом доме», где находилось место и для гостей, и имелась также обширная палата для решения разных дел.

Кстати, в эпоху викингов бытовые удобства даже в жилищах скандинавской элиты были весьма относительными. Когда в дом состоятельного и именитого скандинавского бонда попала на временное проживание женщина из Ирландии, перевезшая с корабля свои сундуки и «ларчики», она потрясла хозяев постельными принадлежностями. Женщина достала из дорожного сундука «изысканное постельное белье: плотные английские простыни и шелковое покрывало с подкладкой, занавес в локоть шириной и шатер полога… Это все представляло собой огромное богатство, невиданное в тех местах», – заключает сага.

Этот изящный сундук, сделанный из дуба и обитый железными полосами, которые держатся на гвоздях, – еще один предмет домашней обстановки скандинавов эпохи викингов, найденный в Осебергском могильном кургане в Вестфолле (Южная Норвегия). Длина сундука 122 см, высота 41 см; ножки вставляются в отверстия, проделанные в нижней доске. Сундук использовался для хранения различных предметов обихода скандинавов эпохи викингов.

Как уже говорилось, в эпоху викингов в Скандинавских странах хутора и строения в них различались в зависимости от уровня состоятельности владельца. В сагах преобладают рассказы о наиболее заметных людях и семьях, которые обычно относились к состоятельному или чаще богатому и правящему слою скандинавского населения. Лишь изредка, походя, в сагах проскальзывает замечание об одиноко стоящей хижине в одну небольшую комнату, о населяющей ее супружеской паре, которая не имеет земли и живет за счет охоты и собирательства. Поскольку сведения о бедных хуторянах буквально единичны, полнее представить их быт практически невозможно. Если вести речь о скандинавских городах эпохи викингов, то дома скандинавских ремесленников и купцов непременно включали в себя мастерские или склады, а в дальнем конце имелся огороженный загон для содержания кур, гусей и свиней. Во дворе располагались помойка и яма для нечистот. Как в городе, так и на селе рабы и самые бедные люди довольствовались крохотными крытыми соломой хижинами или землянками площадью порой менее 4 кв. м.

Вверху: Поселок скандинавов эпохи викингов. Реконструкция.

Справа: Реконструкция скандинавского города эпохи викингов в Англии в Йорке, где с достоверной точностью воспроизведены пять скандинавских деревянных домов под соломенными крышами, рынок, пристань, лавки ремесленников. Также в музейной экспозиции есть и много подлинных предметов скандинавов эпохи викингов. В IX в. викинги высадились на побережье Северной Англии с целью захватить эту территорию и основать здесь свою колонию. Их внимание привлек берег реки, где сегодня расположен город Йорк; в этом месте находилось поселение англосаксов, а еще раньше римлян. Местоположение городка, обеспечивавшее прекрасную естественную защиту, удобное сухопутное и водное сообщение делали его идеальным опорным пунктом разветвленной торгово-промышленной сети викингов. Так, на развалинах римского города, известного англосаксам как Эофорвик, викинги в 866 г. основали новое поселение под названием Йорвик. Кстати, викинги достаточно легко захватили город Эофорвик, который был лишь частично защищен крепостными стенами, построенными еще римлянами. Однако в 867 г. англосаксы собрались с силами и попытались отбить город у викингов. «Некоторые проникли в город, – писал современный летописец, – и все они были безжалостно истреблены». После захвата и успешной обороны города викинги с присущей им энергией занялись строительством оживленного торгового города. Так со временем Йорвик превратился в один из крупнейших портов Европы и столицу единственного королевства викингов на территории Англии, которому суждено было просуществовать длительное время. Город викингов Йорвик процветал на протяжении более 200 лет, по своим размерам и богатству уступая лишь Лондону, пока Вильгельм Завоеватель не захватил его в 1068 г. Так после завоевания Англии норманнами город викингов Йорвик получил свое современное имя Йорк, самое раннее упоминание которого относится к XIII в. В Средние века Йорк стал основным центром торговли шерстью и северной метрополией Английского королевства

В период с 1976 по 1980 г. отдельные районы Йорка было решено реконструировать. Опасаясь за древнее наследие города, археологи и ученые объединились и основали археологический фонд Йорка; они поставили перед собой задачу провести детальное исследование районов, отведенных под реконструкцию. Их усилия принесли впечатляющие результаты. Под кварталом домов в районе Коппергейт (в переводе со староскандинавского Гончарная улица) работники фонда обнаружили небывалое количество предметов эпохи викингов. В ходе раскопок были найдены 5 тонн костей животных, 230 тысяч черепков и более 15 тысяч отдельных предметов. Примечательно, что накопившиеся органические отходы образовали влажную, кислую среду без доступа кислорода, которая препятствовала разложению. Во влажной почве сохранились развалины деревянных построек, лавок и мастерских. Помимо посуды и железных предметов, которые обычно находили во время раскопок, во влажной почве Коппергейта уцелели также наконечники стрел, ножи, кожаная обувь, изделия из шерсти, шелковый кошель и даже костяной конек для езды по льду; все это в других условиях давно бы сгнило или истлело. Все находки были тщательно измерены и сфотографированы, все найденные предметы специально обработаны. После окончания археологических работ было решено на месте раскопок воссоздать часть древнего города викингов – так и появился Музей викингов в Йорке.

В эпоху викингов в Скандинавии поджог дома, особенно вместе с его обитателями, карался по закону пожизненным изгнанием («Сага о Курином Торире») и конфискацией имущества. Впрочем, судебный процесс по такому поводу далеко не всегда возбуждался, и не только потому, что виновные в этом преступлении могли быть более могущественными людьми, нежели потерпевшие, но и потому, что скандинавы еще долго предпочитали кровную месть публичной судебной процедуре.

Жители скандинавского города Йорвика эпохи викингов. Реконструкция. Йорк, Англия.

Теперь подробней поговорим о скандинавском хуторе эпохи викингов, который являлся не только жилым домом. Так, в Скандинавских странах эпохи викингов от хутора или деревни тропы или дороги вели обычно к берегу (моря, озера, реки), от хутора к хутору, на пастбища, к торжищу-рынку или сезонной ярмарке в определенном, издавна облюбованном месте, к лесу, к капищу, к местному тингу, позднее к христианскому храму. Направление деревенских дорог дает ясное представление об основных хозяйственных и общественных интересах скандинавского населения, в том числе вне своего хутора. Скандинавский хутор был достаточно замкнутой, самодовлеющей хозяйственной единицей. В нем велось натуральное экстенсивное хозяйство, поэтому жизнь его насельников протекала в постоянном и разнообразном труде, в котором все они принимали необходимое участие. И каждый из них знал круг своих хозяйственных прав и обязанностей. Так, в обычное время на хуторах происходила регулярная, привычная смена сна и бодрствования, трапез, активности и покоя, будней и праздников. Вставали рано, во «время, когда встают»– не позднее 6 часов, по необходимости и раньше, а затем напряженная деятельность, направленная на добывание средств к жизни – пищи, одежды, топлива, средств передвижения, оружия, орудий труда и т. д., – продолжалась до самого отхода ко сну, во всяком случае в теплые сезоны. Время исчислялось по природным признакам, а день делился на четверти, например: «четверть дня до полудня» (9 часов), «четверть дня после полудня» (15 часов) и т. д. И весь день был заполнен упорным трудом, в котором хозяева участвовали наряду с работниками. Продолжительность рабочего дня и характер деятельности варьировались в зависимости от времени года, прежде всего теплых и холодных сезонов. В исландских сагах, например, речь обычно идет о зиме и лете. Именно так строился исландский календарь. Тацит писал, что скандинавы счет суток ведут «по ночам». Судя по сагам, в эпоху викингов и сразу после нее этот обычай сохранился, а годы считали по зимам. Такой порядок иследователи объясняют тем, что скандинавы исчисляли ход времени не по более легким, а по самым тяжелым, труднопереносимым периодам дня и года – темным, холодным и опасным; такое исчисление диктовала окружающая их суровая природа: ведь такие периоды надо было благополучно пережить. Подсчеты дней, точнее суток, велись достаточно внимательно, так как этого требовали интересы хозяйственной деятельности, навигации, общественных отношений. Существует понятие «срока», по большей части в связи со сменой сезонов, а также с ритуальными отправлениями и праздниками. Расчеты «сроков» исходили из природных явлений, в том числе расположения звезд. Прекрасные мореходы, скандинавы, конечно, обладали немалыми астрономическими наблюдениями. Издавна фиксировали они солнцестояния, к которым приурочивали главные праздники. На осенний солнцеворот пригоняли овец с летних пастбищ на убой и т. д. В Скандинавских странах эпохи викингов по народному календарю зима начиналась в последнюю субботу перед 28 октября, и первыми зимними днями считались 25–27 октября. Началом лета был последний четверг перед 26 апреля, первыми летними днями считались 21–27 мая. Выделяли также межсезонье, которое начиналось во вторник 22-й недели зимы и продолжалось с 20 по 26 марта. После внедрения христианства в Скандинавских странах в практику вошел церковный календарь с Днями святых, с христианскими праздниками и постами. Недельный или трехдневный пост также служил точкой отсчета дней. Однако и в третьей четверти XIII века высокообразованный скандинав Стурла Тордассон использует старинные народные обозначения времен года, типа: «шесть недель до зимы», время «летом, после середины летних ночей» (midsummer), «дни переезда» и время «после дней переезда» (fardaga, eftir fardaga). Кстати, археологи обнаружили скандинавские календари эпохи викингов, где рунами, вырезанными на палочке из дерева или кости либо на небольшой дощечке и даже на посохе, обозначены дни праздников и другие памятные даты. После крещения скандинавов на календарях появились обозначения времени постов, дней святых и т. д. Один из таких календарей от XIII в., имеющий 20 см в длину, хорошей сохранности был найден в шведском городке (Старом) Лёдёсе. Но есть и более ранние экземпляры таких календарей.

Раскопки скандинавских поселений дают прочную археологическую основу для наших знаний о хозяйстве викингов, а многочисленные исландские саги с их красочными рассказами о сельской жизни являются прекрасным дополнением к ним. Поэтому далее рассмотрим повседневную жизнь скандинавского хутора в эпоху викингов в течение года и в течение дня именно на примере исландского хутора. Итак, в эпоху викингов все исландцы принимали участие в работе на хуторе. Возможно, на скандинавской родине богатые скандинавские землевладельцы и поручали грязную работу рабам и слугам, но в Исландии тяжелая работа первопроходцев уничтожала сословные различия, и в сагах описывается, как даже самые знатные вожди работали на земле, хотя, конечно, при этом не выполняя самую трудоемкую и неквалифицированную работу. Первые поселенцы привезли с собой множество рабов, по большей части пленных из Шотландии, Ирландии и с островов. В то время ряды рабов легко можно было пополнить с помощью покупки или в дополнительных набегах. Скорее всего, к началу XI века рабство еще существовало в Исландии. При этом, однако, было принято освобождать рабов в награду за хорошую работу или позволять рабу зарабатывать деньги, чтобы выкупить свободу. Таким вольноотпущенникам часто давали небольшой участок земли во владениях бывшего хозяина, и они становились арендаторами, хотя нередко им приходилось отчасти зависеть от платы за работу, которую он им давал. Помимо рабов в Исландии было много свободных мужчин и женщин, которые работали батраками на хуторах и получали стол и кров для себя и членов своих семей. Позднее они стали получать законную фиксированную плату, однако неясно, существовала ли эта система в эпоху викингов. Батраков нанимали на год, некоторых для какой-то особой работы, например пастьбы определенного количества коров или овец, а других – просто как работников, которые трудились везде, где требовались рабочие руки. Простую, повседневную работу кузнеца или плотника мог выполнять кто-то из домочадцев, но для более тонкой работы приглашали со стороны ремесленника-специалиста, которому платили за работу определенную сумму.

Крестьянский год начинался, едва сходил снег, и коров выводили из коровников для пастьбы на молодой траве. Исландские месяцы не совпадают с нашими, и это время года, которое считали первым месяцем летней половины года, начиналось в середине апреля. У него было два названия – «Кукушкин месяц» и «Время сева», поскольку это было еще и время пахоты и сева зерновых. В основном речь шла о ячмене и овсе. В некоторых областях с хорошим климатом можно было выращивать и пшеницу, однако рожь на таком дальнем севере не росла. В Исландии также рос дикий колосняк; бедные люди иногда использовали его вместо зерновых, и в Гренландии, где другие зерновые было очень трудно вырастить, его возделывали специально. Применялись плуги двух типов: старинный «ард» без отвала, очень легкий, и более современный «колесный плуг» с отвалом, ножом и колесами, поддерживавшими грядиль. Обычно плуг тащили быки; один человек направлял плуг, а другой шел впереди и погонял быков длинным прутом или останавливал их, если плуг натыкался на камень. После пахоты в землю сеяли зерна и боронили. Помимо этого ранней весной надо было копать торф и рубить лес, чтобы пополнить запасы топлива, а также чинить заборы вокруг полей и лужайки перед домом, так как они могли пострадать от зимней непогоды. Это была нудная, но необходимая работа, поскольку, когда трава вырастала, чтобы получить жизненно необходимый урожай сена, ее следовало беречь от стремившихся брести туда животных. В то же самое время лужайку удобряли навозом, который накопился за зиму в коровниках и овчарнях. Позднее, когда в Исландии исчезли леса, сухой навоз стали использовать вместо топлива, однако в эпоху викингов нужды в этом не было.

В Исландии месяц с середины мая до середины июня назывался или «Временем яиц», или «Временем ягнят в овчарнях». Первое название свидетельствует не о разведении кур, а о собирании яиц диких морских птиц, которые миллионами гнездятся вдоль берегов и на небольших островах в фьордах Исландии. Ягнят отлучали от матерей, овец стригли, и к середине июня уже начинался Великий переход стад на холмы – почти всех коров и овец перегоняли на горные пастбища. Только нескольких животных оставляли внизу, на ферме, чтобы удовлетворять повседневную потребность в молоке. Кстати, в горах у каждого хозяйства была своя пастушья хижина, небольшой домик, в котором многие домочадцы жили летом. Пастухи держали дойных коров и овец рядом с домиком, а другим животным позволяли бродить где угодно. Женщины занимались дойкой и изготовлением молочных продуктов, которые были существенной частью рациона скандинавов: свежего масла и, что гораздо более важно, долго хранившегося масла, которое изготовляли из простокваши и сильно солили; мягкого сыра из свернувшегося молока, а также скира – вкусного домашнего творога. Молоко как таковое пили редко; чаще употребляли сыворотку, свежую или прокипяченную, или пахту. Использовалось не только коровье, но и овечье, и козье молоко. Видимо, период жизни на выгоне был самым веселым и приятным из всего года; именно в его честь назывались конец июня и начало июля: «Месяц на пастбище» или «Месяц Солнца». Так как в это время на основном хуторе было меньше работы, то это оказывалось и лучшее время года для долгих путешествий. В каждой области в середине мая собиралось небольшое местное собрание, или тинг, где улаживали незначительные юридические споры, однако в это сравнительно спокойное время проходил и общеисландский тинг, на который должны были собираться мужчины со всей страны. Каждый зажиточный бонд должен был присутствовать; обычно его сопровождали домочадцы, которые могли оказать ему поддержку во время тяжбы; всем им приходилось проводить вне дома по три и более недели. В середине лета предпринимались и другие путешествия; в это время из Норвегии приходили купеческие корабли, и люди собирались на берегу, чтобы торговать с иноземцами. Молочные продукты привозили на берег на вьючных лошадях и обменивали у прибрежных жителей на сушеную рыбу.

Скандинавская женщина эпохи викингов правит повозкой, изображение на рунном камне, Готланд. В эпоху викингов в Скандинавии летом основным средством передвижения у скандинавов оставались лошади: на них ездили верхом и запрягали в повозки. В погребениях эпохи викингов часто находят упряжь и сбрую – как обычные вещи для ежедневного употребления, так и парадную сбрую скакунов, принадлежащих знатным скандинавам. В искусстве того времени также присутствуют множество изображений всадников. Известно, что в ту эпоху лошади были мельче современных и, судя по всему, имели более толстые шеи и короткие спины. Гобелен из Осеберга и набросок, изображающий заднюю часть лошади на сломанной черепице из Ярлсхофа, свидетельствуют, что хвосты лошадей завязывали в декоративные узлы, хотя на артефактах из других мест хвосты ничем не украшены. Еще один интересный предмет, который в Норвегии часто находят среди упряжи, – погремушки из железных колечек. Погремушки одного вида прилаживали к оглобле, а другие были снабжены крючками, что говорит о том, что они свисали со сбруи или с гривы лошади. Вместе с ними иногда находят маленькие колокольчики.

Во второй половине июля начинался «Месяц заготовки сена». Фактически заготовка продолжалась весь август и часть сентября. От успеха покоса зависело, будет ли у скота достаточно корма следующей зимой, потому этим делом занимались все работоспособные мужчины и женщины. Траву косили не только с лужайки перед домом и огороженных лугов; старались скосить как можно больше и в открытом поле. Траву косили, время от времени перекидывали и ворошили, чтобы высушить, и, наконец, отвозили на хутор на телегах и санях. Как можно большее количество сена помещали на сеновал, а остальное складывали в стога, которые защищали от непогоды с помощью торфа или камыша.

«Длинный дом» скандинавского племенного вождя-ярла эпохи викингов. Реконструкция. Музей викингов Лофотр, Норвегия. Этот дом является самым длинным (83 метра) из когда-либо найденных в Норвегии «длинных домов».

Заготовка сена частично совпадала с жатвой зерновых, по которой конец августа и начало сентября назывались «Месяцем жатвы хлебов». Затем следовал «Осенний месяц», который длился до середины октября. Его считали последним месяцем летней половины года. В это время коров, овец и коз пригоняли с горных пастбищ. Стада могли проделывать многокилометровый путь. Всех животных надо было найти, разобрать по меткам на ушах и отвести в долину – каждое к своему хозяину. Затем крестьянин, исходя из того, сколько скота у него прибавилось, должен был решить, какое количество животных он хочет сохранить в течение зимы; остальных резали, их мясо вялили или солили. Начало зимы в Исландии было подходящим временем для свадеб и других праздников из-за изобилия мяса и эля.

Деревянная богато украшенная резьбой четырехколесная повозка с подобным колыбели каркасом, украшенным на концах человеческими головами, из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.). Хотя Осебергский курган еще в Средние века подвергся разграблению, археологи обнаружили на корабле останки двух женщин высокого социального положения (молодой и старой), деревянную ритуальную повозку, четверо деревянных саней, имевших ритуальное значение. Также в захоронении присутствовали останки 14 лошадей, запряженных в пары, двух волов и трех собак; фрагменты восточных шелковых тканей и даже кости павлина (это свидетельствует об оживленной торговле викингов с Востоком по Волге и Днепру). Скандинавские ученые долгое время пытались связать похороненных на корабле знатных женщин с династией Инглингов и даже называли одну из женщин (старую) Аса, что была матерью Хальвдана Черного и бабушкой первого конунга Норвегии Харальда Прекрасноволосого. Но это только предположения. Кстати, предварительный анализ ДНК указал на то, что младшая из женщин имела гаплогруппу U7, которая практически отсутствует среди европейцев, но нередко встречается на Ближнем Востоке, особенно среди иранцев и пакистанцев. Одно несомненно – старая женщина в захоронении принадлежала к высшему социальному слою скандинавского общества эпохи викингов.

В языческое время это был один из главных праздников в году. Тем не менее оставалось еще много работы. Как и весной, нужно было чинить заборы, на сей раз для того, чтобы оставшийся скот, который все еще пасся на лугах близ фермы, пока позволяла погода, не повредил стога. В то же время стены вокруг полей зерновых ломали, с тем чтобы скот мог пастись на жнивье. Коровники, конюшни и другие хозяйственные постройки нужно было приводить в порядок, последний сезон добычи торфа помогал пополнить запас топлива на зиму. Шесть следующих месяцев были временем для зимних работ. Так как зимой скандинавы больше времени проводили дома, то они в основном занимались изготовлением необходимых в быту и хозяйстве предметов. Чинили инструменты, обрабатывали коровьи и овечьи кожи, оставшиеся после осеннего забоя скота, шили из них одежду, обувь, делали покрывала для кроватей, сбрую и другие полезные вещи. Занимались плотницкими работами, чинили лодки и вырезали бесчисленное множество небольших предметов из дерева, кости или рога.

По прекрасно сохранившейся четырехколесной повозке 5,5 метра длиной из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.) можно судить о колесном сухопутном транспорте скандинавов эпохи викингов. Широкие составные ободья сделаны из дубовых досок. Спицы (по 16 в колесе) вставлены в пазы обода и массивной точеной ступицы. Дощатый кузов имеет полукруглое днище. Повозка богато украшена резьбой в скандинавском (германском) зверином стиле. Кузов повозки съемный, он установлен на прочных полукруглых подставках, их концы также украшены резьбой и имеют форму человеческих голов. Украшенный богатой резьбой корпус повозки был специально сконструирован таким образом, чтобы его можно было снимать с рамы и грузить на корабль. Эта единственная сохранившаяся скандинавская повозка эпохи викингов являлась, судя по роскошной резьбе, церемониальным экипажем. Естественно, у скандинавов в эпоху викингов существовали также повозки и телеги для повседневного пользования, хотя летом дороги могли быть не слишком ровными. Наиболее надежная информация о дорогах эпохи викингов пришла из Швеции XI века (дорога через Хедебю была римской!), хотя, конечно, дороги существовали и в других регионах, и в более раннюю эпоху. Действительно, Снорри Стурлусон говорит, что первые дороги в Швеции построил живший в глубокой древности король по имени Онунд: он, по словам Снорри, расчистил пути через непроходимые леса, болота и горы. Возможно, это всего лишь легенда, однако и в более поздние времена у королей был обычай путешествовать по своим землям. Дороги были нужны и для того, чтобы добраться до основных храмов и мест собраний, а также до центров торговли. Древнейшие дороги, видимо, были естественными тропками вроде тех, что идут по гладким, поросшим травой склонам гор в Швеции. Они практически не нуждались в усовершенствовании; лишь в нескольких местах нужно было положить каменные плиты, чтобы обеспечить безопасный переход через брод. Однако дороги в долинах, которые должны были проходить через леса, по болотистой и глинистой почве, нужно было постоянно поддерживать в подобающем состоянии.

Эскиз фрагмента гобелена из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.), на котором показаны верховые лошади и повозки. Обратите внимание на повозки, содержимое которых покрыто тканью. Не исключено, что и вся повозка была покрыта тентом наподобие фургонов американских поселенцев. Две упряжки ведут люди, которые идут рядом с ними, двумя другими правят один или два человека, сидящие в повозке. Рядом со всеми повозками идут воины, вооруженные копьями, и другие пешие сопровождающие. Судя по всему, это сцена из какого-то мифа или легенды, хотя такие «караваны» могли быть вполне обычным делом на дорогах Скандинавии в эпоху викингов. Фрагменты гобеленов из захоронения в Осеберге являются, несомненно, одними из самых красивых находок, демонстрирующих искусство викингов. Исследования показали, что гобелены были удивительно узкие – от 16 до 20 см. Их точная длина неизвестна. Полагают, что длина может составлять 1–1,5 м (может быть, они были сотканы на ткацком станке, который был обнаружен на самом корабле).

Исландские женщины также занимались сезонными работами: на горных пастбищах они готовили молочные продукты, помогали заготавливать сено и жать урожай, однако у них была еще и другая работа, которой они занимались круглый год: изготовление шерстяных тканей.

Деревянные, богато украшенные резьбой сани, имевшие ритуальное значение, из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.). В Скандинавии эпохи викингов богатый хозяин имел несколько саней, для каждых саней требовалась пара волов либо тягловых лошадей. Кстати, при переездах, даже за море, лошадей зачастую брали с собой на корабль.

Ткани делались не только для домашних нужд, но и на экспорт в Норвегию и Англию. Ткани и кожа были почти единственными товарами, которые в то время можно было экспортировать из Исландии (торговля рыбой началась уже в позднем Средневековье), тогда как самим исландцам требовалось много импортных товаров. Выживание крестьянского хозяйства в основном зависело от коров, однако его процветание (и процветание всей Исландии) обеспечивали овцы. Сначала шерсть расчесывали и очищали от жира, а затем пряли с помощью прялки и веретена. Прялку держали в левой руке, в то время как веретено (на одном конце которого в качестве груза был прикреплен каменный диск– так называемое «грузило») закручивали правой рукой и медленно опускали на пол; шерсть вытягивали и, получив нить, сматывали ее. Этот процесс повторялся до тех пор, пока не получался большой клубок шерсти. Прядением можно было заниматься стоя или на ходу. Судя по всему, скандинавские женщины везде носили с собой прялки. Одна из самых характерных находок при раскопках дома эпохи викингов – множество потерянных или выброшенных грузил.

Ткани изготавливались на вертикальных ткацких станках, прислоненных к стене. Процесс шел сверху вниз. Два ряда нитей основы натягивались с помощью камней. Между ними проводили уток и подбивали его с помощью «меча» – деревянного или из китовой кости, причем положение нитей основы друг относительно друга контролировалось горизонтальными прутьями. Ширина ткани была стандартной, возможно, два локтя, и качество также было стандартным. Отрез ткани (вадамал, некрашеная саржа, которую в основном и изготовляли исландские ткачихи) был альтернативой серебру при расчете цен, штрафов и прочих плат. Другие, более ценные виды ткани производили из крашеной шерсти, часто с орнаментом полосками или узорами. Самой распространенной краской была красная. Ее получали из марены, которая растет в Исландии. Красно-коричневый и фиолетовый цвета можно было получить из некоторых лишайников, а черный – из болотной грязи, обогащенной железом.

Более декоративные узорчатые ткани обычно делали на небольших станках, в результате чего получались узкие полоски. Еще более узкие полоски, подходившие для отделки края одежды или использования в качестве головных лент, изготовлялись с помощью плетения на особом станке, который до сих пор используется во всей Скандинавии. Нити основы пропускают через дырочки в четырех углах небольшой квадратной пластинки из дерева или кости и, меняя положение нитей, получают разные узоры. Такого типа станок с 52 пластинками, готовыми к использованию, был обнаружен в погребении на корабле в Усеберге. Многие прекрасные образцы подобного плетения были обнаружены в шведских погребениях в Бирке: они сохранились благодаря вплетенным в них серебряным и золотым нитям. В Норвегии известны и другие образцы. В сагах часто упоминаются декоративная отделка и ленты; иногда очевидно, что ленты привозили из-за границы, а не ткали дома, в Исландии, но, наверное, так было не всегда.

Практиковались и различные типы шитья. Женщины викингов умели вышивать шерстью, импортным шелком, а также серебряными нитями. Было высказано предположение, что серебряные нити втыкали прямо в материал без использования иглы и протягивали с помощью маленьких щипчиков, которые часто находят наряду с ножницами и коробочкой для иголок в женских погребениях. Существовала простая разновидность кружев, которые изготовляли, переплетая нитки костяными иголками. Широко распространенным ремеслом, до сих пор сохранившимся в Норвегии, было изготовление узорчатых лент, обшлагов и отделки с помощью спранга – чего-то вроде вязания с помощью деревянных иголок, которое заканчивалось узлами.

Искусство и функциональность причудливо слились воедино в этом изделии – пластинке из китового уса, украшенной резными головами лошадей. Норвегия, IX век. Пластинка принадлежала, вероятно, скандинавской женщине эпохи викингов из богатой семьи и использовалась для нанесения складок на сырое белье, которое особым образом оборачивали вокруг пластинки и натягивали. После чего брали стеклянный шарик и разглаживали швы.

Точно так же, как викингов зачастую хоронили с инструментами и оружием, могилы женщин, особенно в Норвегии, содержат принадлежности для прядения и ткачества – прялки и веретена, небольшие ткацкие станки, «мечи», гребни для шерсти, чесалки для льна, ножницы разных размеров, щипчики, коробки для иголок и большие костяные иголки. Находят также уплощенные стеклянные шарики, дно которых часто носит следы огня; предполагают, что их использовали в качестве гладила, чтобы заглаживать швы и плиссировать льняные ткани. Более загадочно выглядят большие пластинки из китовой кости, слегка сужающиеся к концу, широкий конец которых зачастую украшен головами зверей. Возможно, это были катки для белья: подобные вещи, только деревянные, использовали до недавних времен в Голландии и Скандинавии: после стирки мокрую одежду оборачивали вокруг деревянной «скалки» и прокатывали туда-сюда по доске, которую держали за ручку с головой животного на широком конце.

А может быть, это гладильные доски, которые использовали вместе со стеклянными гладилами.

Помимо прядения и ткачества, другой основной задачей скандинавской женщины были приготовление и подача на стол еды. У скандинавов в течение дня было два главных приема пищи: один – рано утром, видимо, около восьми или девяти утра, когда мужчины уже успели поработать часа два; другой – вечером, в конце рабочего дня, около семи или восьми. Время могло быть различным в зависимости от местных обычаев и времени года. Можно предположить, что и в течение дня существовали короткие перерывы, чтобы отдохнуть и перекусить, хотя когда именно – мы не знаем. Рацион скандинавов в эпоху викингов был весьма многообразен: мясо животных, птиц, а также рыба в вареном, жареном, копченом и вяленом виде; приготовленные различными способами птичьи яйца, съедобные моллюски и растительные морепродукты, грибы. Важнейшую роль в системе питания играли сливочное масло и сыры. Приправами к кушаньям служили лук, тмин, горчица, хрен. Присутствовали в «меню» скандинавов также каши (простая и молочная) и печенные из ячменной и ржаной муки лепешки и хлеб.

Роль десерта выполняли подслащенные медом дикие яблоки, лесные орехи и ягоды. Сопровождающими пищу напитками были цельное и кислое молоко, два сорта пива – «ol» (легкое) и «bjor» (крепкое), ягодная или плодовая брага, медовуха (напиток из сброженного меда), эль, изредка заморские вина, которые являлись очень ценным предметом роскоши.

Дошедшая до нас кухонная посуда эпохи викингов сделана из металла или стеатита (мыльного камня). Стеатит – очень полезный материал, его легко резать и придавать ему нужную форму; он огнеупорен. В Норвегии, на Оркнейских и Шетландских островах, а также в Гренландии есть естественные месторождения стеатита, но в Исландии они отсутствуют, поэтому сосуды из этого камня приходилось импортировать. Как железо, так и стеатит использовали для изготовления горшков и котлов размером до 45 см в поперечнике с ушками или петлями, чтобы вставлять в них железную ручку и подвешивать на цепях над огнем. Существовали также чашки, ложки, блюдца, сковородки и вертела; все это могло быть как железным, так и из стеатита. Керамикой почти не пользовались, и все, что было найдено в Исландии, видимо, импортировали с континента.

И конечно же, существовало множество сосудов из дерева или кожи. В тех редких случаях, когда состав почвы способствует сохранности в погребениях деревянных предметов (например, в норвежских погребениях на кораблях), разнообразие и то мастерство, с которым они изготовлены, просто поражают. Такие сосуды годились скорее для хранения или подачи еды, чем для готовки, хотя некоторые методы приготовления (например, медленное подогревание в углях) годились и для деревянной посуды: говорят, что над огнем можно подвесить и кожаный мешок и, пока его содержимое остается влажным, он не загорится.

Очаги эпохи викингов свидетельствуют о том, что в ту пору пищу готовили множеством способов. Безусловно, мясо можно было пожарить на вертеле или испечь в глубокой яме, наполненной раскаленными углями и прикрытой землей (такой способ годился и для хлеба). Часто в длинных открытых очагах у одного конца была плоская каменная плита, которая должна была сильно разогреваться, – идеальное место для того, чтобы печь хлеб и овсяные лепешки, а также чтобы медленно тушить мясо. В кухне в самом старом доме в Ярлсхофе был как открытый очаг, так и каменная печь, частично встроенная в стену. Ею пользовались так: небольшие камни раскаляли докрасна на открытом огне, потом по наклонной каменной плите закатывали в печь и покрывали свежей влажной травой. Сверху ставили еду, защищенную дополнительным слоем травы, и покрывали еще одним слоем раскаленных камней. В Ярлсхофе так в основном готовили рыбу: в печи нашли кости морской щуки, сайды и трески.

Часто утверждалось, что кучи небольших расколовшихся в огне камней, которые обычно находят у домов викингов, свидетельствуют об использовании примитивного способа кипячения жидкостей в деревянных сосудах путем добавления туда раскаленных камней, и в сагах действительно есть намеки на это. Тем не менее данные из Ярлс-хофа и некоторых других мест Шотландии заставляют предположить, что камни были расколоты специально (их подогревали и лили на них холодную воду) просто для того, чтобы получить камни нужного размера. Они кучей лежали у двери кухни, готовые для использования в яме для жарки или в печи, подобной вышеописанной.

Семья завтракала и обедала в главной комнате. Здесь на приподнятом полу, который образовывал платформу вдоль каждой стены, стояли разные низкие скамейки и стулья. В богатых домах сиденья покрывали тканями, а пол застилали соломой или камышом. Можно было сидеть и прямо на полу: исследования исландских скелетов показали, что женщины чаще сидели на корточках, чем прямо. Два почетных места находились в центре комнаты друг против друга по обеим сторонам от очага и между четырьмя наиболее богато украшенными резьбой столбами, поддерживавшими крышу, так называемыми «тронными столбами». Два почетных сиденья представляли собой украшенные резьбой кресла-скамьи; каждое из них было достаточно широким, чтобы на нем могли усесться два человека. Первое было предназначено для хозяина и хозяйки дома, второе – для самых почетных гостей. Остальные домочадцы, в том числе слуги, сидели двумя рядами вдоль стен комнаты, причем места ближе к центру считались более почетными, чем дальние. Небольшие низенькие столики – просто доски на козлах – приносили в комнату прямо перед едой и ставили перед обедающими.

Кухонная утварь из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.). Большую кадушку использовали наверняка для хранения засоленной и прокопченной рыбы, свинины или говядины. Два длинных корыта рядом с ней служили для замеса теста, а на деревянной доске подавали мясо, которое резали лежащим на ней ножом. Обратите особое внимание на большую бадью с ручкой – это так называемое «Ведро Будды». После тщательного исследования Осебергский корабль поставил перед учеными множество вопросов, на которые пока не найдено удовлетворительных ответов. И прежде всего это касается именно «Ведра Будды», найденного на корабле викингов IX в. Ведро, сделанное из тиса высотой 36 см, диаметром дна 32 см, диаметром на ободе 26 см, скрепленное по окружности тремя бронзовыми обручами, которое получило такое название, имеет две одинаковые бронзовые фигурки человека, сидящие в позе лотоса. Они размещены на верхнем краю ведра, их плоские головы формируют пазы, в которых вращается ручка. Лицо человека с закрытыми глазами и выражением глубокого погружения в медитацию заставляет подумать о типичных изображениях Будды из Азии. Украшения на груди медитирующего человека в виде выемчатой красно-желтой эмали, у четырех свастик обычная для буддизма форма, символизирующая удачу, благополучие. Первоначально думали, что «Будда» – намек на торговые отношения скандинавов со странами Азии, но в последнее время бытует теория, что фигурки эти представляют собой изображения кельтского божества Кернунна (галльск. – лат. Cernunnos, что конвенционно переводится как «Рогатый [Бог]», встречается также написание «Цернунн»). Известно более полусотни изображений римской поры, так или иначе связываемых с Кернунном. Большая их часть происходит с северо-востока Франции. Кстати, наиболее характерными чертами его иконографии были как раз «буддийская поза» со скрещенными ногами. Так, на котле из Гундеструпа бог Кернунн сидит в позе лотоса, и его окружают дикие животные: лев, олень и кабан. В одной руке у него ожерелье воина – торквес, ну а в другой руке он держит змею, которая является символом власти. Кернунн – самый колоритный бог кельтов, который не поддался влиянию римской ассимиляции. Поэтому исследователи считают, что «Ведро Будды» было сделано в VIII в. в Ирландии либо в Шотландии, а в Норвегию попало как трофей викингов.

Еду подавали в деревянных чашках и мисках. Их разносили служанки, которые также должны были наполнять пивные кружки и рога для питья; если за столом были гости, хозяйка дома и ее дочери могли сами им прислуживать. Ели ложками, ножами и пальцами; вилки еще были неизвестны.

Когда обед заканчивался, столы разбирали и уносили. Некоторое время люди сидели у огня, занимаясь домашней работой и беседуя. Затем начинали стелить постели. В домах с только одной большой комнатой постель раскладывали на том же самом приподнятом полу, где стояли скамьи, хотя в более сложно устроенных длинных домах от общей комнаты отгораживали спальню, где постели были расстелены постоянно. Иногда кое-кто из домочадцев спал и в кухне. Комната с поднятыми полами зачастую была разделена низенькими стенками, идущими от стены к столбам, так что постели могли располагаться в таких похожих на коробку отсеках. В Скалакоте на поднятых полах были обнаружены ряды камней, которые могли выполнять именно эту функцию. Постель, которую на день скатывали и убирали с глаз подальше, состояла из матраса, набитого соломой или сеном, подушек и одеял, набитых перьями, пледов, а вероятно, и шкур, которыми можно было прикрыть все это сверху. Кстати, в сагах часто упоминаются своего рода альковы, пристроенные к стене и полностью закрытые деревянными панелями и запирающимися дверьми; фактически это были маленькие спальни для главных членов семьи. Обычно их сооружали в одном из концов главной комнаты, но иногда они находились в какой-либо из меньших комнат. За перегородками, отгораживавшими угол «прихожей» в Стёнге, вполне мог прятаться такой спальный шкаф.

Итак, в эпоху викингов главным занятием скандинавских женщин, особенно в холодные и темные сезоны, зимами помимо достаточно трудоемкого приготовления пищи было прядение шерсти, льна и конопли, ткачество, пошив одежды и белья из полотна и домашней грубой шерсти, вязание, плетение, а также украшение одежды вышивкой, плетением, декоративными вставками, плетение циновок.

Фигурка «Будды» на деревянной бадье из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге. (Норвегия, IX в.)

Деревянная посуда скандинавов эпохи викингов. Норвегия, IX в.

В целом можно сказать, что домашние ремесла в Скандинавских странах в эпоху викингов, как и в крестьянском быту всей Европы, были необходимым, непременным занятием в сельских усадьбах. Вечерами скандинавы работали при огне очага, лучинах, а более богатые– при факелах или сальных свечах. Отапливали только жилое помещение– дровами, в безлесных местностях хворостом, но главным образом торфом. С наступлением весны работы переносились на воздух: начинался сезон сельскохозяйственных работ, мореплавания и морских промыслов, резко увеличивалось число поездок. Выгоняли на луга и перегоняли на горные пастбища скот, обрабатывали землю и т. д. Впрочем, скандинавы, прежде всего мужчины, не сидели все время дома и зимами, они были привычны к холоду, к физическим неудобствам и лишениям. Для передвижения по снегу использовали сани, короткие лыжи, по льду – особые подошвы с шипами. В целом можно сказать, что скандинавы эпохи викингов не отделяли себя от природы, они были теснейшим образом связаны, спаяны с ней и не только подчинялись ее циклам и явлениям, но и использовали их. Поэтому нет ничего удивительного в том, что при всей своей суровости и воинственности скандинавы эпохи викингов любили со вкусом отдохнуть от работы, пообщаться и развлечься. Вот как об этом повествуют саги: «Зимой часто устраивали пиры, и рассказывали саги, и занимались многим другим, что придает веселье домашней жизни». Действительно, в эпоху викингов в скандинавском обществе в качестве одного из способов интересного общения был обычай гостеприимства. В ту пору считалось долгом чести оказать гостеприимство путнику, которого следовало вначале накормить, предоставить ночлег на хуторе и по возможности расспросить, узнав заодно и новости. Часто на хуторе оставались ночевать заблудившиеся или припозднившиеся путники.

Деревянная посуда скандинавов эпохи викингов. Норвегия, IX в.

На долгое время, например на всю зиму, могли остаться те, кто не успел уехать в осеннюю навигацию или претерпел бедствие на море. Правда, надо сказать, что чужих людей, тем более чужеземцев, скандинавы принимали на зимовку в свой хутор не очень охотно и часто за какую-то плату. Приезжему человеку следовало строго соблюдать законы и обычаи страны, а также правила данного хутора. Кроме того, ему ставили определенные условия, например, спать и столоваться отдельно от хозяев. С другой стороны, такие путники своими рассказами, участием в играх и забавах помогали скоротать скандинавам длинную зиму. Так, например, в «Саге о Гисли» рассказывается о побирушках, которых принимали «в гостином доме», но иногда кого-то из них приглашали даже в домашние покои, чтобы «развлечься его рассказами». Скандинавский этикет требовал спросить у заночевавшего званого или незваного гостя или гостей, хорошо ли прошла ночь; причем этот обычай равно действовал и в доме бонда, и во дворце конунга. В сагах часто упоминается, что хозяева и гости соблюдали своего рода «табель о рангах». Так, в «Саге о Курином Торире» говорится: «Торкель не хотел принимать ночлег от рабов – знатных гостей должен встречать и приглашать хозяин». Кстати, когда честность и намерения пришедшего на хутор человека вызывали обоснованные подозрения, ему отказывали в приюте, что порой не оставалось неотомщенным.

Богато украшенный скандинавский рог для питья эпохи викингов. Исландия.

В целом можно сказать, что скандинавы эпохи викингов вообще любили побеседовать и попировать с друзьями и гостями. Пирами праздновались дни жертвоприношений богам; то же было при начале зимы после жатвы; по приезде с морских набегов, в самые короткие дни, в знак радости возврата солнца; в исходе зимы, чтобы в ожидании близкого лета пить за победы. Это было урочное время в году для пиров. Тогда они пировали поочередно друг у друга: «Для мужчин веселье, – говорит сага, – когда они пируют большим обществом». Поэтому неудивительно, что у скандинавов повсеместно было принято гостевание. В вечер накануне Нового года «люди по древнему обычаю» варили брагу и подносили ее домочадцам и гостям в «питьевых горшках». В случае какого-либо торжества в зажиточных и особенно богатых хуторах было принято приглашать на гостевание родичей, друзей, нужных людей – на срок две недели и более, а в некоторых случаях на целую зиму или на все лето, причем с целой свитой из нескольких десятков человек. Гостевали и на праздник дис – богинь плодородия, и по другим поводам.

Навещали друг друга родичи и свояки, получали приглашение погостить и принять участие в застолье друзья, соседи, добрые знакомые. По обычному приглашению в гости полагалось приезжать на «три ночи» (как говорилось выше, скандинавы отсчитывали сутки по числу ночей, а годы – по числу зим, т. е. по самым тяжелым и опасным временам суток и года). Приезжали с сопровождающими, с членами семьи или спутниками из числа челяди и соседей. В Скандинавии эпохи викингов длительные гостевания зависели от погоды. Так, во второй половине октября, с началом так называемых «зимних ночей» разъезды были затруднены плохими погодными условиями, поэтому гостевания растягивались до полугода (между сезонами мореплавания), в крайних случаях– по году. Правда, надо сказать, что и обычное гостевание в три дня обходилось хозяевам недешево, так как скандинавы не скупились на кушанья и все, что было лучшего в доме, подавали самое свежее и вкусное: мясо, рыбу, хорошее крепкое пиво. Но иногда угощение на столах хозяев было вполне обычным и состояло из кислого молока, похлебки, каши, хлеба, браги, пива. Могли подать и мясо. На таких встречах во время застолья пили за предков и богов. Кстати, обычаев пить в Скандинавии было много: Einmenning – питье в одиночку, когда каждый один выпивал свой кубок; Twimenning, когда двое мужчин или мужчина с женщиной пили из одного кубка; Hwirfingsdryckia– круговая, когда бокал обходил все общество; Sweitardryckia назывался обычай викингов пить всем вместе за отдельным столом; Witishorn – карательный кубок, осушал нарушитель законов пирующего общества. Питье оживляло все сходбища и пиры; играть свадьбу, собирать поминки на древнем скандинавском языке называлось «пить свадьбу, пить поминки». Состязание в том, кто больше выпьет, не имело ничего необыкновенного в их пировых обществах. Славные борцы в таком бою, однако ж они иногда уступали силе хмельного, и опьянение с его обыкновенными последствиями было нередким делом. Поэтому так много предупреждений насчет губительных последсвий пьянства встречается в сагах. Так, например, в «Речи Высокого» говорится:

Нету в путидрагоценней ноши,чем мудрость житейская,хуже нельзяв путь запастись,чем пивом опиться.Меньше от пива пользы бывает,чем думают многие;чем больше ты пьешь,тем меньше покорентвой разум тебе.Цапля забвеньявьется над миром,рассудок крадет;крылья той птицыменя приковалив доме у Гуннлед.Пьяным я был,слишком напилсяу мудрого Фьялара;но лучшее в пиве —что хмель от негоисчезает бесследно.

А вот такие советы-предостережения дает Брюнхильд любезному Сигурду:

А вот и шестой от Брюнхильды совет:Хоть часто безумные речи меж вамиВедутся за кубком разгульных бесед,Но ты с отягченными хмелем друзьямиНе ссорься: у многих отважных бойцовВесь ум отнимало разгулье пиров.Шум да пьянство многим принесло душевное горе.Иным причинило смерть, других ввело в беду:Мало ли каких мучений для человека.

Шум да пьянство многим принесло душевное горе. Иным причинило смерть, других ввело в беду: Мало ли каких мучений для человека.

Сюда принадлежит также древняя исландская поговорка: «Если входит пиво, уходит рассудок», потому что «часто, – прибавляет сага, – человек в пьяном виде говорит много безумного, чего никак не исполнить ему, когда протрезвеет».

Заботливое угощение гостей составляло требование древнего гостеприимства. Скандинавские зажиточные бонды и вожди любили показать свою значимость и богатство пышными пирами, которые, как уже говорилось, могли продолжаться несколько дней. На расставанье гостям дарили подарки в отплату за беспокойство в дороге и на память о радушии и гостеприимстве хозяев.

На этом фрагменте гобелена из Байё показан пир знатных норманнов восседающих за одним столом с Вильгельмом Завоевателем и его двумя единоутробными братьями – епископом Одо и Робертом, графом Мортена, которые с достоинством сидят по обе стороны от герцога.

В целом можно сказать о древних скандинавах, что они охотно и щедро разделяли с друзьями богатство и добычу морских набегов. Они жили полной силы жизнью, их правилом было: «Мужество лучше отчаяния, веселость лучше горевания в каких бы то ни было случаях». Им нравились веселье, шум, радость. «Отчего гости так скромны и молчаливы? – спрашивал норвежский конунг, Эйстейн, когда в один вечер все сидели за столом молча, потому что пиво было нехорошо. – На пирушке, – продолжал он, – принято быть веселым; придумаем какую-нибудь потеху и развеселимся. Приличнее всего, – сказал он брату, конунгу Сигурду, – начать это с нас, братьев».

Кстати, общественные развлечения случались скандинавам не каждый день: на то было положенное время. Тем праздничнее были их собрания, поддерживавшие любовь к общежитию и имущественной образованности: тогда они вполне предавались веселью и обыкновенно долго просиживали за кубком в шумных разговорах. В сагах редко описываются праздники и пиры без такого присловья: «Не было недостатка ни в веселье, ни в забавах, ни в другом удовольствии». Музыка и пляски также входили в число известных развлечений скандинавов. Еще при Инглингах упоминаются арфисты, которые вместе с другими музыкантами оживляли веселье пиров при дворе Олава Скет-конунга. «Сладкие звуки арфы» упоминаются во многих сагах. Также скандинавы эпохи викингов очень ценили содержательную, умную, неторопливую беседу, которая составляла одну из самых привлекательных сторон гостевания и нашла отражение в стихах скальдов. Очень высоко ценилась и скальдическая поэзия. Вечерами, особенно зимними, собираясь у домашнего очага и занимаясь какими-то ручными работами, скандинавы могли по многу раз слушать истории о богах и героях, героические песни и саги. Особенный интерес вызывали повествования, в которых фигурировали предки хозяев, их соседи и знакомые. Этот интерес послужил условием сохранения скандинавского фольклора в течение веков.

У скандинавов эпохи викингов особой популярностью пользовались такие спортивные занятия и состязания, как бег, борьба, катание на коньках и лыжах, охота и т. п. Скандинавы очень любили игры – от шуточного перебрасывания комьями дерна, снега до игры в мяч «командами». Также они любили и настольные игры, такие, как шашки, шахматы и кости – так называемые тавлеи, т. е. «игры на досках», которые были распространены в Скандинавии так же, как и во всей Западной Европе. Фигурки скандинавы вырезали из дерева или кости. Расположению фигур нередко придавался сакральный смысл, почему церковь и считала эти игры языческим занятием. Средневековые шахматы (кватра или шатрандж) являлись развлечением преимущественно высших слоев скандинавского общества. Шашки были снабжены шпонками, чтобы втыкать их в доску стола, благодаря чему они не скользили по столешнице. Тавлеи включали также игры в кости. При этом особое значение придавалось «голи» (единице) и «чеке» – двойке. Бросали два кубика сразу; большой неудачей считалось, если одновременно выпадали единица и двойка. В результате сочетание слов «голь» и «чека» приобрело переносный смысл, как большая неудача вообще. Тацит отмечал, что игра в кости, распространенная в обществе скандинавов, была очень азартной, так что иногда игроки проигрывали даже свою свободу. Однако саги таких сведений не содержат; возможно, в эпоху викингов северные германцы стали уже намного расчетливее либо статус раба как-то изменился. Во всяком случае, в сагах сведений об игре в кости меньше, чем об игре в шашки и шахматы. Но если игры в шашки, шахматы и кости, при всей их занимательности и азартности, были играми настольными, то игра в мяч у скандинавов была серьезным физическим упражнением, которое обставлялось особыми правилами и ритуалами и, кроме того, требовало подготовки. Судя по «Саге об Эгиле» и «Саге о Гуннлауге», игра в мяч была чем-то вроде лапты, причем взрослые и дети играли отдельно, своими командами. В «Саге об Эгиле» об одной такой игре рассказывается следующее: «Тогда любили игру в мяч… Как-то в начале зимы была многолюдная игра в мяч на поле у реки Хвиты. Сюда собрались люди со всей округи. Поехали на игру и многие домочадцы Скаллагрима», в том числе семилетний Эгиль, его сын. «Когда они приехали на место, там уже расставляли людей для игры. Собралось также много мальчишек, и они устроили себе игру отдельно». Конфликт, который начался с детского соперничества и драки, перешел на взрослых и стал началом раздоров и целой серии убийств. Еще один рассказ об игре в мяч находим в «Саге о людях с Песчаного Берега»: «У жителей Широкого Залива был обычай устраивать в канун наступления зимы игры в мяч», на которые съезжались люди со всего края. Игры устраивали в традиционном месте – на Поле Игровых Палат, название которого произошло оттого, что приезжающие строили там временные помещения для ночевки (то же самое делали, вероятно, и вокруг поля у реки Хвиты). Возводили большие «палаты», где игроки жили по полмесяца и более. Играла в основном молодежь, причем известных силачей из игры исключали. Рассказ об игре в мяч есть и в «Саге о Греттире», где речь идет также о развлечении молодежи. Осенью множество молодых людей отовсюду собиралось на Озеро Среднего Фьорда, где было «превосходное веселье». Подбирали игроков, равных по силе, и составлялись пары. Сражались при помощи биты. Атли уговорил 14-летнего Греттира пойти на эти игры. Веселье и там переросло в драку. Проигравший свою партию Греттир пообещал со временем отомстить сопернику, сопроводив угрозу замечанием: «Только раб мстит сразу, а трус – никогда». Также в сагах упоминаются игра в мяч на льду тростникового озерка («Сага о Гисли»), изготовленные из рога биты для игр в мяч, а также то, что играли не просто жестко, а грубо и жестоко, так что дело доходило до смертоубийства.

В эпоху викингов у скандинавов были также популярны состязания под общим названием «игры со шкурой», где отдельные игроки или команды соперничали в перетягивании шкуры или другого подходящего предмета из кожи. А во время публичных праздников у скандинавов особой популярностью пользовалась борьба. Выглядело это так. Создавались две команды, которые выстраивались друг против друга. Бились попарно, состязаясь в силе и ловкости. Результат определялся по числу победителей в каждой команде. Устраивали и одиночные состязания, когда, согласно принятым правилам, боровшимся следовало снимать плащи.

Еще одним азартным развлечением скандинавов было «стравливание лошадей», или бой коней, которых длинными палками заставляли биться между собой. Для этой забавы использовали, вероятно, верховых или боевых, специально обученных коней. В «Саге о Торстейне Битом» рассказывается, как однажды устроили бой коней, которых, как обычно, подгоняли «шестами». Конь Торда плохо кусался. Тогда, разозлившись, Торд, который проигрывал, ударил своего соперника Торстейна в бровь, за что Торстейна прозвали Битый. После этого схватка лошадей перешла в столкновение между их владельцами. Кстати, судя по «Саге об исландцах», в XIII веке на конские бои зрителей созывали в воскресенье, если в этот день не было тинга или христианского праздника. Все эти игры и состязания привлекали множество зрителей, они бились об заклад, азартно и шумно болея за ту или иную сторону, так что обстановка обычно сильно накалялась.

Как уже говорилось выше, важное место в жизни скандинавов эпохи викингов занимали различные праздники, или, как их называли, «высокие дни жизни». Их обычно устраивали по случаю сватовства и свадьбы, рождения детей и наделения их именем, тризны по покойному родичу или другу, а после принятия христианства – также крещения и похорон. Поводом для торжества были регулярные религиозные действа – языческие жертвоприношения, а позднее христианские праздники, которые проводились в привычные для религиозных празднеств дни. Все эти обряды, с их традиционными ритуалами, носили публичный характер, т. е. сопровождались большими сборищами людей, угощением и преподнесением даров. Также серьезным делом для самостоятельных владельцев хуторов, как знати, так и полноправных бондов, было участие в народных собраниях-тингах. Выезд на тинг обставлялся торжественно. Хозяин гарда ехал в сопровождении свиты из обитателей его двора и охранников, а в случае предстоящего ему судебного разбирательства – со всеми «своими людьми». Часто он брал с собой детей: мальчиков – чтобы те учились вести себя на публике в соответствии с принятыми обычаями, дочерей-невест – чтобы, показав их съехавшимся людям, найти подходящих женихов. И наконец, хозяева хуторов немало разъезжали в связи со своими делами по родной стране, а нередко и по сопредельным странам. В целом можно сказать, что скандинавы эпохи викингов, прежде всего бонды-мужчины, постоянно вели очень активную жизнь, не только трудовую, но и общественную, принимая участие в тингах, гостеваниях, интенсивно общаясь между собой на различных сборищах и по самым разным поводам, дружа или сражаясь.

Скандинавские миниатюрные фигурки, так называемые «хнефи» (hnefi), из набора игры «хнефатафль» эпохи викингов. Национальный музей Исландии. Рейкьявик. Долгими зимними вечерами скандинавы эпохи викингов играли в настольные игры, такие, как «хнефатафл» (hnefatafl), представлявший собой предтечу шахмат на севере. «Хнефатафл» – скандинавская настольная игра. Первые упоминания относятся к III в. н. э. Впоследствии викинги завезли ее в Гренландию, Исландию, Уэльс, Британию и, возможно, на Русь. Изначально игра называлась «tafl» (др. – исл. стол, доска), однако к концу эпохи викингов ее стали называть «Hnefatafl», в отличие от «Skáktafl» (шахматы), «Kvatrutafl» (нарды) и «Halatafl» (куры и лисы). «Хнефатафл» упоминается в «Саге об оркнейцах», «Саге о Хервёр и Хейдреке» и других сохранившихся до наших дней произведениях. Все упоминания свидетельствуют о важности этой игры для скандинавов эпохи викингов, а ярл Оркнейских островов Рёгнвальд Кале Кольссон ставит умение играть в «Хнефатафл» на первое место в списке своих достоинств. «Хнефатафл» (иначе тафл) и другие подобные игры игрались на досках с нечетным количеством клеток размером от 7x7 до 19x19. Обычно деревянные доски часто имели отверстия в центре каждой клетки, куда вставлялись фишки со штырем, для удобства хранения и перевозки. Часто доски имели выделенные места для начальной расстановки фигур. Игра иногда игралась с кубиком, который показывал максимальное расстояние, на которое можно переместить фишку, или может ли игрок двигать фишку (чет – двигает, нечет – не двигает). Королевская фишка называется «Hnefi» («кулак»). Король выделяется своим размером. Фишки делались из рога, кости, стекла, дерева, янтаря, камней и других материалов. В целом можно сказать, что игра «Хнефатафл» (иначе тафл) чем-то похожа на шахматы. Игровые фишки символизировали собой воинов двух противоборствующих сторон. Игровое поле имело размер 9 на 9 клеток. На его центральной клетке устанавливалась особая фишка – король. Вокруг него становились 8 защитников, которые должны были не только охранять своего предводителя от 16 нападавших, но и помочь ему вырваться из окружения врагов и покинуть поле боя. Хотя кажется, что у защищающейся стороны просто нет шансов устоять перед вдвое превосходящим противником, правила игры, которые удалось реконструировать, построены так, что обе стороны имеют равные шансы на победу. Нападающих больше – но именно поэтому им сложнее не мешать друг другу на ограниченном пространстве поля боя. Защитники проигрывают числом – но и задача их заключается не в уничтожении противника, а в спасении короля. И лишь острое внимание, точная логика и верный тактический расчет, а вовсе не выбор стороны, приносили одному из игроков победу.

В наше время путем подробного изучения различных источников, будь то археологические раскопки поселений, захоронений викингов или саги и хроники Средневековья, мы можем составить некое представление о внешнем облике, одежде и образе жизни скандинавов эпохи викингов. Так, например, франкский поэт IX века Гельмольд Нигель, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к скандинавам, отмечая, что те «живы, поворотливы и храбры до излишества», не забыл помянуть и о таких достоинствах скандинавских мужчин, как «высокий рост, красота лица и благородство движений». Столь завидные внешние данные выгодно подчеркивала свойственная скандинавам чистоплотность – явление в те времена весьма редкостное для Западной Европы. Причем дело не ограничивалось традиционными омовениями в бане по субботам с обязательной сменой нательной одежды. Состояние обнаруженных в погребениях эпохи викингов зубов скандинавов убедительно свидетельствует о тщательном уходе за ними. Также стало известно, что в среднем рост скандинавов эпохи викингов был несколько меньше, чем рост человека в наши дни. Так, рост скандинавских мужчин эпохи викингов составлял 172 см, а рост скандинавских женщин 158–160 см. Показатели эти были получены на основании исследований целого ряда скелетов из захоронений, найденных в разных районах Скандинавии. Но наиболее интенсивные антропологические изыскания проводятся в Дании, и в этих исследованиях были зафиксированы следующие показатели (кстати, данные по другим районам Скандинавии не столь уж резко отличаются от них). Так, в Дании рост скандинавских мужчин эпохи викингов достигал 172,6 см (например, в 1984 году рост датчан призывного возраста составлял 180 см), а рост скандинавских женщин – 158,1 см. Конечно, отдельные индивиды могли быть значительно выше. В ходе изысканий встречаются останки скандинавов эпохи викингов, рост которых достигал 184,8 см. Длина конечностей скелетов в богатых захоронениях, принадлежавших представителям наиболее благополучных слоев скандинавского населения, была гораздо больше средней. Причина, несомненно, заключается в более благоприятных условиях жизни данной группы людей. Любопытно, что в парном захоронении, найденном на Лангеланде, меньшим ростом обладал тот, кто был обезглавлен, а перед этим, по всей вероятности, связан. Второй умерший был положен в могилу вместе со своим копьем. Здесь, бесспорно, мы имеем дело со скелетом раба (171 см), который не по своей воле должен был последовать в могилу за своим господином, скелет которого достигал в длину 177 см.

Исследование скелетов скандинавов эпохи викингов показывает, какие болезни были у людей того времени. Как и во все другие времена, в эпоху викингов ревматизм был весьма распространенным заболеванием. Кроме того, у многих скандинавов были проблемы с зубами: люди постепенно лишались зубов из-за твердой, грубой пищи. Вместе с тем кариесом страдали лишь немногие, в отличие от того, что мы имеем сейчас. Конечно, существовали и другие болезни, как врожденные, так и приобретенные позднее. Детская смертность была, несомненно, очень велика. В некоторых случаях встречаются скелеты со следами ударов топором или мечом, а также с другими признаками насильственной смерти, наступившей в ходе сражений или поединков. Стихи скальдов, надписи на рунических камнях, а также другие письменные источники повествуют о кровавых драмах и доносят до нас скорбь родителей по своим убитым сыновьям. В местах захоронений обычно находятся те, кто умер естественной смертью в мирное время. Средний возраст взрослых скандинавов на удивление высок – как мужчин, так и женщин, по крайней мере, в Дании. Этому способствовали достаточно хороший уровень жизни и мирное существование. Так, среди 240 обследованных останков умерших взрослых людей 140 человек достигли возрастной группы «maturus» (около 35–55 лет), а к возрастной группе «adultus» (около 20–35 лет) относятся 100 индивидов. Вместе с тем возраст свыше 55 лет является, вероятно, все же редкостью. Было обнаружено всего 2 человека, переступивших эту возрастную границу. На основании изучения большого количества скелетов можно сделать вывод, что внешность людей эпохи викингов была весьма многообразной. Норвежский антрополог Верит Селеволл так описывает «средних» мужчину и женщину того времени: «Сложены были и мужчины, и женщины пропорционально. Средние соотношения ширины и высоты черепа соответствовали аналогичным соотношениям размеров глазниц и ноздрей. В среднем левая бедренная и берцовая кости несколько длиннее, чем правые (что характерно и для нынешнего времени). Что касается рук, то здесь отмечается некоторое различие между конечностями у мужчин и у женщин. У мужчин правое предплечье немного длиннее, чем левое, а у женщин они приблизительно одинаковы. Этот факт можно объяснить тем, что мужчины чаще пользовались правой рукой, чем левой, а женщины пользовались обеими руками приблизительно одинаково». Верит Селеволл в заключение отмечает: «Что касается внешнего вида, то люди эпохи викингов едва ли сильно отличались от нынешнего населения Скандинавии, если не считать несколько меньшего роста и несколько лучшего состояния зубов, а также, разумеется, одежды, украшений и причесок».

К сожалению, рисованных изображений скандинавов эпохи викингов сохранилось не так уж много, и лишь в некоторых из них отсутствует стилизация, и они приближены к реальности. На настенном тканном ковре, обнаруженном в богатом Усебергском захоронении (Южная Норвегия), и на некоторых рисованных памятных камнях из Готланда представители обоих полов изображены в самых разных жизненных ситуациях. Кроме того, в Швеции были найдены небольшие серебряные и бронзовые фигурки статных и нарядных женщин в платьях со шлейфом и с волосами, убранными в красивый пучок на затылке и покрытыми, вероятно, волосяной сеткой или платком. Некоторые из них держат в протянутых руках рог или кубок для питья, очевидно, приветствуя прибывшего гостя. Также встречаются изображения мужских голов, выполненные весьма детально, с волосами и бородами. Можно сослаться, например, на деревянную декоративную резьбу на повозке из Усебергского захоронения, изображающую треугольные мужские головы. На этих головах аккуратная прическа, элегантные, длинные, до ушей затейливо заплетенные усы и клинообразные бороды, закрывающие нижнюю часть лица, но оставляющие открытыми щеки. Археологические находки туалетных принадлежностей подтверждают впечатление аккуратности и ухоженности. Очень часто встречаются красивые, узорчатые гребни. Судя по всему, они использовались широкими слоями населения, а не только представителями знати, которые, скорее всего, служили моделями для большинства изображений. Среди предметов, найденных при раскопках, встречаются ногтечистки, пинцеты, красивые тазы для умывания, а следы потертостей на зубах свидетельствуют о том, что в ходу были зубочистки. Также к числу заурядных археологических находок эпохи викингов относятся миниатюрные костяные лопаточки для чистки ушей от скопившейся там серы. Не оставались без внимания у скандинавов и ногти, причем не последнюю роль здесь играли соображения религиозного свойства. Так, согласно поверьям скандинавов эпохи викингов, всякий, кто умрет с неостриженными ногтями, доставит материал для постройки гигантского корабля Нагльфар (норв. Naglfar – в германо-скандинавской мифологии корабль, сделанный целиком из ногтей мертвецов), который в Рагнарёк будет освобожден из земного плена потопом и выплывет из царства мертвых Хель. На нем армия ётунов, предводимая Гимиром (по версии Младшей Эдды) или Локи (по версии Старшей Эдды), поплывет на поле Вигрид для последней битвы против асов. Также считается, что корабль из ногтей слишком тяжелый, чтобы держаться на плаву. Перед Рагнарёком будет трехлетняя зима, когда моря промерзнут до дна, и Нагльфар приедет по льду, как на санках. Кстати, Снорри Стурлусон в «Видении Гюльви» описывает обычай скандинавов остригать у покойников ногти и сжигать их, чтобы корабль никогда не смог быть создан.

Как уже говорилось выше, у скандинавов эпохи викингов особенно заботливым было отношение к волосам. Доказательство тому– выявленное в ходе археологических изысканий огромное количество роговых и костяных гребней с накладной, изящно профилированной спинкой, нередко украшенной искусной резьбой. Те, что имели частые мелкие зубцы, предназначались для вычесывания паразитов, а более редкие – для укладки волос. Многие гребни имели специальные чехольчики – явный признак того, что владельцы носили их с собой постоянно. Судя по дошедшему до нас изобразительному материалу, наиболее популярной мужской прической были волосы до плеч, тщательно зачесанные с висков за уши. На некоторых изображениях отчетливо была видна завивка, образующая по краю прически, со стороны шеи, аккуратную буклю. На рисунках с каменных стел можно было заметить мужчин и с более длинными волосами, ниспадающими на лопатки в виде не то косицы, не то «конского хвоста».

Не менее любовно ухаживали скандинавские мужчины и за лицом. По изображениям прослеживается несколько фасонов бород, где ведущими формами были округлая «скобка» и «клин». Встречались и более вычурные варианты: датский «конунг-викинг» Свейн Харальдсон заслужил прозвище «Вилобородый» за манеру заплетать свою длинную бороду в косицы. Усы, с бородой или без нее, носили длинные, прямые или со щегольски подкрученными кверху концами. Следует, однако, отметить, что, судя по изобразительному материалу, немалой популярностью у скандинавских мужчин пользовалось и гладко выбритое лицо. Желая придать ему большую выразительность, применяли косметику. Так, в Хедебю, крупнейшем торгово-ремесленном центре эпохи викингов на западе Балтики, существовало производство особых красителей для век, которыми пользовались как скандинавские женщины, так и мужчины. И притом весьма умело: по замечанию арабо-испанского купца Ибрагима-аль-Таруши, это было им весьма к лицу. А вот автор английской хроники, который, несомненно, жил после эпохи викингов и познакомился с нею по древним письменным источникам, сообщает, что успех викингов у английских дам объяснялся тем, что они мылись по субботам, содержали в порядке волосы и были нарядно одеты. А анонимное английское письмо, в котором содержатся поучения некоего человека, обращенные к его брату Эдварду, создает впечатление, что скандинавы той поры были щеголями и законодателями моды. Автор письма увещевает своего брата придерживаться обычаев своих англосаксонских предков, а не следовать «датской моде, не брить шею и не ослеплять глаза». Последнее, вероятно, означает, что у датчан были длинные челки, падающие на лоб и на глаза, а первое говорит о том, что они брили себе затылки. Кстати, именно такую прическу норманнов можно видеть на ковре из Байё, относящемся к 1070-м годам. В то же время очевидно также то, что люди, принадлежавшие к низшим социальным слоям скандинавского общества эпохи викингов – рабы и бедные земледельцы, – выглядели иначе. Они, согласно описанию в «Ригстуле», были изнурены тяжелым трудом и, вероятно, плохо питались. Они не имели возможности носить модное платье, модные прически и соблюдать особую чистоту. Во время походов и дальних торговых поездок викинги наверняка не всегда выглядели чистоплотными и опрятными. Арабский посланник Ибн Фадлан, который в 920-е годы повстречался с группой викингов близ Волги, нашел их невероятно грязными. Он писал: «Это самые нечистоплотные люди из всех созданий Аллаха. Они не моются, справив большую или малую нужду и после совокупления с женщиной, и не моют руки после еды. Поистине это заблудшие ослы…» Но как известно, все зависит от точки зрения, а у правоверного мусульманина, который, согласно своей религии, должен был совершать омовение перед каждой из пяти ежедневных молитв, эти манеры викингов должны были вызывать отвращение. Правда, дальше он говорит о том, что все они моются по утрам, но и это вызывает его неодобрение, поскольку мытье это совершается в одной и той же воде.

Археологические раскопки, проводившиеся в Йорке (Англия), показывают, что в городах эпохи викингов люди жили в условиях, которые по современным стандартам не могут считаться гигиеническими. Впрочем, это, несомненно, было характерным для того периода и даже позднее. Если же посмотреть на это с точки зрения европейца того времени, то представление о викингах как о грязных, неухоженных варварах будет далеким от справедливости. Отнюдь не таким выглядит датско-английский конунг Кнуд Великий на английском рисунке 1030-х годов. Он изображен здесь во весь рост – стройный, причесанный, элегантно одетый, в узких штанах, башмаках и обтягивающих ноги чулках. На нем поверх рубахи надета туника до колен с широкой окантовкой, а на плечо наброшен плащ с нарядным бантом. Будучи датчанином по происхождению, конунг Кнуд, тем не менее, большую часть жизни провел в Англии. Впрочем, основные характерные особенности мужской одежды высшей знати в эпоху викингов были, вероятно, одинаковы, присущи как европейцам, так и скандинавам. Мужчины обычно носили башмаки или сапожки, штаны и чулки, тунику до колен или чуть короче, рубаху с вырезом у шеи и плащ.

К сожалению, образцов одежды эпохи викингов в целом виде не сохранилось, но обувь была обнаружена в большом количестве, особенно при раскопках на месте бывших городов. Это прежде всего башмаки и сапожки до щиколотки или выше. Верх обуви, как правило, был изготовлен из козьей шкуры, а подошва пришивалась отдельно. Обувь выполнена профессионально – в самых разных регионах. Обычно имеются ременная шнуровка, окантовка у горловины, а верх украшен декоративным швом, иногда цветным. Такова была обычная, повседневная обувь. Что же касается нарядной обуви, которую скандинавская знать носила с парадным платьем, подобной той, которую мы видим на рисунке, изображающем конунга Кнуда, то о ней нам почти ничего не известно. В отношении одежды все наоборот. Мы знаем об одежде знати гораздо больше, чем о повседневном платье для бедняков. Оно, скорее всего, было очень простым. А вот о детских нарядах мы практически ничего не знаем.

Основным источником сведений об одежде скандинавов являются фрагменты одежды, найденные в их захоронениях. Таких, например, как погребения скандинавской знати близ Бирки и столь же богатая мужская могила в Маммене (Средняя Ютландия). Важным дополнением к этим сведениям явилось обнаружение большого количества фрагментов одежды при раскопках на месте гавани Хедебю в 1987–1988 годах. Это была одежда, испачканная во время смолокурных работ, а затем выброшенная в воду. Потому она и сохранилась. Сюда можно также причислить рубаху из Виборга и фибулы (застежки) для одежды, о функциональном применении которых можно догадаться по их расположению на останках. Также, как уже упоминалось выше, некоторые представления о скандинавской одежде эпохи викингов можно получить из рисунков того времени. Одежда, как правило, сшита из шерсти или льна, причем ткани отличаются по фактуре и плотности. Часть нарядов наверняка была откуда-то привезена. Так, например, были найдены платья из шелка, который всегда был предметом импорта.

В эпоху викингов люди часто использовали меха для подбивки плащей и оторочки одежды. Письменные источники сообщают нам, что иноземцы с завистью относились к изобилию в Скандинавии этого редкого товара, пользовавшегося большим спросом. Многие ткани представляли собою имитацию меха. Вязаных изделий в тот период не существовало, но в ходу были теплые одежды из пряжи, части которой «сшивались» в полотно по мере прядения. Имелись также элегантные рельефные ткани типа открытого плетения. Помимо отделки мехом или его имитации одежда часто украшалась аппликациями, вышивкой, шитьем из металлических нитей или лентами. Вплетали для украшения также золотые или серебряные нити. Часто встречаются окрашенные ткани. Большое количество ореховой скорлупы, найденной в гавани Хедебю (а орехи, несомненно, были предметом импорта), говорит отнюдь не о любви жителей к орехам, а о потребности в коричневой краске для тканей, которую получали из ореховой скорлупы. Известны нам и другие способы окраски тканей в самые различные цвета, применявшиеся в эпоху викингов. Конечно, покрой и украшения мужской скандинавской одежды эпохи викингов имели различные варианты. Так, штаны могли быть облегающими и доходить до щиколоток, но на рисунках мы можем наблюдать и трубчатой формы штанины, которые покрывают бедра и расширяются книзу, и громадных размеров брюки типа гольф, которые подвязываются у колен. Образец таких штанов был найден в гавани Хедебю, а изготовлены они были из тончайшего крепа. Штаны такого покроя, естественно, предусматривали ношение чулок. Если в ходу были чулки, то они были длинные и придерживались с помощью ленты, прикрепленной к поясу на талии, возможно, длинная лента обматывалась вокруг ноги. Завязки эти также были найдены в гавани Хедебю.

Скандинавские мужские туники или рубахи (возможно, туника надевалась поверх рубахи) могли, судя по изображениям, быть и облегающими, и широкими, их могли носить с поясом или без него. Найдены были фрагменты тканей из тонкой шерсти и льна, части красивой окантовки, пояса с нарядными пряжками. В зависимости от погоды или сезона скандинавы носили плащ, который делался из достаточно плотной ткани, а в особо сильные холода подбивался мехом. Обычно плащи были квадратного покроя и присборены у правого плеча, с тем чтобы рука, держащая оружие (меч, топор, копье) была свободна. На плече плащ скреплялся большой застежкой-фибулой. Складки плаща ниспадали спереди и сзади. Кстати, один из исландских типов плаща представлял собой квадрат, вырезанный из овечьей шкуры, или же ткань настолько лохматую, что она напоминала руно. В мужских погребениях Бирки были обнаружены плащи эпохи викингов из плотной синей ткани, которые либо были на покойном, либо лежали рядом с ним. Из этих погребений в пяти, датированных IX веком, все плащи были скреплены фибулами на плечах покойных. И лишь несколько плащей X века застегивались фибулами на бедре, иные же плащи находились рядом с погребенными. Норвежский конунг Харальд Серый Плащ завел при своем дворе моду на «серые плащи» в качестве любезности по отношению к исландцу, который не смог найти покупателя на эти изделия, загрузив ими целый корабль; поэтому Харальд и получил такое прозвище. Более величественно выглядят большие мантии, в которые одеты многие фигуры, изображенные на готландских камнях: они выглядят как торчащие спереди драпировки. Они, видимо, напоминали франкские плащи, которые носил Карл Великий. Длину они имели в два раза большую, чем ширину; их надевали на левое плечо, спереди и сзади они свисали почти до земли, однако слева доходили только до колена. На правом плече их закалывали, с правой стороны края плаща были открыты, оставляя свободной правую руку. Более короткие плащи, также заколотые на правом плече, можно видеть на ковре из Усеберга. Ав захоронении Маммен были обнаружены остатки плаща из украшенной вышивкой шерстяной ткани. По всей вероятности, это были фрагменты плаща, но при расчистке ткань распалась на куски. В той же могиле были найдены обшлага из шелка, видимо, служившие окантовкой облегающих рукавов туники. Нечто подобное мы видим на рисунке, изображающем конунга Кнуда. Костюм мог дополняться шерстяной остроконечной или круглой шапочкой или налобной лентой. Также в качестве головных уборов скандинавы могли использовать капюшоны и шляпы с полями. Так, например, в Бирке были найдены и идентифицированы три типа головных уборов скандинавов эпохи викингов. Два типа соотносятся с иными предметами костюма – с кафтанами (так как были найдены в погребениях с кафтанами). Первый тип головного убора, обнаруженный в погребениях IX и X веков, представляет собой остроконечную шляпу, по меньшей мере частично сделанную из шелка, орнаментированную либо металлическими нитями по передней части колпака, либо серебряным воронкообразным орнаментом по верху колпака и шариками серебряного шитья на завершении. Второй тип головного убора – это более степенная инновация X века, которую также носили с кафтаном. Он представляет собой низкий колпак, орнаментированный по кругу одной или несколькими полосами металлизированной ленты или пришитый спиральной проволокой.

На реконструкции показан знатный норвежец Ингольф Арнарсон (исл. Ingolfur Arnarson) с женой Халльвейг, который в конце IX в. переселился в Исландию со своей дружиной и основал на острове первое поселение викингов. Музей Саги, Рейкьявик, Исландия. Фигуры из силикона, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов. История Ингольфа описана в «Книге о заселении земли», называющей его «самым знаменитым из всех первопоселенцев, поскольку он прибыл в необитаемую страну». Ингольф и его троюродный братХьёрлейв были вынуждены оставить Норвегию в 874 г. из-за распри с ярлом Атли Тощим. В Исландию родичей направили предсказания, полученные Ингольфом. Хьёрлейв после первой же зимовки был убит своими рабами-ирландцами, но Ингольф отомстил за него. Обжившись на новом месте (в Заливе Дымов), Ингольф пригласил и других норвежцев последовать за собой. Во времена составления «Книги о заселении Исландии» имя Ингольфа носили гора и мыс. Ингольф был женат на Халльвейг, дочери Фроди и сестре Лофта Старого. Их сыном был Торстейн, учредивший первый в Исландии тинг и ставший предком многих знатных людей. Упоминается также сестра Ингольфа Хельга, из-за которой и началась распря с ярлом Атли Тощим.

Взаимосвязь между шапкой и кафтаном обычно особо выделяется, поскольку использована схожая система орнаментации. Третий тип головного убора состоит из металлизированной тканой полосы. Этот тип обнаружен в погребениях, где не выявлены остатки верхней одежды. Необычный головной убор найден в погребении Маммен. Его реконструкция представляет собой шелковое кольцо, украшенное тесьмой. От этого кольца отходят два шелковых клина, украшенных золотой вышивкой по центру. Полосы китового уса, вероятно, предназначались для поддержания головного убора в вертикальном положении. На Оркнейских островах найден целый шерстяной капюшон, датированный эпохой викингов. Его покрой гораздо проще более поздних капюшонов и представляет собой в сечении квадрат. Капюшон сделан из ткани с переплетением елочкой и украшен по краю двуцветными полосами тесьмы.

Реконструкция скандинава эпохи викингов, жившего в Исландии. Музей Саги (Sogusafnid), Рейкьявик, Исландия. Фигура из силикона, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок, изобразительных и письменных источников эпохи викингов. В Музее Саги можно увидеть исторические личности и исторические сцены важнейших событий в истории Исландии со времен первых поселенцев до Реформации. Все события, продемонстрированные в Музее Саги, были взяты из саг и хроник викингов. Манекены в музее изготовлены из силикона. Поэтому фигуры выглядят более чем реалистично. Метод изготовления таких силиконовых скульптур был разработан владельцем музея Эрнестом Бекманом. Для того чтобы достичь максимальной аутентичности, одежду, оружие и предметы быта изготовили по старинным технологиям. Так, например, шерсть и лен были окрашены вручную, а все деревянные артефакты были обработаны таким образом, чтобы придать их внешнему виду налет старины.

Конунг Норвегии Олав II Харальдссон (Olav II Haraldsson) по прозвищу Олав Толстый (Olav Digre). Реконструкция. Норвегия. Фигура из воска, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов. Снорри Стурулсон, автор «Саги об Олаве Святом», очень лестно описывает внешность будущего норвежского конунга – невысокий, но очень сильный, русоволосый, с большими красивыми глазами, взгляд которых был страшен в минуты гнева. За коренастую фигуру и широкое лицо был прозван Толстым (в значении «крепкий, мощный», а не «жирный»). Отлично владел не только военным делом (стрельба из лука, владение копьем), но и ремеслами. Был искусным оратором и умел привлекать сердца людей на свою сторону. Родился Олав в 995 году у Асты Гюдбраннсдаттер (Asta Gudbrandsdatter), уже после смерти своего отца конунга Вестфолда Харальда Гренландца (Harald Grenske), который ушел в поход, бросив свою беременную жену, чтобы жениться на другой. Когда мать Олава вышла замуж за Сигурда Сеятеля, отношения мальчика и отчима не сложились, и он, подобно своему отцу, уже в 12-летнем возрасте (в 1007 г.) отправился в «викинг». В то время было обычным делом, когда дети конунгов в молодом возрасте отправлялись в походы с викингами. Во-первых, в походах они приобретали огромный опыт и закалку, это была своего рода школа. Из юношей или даже детей они становились мужественными воинами. Приобретая качества сильных и твердых воителей, мудрых начальников, дети конунгов могли думать о возвращении на родину и управлении своими уделами. Во-вторых, для достижения успеха конунги должны были иметь верную дружину и близких советников, которых они фактически должны были содержать. Таким образом, целью путешествий было непосредственное собирание состояния на службе или у скандинавского конунга, или королей Европы, или же путем войн и грабежа. Снорри Стурлусон говорит, что «когда Олав получил корабли и дружину, дружинники стали называть его конунгом, так как существовал такой обычай: сыновья конунгов, становясь предводителями дружин, назывались конунгами, хотя и не правили землями». Первые путешествия были простыми разбойничьими набегами, что, впрочем, вполне соответствовало идеалам того времени и стилю походов викингов. В то же время у нас нет оснований не предполагать, что в первые годы своих путешествий Олав занимался не только грабежами, но и мирной торговлей. В этом нет ничего удивительного. У викингов были друзья и враги, и отношения эти выстраивались порой целыми поколениями. Логично предположить, что с первыми викинги мирно общались и торговали, а со вторыми сводили старые счеты посредством набегов. Первые путешествия, совершенные Олавом, были в Данию, оттуда в Швецию. Здесь он впервые начал воевать. Отсюда начинается счет битвам, который тщательно велся скальдами, исландцами Оттаром Черным и Сигватом Скальдом, бывшими в дружине Олава и сопровождавшими его во всех походах, являясь очевидцами подвигов и дел конунга. Прошло три или четыре года, в течение которых Олав провел, согласно подсчету скальдов, пять битв. За это время Олав возмужал, приобрел себе друзей и врагов. В одном из своих походов он познакомился со знаменитым датским викингом Торкелем Высоким, который, по словам Снорри Стурлусона, «присоединился к Олаву, так как он как раз собирался в поход». Торкель Высокий был предводителем объединенного войска норвежцев и датчан. Первым делом после объединения с дружиной Олава Харальдссона было неоднократное нападение на Голландию. Ими были захвачены и разграблены несколько городов, среди них Утрехт. В период 1009–1012 гг. объединенное войско под командованием Торкеля Высокого выступало как ударная сила датской экспансии в Англию. В течение 3 лет он разорял Южное побережье Англии. В эти годы мы видим Олава викингом, воителем, молодым и смелым. В 1010 г. войско под командованием Торкеля совершило легендарный налет на Лондон, попытавшись захватить город. После нескольких неудачных нападений молодому конунгу Олаву удается совершить блестящую военную операцию. Прикрываясь специально изготовленными для этого щитами, он подплывает на своих кораблях под Лондонский мост, который был сильно укреплен. Олаву удается зацепить сваи этого моста. Как только сваи были зацеплены, Олав отдал приказ грести в обратном направлении. Сваи моста не выдержали нагрузки и были вырваны, и, таким образом, мост был разрушен. В 1011 (1012) г. войско под командованием Торкеля Высокого напало на Кентербери.

Во время совершения литургии викинги ворвались в собор и убили всех монахов. Епископом Кентерберийским тогда был святой епископ Альфедж (/Elfheah), тот самый, который совершил таинство миропомазания Олава Трюггвесона. Викинги разграбили церкви, подожгли аббатство, разрушили город. В числе участников этого нападения, по единодушному мнению историков, должен был находиться и Олав. Епископа Альфеджа взяли живым, чтобы получить за него выкуп, но он отказывался принимать за себя приношения. В итоге 19 апреля 1012 г. епископ был убит викингами. Это произошло, несмотря на дружбу и покровительство Торкеля, который пытался защищать епископа от алчных воинов. Участие в нападении на Кентербери и косвенное участие в гибели епископа Альфеджа стали своего рода поворотным моментом в дальнейшей судьбе Олава Харальдссона. Историк этого периода Г. Джонс излагает дальнейшее развитие ситуации таким образом: «Считается, что именно этой неудачей объясняется то, почему, распустив датское войско в том же году, Торкель оставляет службу у Свейна и переходит на службу к Этельреду Неразумному (король Англии 978-1013, 1014–1016), забирая с собой сорок пять кораблей с их командами». Среди ушедших с Торкелем был и Олав Харальдссон. В 1013 г. Свейн неожиданно вновь захватил власть в Англии. Переход Торкеля Высокого на сторону английского короля явился одной из причин, по которой Свейн Вилобородый решил напасть на Британию. Этельред был вынужден бежать, так как у него, кроме Торкеля Высокого, фактически не было поддержки. Олав Харальдссон также не остался в Англии. Он последовал за Этельредом в Нормандию. Этельред был женат вторым браком на Эмме, сестре норманнского герцога Ричарда II Доброго (996-1026), поэтому естественно, что он искал убежища именно в Руане. Оказавшись в 1013 г. в Нормандии, в Руане, Олав Харальдссон поступил на службу к норманнскому герцогу Ричарду II Доброму. Нормандия в этот период была довольно независимым и сильным герцогством. Около 1000 г. подавляющее большинство жителей Нормандии были христианами и говорили на французском языке. Культура франков постепенно вытесняла экзотическую культуру скандинавов, но одновременно Нормандия ни в коем случае не отказывалась от связи с Севером, а жители не повернулись спиной к своему происхождению от викингов. Руан был ключевым городом в этой преемственности чувства принадлежности к Северу. Здесь, в Руане, произошло окончательное изменение духовных устремлений Олава Харальдссона. Олав, по-видимому, близко познакомился с христианской верой после захвата викингами в Кентербери святого епископа-мученика Альфеджа. В Руане он имел возможность близкого общения с христианским правителем герцогом Ричардом Добрым и его братом – архиепископом Робертом. И здесь же 16 октября 1014 г. Олав II Харальдссон принял Святое крещение, о чем упоминается в Деяниях Нормандских Герцогов: «Призванный архиепископом Робертом, святой Олав отвернулся от почитания старых богов, чтобы прийти к радости христианской веры. Многие из его людей сделали то же. Он принял веру Христову, был очищен крещением и миропомазан архиепископом. Исполненный радости о принятой благодати, он вернулся в свое государство». Приняв христианство, Олав еще раз отправился в Англию. После смерти Этельреда II и недолгого правления Эдмунда II английский трон занял король данов Кнуд II, женившийся на вдове Этельреда II. Тогда Олав вознамерился покинуть Англию и предпринять поход в Святую землю, но изменил планы под влиянием епископа Зигфрида, который посоветовал Олаву вернуться на родину с особой христианской миссией. В итоге Олав взял с собой дружину, епископа Зигфрида и священников, после чего отплыл из Англии в Норвегию. Считается, что его решение было подкреплено сном, в котором он получил указание от первого короля Норвегии Олава Трюггвасона о возвращении и ему было предсказано, что он станет «Вечным королем Норвегии». Прибыв в Норвегию, Олав, получив поддержку вождей кланов на юге страны, в Оппланне, решил объявить себя королем Норвегии и объединить страну, которая после гибели 9 сентября 1000 г. в битве при Свольде короля Олава Трюггвасона оказалась разделенной на множество областей, где правили датчане, шведы и норвежские ярлы. Первой крупной победой была победа в сражении при Несьяре в 1016 г., где Олав нанес поражение шведскому ярлу Свену, после чего его признали королем Викена и Агдера. А в течение последующих лет ему удалось взять под свою власть всю южную и среднюю Норвегию. В 1017 г. Олав путем долгих переговоров добился урегулирования отношений со Швецией, что должно было быть закреплено династическим браком Олава с дочерью шведского короля Олава Эйрикссона – Ингигердой, но когда Олав Эйрикссон нарушил свое обещание и выдал дочь за княжившего тогда в Новгороде Ярослава Мудрого, норвежский король Олав II женился в 1019 г. на сводной сестре Ингигерды – Астрид. Вскоре и северная часть Норвегии признала короля Олава II, который внутри страны стал проводить преобразования, направленные на централизацию и укрепление монархической власти. Еще после коронации в 1015 г. Олав начал активно внедрять христианскую религию, которая хотя и была известна норвежцам, но сосуществовала наравне с языческими ритуалами. Согласно Королевской Хронике редакции 1125 г., методы, применяемые Олавом, большей частью были насильственными. Так, сосредоточив в своих руках огромную власть, Олав приложил все возможные усилия к распространению в королевстве христианства, убеждая язычников огнем и мечом с не меньшей жестокостью, чем Владимир Святой при крещении Новгорода. Это привело к конфликту с мелкими норвежскими вождями, попытавшимися сместить его в 1020 г., призвав на помощь Кнуда Великого, тогда уже ставшего королем Дании и Англии. В 1028 г., после сражения при реке Хелео, Олав оставил свою жену в Швеции и бежал вместе с сыном Магнусом на Русь, где нашел прибежище в Новгороде при дворе Ярослава Мудрого и Ингигерды. Ярослав предложил Олаву крестить Волжскую Болгарию и княжить там. В течение года Олав обдумывал это предложение, но решил вернуться и попытаться отвоевать норвежское королевство. В итоге, свергнутый в 1028 году Кнудом Великим, Олав два года спустя с помощью своих норвежских сторонников и шведских наемников предпринял попытку вернуть норвежский трон, но потерпел поражение и был убит 29 июля 1030 г. при Стиклестаде, в сражении с датским войском и норвежскими бондами и лендерманами, поддерживавшими датского короля Кнуда Великого. Тело Олава II Харальдссона было положено в соборе Святого Климента Римского в Трондхейме, который стал местом многочисленного паломничества в XI–XV вв. Прославление в лике святых состоялось в Норвегии 3 августа 1031 г., когда епископ Гримкель с согласия всего народа провозгласил конунга Олава святым. Олав II Харальдссон был признан святым Вселенской Церковью ввиду множества совершавшихся на его гробе чудес и исцелений и ввиду очевидного нетления его мощей. Причем главный убийца святого – Торир Собака – получил исцеление от святого Олава еще во время битвы. Снорри Стурлусон говорит о том, что Торир Собака, нанесший смертельную рану святому Олаву, первым столкнулся с началом необычных событий, последовавших за смертью конунга: «Торир Собака пошел к телу Олава конунга и убрал его, как полагается. Он положил тело конунга на землю, распрямил его и накрыл. Он говорил потом, что, когда он вытирал кровь с лица конунга, оно было прекрасно, и на щеках его играл румянец, как у спящего, но только ярче, чем при жизни. Кровь конунга попала на кисть Торира, на то место, где у него была рана, и ему не понадобилось ее перевязывать, так быстро она зажила. Торир сам рассказывал об этом чуде, когда святость Олава конунга стала явной для всех. Торир был первым из знатных людей в войске врагов конунга, кто признал святость конунга». В 1164 г. папа римский Александр III официально канонизировал Олава II Харальдссона. В течение многих лет мощи святого Олава почивали в открытом гробе, причем волосы и ногти продолжали расти так, что их постоянно приходилось подстригать. В последний раз это сделал норвежский король Харальд Суровый перед походом в Англию. После этого он повелел замуровать гроб святого Олава и более не открывать его. Святой Олав является последним по времени святым Неразделенной Церкви, почитаемым также и на Христианском Востоке как святой благоверный король Олав II Харальдссон, просветитель Норвегии. На Руси во имя святого Олава были освящены храмы в Новгороде (где он жил несколько лет) и Старой Ладоге, где он проездом гостил у посадника Рёгнвальда Ульвсона, родственника своей бывшей невесты Ингигерды.

На реконструкции показаны представители норвежской знати эпохи викингов – ярл и его жена. Музей викингов Лофотр (норв. Lofotr Viking Museum), Норвегия. Фигуры из воска, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

Викинг. Реконструкция. Норвегия. Фигура из воска, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

В погребениях богатых и знатных скандинавов, которые были найдены близ Бирки, сохранились фрагменты кафтанов из тонкой шерсти или льна, наглухо застегивавшихся на пуговицы или с косым вырезом и богато украшенным поясом. Они были окантованы шелком, плетением из золотых и серебряных нитей и расшиты золотом. Все это напоминает одежду, которую носили на Востоке. Судя по всему, это был костюм, поскольку украшения на различных его частях гармонируют друг с другом. Несомненно, здесь мы имеем дело с обычными традициями костюма, а не со случайно вывезенными обновками из Восточной Европы или Азии. Регионы Скандинавии, обращенные к востоку, испытывали на себе идущее оттуда влияние.

А вот как в сагах описываются одежды и ткани скандинавов эпохи викингов. Так, в «Саге о Гисли» (события саги происходят с 933 по 1031 г.) в главе 4 говорится: «Бьяртмар был сыном Ана Красного Плаща»; в главе 5: «Они едут весною на тинг в сопровождении сорока человек, все в крашеных одеждах…»; в главе 7: «В Норвегии правил Харальд Серый Плащ…»; в главе 9: «Ауд, скрои мне рубашку для мужа моего Торкеля…»; в главе 12: «На нем был синий плащ, в руке копье…»; в главе 20: «А было у Гисли в обычае хорошо одеваться и носить синий плащ…» и там же: «Бёрк и его люди подходят к человеку в синем плаще, откидывают с его лица капюшон…»; в главе 28: «Был человек по имени Халльбьёрн Колпак…» и там же: «На Торкеле меховая шапка и серый плащ, скрепленный у плеча золотою пряжкой…» и там же: «Еще мне снилось, – сказал Гисли, – что пришла ко мне та женщина и надела мне на голову кровавый колпак…»; в главе 34: «Гисли был снаряжен так: в руке– секира, у пояса – меч и сбоку– щит. Он был в сером плаще и подпоясался веревкой»; в главе 38: «Один из них, человек молодой и рослый, был в алой одежде…»

Кожаная обувь жителей скандинавского города Йорвика эпохи викингов, найденная в Коппергейте во время археологических раскопок. Йорк, Англия.

Гребни скандинавов эпохи викингов из оленьего рога, найденные в Йорке, Англия. Оленьи рога высоко ценились за прочность и гибкость.

В «Саге о гренландцах» (события саги происходят в конце X – начале XI века) в главе 1 рассказывается: «Он (Эйрик) нашел страну, которую искал, и подошел к земле у ледника, который он назвал Средним. Теперь он называется Синяя Рубашка»; в главе 6: «И спускает ноги с постели, и нащупывает ими свои башмаки»; в главе 7: «И снесли на берег спальные мешки…»

В «Пряди об Аудуне с западных фьордов» (эта прядь входит в сагу о Харальде Суровом, а Харальд Суровый жил в 1015–1066 гг.) в главе 3 говорится: «Тут дал конунг Аудуну кожаный чулок, полный серебра»; в «Саге об Эйрике Рыжем» (речь в саге идет об открытии Америки, а значит, действие происходит примерно в конце X века) в главе 8 говорится: «Конунг дал ему двух шотландцев, мужчину по имени Хаки и женщину по имени Хекья… На них обоих была одежда, которую они называли бьяваль. Она была скроена так: сверху капюшон, по бокам разрезы, никаких рукавов и между ногами закреплены пуговица и петля. Больше на них не было ничего»; в главе 11: «Люди Карлсефни

подняли щиты, и начался торг. Всего охотнее скрелинги брали красную ткань. Они просили также мечи и копья, но Карлсефни и Снорри запретили продавать им оружие. В обмен на ткань они давали пушнину. Они брали пядь ткани за шкурку и повязывали этой тканью себе голову. Торг продолжался так некоторое время. Когда ткани стало мало, ее стали разрезать на полоски не шире пальца. Но скрелинги давали за них столько же, даже больше».

В «Пряди о Торстейне Морозе» (события этой пряди происходят при Олаве Трюггвасоне, который правил в 995-1000 гг.) в главе 1 говорится: «Вот Торстейн встает, сует ноги в башмаки, накидывает толстый плащ…»; в «Саге о Торстейне Битом» (события, описываемые в саге, должны были произойти ок. 1000 г. Написана сага предположительно в 1250–1275 гг.) в главе 1 говорится: «…отрывает лоскут от полы рубахи…»; в главе 5: «Немного рубашек осталось ему сносить…»; в главе 6: «Теперь башмак у меня развязался…»

В «Саге о Храфнкеле, годи Фрейра» в главе 6 говорится: «Он едет одетый в синее»; в главе 9: «…одет в травянисто-зеленый плащ…»; в главе 17: «…все они были в яркой одежде и держали блестящие щиты»; в «Саге о Ньяле» (действие происходит в конце X – начале XI в., также в саге встречаются анахронизмы) в главе 12 повествуется: «Тогда Хрут сказал Освивру: «Я хочу подарить тебе плащ, что я привез из-за моря»; в главе 17: «Хрут уже не спал. Он быстро вскочил, набросил на себя одежду, надел обувь и схватил меч. Плащом он обвязал себе левую руку до самого плеча»; в главе 22: «На тебе должен быть плащ с капюшоном, а под ним шерстяная одежда в коричневых полосах. Под этой одеждой должна быть скрыта твоя хорошая одежда… и как только переедете Белую Реку, закрой капюшоном лицо»; в главе 23: «Я заметил под рукавом у него (Гуннара) золотую оторочку и красную ткань. А на правой руке у него было золотое запястье»; в главе 31: «Конунг подарил ему одежду со своего плеча, расшитые золотом рукавицы, повязку на лоб с золотой тесьмой и меховую шапку из Гардарики»; в главе 45: «Скарпхедин увидел их, потому что Сигмунд был в красном плаще. Скарпхедин спросил: «Вы видите красное чучело?»; в главе 48: «Откель был приветлив с ним (с рабом Мелькольвом) и подарил ему нож, пояс и всю одежду, а раб делал для него все, что тот хотел. Тут у него (раба Мелькольва) лопнул ремень на обуви, и он взял нож и починил ремень. Но нож и пояс он забыл на этом месте»; в главе 49: «Скамкель взял его (Откеля) коня и дорожную одежду…»; в главе 53: «В то же время Гуннар вышел один из дому, взяв в одну руку лукошко с зерном, а в другую топор. Он доходит до своей пашни и начинает сеять. Плащ и топор он положил на землю неподалеку и какое-то время сеет»; в главе 54: «Я видел, что вниз вдоль Лесной Реки едут восемь человек и четверо из них– в крашеных одеждах»; в главе 59: «На Гуннаре была красная одежда и серебряный пояс»; в главе 70: «Я (Олав Павлин) хочу подарить тебе (Гуннару с К.С.)… золотое запястье и плащ, которыми владел король ирландцев Мюркьяртан…»; в главе 77: «Гуннар увидел в окошке его красную одежду…»; в главе 84: «…у мачты стоял человек. Он был одет в шелковую одежду, на голове у него был золоченый шлем»; в главе 88: «На руке у нее было большое золотое запястье, а на голове – убор из полотна»; в главе 91: «Траин очень любил красивые и богатые вещи и всегда разъезжал в синем плаще и золоченом шлеме…»; в главе 92: «Впереди шел Скарпхедин. На нем была синяя одежда. (…) За ним шел Кари. Он был в шелковой одежде. (…) За ним шел Хельги. Он был в красной одежде. (…) Все они были в крашеных одеждах»; там же: «У Скарпхедина, когда они бежали к реке, лопнул ремень на обуви, и он остановился. (…) – Ремень завязываю, – сказал он»; в главе 105: «Торгейр пролежал весь день, накрыв голову меховым плащом, так что никто не мог заговорить с ним»; в главе 109: «Флоси подарил ему (Хёскульду) алый плащ, отделанный по краям до самого низа золотом» и там же: «Но ты не сможешь отрицать, – говорит Мёрд, – что, когда вы со Скарпхедином ехали к Лесной Реке, у него из-за пояса выпала секира, которой он собирался убить тебя. – Это был, – отвечает Хёскульд, – его дровяной топор, и я видел, как он затыкал его себе за пояс»; в главе 111: «В это время Хёскульд, годи Белого Мыса, проснулся. Он оделся и накинул плащ, который ему подарил Флоси. В одну руку он взял лукошко с зерном, в другую – меч, пошел на поле, огороженное изгородью, и стал сеять»; в главе 112: «Она (Хильдигунн) взяла (Хёскульдов) плащ, вытерла им всю кровь и завернула в него спекшиеся сгустки. Она сложила плащ и спрятала его к себе в ларь»; в главе 116: «Флоси посмотрел на полотенце и увидел, что оно все в дырах и с одного конца у него оторван кусок. Он швырнул его на скамью и не захотел им вытираться»; там же: «Он оторвал кусок скатерти, вытер им руки и бросил его своим людям»; там же: «И Хильдигунн пошла в свою спальную каморку и открыла ларь. Она вынула из него плащ, который Флоси в свое время подарил Хёскульду. В этом плаще Хёскульд был убит, и она сохранила на нем всю его кровь. С плащом в руках она молча подошла к Флоси… Хильдигунн накрыла Флоси плащом, так что его всего обсыпало засохшей кровью. Тогда она сказала: «Этот плащ ты, Флоси, подарил Хёскульду, и я хочу вернуть его тебе назад. Он был на нем, когда его убили»; в главе 118: «Сыновья Ньяля смеялись над ним, потому что он был в коричневом плаще с полосами, и спрашивали, сколько он еще собирается проносить его», и там же: «Ньяль был в синем плаще, на голове у него была войлочная шляпа»; в главе 120: «На нем (Скарпхедине) был синий плащ и полосатые синие штаны, а на ногах высокие черные сапоги. Пояс у него был серебряный… Голова у него была повязана шелковой лентой, украшенной золотом, а волосы зачесаны за уши»; в главе 123: «Ньяль взял длинное шелковое одеяние и заморские сапоги…»; в главе 124: «Затем он (Флоси) поднял шелковое одеяние и спросил, кто его сюда положил, но никто ему не ответил. Он снова помахал одеянием и спросил, кто положил его, и рассмеялся. Никто ему не ответил. Флоси сказал:

– Что же, никто из вас не знает, чья это одежда, или вы боитесь сказать мне об этом?

Скарпхедин сказал:

– А как ты думаешь, кто это положил?

Флоси сказал:

– Если хочешь знать, я отвечу тебе, что, по-моему, это положил твой отец – безбородый старик, так что многие, когда глядят на него, не знают, мужчина он или женщина.

Скарпхедин сказал:

– Подло поносить старика, которого еще никогда не оскорблял ни один честный человек.

(…) И Скарпхедин взял в руки шелковое одеяние, и бросил Флоси синие штаны, и сказал, что они ему нужнее. Флоси спросил:

– Почему это они мне нужнее?

Скарпхедин сказал:

– Потому что, как говорят, ты жена великана со Свиной Горы и каждую девятую ночь он приходит к тебе как к жене. Эцур, сын Энунда Карман на Спине»; там же: «Тут она вынула из котомки полотняную шапку, всю в крови и дырах, и сказала: «Эта шапка была на голове у Хёскульда, сына Ньяля, когда они убили его»; в главе 129: «Астрид с Глубокой Реки сказала Хельги, сыну Ньяля: «Выйди со мной вместе, я наброшу на тебя женскую накидку и повяжу тебе голову платком». (…) Астрид повязала ему голову платком, а Торхильд набросила на него женскую накидку, и он вышел из дома между ними»; в главе 130: «Он вынул из кошелька зуб, который выбил у Траина, и бросил его в Гуннара»; в главе 133: «(Флоси рассказывает сон) Я выхожу из дома, смотрю на гору, и она открывается. Из нее вышел человек в одежде из козьих шкур и с железным посохом в руке»; в главе 134: «Флоси был в штанах, закрывавших всю ногу и ступню, потому что собирался идти пешком»; там же: «Тут Флоси вынул из своего пояса кошелек и сказал, что хочет подарить его Халльбьёрну», и там же: «Мне приснилось, что

твой брат Торвальд был в красной одежде, и она была такая тесная, словно была пришита к его телу. И будто на ногах у него были красные чулки, обвитые плохими обвязками. И мне было жалко смотреть на него, потому что я знала, что ему очень неудобно в этой одежде, но я ничего не могла поделать»; в главе 138: «Среди них был человек в пурпурном плаще, накинутом на плечи, с золотой повязкой на голове», и там же: «Запястье было такое большое и так искусно сделано, что стоило двенадцать сотен локтей полосатого сукна»; в главе 147: «Перед расставанием Торгейр подарил Халлю золотое запястье и пурпурный плащ, а Кари – серебряное ожерелье с тремя золотыми крестами», и там же: «Он (Халль) был в синем плаще…»

В «Саге о Хёрде и островитянах» (события происходят в конце X в.; сага написана в XIII веке и значительно переработана в XIV в.) в главе 12 рассказывается: «Вслед за этим Хёрд просит у Гримкеля товару на шестьдесят сотен, из них двадцать сотен полосатыми тканями»; в главе 13: «На нем был меховой плащ…», и там же: «…и один из них в синем плаще с капюшоном»; в главе 15: «Перед домом стоял человек в полосатом синем плаще с капюшоном»; в главе 17: «Выбирайте: пойдете распоясанные на берег, отдав нам корабли и добро, или будете сражаться с нами»; в главе 34: «Отплыл на лодке Торстейна Золотая Пуговица».

В «Саге о Гуннлауге Змеином Языке» (действие происходит в начале XI в. Сага была написана, вероятно, около 1280 года) в главе 6 говорится: «На Гуннлауге было серое платье и белые чулки»; в главе 8: «Тогда конунг подарил ему свой новый пурпурный наряд – отделанное золотом платье и плащ с дорогим мехом».

В «Саге о Греттире» (Греттир жил в 996-1031 гг.) в главе 7 рассказывается: «Ярл снял с шеи ожерелье и отдал его вместе с тремя золотыми кольцами и златотканым плащом»; в главе 12: «…она получила от него весь Моржовый мыс, а взамен дала пятнистый плащ с капюшоном»; в главе 17: «Асмунд ничем не захотел снабдить его, дал только питание в дорогу и сермяжин самую малость», и там же: «Молодая жена кормчего повадилась завязывать Греттиру по утрам рукава рубашки…»; в главе 21: «На Греттире был меховой плащ с капюшоном», и там же: «Прошли немного, как развязалась у Греттира тесемка на ноге»; в главе 28: «…вошел человек, видный собою, в красной рубахе, а на голове шлем»; в главе 35: «Он укрылся мохнатым плащом: одну полу подоткнул под ноги, а другую обернул вокруг головы и сам глядел в прореху»; в главе 38: «Он сбросил с себя одежду и надел на голое тело плащ с капюшоном и сермяжные штаны. Он подобрал полы плаща, обмотался вокруг пояса лыком…»; в главе 47: «Он раздобыл себе черный плащ и, чтобы скрыться от глаз людских, завернулся в него поверх одежды»; в главе 52: «…едут вверх по долине трое и один в крашеной одежде»; в главе 59: «Дальше мы поедем в крашеных одеждах. Пускай видит этот преступник: мы не то что всякие прочие, что тут каждый день разъезжают»; там же: «Гисли был к этому времени в одном белье…», и там же: «Задрал ему рубаху через голову да и давай охаживать прутом по спине и по бокам»; в главе 69: «Греттир откинул капюшон себе на плечи…»; там же «…как это ты ходишь в такой холод с непокрытой головой?..» и там же: «…он стоял в дверях и натягивал рукавицы»; в главе 72: «Потом он скинул плащ и почти всю остальную одежду», и там же: «Тут Греттир сгреб Торда в охапку, ухватил его за штаны…»; в главе 75: «Греттир приготовился плыть, надел сермяжный плащ с капюшоном и подвязал штаны».

В «Саге о Курином Торире» в главе 10 рассказывается: «Тогда Гуннар поднялся и вышел на выгон. На нем была рубашка и холщовые штаны, поверх плащ, на ногах черные башмаки, в руке меч», и там же: «Они так и делают, садятся по обе руки от него, и так близко, что они сидят на плаще Гуннара».

В «Саге о людях из Лососьей Долины» (действие происходит в конце Хв.) в главе 12 (о купце Гилли Русском) рассказывается: «Хёскульд вошел в шатер и увидел, что перед ним сидит человек в одеянии из великолепной ткани и с русской шапкой на голове. А на другой день, когда люди одевались, Хёскульд сказал:

– Немного истрачено на одежду, которую дал тебе Гилли Богач, хоть и верно, что ему труднее было одеть двенадцать, чем мне дать одежду одной.

После этого Хёскульд открыл сундук и вынул оттуда хорошую женскую одежду и дал ей. Тут все сказали, что хорошее платье ей к лицу»; в главе 13: «Вскоре после этого, когда Йорунн ложилась спать, Мелькорка разула ее, положила ее обувь на пол. Йорунн взяла чулки и ударила ее по лицу»; в главе 22: «Олав очень заботился о своем оружии и одежде, поэтому он выделялся среди всех мужчин»; там же: «Гудрид, которая была замужем за Торкелем Бахромой, имела притязания на наследство после своего отца Торстейна Сурта», и там же: «Конунг Харальд подарил Олаву к йолю полное одеяние из пурпурной ткани»; в главе 28: «Он (Болли) был силен и красив лицом, обходителен и воинственен и носил богатые одежды»; в главе 29: «Он (Гейрмунд) всегда был одет в пурпурное одеяние, и сверху на нем был серый меховой плащ, на голове – шапка из медвежьего меха, а в руке – меч»; в главе 30: «Она подошла к кожаному мешку, в котором спал Гейрмунд (он спит на корабле). Гудрун сказала:

– Мне представилось, будто я стою у ручья, и на голове у меня чепец с загнутым вперед верхом, и я подумала, что он не к лицу мне, и мне захотелось надеть на себя другой, но многие уговаривали меня, чтобы я этого не делала. Все же я не послушалась их и сорвала чепец с головы, и бросила его в ручей, – и на этом мой сон кончился»;

в главе 33: «Гест отвечал:

– Мне ясно видно, что означают эти сны, но тебе может показаться, что я буду их истолковывать почти одинаково. У тебя будет четыре мужа, и я боюсь, что, когда ты пойдешь за первого, это не будет брак по любви. То, что тебе привиделся большой чепец на голове, который тебе был не к лицу, означает, что ты не очень будешь любить этого мужа. А то, что ты сняла этот чепец с головы и бросила в воду, означает, что ты уйдешь от него. Ведь это называется «выбросить в воду», когда человек отдает свою собственность и ничего взамен не получает»; в главе 34: «Сделай ему рубашку с таким вырезом, которого достаточно для развода, и объяви, что вы разведены по этой причине». (Рубашку с глубоким вырезом носили женщины; ношение одежды противоположного пола – достаточное основание для развода.); в главе 35: «Гудрун, дочь Освивра, поехала на тинг, и Торд, сын Ингунн, ее сопровождал. Однажды, когда они ехали верхом через Бласкогахейд (Пустошь Синих Лесов), а была хорошая погода, Гудрун сказала:

– Правда ли, Торд, что Ауд, твоя жена, ходит в штанах, застегнутых сзади (по-видимому, такие штаны носили только мужчины), и с обмотками, спускающимися до сапожек?

Он отвечал, что этого не заметил.

– Очевидно, это не имеет большого значения, – сказала Гудрун, – раз ты этого не заметил, но почему же ее называют Ауд Штаны?

Торд сказал:

– Я полагаю, что она еще совсем недавно так зовется.

Гудрун отвечала:

– Для нее важно, что отныне ее долго будут называть этим именем.

Затем люди собрались на тинг, и ничего особенного не произошло. Торд подолгу оставался в палатке Геста и постоянно разговаривал с Гудрун. Однажды Торд, сын Ингунн, спросил Гудрун, чего заслуживает женщина, если она всегда ходит в штанах, как мужчины. Гудрун отвечала:

– Такую женщину постигает такая же кара, как мужчину, который носит рубашку с таким большим вырезом, что видны соски, – и то и другое – основание для развода.

Тут Торд сказал:

– Дай мне совет, следует ли мне объявить о своем разводе с Ауд здесь на тинге или у себя в округе, где я смогу сделать это с одобрения других, поскольку те, кто почувствует себя обиженным, если я так сделаю, – люди гордые.

Гудрун отвечала, немного помолчав:

– Только боязливый ожидает вечера.

Тут Торд вскочил, и пошел к Скале Закона, и назвал свидетелей в том, что он объявляет о своем разводе с Ауд, и указал в качестве причины, что она носит штаны, застегнутые сзади, как у мужчины. Братьям Ауд это не понравилось, но все оставалось спокойно. Торд уехал с тинга вместе с сыновьями Освивра. Но когда Ауд услышала об этом известии, она сказала:

– Весть пришла, я знаю: он меня покинул…

Незадолго до захода солнца Ауд села верхом, и на этот раз она действительно была в штанах»; в главе 37: «После этого Хрут вскочил, в рубашке и полотняных штанах, и набросил на себя серый плащ, и взял в руки большую секиру… (Дело происходит рано утром. Возможно, Хрут только проснулся.); В главе 40: «Кьяртан ничего не ответил и тотчас же повернулся, чтобы уйти. Он был без плаща и в пурпурной одежде… Тогда конунг снял со своих плеч хороший плащ и дал его Кьяртану, и сказал, что он не должен без плаща возвращаться к своим людям»; в главе 41: «Конунг подарил Кьяртану заново сшитое пурпурное одеяние»; в главе 43: «Она (Ингибьёрг) вынула… белый головной платок, вышитый золотом, и дала его Кьяртану, и сказала, что он очень хорошо подойдет Гудрун, дочери Освивра. «Это будет твой свадебный подарок ей…» Платок лежал в бархатном мешке. Это была очень дорогая вещь»; в главе 44: «Тут Хревна достала головной платок, который Ингибьёрг дала Кьяртану, и развернула его. Они стали говорить о том, какая это дорогая вещь. Тогда Хревна сказала, что она хотела бы накинуть на себя этот платок. Турид одобрила ее желание. И тогда Хревна накинула платок. Кальв увидел и сказал, что не надо было этого делать, и попросил ее сейчас же снять платок.

– Это единственная вещь, – сказал он, – которой мы с Кьяртаном не владеем совместно.

В то время, как они так говорили, Кьяртан вошел в палатку. Он слышал их слова и сразу же вмешался в разговор, и сказал, что это ничего не значит. Хревна все еще сидела в платке. Кьяртан долго смотрел на нее и сказал:

– Тебе очень идет этот платок, Хревна. Думается мне, было бы лучше всего, если бы моими были и платок, и девушка.

Тут Хревна отвечала:

– Надо полагать, что ты не захочешь жениться так поспешно, но ты, верно, получишь в жены ту девушку, к которой сначала посватаешься.

Кьяртан сказал, что для него не так уж важно, на ком он женится, но что он не хочет тратить время попусту на сватовство, если это не будет наверняка:

– Я вижу, что это украшение тебе к лицу, и поэтому будет справедливо, если ты станешь моей женой.

Тут Хревна сняла платок и отдала Кьяртану, и он спрятал его»; в главе 45: «Кьяртан подарил Хревне на свадьбу тот самый головной платок, и этот подарок стал знаменит, потому что никто не был так умудрен опытом или так богат, чтобы видеть или владеть такой драгоценностью. Сведущие люди утверждали, будто в этот платок было заткано восемь эйриров золота»; в главе 46: «Он (Кьяртан) достал пурпурное одеяние, которое подарил ему на прощанье конунг Олав, и великолепно оделся… Все его люди были в крашеных одеждах»; в главе 47: «У меня есть родич в Хвитадале (Белая Долина), в Саурбёре. Он обещал мне полмарки сукна»; в главе 58: «Торкель подъехал к хижине и увидел, что какой-то человек сидит на берегу озера у устья ручья и удит рыбу. Голова его была прикрыта плащом»; в главе 60: «Гудрун… призвала сыновей для беседы к себе, в свой огород, и когда они явились, они увидели, что там на земле была разостлана полотняная одежда: рубашка и полотняные штаны. Все это было в крови. Тут Гудрун сказала:

– Это платье, которое вы видите перед собой, должно подвигнуть вас на месть за отца»; в главе 62: «Торгильс после этого переоделся. Он снял свой синий плащ и набросил на себя дождевой плащ»; в главе 63: «Там сидел один человек на крашеном седле, в синем плаще… Рядом с ним сидел человек на золоченом седле. Он был в пурпурном кюртиле, на руке у него было золотое запястье, а на голове повязка, вышитая золотом… Там еще сидел человек на седле, украшенном финифтью. Он был в светло-зеленом кюртиле… Рядом с ним сидел юноша. Он был в синем кюртиле и черных штанах, и полы его кюртиля были заправлены в штаны… Там сидел еще человек на шотландском седле… Он был в сером плаще. Там сидел еще человек на высоком седле. На нем была одежда синего цвета без рукавов, и на руке у него было серебряное запястье», и там же: «Пусть женщины, которые сейчас здесь на выгоне, переоденутся мужчинами, и возьмут коней, и как можно скорее скачут домой. Может статься, что те, кто сидит здесь недалеко от нас, не разберут, кто там едет, мужчины или женщины»; в главе 67: «Он (Торгильс) снял свой плащ и отложил оружие, и уселся у столбов, поддерживающих крышу. Торгильс был в коричнево-красной одежде, и на нем был широкий серебряный пояс», и там же: «Однажды на тинге случилось так, что одежды были развешаны для просушки. УТоргильса был синий плащ. Он был повешен на стене палатки»; в главе 68: «Снорри и сопровождавшие его люди были встречены великолепно. У них приняли коней и одежду. Их провели в дом»; в главе 69: «На голове у него (Гуннара, убийцы Тидранди) была шляпа… А Гудрун сидела на поперечной скамье, и с нею женщины в праздничных покрывалах на голове»; в главе 75: «Халльдор был одет в тесно облегающий плащ с большой пряжкой, как тогда было принято. Халльдор присел на землю, а справа и слева от него оба его родича, и они сели на его плащ, и прижались к нему как можно ближе, а Бейнир стоял за ними, и в руке у него была большая секира. (…) Халльдор так стремительно вскочил на ноги, что пряжка его плаща сломалась…»; в главе 77: «Болли так привык к пышности, когда он вернулся из своего путешествия, что не желал носить никакой другой одежды, кроме одеяний из пурпурных и других дорогих тканей, и все его оружие было украшено золотом. (…)…все они (11 спутников Болли) были в пурпурных одеждах и сидели на позолоченных седлах. (…) Он был в тех дорогих одеждах, которые ему подарил король Миклагарда. Кроме того, на нем был пурпурный плащ…»

В «Саге об Эгиле» (события саги происходят в X веке; сага написана примерно в 1220 г.) в главе 7 говорится: «Бьёргольв принял приглашение, и они вошли в дом. Когда они сняли плащи, Хёгни велел принести жбан браги»; в главе 17: «У Торольва был большой корабль, пригодный для плавания в открытом море. Он был построен как нельзя лучше, а выше воды покрашен. Паруса на нем были в синюю и красную полоску» и там же: «Торольв поручил Торгильсу Крикуну вести корабль на запад – в Англию, чтобы купить там одежды и разных припасов, все, в чем у него была нужда. Они направили корабль на юг вдоль берега, а потом вышли в открытое море и прибыли в Англию. Там они хорошо торговали, нагрузили корабль пшеницей и медом, вином и разным платьем, а осенью повернули обратно»; в главе 45: «Тогда Эгиль снял шлем и меч и отломил наконечник копья от древка. Древко он бросил в море, а оружие завернул в плащ, сделал узел и привязал его себе за спину»; в главе 48: «А перед тем как должны были поставить столы с едой, ярл предложил бросить жребий, кому с кем сидеть. (…) Все положили жребий в полу плаща. И ярл вынимал их»; в главе 55: «В награду за хвалебную песнь Адальстейн дал Эгилю два золотых запястья, каждое из которых весило марку, а кроме того – дорогой плащ со своего плеча»; в главе 56: «Я приведу правдивых свидетелей того, что Тора Кружевная Рука, мать Асгерд, была насильно увезена из дома…»; в главе 59: «Он (Эгиль) покрыл шлем плащом, но был в полном вооружении»; в главе 67: «Аринбьёрн подарил Эгилю по случаю йоля длинное одеяние, сшитое из шелка, с золотой каймой и золотыми пуговицами спереди до самого низа. Аринбьёрн велел сделать это одеяние по росту Эгиля. Еще он подарил ему полный наряд, сшитый на йоль. Он был скроен из пестрой английской ткани»; в главе 72: «Он (Эгиль) попросил приподнять ее со скамьи и подстелить ей (больной Хельге) чистые одежды. (…) Эгиль сжег весь китовый ус и велел вынести на воздух те одежды, которые были у нее раньше»; в главе 74: «При расставании Эгиль подарил Альву большой мех. Альв с благодарностью принял подарок. «Я смогу сделать себе плащ из этого меха», – сказал он»; в главе 78: «Еще рассказывают, что когда Бёдвара хоронили, Эгиль был одет так: чулки плотно облегали его ноги, на нем была красная матерчатая одежда, узкая в верхней части и зашнурованная сбоку. И люди рассказывают, что он так глубоко вздохнул, что одежда на нем лопнула и чулки тоже»; в главе 79: «Перед отъездом из дому Торстейн и Асгерд взяли из сундука Эгиля его шелковое одеяние, подарок Аринбьёрна, и Торстейн поехал в нем на тинг. Оно волочилось по земле и испачкалось, когда первый раз шли к Скале Закона. Когда Торстейн вернулся домой, Асгерд уложила одеяние туда, где оно лежало прежде. Много позднее Эгиль открыл свой сундук, увидел, что одеяние испорчено, и потребовал от Асгерд объяснения, как это случилось»; в главе 81: «Транд сел и стал завязывать свою обувь, а Торстейн взмахнул секирой и ударил ею по затылку Транда», и там же: «И когда они подъехали к полю тинга, впереди них был человек в синем плаще. На голове у него был золоченый шлем, сбоку – украшенный золотом щит, в руке – копье с насадкой, окованной золотом, на поясе – меч. Это приехал Эгиль, сын Скаллагрима, с восемью десятками человек»; в главе 85: «Осенью Эгиль заболел, и болезнь свела его в могилу. Когда он умер, Грим велел одеть его в лучшие одежды. Потом он велел отнести его на мыс Тьяльданес (Палаточный Мыс) и насыпать там могильный холм. В этом холме Эгиля похоронили вместе с его оружием и одеянием».

В «Саге о людях с Песчаного берега» (действие саги происходит с конца X по середину XI в.) в главе 2 говорится: «После этого он (Харальд Прекрасноволосый) выслал Хаука Высокие Чулки и других своих витязей убить его…»; в главе 12: «Стейнтора признают третьим по силе воином Исландии после Хельги сына Дроплауг и Вемунда Шейный Платок»; в главе 13: «Снаряжение Снорри и Торлейва Кимби разнилось как небо и земля. (…). У него (Торлейва) было блестящее седло, украшенное камнями, меч хорошей выделки, золоченое копье, темно-синий щит с позолотой и крашеная одежда: он истратил на это почти всю свою долю товаров. Снорри же ехал в черном плаще на доброй вороной кобыле; у него было старинное седло корытом и почти не украшенное оружие»; в главе 14: «Верно, – говорит Торбранд и тут же достает кошель из своего плаща»; в главе 18: «Одд сын Катлы бежал сам-третей; он не был ранен, ибо оружие его плащ не брало»; в главе 37: «Теперь следует рассказать про рабов Арнкеля, что, после того как они внесли все сено в амбар, они зашли в дом и сняли свои тулупы»; в главе 39: «В мешке его оказалось три сотни грубого сукна, двенадцать овчин и котомка с едой» (три сотни грубого сукна равнялись 360 суконным эйрирам. Суконный эйрир составлял 24 мерных эйрира (стандартных отреза сукна)); в главе 40: «была созвана многолюдная сходка… и все торговые люди явились на сходку в крашеных одеждах»; в главе 42: «Они заметили, что на крыше хутора у Яра стоит человек в богато украшенной одежде– они знали, что Арнбьёрн так не одевается»; в главе 43: «В башмаки Эгиля были вдеты сыромятные ремешки, и на конце их, по тогдашнему обычаю, крепились подковки; один из ремешков развязался, и подковка волочилась по земле. (…) Но, перешагивая через порог, он запнулся о свою подковку, ту, что волочилась по земле, и когда он, желая пройти дальше, занес над порогом вторую ногу, подковка уже сидела намертво»; в главе 44: «Рассказывают, что на Стейнторе был красный плащ, полы которого он вытянул наверх и заправил себе под ремень»; в главе 45: «На нем (на Фрейстейне) был плащ с войлочным капюшоном, и вокруг шеи в него был зашит рог: как раз туда и пришелся удар»; в главе 45: «Носки у него (Тородда, сына Торбранда) были закреплены на штанинах, и штаны были насквозь мокрыми от крови. Домочадец Снорри Годи должен был стаскивать их с Тородда. Но когда он попытался стащить штанину, она сидела намертво. Тогда домочадец сказал:

– Воистину не зря говорят о вас, сыновьях Торбранда, что вы делаете все людям наперекор. Даже одежда ваша сидит так туго, что ее никак не удается с вас снять.

Тородд сказал:

– Похоже, за нее не взялись как следует.

После таких слов домочадец уперся одной ногой в столб и потянул на себя штанину со всей силы, но она не поддалась. Тут подошел Снорри Годи, ощупал ногу и понял, что между голенью и сухожилием застрял наконечник копья, и потому штанина оказалась пригвождена к ноге. Тогда Снорри назвал себя недюжинным остолопом за то, что не догадался об этом раньше»; в главе «47: «Снорри Годи был в синем плаще и ехал первым. (…) Поравнявшись со Снорри, он (Бьёрн) ухватился одной рукой за рукав его плаща…»

В «Пряди о Халльдоре сыне Снорри» (действие происходит в 1049–1051 гг.) в главе 2 рассказывается: «Халльдор берет деньги, кладет себе на подол плаща, смотрит на них…»; в главе 3: «Бард проснулся, когда Халльдор сворачивал свой спальный мешок…. Говорят, что, когда Харальд-конунг сильно состарился, он велел передать Халльдору его просьбу: прислать ему лисьих шкур, чтобы обтянуть ими свою постель: конунг очень мерз».

В «Пряди о Гисле, сыне Иллуги» (действие происходит во времена Магнуса Голоногого (1093–1103)) в главе 4 говорится: «Тейт тотчас же выскочил из бани. Он был в рубахе и полотняных штанах, лоб ему обхватывал золотой шнурок, а поверх рубахи изнанкой наружу накинут был двуцветный плащ на сером меху, алый с коричневым».

В «Саге о названых братьях» в главе 9 рассказывается: «Однажды, когда Тормод был в Теснине, Грима сказала Кольбаку:

– Я хочу послать тебя по хуторам с утком, на который надо намотать пряжу, когда та будет готова.

Кольбак собрался уходить, но тут Грима открыла один из своих сундуков и достала оттуда несколько клубков пряжи и большой тесак, древний, крепкий и острый, и дала его в руки Кольбаку, сказав так:

– Держи его и не ходи безоружный.

Кольбак тесак взял. Грима же намотала пряжу Кольбаку между одежд (наматывание пряжи является частью колдовского ритуала – в этой связи фраза Гримы о том, что она хочет «послать Кольбака по хуторам за пряжей», должна восприниматься как своего рода каламбур; в то же время обматывание тела Кольбака пряжей преследует и утилитарную цель – противостоять ударам Тормода)» и там же: «Тормод разодрал свои холщовые штаны на куски и перевязал рану…»; в главе 16: «Однажды в хорошую погоду Торарин и его люди вынесли на берег одеяния, лен и ценные вещи и разложили их для просушки»; в главе 20: «И когда они уже на борту, к причалу идет человек. На нем широкая шляпа…»; в главе 22: «На время йоля туда свезли столовую утварь, кувшины и одежду. (…) Работники вынесли на берег кувшины и одежду… (После йоля стали собираться в обратный путь.) Лодин раздавал всем одежду, мечи и варежки, которые были сданы ему на хранение»; там же: «На Лодине была куртка из тюленьей кожи и такие же штаны…. Тормод выхватывает из-под накидки секиру и рубит Лодину голову»; в главе 23: «На себя он (Тормод) накинул плащ, покрытый мехом с обеих сторон: с лица плащ был черным, а с изнанки белым»; там же: «Он поднимается, накидывает на себя плащ и выворачивает его черной стороной наружу. Он берет свою секиру, надевает на голову шляпу и идет к землянке Торгрима вместе с Эгилем. [И убивает Торгрима и потом уходит в другое место.] Там он выворачивает плащ и надевает его белой стороной наружу», и там же: «На нем (бродяге Одди Вшивце) был тулуп, сшитый из множества тряпок, многослойный как овечий желудок, а на голове– шляпа такой же выделки»… Тормод говорит:

– Это не шутка. Я дам тебе плащ, который на мне, а ты дашь мне взамен свой тулуп и пойдешь с моим поручением на Столбовый Мыс; приходи туда вечером и скажи Скуву с Бьярни, что днем встретил человека, который назвал себя Торрадом и поменялся с тобой верхней одеждой. Других поручений я тебе не даю. Если исполнишь это – плащ твой. (…)

И вот они меняются одеяниями. Одди берет синий плащ, а Тормод получает тулуп и надевает его на себя. (…) Но поскольку Тормоду не было суждено умереть в этот раз, бечева на штанах Фальгейра лопнула; тогда Тормод стащил с него штаны и перехватил ему ноги. (…) Грима сидела у порога и мотала пряжу…»

В «Пряди о Бранде Щедром» (действие происходит в XI в.) говорится: «Бранд был тогда в кладовой. Он стоял на полу и мерил полотно. На нем была алая рубаха, поверх которой был наброшен красный плащ, а на голове– повязка… (…) Там он говорит Бранду, что конунг желает получить его рубаху. Бранд прерывает работу и молча снимает с себя рубаху. Он отрывает один рукав и отбрасывает рубаху прочь, а рукав оставляет себе».

В «Пряди о Торварде Вороньем Клюве» рассказывается: «А днем, когда они пировали и были в самом хорошем настроении, Эйстейн сказал:

– За то, что ты оставил свой корабль со всем снаряжением и поехал со мной, прими от меня этот наряд.

Наряд этот был сплошь украшен тесьмой и скроен из новехонькой алой материи, а потом Эйстейн велит принести плащ. Он был из красной ткани, а с изнанки подбит серым мехом превосходной выделки».

В «Саге о Битве на Пустоши» (действие саги происходит в конце X – первой половине XI в.) в главе 9 говорится: «Их (промокших Стюра со спутниками) заводят внутрь, стягивают с них штаны и башмаки и разводят огонь. (…) Аслауг, сестра Геста, вешает на них (на котлы) штаны и придвигает котлы к стене… (…) Снорри заметил, что кто-то на ногах. Он тотчас натягивает башмаки и идет в горницу, чтобы узнать, что тут происходит»; в главе 21: «Тогда навстречу Барди и его спутникам выезжают трое в крашеных одеждах»; в главе 23: «…она (приемная мать Барди) протягивает руку к его (Барди) шее, снимает с себя большое ожерелье из камней, надевает ему на шею и поправляет на нем плащ. Барди носил на шее нож на перевязи; она оставляет нож там, где он был, и просит его ехать с богом» (действия приемной матери Барди помимо выражения любви к своему воспитаннику имеют ритуальный смысл: накладывая руки на Барди, старуха произносит оберег. Именно это враги позже поставят Барди в вину – ср. слова Торбьёрна в гл. XXX и отказ конунга принять Барди в дружину – гл. XLI. Неясно, как относится к этим упрекам рассказчик саги – во всяком случае, он подчеркивает, что Барди зашел к няньке только по ее просьбе.); в главе 25: «Барди берет камень и снимает со своей шеи нож, и тогда-то ожерелье из камней, которое старуха надела ему на шею, немного съехало в сторону, и об этом зайдет речь дальше. (…)…они увидели мужчин в рубашках, которые косили луг»; в главе 33: «Тогда Барди сказал:

– Покроем голову плащами и въедем в толпу…»

В «Саге о Союзниках» (действие происходит в XI в.) рассказывается: «На следующий день Одд достает из чулана мешковину, все снасти для рыбной ловли и двенадцать локтей грубого сукна (исландский локоть первоначально равнялся 49 см. Отрезы грубого сукна, которые берет Одд, могли быть шириной в два локтя. 12 локтей грубого сукна, которые Одд изъял у отца, были эквивалентны 2 мерным эйрирам (Ipgaurar). Выходка Одда показывает, что он уподобляет себя работнику, расторгающему контракт с хозяином); в главе 5: «На нем (Офейге, отце Одда) черный плащ с отстежными рукавами, заношенный почти до дыр. Только один рукав пристегнут к плащу, и человек закинул его себе за спину. В руке у него палка с шипом, на лоб надвинута широкополая шляпа, очи опущены долу»; в главе 8: «Тут он нарочно упускает наземь толстый кошель. Эгиль перевел на него взгляд. От Офейга это не укрылось: он как можно скорее подхватывает кошель и засовывает его обратно за полу плаща»… (…) (Офейг) раскрывает кошель и высыпает из него серебро на полы кафтана Эгиля».

В «Пряди об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам» (действие происходит при Олаве Трюггвасоне (995-1000 гг.) рассказывается: «Эгмунд надел двуцветный плащ, отделанный вдоль швов золотой тесьмой, это было большое сокровище. В это время сверху из города спускался какой-то человек. На нем была красная расшитая накидка с капюшоном. (…) Тот говорит:

– Меня зовут Гуннар Пополам. Это прозвище я получил оттого, что мне нравится ходить в двухцветной одежде.

Он (Эгмунд) сбросил с себя накидку и, вложив в капюшон камень, забросил ее в реку, так что она пошла ко дну.

В «Пряди о Торлейве Ярловом Скальде» в главе 7 говорится: «Тогда Торлейв обернул вокруг себя плащ и сказал вису (…). Затем Торлейв сбросил с себя плащ, и тогда у него выпали внутренности и он мужественно принял смерть…» В «Пряди о дерзком Халли» в главе 2 упоминается: «Вышел человек из палатки на корме дракона; был он в багрянице и с золотым венцом на челе, высокий и величественный».

В «Пряди о Хрейдаре» в главе 3: «Одет он (Хрейдар) был так: на нем были штаны до щиколоток (одежда подростков или дураков) и серый плащ»… (…) Торд сказал:

– Так сошьем тебе одежду из домотканого сукна.

(…) и Хрейдар на это согласился. Теперь у него одежда из домотканого сукна, он умывается и сразу начинает казаться совсем другим человеком».

В «Пряди о Хравне сыне Гудрун» в главе 4: «Тут из лесу вышел рослый человек в меховом плаще…» В «Пряди о Торстейне с Восточных Фьордов» в главе 1: «Этот человек был молодой и красивый, хотя и очень изможденный битвой, а под кольчугой у него была шелковая одежда». В «Пряди о Торстейне с Восточных Фьордов» в главе 2: «Затем конунг (Магнус Добрый) поднялся со своего места. Он вышел, будучи в великолепном плаще…» В «Пряди о Торде Золотой Асы» говорится: «Торд хватился корабельного навеса. Он идет на корабль Ингимара и видит, что один из его слуг прячет под одеждой парусину».

В «Саге о Торстейне Белом» (действие происходит в начале и середине X в.) в главе 6 говорится: «У Торстейна в руке было копье, а на голове шерстяная шапка… (…) Тогда Эйнар встал (с постели), надел башмаки и плащ и вышел»; в главе 7: «Храни Золотая Шапка»; в главе 8: «Когда Хельги это видит, он идет в дом, находит большие шипы для обуви и нацепляет их своему быку на лоб».

В «Саге о сыновьях Дроплауг» (действие происходит в конце X в.) в главе 9 говорится: «…и разделить их имущество с Торгримом Кожаная Шапка… (…) Зимой он продал для меня лен… (…) Торгрим вскочил, схватил суконное одеяло и повязал вокруг себя, потому что никакой одежды не было»; в главе 13: «На нем (на Гриме) были холщовые штаны и рубашка, а башмаков не было. (Позднее.) Тогда Арнодд ощупал его другой рукой и понял, что тот бос и в холщовом белье… Потом он подошел к постели и сдернул с Хельги покрывало».

В «Саге о людях из Оружейникова фьорда» в главе 1 говорится: «Молодой Хельги стоял снаружи и видит, что их с дедом быку приходится плохо и тот отступает. Он приносит кошки, в каких люди ходят по льду, и привязывает кошки ко лбу их с дедом быка, и дело у того сразу идет на лад»; в главе 2: «А когда все заснули, он встал, взял свой щит и вышел наружу. Рассказывают, что он нашел большой плоский и тонкий камень и один конец запихнул себе в штаны, а другой положил на грудь. В руке у него был большой топор на длинной рукоятке, для рубки дров»; в главе 4: «Другой половиной владел человек по имени Хравн, он был норвежец, богач и любил покрасоваться перед людьми, носил всякие украшения, был человек жадный, холодный и спокойный. Рассказывают, что у него было золотое обручье, которое он всегда носил на руке»; в главе 6\5: «Гейтир сказал:

– А как поживает то обручье, что было у него на руке, когда его убили?

– Я не знаю, что с ним стало, – говорит Хельги, – но оно точно не лежит с ним в могиле»; в главе 10\8: «Надо нам заехать к нему во двор, спешиться, стреножить лошадей, и снять плащи, и направиться к дому не спеша, но бодро, и я думаю, что тогда Хельги Кошки выйдет к нам навстречу, но не станет нападать на нас с оружием»; в главе 19\14: «Вижу я что-то странное: кажется мне, что там лежит одежда, вся красного цвета, и такая краснота от нее идет, что мне чудится, будто снаружи все красное» (сон); в главе 23\16: «Торгерд Серебряная подначивала Бьярни отправиться на сходку. А была сильная пурга, и Бьярни спросил, что ему надеть. Торгерд поднесла ему сложенный плащ и дает ему в руки. Он берет его и разворачивает, а плащ весь в крови.

– Вот, надо нам взять этот чурбак, – сказал Бьярни, – и завернуть его в мой плащ и посадить в мое седло, и ехать с обоих боков и держать чурбак, и ехать таким путем, чтобы ближе всего подъехать к доильне, и я тогда спрячусь в ней»; в главе 24\18: «А когда он сам был готов уезжать, то дала ему Тодда, его сестра, доброе ожерелье и сказала, что не хочет, чтобы тот его прятал, и застегнула его у него на шее, так что ожерелье сидело плотно… (…) Эйвинд говорит:

– Ну-ка, пойдем-ка поскорее, и возьмем с собой одежду, и набросим ее на оружие…

С ним были также и женщины, и они набросили на оружие одежду; тут битва кончилась».

В «Пряди о Брандкросси» (действие происходит до того, о чем рассказывается в саге о сыновьях Дроплауг) в главе 3 говорится: «Тогда был обычный товар – домотканые плащи, их они и взяли с собой»; в главе 4: «Он сообщил, что живет у бонда, которого зовут Гейтир, и сказал, что должен для него приобрести 24 плаща, заверив, что Гейтир богат и надежен в расчетах. Они отдали ему, сколько он хотел, плащей, а взамен запросили муки. Он перебросил плащи через плечо и удалился»; там же: «Кархёвди принял и убрал их одежды и, когда вернулся, пригласил их в главную комнату. Когда они вошли туда, там сидели люди на обеих скамьях, и узнали они на них свои плащи»; там же: «На почетной скамье сидел муж в красном плаще…»

В «Саге о Гуннаре Убийце Тидранди» в главе 3 рассказывается: «У Торкеля сына Кетиля был плащ с капюшоном. Торкель велел забить на дворе теленка и обрызгать телячьей кровью плащ Торкеля, сына Кетиля, и его самого. Затем Торкель вновь сдернул с него плащ и, обратившись к Эйольву, велел ему говорить про норвежцев, не то тот будет убит, как его брат, и что на плаще как раз его кровь».

В «Пряди о Пивном Капюшоне» в главе 1: «Он (Торхалль) плохо видел, и у него вошло в привычку покрывать голову меховым капюшоном… (…) люди прозвали его Пивным Капюшоном. (…) Мы хотим, чтобы вы получили по шесть локтей домотканого сукна каждый и чтобы уплачено вам было здесь, на месте»; в главе 3: «Бродди уже отмерил и разрезал домотканую материю… (…) люди видели, как ты лежал без движения, оттого что лошадь зажала копытами твой плащ».

В «Пряди об Эймунде» рассказывается: «[Эймунд говорит Яриц-лейву: ] «Мы теперь предлагаем стать защитниками этого княжества и пойти к вам на службу, и получать от вас золото, и серебро, и хорошую одежду» (глава «Договор Эймунда с Ярицлейвом конунгом»), Ярицлейв конунг велел выстроить им каменный дом и хорошо убрать драгоценной тканью… На Эймунде был плащ с ремешком…»

В «Саге о фарерцах» в главе 3 рассказывается: «Тут встает молодой человек, щетина дыбом на бритой голове…» (прическа Транда на ярмарке – «щетина дыбом на бритой голове» – выдает его низкий социальный статус на тот момент: голову брили подросткам, нищим и рабам); в главе 4: «Другого спутника Хавгрима звали Эльдъярн Перо на Шляпе»; в главе 8: «Транд вызвал кормчего Хравна на разговор с глазу на глаз и сказал, что хочет продать ему двух будущих рабов. Тот отвечает, что не будет покупать, пока не увидит их сам. Тогда Транд приводит к нему двух мальчиков, обритых наголо и в некрашеных плащах»; в главе 10: «В дом входит человек большого роста, в оленьем полушубке…»; в главе 13: «А они еще раньше заметили, что каждую осень и каждую весну, пока они жили там, Ульв уходил на семь ночей или около того и возвращался с одеждой и пряжей или с другими вещами, которые были нужны в доме. Теперь Ульв велит изготовить для них одежду и сам собирается в путь»; в главе 24: «Сигмунд обходит крепость и осматривает ее. Он был одет так: на голове шлем, на поясе меч, в руке широкая секира с рогами, украшенная серебром. Это было отличное оружие. На Сигмунде был красный плащ, а поверх плаща – короткая легкая кольчуга»; в главе 39: «Он (Торгрим Злой) подошел к тому месту, где из-под кучи водорослей торчало красное одеяние. Торгрим ощупывает кучу, видит, что там лежит человек, и спрашивает, кто он такой. Сигмунд назвал себя»; в главе 41: «Они… нашли внутри сундука сверток и вручили Транду. Он развязал его, и там оказалось множество тряпья, перешитого нитками. И под конец Транд находит внутри большое запястье из золота…»; в главе 47: «Вот на тинге встает человек (Карл из Мёра) большого роста и мужественного вида; на нем красный плащ, а на голове шлем, на поясе меч и большая пика в руке»; в главе 48: «Лейв подошел к черному пологу и спросил, здесь ли Транд»… «Один из лежавших на скамьях– это был Гаут Рыжий– сбросил с головы покрывало и сказал…»; в главе 49: «Карл снял с головы шлем и стал бросать туда то серебро, которое уже было взвешено… Они видят, что мимо них идет человек с дрекольем в руке, в низко надвинутой на лоб шляпе и в зеленом плаще с капюшоном. Он был бос и в холщовых штанах по щиколотку… Они видят, что впереди в красном плаще идет человек высокого роста и мужественного вида. У него был щит, окрашенный наполовину, на голове шлем синей и желтой расцветки, большая пика в руке. Им показалось, что они узнают Сигурда сына Торлака. Вслед за ним шел человек могучего сложения в красном плаще и с красным щитом. В этом человеке они без труда признали Торда Коротышку. Шедший третьим нес красный щит с личиной на нем и держал в руке большую секиру. Это был Гаут Рыжий»; в главе 51: «Усевшись за стол, Сигурд спросил, где бонд Торхалль. Ему сказали, что он, должно быть, спит.

– Неестественный сон, – говорит Сигурд, – а была ли на нем одежда? Мы хотим дождаться его к трапезе.

Вот идут в горницу: Торхалль лежал в своей кровати и спал. Это сообщили Сигурду. Он вскочил, подошел к постели Торхалля и быстро убедился, что тот мертв»; в главе 55: «Сигурд и его родичи увидели, как на остров поднялись люди, и стали гадать, кто это может ходить в крашеных одеждах и с оружием (это торговые люди)»; в главе 58: «Сигурд сходит на остров; он был в красном плаще с синей накидкой на плечах в виде полумесяца. На поясе у него висел меч, а на голове был надет шлем. Когда Сигурд зашел между домом и церковью, он увидел, что церковь открыта, и из нее выходит женщина в красном плаще и синей накидке на плечах… она отстегивает свою синюю накидку в виде полумесяца… (…) Когда Сигурд это видит, то стремительно прогибается вниз, оставляя свою накидку в руках Турид.

В «Саге о йомсвикингах» в главе 17: «В это время в Сьеланде правил ярл Харальд, известный как Харальд Колпак. Его так прозвали, поскольку он носил островерхую шапку, украшения которой стоили десять марок золота»; в главе 20: «Буи был роскошно одет – он захватил богатый наряд во владениях ярла Харальда. (…) Наконец конунг Свейн объявил условия примирения: «Ты, Буи, вернешь владельцу богатые одежды, а сундуки с золотом сохранишь у себя»; в главе 25: «Первый вечер невесты были под фатами, но на второй они стали женами и сняли покрывала. Конунг Свейн всматривался в лица невест пристально, поскольку до сих пор не видел ни одной»; в главе 27: «И он [облегчившись] завязал битаны – веревочки на штанах».

В «Саге об Инглингах» в главе 21: «Он подошел к почетной скамье, выхватил из-под плаща меч и пронзил им Ингви, своего брата»; в главе 46: «Эйстейн конунг приплыл с несколькими боевыми кораблями в Варну и стал грабить там. Он брал, что ему попадалось: одежду и всякое добро и орудия бондов. (…) Он взял свой плащ, развернул его и дунул в него».

В «Саге о Харальде Прекрасноволосом» в главе 8: «Затем он велел положить подушку на скамейку, на которой обычно сидели ярлы…»; в главе 14: «Он велел всю ее (новую палату) убрать новым убранством, а старую – старым… (…) Эйрик конунг был уже в дорожной одежде и готов к отъезду»; в главе 15: «Постыло витязю сидеть по светелкам, печься у печки в рукавицах пуховых»; в главе 25: «Неудивительно, конунг, что ты любишь такую красивую и благородную жену и чтишь ее тем, что она лежит на пуху и драгоценных тканях, как она тебя просила, но твоя честь, а также и ее терпят урон от того, что она лежит слишком долго в том же самом одеянии. Не лучше ли было бы ее приподнять и переменить под ней одеяния?»; в главе 26: «Тьодольв поднял куколь, и конунг узнал его и радушно приветствовал»; в главе 39: «и назначил корабельщиком Хаука Длинные Чулки. (…)…у каждого меч должен быть на левом боку, но прикрытый плащом, так, чтобы его не было видно».

В «Саге о Хаконе Добром» в главе 23: «Был там один бонд по имени Эгиль Шерстяная Рубашка… (…) – Я одно время боялся, что из-за этого долгого мира я умру на своей соломенной постели от старости»; в главе 30: «Хакона конунга было легко заметить издали… Поэтому на Хакона многие нападали с оружием. Тогда Эйвинд сын Финна взял шапку и надел ее на шлем конунга»; в главе 32: «Они (друзья конунга Хакона) насыпали там большой курган и положили в него конунга в полном вооружении и в лучшей одежде, но без другого добра».

В «Саге о Харальде Серая Шкура» в главе 1: «У Эйвинда было большое и красивое золотое обручье, которое называлось Мольди. Оно было когда-то давно выкопано из земли. Конунг сказал, что хочет это обручье, и Эйвинду пришлось отдать его»; в главе 7: «Одним летом пришел корабль из Исландии, который принадлежал исландцам. Он был гружен овчинами. (…) Харальд конунг был человек простой и большой весельчак. Он приехал на лодке, полной людьми. Он посмотрел на товар и сказал:

– Не дашь ли ты мне одну из этих серых шкур?

– Охотно, – ответил корабельщик, – и даже не одну.

Тогда конунг взял одну овчину и накинул на себя. Потом он вернулся в лодку. И, прежде чем они уплыли оттуда, каждый из его людей купил себе по овчине. Несколько дней спустя на корабль пришло столько людей, хотевших купить себе овчину, что и половине их не хватило товару. С тех пор конунга Харальда стали называть Серая Шкура»; далее говорится, что «Эйвинд сочинил драпу о всех исландцах, а они вознаградили его так: каждый бонд дал ему деньгу. Она весила три серебряных пеннинга (ок. 1,35 г. – Прим. пер.) и была белая в разломе. Когда серебро доставили на альтинг, было решено, чтобы кузнецы очистили его. Затем из него была сделана пряжка, и заплачено за кузнечную работу. Пряжка весила пятьдесят марок (ок. 10 кг. – Прим. пер.). Они послали ее Эйвинду, а тот дал разрубить ее на части и потратил серебро на покупку скота. (…)

Прежде скальд булавкойПлатил за скотину,Дорогим подаркомИз земли ледовой.Теперь кинул прыткиеЭгилевы сельди —Вот что сделал голод —Ради стрел стремнины».

В «Саге об Олаве сыне Трюггви» в главе 3: «Чтобы их не узнали, они были в плохой одежде. (…) Они легли спать на хороших постелях»; в главе 6: «Третий человек перекупил у него Олава и дал за него хорошую одежину или плащ»; в главе 32: «Он послал к нему самого красивого и статного из своих людей, одев его в роскошные одеяния, и велел сказать прорицателю, что он – конунг. Туда пришел Альвини, одетый в лучшие одеяния, и многие другие роскошно одетые мужи. Пришел туда и Олав. Он был одет в дорожную одежду, а поверх у него был меховой плащ»; в главе 42: «Вдруг зазвенела тетива на корабле Буи, и стрела вонзилась в Гицура из Вальдреса, знатного мужа, который в пышном наряде сидел рядом с ярлом»; в главе 43: «Вечером, когда конунг пошел в опочивальню, ему там была приготовлена постель с пологом из драгоценной ткани и роскошными покрывалами»; в главе 48: «Гауль была покрыта льдом, и ярл столкнул в нее своего коня и потерял там свой плащ»; в главе 49: «Мне снилось, что я Хладире, и Олав сын Трюггви надел мне на шею золотое ожерелье. Ярл отвечает:

– Кровавое ожерелье наденет тебе на шею Олав сын Трюггви, если ты встретишься с ним»; там же: «Он схватил большой нож, который висел у него на поясе…»; в главе 50 упоминается «Торлейв сын Рыжей Шкуры»; в главе 52: «Лодин увидал там одну женщину, которая продавалась как рабыня. Когда он взглянул на нее, он узнал в ней Астрид, дочь Эйрика, на которой был женат Трюггви конунг. Но теперь она выглядела иначе, чем когда он видел ее раньше. Она была бледна, худа и плохо одета»; в главе 61: «И ударил ее по лицу перчаткой, которую держал в руке»; в главе 64: «Рассказывают, что, когда Олав конунг гостил в Эгвальдснесе, однажды вечером туда пришел какой-то человек, старый и очень красноречивый. У него была шляпа с широкими полями и только один глаз. Он умел рассказывать обо всех странах»; в главе 71: «А Гудрун взяла свою одежду и всех тех людей, которые за ней туда последовали, и они с ней отправились своим путем, и Гудрун больше никогда не ложилась в одну постель с Олавом конунгом»; в главе 80: «Сигурд епископ надел все свое облачение и пошел на нос корабля конунга»; в главе 85: «На следующий день Кьяртан и Болли сын Торлака, его родич, и все их спутники приняли крещение. Кьяртан и Болли были гостями конунга, пока они были в белых одеждах, и конунг был очень милостив к ним. Олав конунг очень любил повеселиться и пошутить, был приветлив и прост в обращении, горячо за все брался, был очень щедр, любил выделяться своей одеждой и в битве превосходил всех своей храбростью».

В «Саге об Олаве Святом» в главе 30: «У него (Хакона ярла) были длинные волосы, красивые, как шелк. Они были перетянуты золотым обручем»; в главе 32: «Она (Аста) велит четырем женщинам убрать покои, быстро покрыть стены коврами и подготовить скамьи. (…) Те слуги, которые отправились за Сигурдом, принесли ему его праздничную одежду… (…) Четырех слуг Аста послала в разные стороны, чтобы они пригласили всех знатных людей на пир, который она собиралась дать в честь приезда своего сына. Всем, кто там был, Аста велела надеть праздничные одежды, если они у них были, а тем, у кого хорошей одежды не было, она ее одолжила»; в главе 33: «Конунг Сигурд Свинья был в поле, когда к нему пришли посланные Астой слуги… Конунг с двумя работниками то был на поле, то шел туда, где складывали снопы. Говорят, что он был одет так. На нем были синяя куртка, синие чулки, высокие сапоги, завязанные ниже колена, и широкая серая шляпа. Лицо у него было прикрыто платком. В руках у него была палка с позолоченной ручкой, в которую было вделано серебряное кольцо»; в главе 34: «Когда конунг (Сигурд) сказал это, он сел, велел разуть его и потом натянул на ноги высокие сапоги из козьей кожи и прикрепил к ним позолоченные шпоры. Потом он снял с себя плащ и куртку и надел одежды из драгоценной ткани, а сверху – алый плащ. Он опоясался мечом, надел на голову позолоченный шлем и сел на коня… [и] в сопровождении тридцати мужей в хорошей одежде поехал к дому. (…) С ним (Олавом конунгом) было сто человек, и все они были хорошо одеты. (…) Сигурд конунг приказал своим людям позаботиться об одежде тех, кто был с Олавом, и накормить их лошадей»; в главе 50: «Он узнал Берси, так как того было легко узнать: он был очень красив, и у него была богатая одежда и хорошее оружие»; в главе 61: «У всех них под одеждой были кольчуги, а на шлемах – колпаки»; в главе 66: «Летом Гудлейк отправился в Восточные Страны, побывал в Хольмгарде и купил там драгоценных тканей для праздничных нарядов, дорогие меха и роскошную столовую утварь»; в главе 72: «Тут он показал конунгу серебро и высыпал на колени Гицура Черного десять марок»; в главе 80: «(Ингигерд) послала Олаву конунгу шелковый плащ с золотым шитьем и серебряный пояс»; в главе 81: «Когда у того зажили раны, Олав дал ему в услужение двух человек и позволил ему сидеть на почетной скамье рядом с собой. Он велел давать ему лучшие одежды, хорошо его кормить и поить, так что Хрёрек жил ничуть не хуже, чем раньше. (…) когда конунг собирался в церковь к вечерне, Свейн уже ждал его, спрятав под плащом кинжал»; в главе 84: «Рядом с конунгом там сидел, как обычно, Хрёрек конунг. Он прикрыл лицо плащом»; там же: «Когда Олав конунг сел, Хрёрек конунг положил свою руку ему на плечо и сказал:

– На тебе сегодня парчовое одеяние, родич.

Олав конунг отвечает:

– Сегодня ведь большой праздник, в этот день Иисус Христос вознесся с земли на небо.

(…) Когда месса подошла к концу, Олав конунг встал, поднял руки над головой, наклонился к алтарю, и плащ соскользнул у него с плеч. Тут внезапно и стремительно вскочил Хрёрек конунг и нанес Олаву конунгу удар кинжалом. Но так как конунг наклонился, удар пришелся по плащу. Плащ сильно порвался, но конунг не был ранен»; в главе 85: «Конунг увидел, что Торарин высунул одну ногу из-под покрывала и стал ее рассматривать»; в главе 102: «Волосы у него были пышные и золотистые, как шелк»; в главе 109: «Конунг захватил все то, что было приготовлено для пира, и велел отнести на свои корабли. Кроме того, он захватил все добро, которое там было: ковры, одежду, дорогие украшения, и разделил эту добычу между своими людьми»; в главе 117: «Тут поднялся епископ. На нем была ряса, на голове митра, а в руке посох… – Много знает тот человек в рогатой шапке и с палкой, изогнутой, как бараний рог»; там же: «Корабль был отличный, оснастка его– отменная, а парус– полосатый»; в главе 123: «Его было легко узнать: нос у него был покрашен белой и красной краской, а парус полосатый»; в главе 118: «Асбьёрн надел старую одежду, натянул на голову широкополую шляпу и взял в руки багор. Под одеждой у него был спрятан меч. (…) Всю скатерть сверху донизу залило кровью. (…) Потом убрали всю утварь и скатерть со стола…»; в главе 123: «Когда корабли сблизились, Карли сказал:

– Вон там у кормила сидит Тюленебойца в синем плаще.

Асмунд говорит:

– Сейчас он у него будет красный»; в главе 133: «Он насыпал серебро себе в полы одежды… и пошел к воротам»; в главе 136: «Конунг приказал ему объявить, что он требует, чтобы исландцы приняли законы, установленные им в Норвегии, и платили ему подать, пеннинг с носа, и десять пеннингов должны идти за локоть сукна»; в главе 138: «Стейн сын Скафти был очень хорош собой и искусен во всем. Он был хорошим скальдом, любил роскошные наряды и был честолюбив»; в главе 141: «Тогда Тородд со своим товарищем разорвали на ремешки свои тулупы, связали эти ремешки, на одном конце ремешка сделали узел и забросили его наверх в сарай»; в главе 141: «Тородд увидел, что из другого покоя вышел человек. Никогда раньше он не видел человека такого огромного роста. Одежда на нем была ярко-красная, расшитая золотом. Это был очень видный муж. (…) Тородд встал позади Арнльота и держался за его пояс»; в главе 142: «Тогда поднялся один человек большого роста и очень видный. На нем был красный плащ, на голове шлем, за поясом меч, а в руке большое копье»; в главе 143: «Когда он явился на тинг и раскинул шатер над своей землянкой, он приказал завесить вход черной занавеской, чтобы туда не проникал свет. (…) Тут один из лежавших на полатях сбросил покрывало с головы… (…) Тут они увидели, что мимо идет человек с секирой в руке, в широкополой шляпе, зеленом плаще, босой и в засученных полотняных штанах»; в главе 147: «На обоих кораблях были паруса в красную, синюю и зеленую полосу»; в главе 158: «Олав конунг приказал готовиться к походу. Его люди надели походную одежду и взяли с собой оружие. На лошадей, которых удалось достать, нагрузили одежду и другое добро. (…) Он велел убрать парус и мачту, снять шест с флюгером и покрыть весь корабль до самой воды серыми коврами»; в главе 179: «Бьёрн посчитал, что они ведут себя слишком заносчиво и что одеты и вооружены они вызывающе… Конунг разбил свой шатер и провел в нем ночь. (…) Конунг снял плащ и сказал, что надо всем попробовать еще раз»; в главе 188: «Он увидел у своей постели высокого благообразного мужа в богатых одеждах. Конунг подумал, что это, должно быть, Олав сын Трюггви»; в главе 193: «(Торир Собака) велел сделать себе двенадцать рубашек из оленьих шкур. Эти рубашки были заколдованы, так что никакое оружие не брало их. Они были даже лучше кольчуги»; в главе 228: «Олав конунг нанес удар мечом по плечу Торира Собаки, но меч не рассек его рубашки, и только будто поднялся столб пыли от оленьей шкуры»; в главе 236: «Они сняли одежды с тела конунга, омыли его и завернули в льняное покрывало. (…) На голове у него была шапка, и когда он наклонился, ощупывая пол, она сползла ему на лицо»; в главе 239: «Каждая хозяйка должна была отдать конунгу столько выделанного льна, сколько можно охватить большим и средним пальцами»; в главе 244: «У него (конунга Олава) была длинная борода, как это тогда было принято. (…) Гроб обернули шелковой тканью, а сверху покрыли дорогими коврами».

В «Саге о Магнусе Добром» в главе 28: «Магнус конунг сбросил с себя кольчугу. На нем была только красная шелковая рубаха…»

В «Саге о Харальде Суровом» в главе 4: «На этой сходке договорились о том, что греки и веринги будут тянуть жребий из полы…»; в главе 10: «Гроб был поднят и покрыт драгоценной тканью…»; в главе 24: «Он дал ему также свой темно-пурпурный плащ на белом меху и обещал ему большой почет и свою дружбу. Как рассказывал Торгильс сын Снорри, он видел алтарный покров, который был сделан из этого плаща…»; в главе 36: «Когда был большой неурожай в Исландии (с 1056 г.), Харальд конунг разрешил вывоз зерна в Исландию на четырех кораблях и определил, что корабельный фунт не должен быть дороже сотни локтей домотканого сукна»; в главе 64: «Это был высокий человек, в широком куколе… Ярл взглянул на человека в куколе и спросил его имя. (…) Затем он стал мыть руки, а когда взял полотенце, то вытерся серединой. Хозяйка схватила полотенце и вырвала его у него из рук. Она сказала:

– Мало чему тебя научили! Мужицкая это привычка– вытираться всем полотенцем зараз.

Человек-в-Беде ответил:

– Я еще буду там, где смогу вытереться серединою полотенца…»; в главе 94: «Стюркар, окольничий конунга Харальда сына Сигурда, доблестный муж, спасся из битвы… Вечером подул довольно холодный ветер, а на Стюркаре не было ничего, кроме рубахи. (…) В это время ему повстречался один возничий, одетый в кожух. (…) Затем он (Стюркар) взял кожух, сел на коня и поскакал к берегу».

В «Саге об Олаве Тихом» в главе 2: «Во времена Олава конунга… пошли новые моды. Люди стали носить шаровары, стянутые в щиколотках, золотые кольца на ногах, платье до пят, зашнурованное сбоку и с рукавами в пять локтей длиной и такими узкими, что их надо было стягивать шнуром к плечу, высокие башмаки, отороченные шелком или даже отделанные золотом. Многие другие моды пошли тогда».

В «Саге о Магнусе Голоногом» в главе 6 упоминается «Сигурд Шерстяная Веревка»; в главе: «Магнуса конунга было легко узнать: он был большого роста, на нем был красный плащ поверх брони…»; в главе 16: «Люди говорят, что, когда Магнус конунг вернулся из викингского похода на запад, он одевался, как было принято в Западных Странах, и так же одевались многие из его людей. Они ходили с голыми ногами по улице и в коротких куртках и плащах. Его поэтому стали звать Магнус Голоногий»; в главе 24: «Сверху рубашки на нем (на конунге Магнусе) был красный шелковый плащ, и на нем спереди и сзади желтым шелком был выткан лев. (…) Эйвинд был тоже в красном шелковом плаще, таком же, что был на конунге»; в главе 25 упоминается «Торгрим Кожаная Шапка».

В «Саге о сыновьях Магнуса Голоногого» в главе 2 упоминается исландский скальд «Торарин Короткий Плащ»; в главе 6: «Тогда язычники вынесли на стену парчовые одеяния и другие драгоценности…»; в главе 11: «Все его паруса были из парчи, а его люди, как те, что были на носу, так и те, что были на корме, не хотели, чтобы паруса были обращены к ним изнанкой»; в главе 12: «Кейсар велел устелить коврами все улицы города (Миклагарда)…»; в главе 27: «Одевался он (Харальд Гилли) по-ирландски: в короткое и легкое одеяние. (…) (На Харальде Гилли) были рубашка и штаны со штрипками, короткий плащ, ирландская шапка на голове и копье в руке»; в главе 32: «В ту же ночь ему приснилось, что к нему пришли три девы, красивые и нарядные…»

В «Саге о Магнусе Слепом и Харальде Гилли» в главе 8: «Когда его (епископа) вели к виселице, он сбросил с ноги сапог и сказал, кланяясь:

– Я не знаю ни о каком добре Магнуса конунга, кроме того, которое в сапоге.

А в сапоге было золотое обручье»; в главе 14: «Он (Сигурд) был так одет: на нем были синие штаны, рубаха и сверху плащ со шнурками.

Он смотрел вниз перед собой и держал руки на шнурах плаща, то стягивая его с головы, то снова натягивая его на голову»; там же: «Тогда двое, которые должны были его сторожить, тоже встали, подошли к борту и взяли его плащ за края, как принято делать, когда знатный человек подходит к борту за маленькой нуждой. Но так как он подозревал, что они держат и другие части его одежды, он сгреб их обоих и прыгнул с ними за борт. (…) Тогда он снял с себя штаны, прорезал отверстие в ластовице, надел их на себя, а руки просунул в штанины».

В «Саге о сыновьях Харальда Гилли» в главе 2: «Говорят, что во время битвы Тьостольв сын Али держал Инги конунга у себя за пазухой…»; в главе 11: «Тут Тьостольв сын Али подошел туда, где (Сигурд Слембидьякон) сидел, и сорвал у него с головы шелковую шапку, отделанную лентами»; в главе 14: «Он услышал свист меча в воздухе и поднял руку, чтобы защититься плащом, думая, что в него бросили снежком, как это в обычае у мальчишек»; в главе 23: «Когда они все помирились с ним, он (Николас кардинал) соизволил посвятить Йона сына Биргира в архиепископы в Трандхейме, пожаловал ему одеяние, которое называется паллиум…»

В «Саге о Магнусе сыне Эрлинга» в главе 4 упоминаются «Сигурд Плащ и Сигурд Епанча»; в главе 7: «Хакон набросил на себя серый плащ и прыгнул на другой корабль»; в главе 13: «Сигурд ярл был в коричневом одеянии и красном плаще с подоткнутыми полами. На ногах у него были меховые сапоги»; в главе 22: «Большая палата была украшена драгоценными тканями и коврами и роскошно убрана (для пира)»; в главе 29: «На шлемах у них были колпаки, а мечи спрятаны под плащами»; в главе 33: «А некоторые называли его (Олава) людей колпаками»; в главе 34 упоминается «Сигурд Колпак»; в главе 36: «Одежда у них износилась, так что они завертывали ноги в бересту. Поэтому бонды стали называть их берестениками»; в главе 37: «Одевался он (Эрлинг) по-старинному: носил длинную безрукавку, куртку и рубашку с длинными рукавами, вальский плащ и очень высокие сапоги. Он так же заставлял одеваться и конунга, пока тот был молод. Но когда конунг стал самостоятелен, он одевался очень нарядно».

В «Саге об исландцах» в главе 2: «Гудьбьёрг же с мальчиками напала на Эйнара. Она взялась обеими руками за плащ Эйнара и вцепилась ему в спину, а мальчики оба одновременно рубанули по нему»; в главе 20: «Пока судьи рядят тяжбу на тинге, епископ подходит к судилищу, с посохом и в столе, и запрещает им судить священника. (…) Позже летом, на альтинге епископ вынес решение и, по совету епископа Паля и Сэмунда из Одди, наложил на Кольбейна пеню в двенадцать сотен сукна. (…) Вот случается так, что клирик, по имени Скэринг, посвященный в чин аколуфа, но неподобный по своему одеянию и неспособный держать оружие…»; в главе 21: «Епископ налагает теперь пени на тех, кто ездил в поход против него – одним по три сотни сукна на человека, другим – пять, и иным – и все десять. Одному человеку он определил пеню в двадцать сотен»; в главе 23: «А на Западных Фьордах некоему человеку приснилось, будто он вошел в маленькую горницу, где сидели двое одетых в черное: на головах у них были серые капюшоны»; в главе 30: «Два сокровища были там, которые епископ Гудмунд дарил Хравну, о чем рассказывалось ранее. Это были солнечный камень и украшенный серебряной чернью женский плащ на подкладке. Когда они собрались увозить плащ с собой, он показался им невзрачным черным тряпьем, и они бросили его на месте. А солнечный камень они довезли до побережья. Там им показалось, что он не лучше любого другого валуна, и они его отшвырнули. Но когда они уехали прочь, то камень нашелся»; в главе 36: «Епископ находился в том рукаве землянки, который был ближе к реке, и его спальный мешок был напротив торца, а доска в его головах указывала в сторону Яра. (…) Там они переодели его в одежды, которые припасли для него заранее, рясу с капюшоном и белый плащ, и поехали с ним прочь»; в главе 44: «Арон потом рассказывал, что ему накануне ночью приснилось, будто епископ возложил на него свой плащ. (…) На Стурле был красный плащ поверх брони, и полы плаща были заткнуты за пояс»; в главе 46: «Услышав, что пришел враг, Торвальд вскочил и накинул на себя женскую кофту. Он пробежал по настилу вперед из горницы в покои. Там он сбросил кофту и выбежал наружу через те двери, которые были между горницей и покоями»; в главе 55: «На нем была броня без поддевки, а шею закрывал ворот стального шишака»; в главе 62: «Они определили за умысел против жизни Торда пеню в шестьдесят сотен трехаршинных отрезов сукна»; в главе 71: «На Овечьей Горе было тогда отличное убранство; вся горница была завешена тканями, а поверх ткани висели щиты»; в главе 72: «Говорили, что убранство до и после налета разнились как небо и земля: насколько изобильным и богатым на одежды и другие вещи оно было до их приезда ночью, настолько же неприглядным и бедным оно стало, когда они отбыли»; в главе 75: «На Стурле был красный плащ, и я думаю, что немногим на своем веку доводилось видеть более внушительного воина»; в главе 76: «В это время из бани вышел Йон, сын Бирны; он был в банной шапочке и холщовых одеждах»; в главе 77: «Он вышел во двор в плаще, подбитом мехом»; в главе 79: «Люди Стурлы торговали у Бьярни хороший тулуп, но он не захотел продавать и его. А затем тулуп пропал, и Бьярни обвинил в этом людей Стурлы, а те в ответ ему угрожали. После того как тулуп так и не нашелся, Стурла подошел к своим людям и пришиб их. Позже выяснилось, что Бьярни сам велел припрятать тулуп»; в главе 81: «Тогда этот самый священник устроил ей купание, и она зашла в воду. Затем ей поднесли одежды»; в главе 90: «Вальгард натягивал себе на лицо темно-синий капюшон, который прикрывал его шею под стальным шишаком»; в главе 94: «Торбьёрн был в меховом тулупе, в котором мечи вязли, даже если под него подложить деревяшку. Хёгни ударил Торбьерна по спине и разрубил тулуп одним ударом»; в главе 96: «Хёгни тут же вскочил, и ударил мечом человека по имени Сигхват Разиня, и нанес ему большую рану в поясницу; при этом бечева штанов Сигхвата оказалась разрублена напрочь. Сигхват хотел отомстить за себя, но штаны свалились у него с ног»; в главе 96: «Кальв хотел забрать свою секиру и меховой плащ, который лежал на его кровати в общих покоях»; в главе 97: «Сигхват сидел в своей постели; на плечи его был накинут лоскутной плащ (tuglaskinnfeld), а голову закрывал черный капюшон из шкуры ягненка»; в главе 97: «Сигхват к этому времени облачился в темно-синий плащ; на голове его был стальной шишак, а в руке секира, черненная серебром. Вид у него был не в пример воинственней, чем тогда, когда приходили лазутчики»; в главе 103: «Он призвал своих людей причаливать и сказал, что хочет поговорить с Орэкьей. Но едва они ступили на берег, как всех их похватали и раздели, а люди Орэкьи взяли корабль и отправились на нем по островам грабить»; в главе 105: «Во время поста и те и другие облачились в доспехи. Поводом было то, что у Скофти пропала рубашка – позже она нашлась у Ятварда сына Гудлауга: произошло это потому, что женщины забыли рубашку при стирке. (…) Он выскочил в заднюю дверь в одних холщовых штанах…»; в главе 122: «Тут сверху со стороны Комариной Долины пришел высокий человек в сером, и они пригласили его присоединяться к игре. (…) Они отвечали, что у них нет мяча.

– Вот он, – говорит пришелец, достает из-за полы плаща камень и пускает его в одного из собравшихся (человек в сером, назвавшийся Каром, – персонификация Смерти)»; далее в главе 122: «Во главе отряда скачет высокая и зловещая женщина и держит в руке полотнище с бахромою, с которого сочится кровь. (…) Женщина накрывала головы людей своим полотнищем; как только бахрома касалась шей, она отрывала им головы (в парной висе Смерть выступает в женском обличье. Ее описание близко к описаниям норн и дис в родовых сагах.)»; в главе 128: «Его усадили на почетное сиденье в углу и подложили под голову подушку, и Сольвейг вела с ним беседу».

В «Саге о Рагнаре Меховые Штаны» в главе 1 рассказывается: «Также у него в арфе вместе с ней находилось множество прекрасных тканей и золота»; еще в главе 1: «Она часто посматривала на арфу, потому что оттуда выглядывал краешек прекрасной ткани. Покуда он грелся у огня, она заметила дорогое золотое кольцо, показавшееся из-под лохмотьев, ибо одет он был плохо»; там же: «Я (Грима) обрею ей (Аслауг) голову и вымажу ее дегтем и чем-нибудь еще, чтобы у нее выросло как можно меньше волос. Потом она должна будет носить капюшон, а хорошей одежды у нее не будет»; в главе 3: «Он (Рагнар) велел сделать ему одежду удивительным образом, это были меховые штаны и шуба, и когда они были сделаны, велел он осмолить их. Рагнар… накинул то самое защитное одеяние, о котором уже было сказано, взял в руку длинное копье… Струя крови попала ему между лопаток, но это не повредило ему, так как его защитила одежда, которую он сделал»; в главе 6: «Рагнар позвал своего казначея и приказал тому взять и принести ему сорочку, всю золотого шитья, что принадлежала Торе. Затем Рагнар предложил ее Краке с такими словами:

Хочешь ты то принять,чем Тора Лань владела —сорочку всю в серебре?Тебе она славно подходит.Брались за эту обновубелые ее руки,ее предводитель героевнежно любил до смерти.В ответ Крака сказала:– Не смею принять того,чем Тора Лань владела,сорочку всю в серебре:подходит она мне скверно.Ведь кличут меня Вороной,в угольно-черной ткания хожу по камням,коз вдоль моря гоняю.

– И я, вестимо, не хочу брать эту сорочку, – сказала она. – Я не хочу роскошно одеваться, покуда живу у старика. Возможно, я больше понравлюсь вам, когда наряжусь получше, но сейчас мне надо вернуться домой»; в главе 10: «Представ перед троном Аслауг, они достойно поприветствовали ее, и она ответила на их приветствие. На коленях у нее лежал льняной платок, она собралась расчесываться и распустила волосы»; в главе 15: «Но прежде чем они расстались, она сказала, что вознаградит его за сорочку, которую он подарил ей. Он спросил, каким же образом. А она произнесла вису:

Вручаю сорочку длинную,вовсе она без вышивки,соткана с чистым сердцемиз серой шерсти была она.Ране не кровоточить,не поразить тебя лезвиюв одеянии освященном,что боги благословили»;

там же в главе 15: «Ему сопутствовал такой сильный ветер, что у берегов Англии он разбил оба своих корабля. Тем не менее все его войско выбралось на сушу, сохранив свою одежду и оружие. (…) Вот Рагнар приготовился к битве, вместо доспехов он надел ту одежду, что дала ему на прощание Рандалии, и взял в руку копье, которым одолел змея, лежавшего вокруг светлицы Торы, чего не посмел сделать никто другой, и не было у него иной защиты, кроме шлема. (…) Его отвели к яме, и он очень долго сидел там, но змеи не жалили его. Тогда сказали люди:

– Этот человек очень силен; сегодня его не разило оружие, а теперь ему не вредят змеи.

Конунг Элла велел, чтобы с него сорвали одежду, в которой он был. Так и сделали, и со всех сторон на нем повисли змеи».

В «Пряди о сыновьях Рагнара» в главе 1 рассказывается: «Как только Рагнар услышал об этом, то поехал он в Западный Гаутланд. И когда он был уже недалеко от жилища ярла, оделся он в кожаные штаны и плащ с рукавами и капюшоном. Одежды эти были вываляны в смоле и песке; взял он в руку большое копье, а на пояс повесил меч, и так пошел один от своих людей к амбару Торы»; в главе 3: «Рагнар был впереди в шелковых одеждах, тех, что дала ему на прощанье Аслауг… оружие ни разу не коснулось его шелковой рубахи… Тогда велел он (Элла) сорвать с Рагнара одежды, в которых он был в последние дни; и повисли змеи на нем, и умер он с великим мужеством».

В «Саге о Хрольве Жердинке и его витязях» в главе 3 рассказывается: «Некоторые люди говорили, что они, наверное, родились в парше, и издевались над ними, потому что они постоянно были в плащах и никогда не снимали капюшонов, и многие считали, что у них парша»; там же: «Жеребцы прыгали под ними взад и вперед, и у Храни свалился капюшон»; в главе 8: «Поверх своей одежды он (конунг Хельги) надел скверное платье»; в главе 9: «Случилось так, что конунг Хельги пришел туда разузнать, что происходит в этой стране. Он был в нищенской одежде»; в главе 15: «Конунг сказал:

– Набрось на себя солому и медвежью шкуру, чтобы не было холодно»; там же в главе 15: «Тогда он увидел, что там лежит такая красивая женщина, что, как ему показалось, не видел он другой женщины красивее. Она была в шелковой рубашке»; в главе 23: «Как-то раз конунг Хрольв пригласил на пир Хьёрварда, своего зятя. А когда он был на пиру, случилось так, что конунги стояли снаружи, и конунг Хрольв расстегнул ремень и дал на время конунгу Хьёрварду свой меч. Снова застегнув ремень, конунг Хрольв взял назад меч и обратился к конунгу Хьёрварду.

– Мы оба знаем, – сказал он, – что издавна говорят: тот навсегда станет подчиненным другого, кто держит его меч, пока первый застегивает ремень. Теперь ты будешь моим подвластным конунгом, и терпи это так же хорошо, как другие»; в главе 25: «Тут она ударила его перчаткой из волчьей шкуры и сказала, что он превратится в медведя, дикого и свирепого»; в главе 31: «Бёдвар укрылся под капюшоном и не отвечал… Когда капюшон Бёдвара спал, Фроди узнал его»; в главе 32: «Бёдвар не захотел ложиться вместе с ней под одно покрывало»; в главе 39: «Когда они проснулись, так похолодало, что у них застучали зубы, все съежились и набросали на себя одежду и все, что смогли достать, кроме витязей конунга Хрольва, которые довольствовались теми вещами, что у них уже были»; в главе 40: «А у конунга Хрольва был ястреб, которого звали Хаброк. (…) Также они заметили, что занавеси, украшавшие палату изнутри, впереди порваны, и там, наверное, затаились люди с оружием. Так оно и оказалось: когда они перебрались через ямы, из-под каждого полога выскочил одетый в броню человек».

В «Саге об Одде Стреле» в главе 5 рассказывается: «Одд обычно носил пурпурную рубаху, туго стянутую поясом, и нарядные штаны и башмаки; на голове он носил золотую повязку, колчан за плечами и лук в руке; (…) Была она огромного роста и одета в платье из звериных шкур, и показалось им, что никогда еще не видели они такой безобразной женщины. (…) Предводительствовал у них муж в платье из драгоценной материи; в руке у него был лук.

– Хочу откупиться от тебя, Одд, – сказала она, – с тем только, чтобы ты оставил меня в покое.

– Не нужно мне от тебя ни скота, ни денег, – сказал Одд.

– Тогда я сошью для тебя рубашку.

– У меня их и так довольно.

– Эта рубашка будет особая: шелковая и вышита золотом. В ней ты не будешь знать холода ни на воде, ни на суше; ни огонь, ни море не причинят тебе смерти, и никакое железо не сможет ранить тебя. А перестанет тебя охранять рубашка только в том случае, если ты обратишься в бегство. Но для того чтобы я могла приготовить ее, ты должен уехать отсюда.

Реконструкция скандинава-охотника эпохи викингов, жившего в Исландии. Музей Саги, Рейкьявик, Исландия. Фигура из силикона, одежда, оружие и украшения сделаны на основе археологических находок, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

Был на нем большой плащ, как у странников, а в руках – колчан и лук».

Далее приведем примеры описания женской одежды скандинавов эпохи викингов из саг. Так, в «Саге о Гисли» (события саги происходят с 933 по 1031 г.) в главе 12: «Он достал оттуда… головное покрывало в двадцать локтей длиной с тремя парчовыми полосами во всю длину… и подарил это своей сестре»; в главе 34: «Вот идут они все трое, и женщины в длинной одежде, и одежда оставляет следы на заиндевелой земле».

В «Саге о гренландцах» (события саги происходят в конце X – начале XI в.) в главе 7 рассказывается: «И вошла женщина в узком черном одеянии, небольшого роста, с повязкой на светло-русых волосах…»; в главе 8: «Однажды рано утром Фрейдис встала и оделась, но не обулась. А была сильная роса. Фрейдис накинула мужнин плащ и пошла к дому братьев, и подошла к двери».

В «Саге об Эйрике Рыжем» (речь в саге идет об открытии Америки, а значит, действие происходит примерно в конце X в.) в главе 4 говорится: «Она была так одета: на ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и отороченный самоцветными камушками до самого подола. На шее у ней были стеклянные бусы, а на голове – черная смушковая шапка, подбитая белым кошачьим мехом. В руке она держала посох с набалдашником, оправленным желтой медью и усаженным самоцветными камушками. Пояс у нее был из трута, а на поясе висел большой кошель, в котором она хранила зелья, нужные для ворожбы. Она была обута в мохнатые башмаки из телячьей кожи, и на них были длинные и крепкие ремешки с большими пряжками из желтой меди. На руках у нее были перчатки из кошачьего меха, белые и мохнатые внутри»; там же: «Лейв подарил ей дорогой перстень, гренландский плащ и пояс с пластинами из моржовой кости».

В «Саге о Ньяле» (действие происходит в конце X – начале XI в., также в саге встречаются анахронизмы) в главе 3 повествуется: «Хрут подарил ей сто двадцать локтей сукна и двенадцать овчин»; в главе 13: «На ней была голубая накидка из сукна, под накидкой – ярко-красное платье с серебряным пояском. Волосы падали ей на грудь с обеих сторон и были перехвачены поясом»; в главе 33: «На ней было красное платье, а на платье богатые украшения. Сверху на ней была пурпурная накидка, донизу отороченная кружевом».

В «Саге о людях из Лососьей Долины» (действие происходит в конце X в.) в главе 49 рассказывается: «Тогда Гудрун сказала:

– Большие дела мы совершили: я успела напрясть пряжи на двенадцать локтей сукна, а ты убил Кьяртана»; в главе 55: «Гудрун была в платье и в узкой безрукавке из шерсти, и на голове у нее был большой платок. У нее был передник с синей вышивкой и бахромой внизу. Хельги, сын Хардбейна, подошел к Гудрун, приподнял край передника и вытер им кровь с копья, того самого, которым он пронзил Болли. Гудрун посмотрела на него и улыбнулась в ответ на это. Тут Халльдор сказал:

– Это ты сделал скверно и зло.

Хельги попросил его не возмущаться этим.

– Потому что я думаю, – сказал он, – что под этим передником живет мой убийца»; в главе 76: «Однажды ночью молодой Хердис привиделся сон, будто к ней явилась женщина. Она была в шерстяном плаще, а вокруг головы у нее был платок, и женщина на вид не показалась ей красивой. (…) Там были найдены кости, они были черные и страшные. Там нашли также нагрудное украшение и большой колдовской жезл. Из этого заключили, что там была погребена какая-то колдунья».

Реконструкция одежды, оружия, защитного снаряжения и украшений знатного скандинава эпохи викингов, сделанная на основе археологических находок, изобразительных и письменных источников IX–XI вв. Дания.

В «Саге о людях с Песчаного берега» (действие саги происходит с конца X по середину XI в.) в главе 20 рассказывается: «Катла сидела на поперечной скамье и мотала пряжу. (…) Они видели, что Катла мотает пряжу с челнока. (…)…прялка Катлы лежала на скамье… (…) Катла сидела на скамье и пряла. (…) Его (Арнкеля) спутники взяли прялку и разрубили на куски»; и там же: «На Гейррид была синяя накидка. (…)…едет четырнадцать человек, и один из них в крашеной одежде»; в главе 27: «Тогда Торгерд достала из-под своей накидки голову Вигфуса…»; в главе 37: «Тут мимо них прошла Асдис дочь Стюра в своем самом лучшем наряде. Халли и Лейкнир окликнули ее, но она не отозвалась. Тогда Халли произнес эту вису:

Липа льна, нелживоМне скажи, куда жеПуть торишь, прекрасна, —По траве – как пава.Ведь зимой из домуВдаль досель не длилаШаг, в узорной шали,Дис дороги асов»;

в главе 50: «Когда Торгунна прибыла на место, она потребовала выделить ей постель; ей отвели место в глубине покоев. Затем она открыла сундук и вынула из него постельное белье; все оно было очень изысканным. На ложе она постелила плотные английские простыни и шелковое покрывало с подкладкой. Она также вынула из сундука занавесь в локоть шириной и шатер полога; это было столь большое богатство, что люди никогда в жизни не видели ничего подобного»; в главе 51: «Тородд сжег на костре чепраки и подушки, а она взяла себе шелковое покрывало, простыни и весь полог постели»; и там же: «А из оставшегося моего имущества пускай Турид получит мою пурпурную накидку».

В «Саге о Хальвдане Черном» в главе 6: «Однажды ей снилось, будто она стоит в своем городе и вынимает иглу из своего платья».

Конечно, не только саги служат источником знаний об одежде скандинавских женщин эпохи викингов. Огромный вклад в изучение этого вопроса внесли археологические раскопки, благодаря которым в наше время мы обладаем наиболее полными данными об одежде

скандинавских женщин эпохи викингов. Правда, надо уточнить, что в основном речь идет об одежде высшей знати и представителей зажиточных средних классов скандинавского общества эпохи викингов. Также возможно, что такая богатая одежда надевалась по праздникам. Конечно, в те времена, как и сейчас, одежда женщин была далеко не столь однообразной и однотипной, и мода должна была меняться со временем, однако исследователи считают, что все скандинавские женщины эпохи викингов носили стандартную одежду со стандартными украшениями, то есть это был своего рода национальный наряд. Итак, скандинавские женщины эпохи викингов всегда носили пару больших овальных фибул (брошей), обычно длиной 4–5 дюймов, которые археологи называют «черепаховидные». Их носили на груди, почти на ключицах, связывая между собой гирляндами из серебряных цепочек или бус. С правой фибулы (броши) свисали другие цепочки, на которых было подвешено множество предметов – ключи, ножичек, гребень, ножницы, иголки, а возможно, и кошелек. Существовала и третья фибула (брошь), которую носили на середине груди. Она могла быть различной формы– длинной, квадратной, трехлепестковой или круглой. Остальные украшения могли быть разными соответственно вкусу владелицы. Распространены были кольца, браслеты, подвески, ожерелья из разноцветных стеклянных бусин. Кстати, именно «черепаховидные» фибулы (броши) из погребений в Бирке (было изучено около 1100 погребений) дали обширную информацию об одежде и тканях, поскольку, окисляясь, они сохранили материал, соприкасавшийся с ними, и тот, к которому были приколоты. Оказалось, что шведские женщины носили на теле пышную сорочку, причем иногда аккуратно плиссированную (возможно, она была с рукавами, но точно установить этого нельзя). Кстати, в различных регионах Скандинавии эпохи викингов была мода скреплять ворот женской сорочки небольшой круглой фибулой. Далее поверх сорочки надевали «сарафан» (русский термин условен, в английском варианте используется термин «gown») – двойную одежду, которая держалась на двух петлях, прикрепленных к «черепаховидным фибулам», причем одна из петель была длиннее, так как ее надо было провести над плечами. Сравнение с позднейшим народным костюмом показывает, что эта двойная одежда («сарафан») представляла собой два различных куска ткани, обернутых вокруг тела под мышками, один слева направо, а другой – справа налево. Иногда эта одежда была шерстяной, иногда – льняной. Третья фибула должна была удерживать ее на месте. Кстати, овальные «черепаховидные» фибулы были найдены в захоронениях зажиточных женщин повсюду, за исключением Готланда, где в ходу были стилизованные фибулы в форме головы зверя. Такие фибулы были найдены и на местах других викингских поселений, но в конце 900-х годов они, по всей вероятности, вышли из моды. Эти фибулы были своего рода признаком социального статуса погребенных скандинавских женщин. И возможно, именно поэтому их имена сохранились в «Ригстуле». Так, относительно женщины, которая стала матерью бонда Карла, при описании ее одежды сказано, что у нее были «карлики у плеч». Здесь наверняка речь идет именно о таких фибулах. В данном случае обозначена функция фибулы как скрепляющей застежки, поскольку в других случаях в те времена слово «карлик» применялось для обозначения предметов, скрепляющих нечто крупное, например детали строительных сооружений. Что касается одежды скандинавской женщины, то здесь, в частности, «карликами» скрепляется сарафан на уровне плеч.

В погребениях Бирки были найдены останки знатных скандинавских женщин эпохи викингов, одетых в закрытую тунику, украшенную окантовкой или лентой снизу. Поверх «сарафана», вероятно, надевался кафтан из тонкой кожи или еще какая-нибудь одежда. Найденные в захоронении остатки ткани с красивыми лентами, очевидно, имеют отношение к тунике. Мода надевать поверх туники кафтан, присущая как скандинавским мужчинам, так и женщинам, очевидно, восходит к Востоку. Вместе с тем многие скандинавские женщины обычно набрасывали поверх «сарафана» плащ или накидку, застегивая их спереди красивыми фибулами из золота, серебра или бронзы. Чаще всего такие фибулы имели продолговатую или округлую форму либо форму трилистника. Круглые фибулы были в моде особенно в 900-х годах. На Готланде на протяжении всей эпохи викингов фибулы имели форму круглых коробочек, а в Норвегии 800-х годов некоторые застежки для накидок и плащей были изготовлены из наконечников поясов и других изделий, привезенных с Британских островов, в то время как овальные фибулы для «сарафанов» неизменно изготовлялись из бронзы. Орнамент овальных фибул, как правило, стереотипен, поскольку большинство из них является предметом серийного производства по какому-нибудь единому образцу.

Реконструкция скандинавской женской одежды из Бирки: а — Льняная рубаха (туника) – гладкая или плиссированная – застегнутая на круглую фибулу; b — Шелковая туника, украшенная тесьмой; с — «Сарафан» из двух полотнищ, заходящих друг на друга и скрепленных овальными «черепаховидными фибулами»; d — Рубашка или кафтан, скрепленные спереди при помощи трехлистной, равноплечей или большой круглой фибул; е — Пелерина (плащ), скрепленная спереди фибулой. В 1974 году была опубликована докторская диссертация И. Хагг, посвященная женскому костюму Бирки (к этому времени было уже изучено около 1100 погребений викингов). В этом исследовании основное внимание уделено анализу фрагментов ткани, сохранившихся на металлических украшениях – главным образом овальных фибулах. Но анализ изобразительного материала, а также несколько иная интерпретация археологического материала позволили Ф. Бау в своей статье «Seler og Slaeb i Vikingetid. Birka’s kvindedragt i nyt lys» предложить другую реконструкцию «сарафана» (русский термин условен, в английском варианте использован термин «gown»). Итак, И. Хагг реконструирует скандинавский «сарафан» эпохи викингов как вид одежды, состоящей из двух полотнищ, значительно заходящих друг на друга, и вследствие подобной конструкции не имеющей открытых разрезов. А вот Ф. Бау, опираясь главным образом на изобразительный материал, предполагает, что «сарафан» состоял из одного полотнища, обернутого таким образом, что спереди остается широкий разрез, который в ряде случаев мог закрываться передником (англ. – apron), подвешивающимся к овальным фибулам при помощи матерчатых петель. В случае если передник отсутствует, овальные фибулы соединены металлическими цепочками или нитями бус. Археологические раскопки показали, что в эпоху викингов скандинавские плиссированные рубахи изготавливались из льняной материи; «сарафаны» и передники изготавливались из шерстяной материи; петли для крепления «сарафана» и передника к овальным фибулам изготавливались из кусочка льна, свернутого в несколько слоев.

В погребениях скандинавских женщин эпохи викингов никогда не находили ничего похожего на пряжку от пояса: платья либо висели свободно, либо были перехвачены завязками от фартука или тканым пояском. Данные находок из этих погребений согласуются с одеждой женских фигур на камнях с Готланда (особенно яркий пример – изображение женщины с рогом на верхней панели), на ковре из Усеберга и нескольких небольших серебряных фигурок IX–X веков. Конечно, вполне возможно, что на многих из этих изображений показаны не обычные женщины, а существа из иного мира – валькирии, богини, духи-хранители и тому подобные, и следовательно, их одежда должна быть древней и традиционной. Однако, поскольку скандинавские женщины эпохи викингов были так консервативны в одежде, вполне можно предполагать, что в течение веков их платья тоже менялись мало. Так, на всех дошедших до нас изображениях эпохи викингов показано скандинавское женское платье, спереди прямое, обычно украшенное несколькими полосками орнамента и достаточно короткое, чтобы были видны ноги; сзади одежда длиннее, она ниспадает складками, образуя нечто вроде шлейфа. На плечи накинут платок или плащ. Поскольку все эти фигурки показаны в профиль, украшений мы не видим, если только странные выпуклости на плечах и груди не изображают фибулу (брошь) и нить бус. Волосы стянуты узлом на затылке, откуда опускаются на спину распущенными. Возможно, их перевивали лентами, но определенно не заплетали в косу.

Реконструкция скандинавской женской одежды из Бирки. Изобразительный материал позволяет предполагать ношение плиссированной накидки (плаща), крепившейся при помощи матерчатых петель также к овальным фибулам. Вариант А – «сарафан»; Вариант В – «сарафан» и передник; Вариант С – «сарафан», передник и плиссированная накидка; Вариант D – «сарафан» и плиссированная накидка.

Следует также отметить, что скандинавские женщины в холодном северном климате, скорее всего, носили чулки. Что касается нижнего белья, как мужского, так и женского, то о нем до нас никаких сведении не дошло. Правда, надо сказать, что одежда мужчин была гораздо более разнообразной, чем одежда женщин. Мужчины к тому же больше любили дорогую отделку – именно в погребениях мужчин в Бирке археологи обнаружили много полосок ткани с пестрыми узорами с серебряными или металлическими нитями.

Скандинавские украшения IX–XI вв. (из находок в Скандинавии и Восточной Европе): 1 — железная кольцевая фибула, Михайловский могильник, кург. III; 2 — бронзовая кольцевая фибула, Киевский некрополь, погр. 116; 3— серебряная кольцевая фибула, украшенная чернью, Северные древности Королевского музея в Копенгагене, № 410; 4 — подвеска со звериным орнаментом, там же, № 414; 5 – трехлопастная фибула, там же, № 115; 6а— овальная «черепаховидная» (скорлупообразная) фибула, Бирка, погр. 825; 66 — овальная «черепаховидная» (скорлупообразная) фибула. Южное Приладожье, д. Заозерье, кург. 6, компл. 8; 7– равноплечная фибула, Тимеревский могильник, кург. 75; 8— равноплечная фибула, Тимеревский могильник, кург. 277; 9– круглая фибула, там же; 10,11 —литые браслеты, Южное Приладожье.

Некоторые из этих полосок, очевидно, представляли собой головные повязки и отделку шапок, в то время как другие были оборками, лентами и аппликациями для одежды. В этих находках нет ничего удивительного, так как в Скандинавских странах эпохи викингов обычным дополнением к богатой праздничной одежде служили многочисленные аксессуары, такие, как: пуговицы из цветных металлов, кольца, перстни, браслеты, застежки-фибулы и булавки с подвижным узорчатым кольцом на головке для скрепления концов плаща, небольшие орнаментированные крючки для скрепления обмоток на голенях, шейные обручи-гривны, одиночные большие бусины, которые висели на шее, цветастые или же искусно вышитые тончайшей металлической нитью налобные повязки. Кстати, с Востока к скандинавам пришла мода на пояса с набором чеканных или литых узорных бляшек, к которым подвешивали различные предметы личного обихода – кресала, нож, кошель и гребень. И конечно же, необходимым дополнением к парадному костюму скандинавского мужчины служили подчеркивающие его воинские заслуги отдельные предметы вооружения, отличающиеся богатством отделки.

Трилистные фибулы IX в. из кургана эпохи викингов Кауп (Зеленоградский р-н Калининградской обл.): 1 — кург. К128/146 с прикипевшим изнутри обломком ножа; 2 — случайная находка 1992–1994 гг.; 3 — погр. К127/147 – 78. 1, 2 — бронза с остатками железной окалины от перекладчатой застежки изнутри, 4 — позолоченная бронза, изнутри – два слоя шерстяной ткани.

В «Саге о людях из Лаксдаля» так описывается наряд одного из знатных исландцев: «Гейрмунд… был одет в пурпурное одеяние, и сверху на нем был меховой плащ, на голове – шапка из медвежьего меха, а в руке– меч…» А еще почитавший отеческих богов скандинав-северянин, отправляясь из дома по делам, не забывал украсить себя разного рода амулетами-оберегами, среди которых почетнейшее место занимали подвески в виде миниатюрных молоточков – символов Тора, одного из ведущих божеств скандинавского пантеона. В целом, в отношении одежды скандинавов обоих полов можно сказать, что высшая знать Бирки в 900-е годы заимствовала моду из Восточной Европы и стран Востока, а в Хедебю и, вероятно, в Дании те же социальные слои придерживались моды, дошедшей сюда из стран Западной Европы.

Знатная скандинавская женщина эпохи викингов. Музей Саги, Рейкьявик, Исландия. Фигура из силикона, одежда и украшения сделаны на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

Женщина с ребенком эпохи викингов. Музей Саги, Рейкьявик, Исландия. Фигуры из силикона, одежды и украшения сделаны на основе археологических находок, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

В отношении моды, принятой там, нам не так уж много известно, однако в источниках, описывавших эпоху викингов, упоминается о том, что датские конунги, хёвдинги и их жены нередко получали одежду в дар от западных владетелей. Различия, характерные для Запада и для Востока, проявляются в деталях. Так, золотые нити, которыми украшались парадные одежды в Бирке и в Дании, можно различить по способу их изготовления в зависимости от преобладания связей либо с Западом, либо с Востоком. Таким образом, различия в одежде в эпоху викингов обуславливались половой принадлежностью, социальным статусом и изменениями в моде. Именно это было продемонстрировано в «Ригстуле». В эпоху викингов в Скандинавских странах одежде уделялось большое внимание, на нее тратились немалые средства, если, конечно, таковые имелись. Так что скандинавская одежда в ту эпоху могла быть очень нарядной.

Реконструкция мужской, женской и детской одежды скандинавской знатной семьи эпохи викингов. Одежда, оружие, защитное снаряжение, предметы быта и украшения сделаны на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов.

Мужская и женская одежда, оружие, предметы быта и украшения знатных скандинавов эпохи викингов. Национальный музей Дании. Мужская и женская одежда являются реконструкцией, сделанной на основе археологических находок из захоронений знатных скандинавов, изобразительных и письменных источников эпохи викингов. А вот меч с бронзовым эфесом, втульчатый наконечник копья и большое количество серебряных и золотых скандинавских украшений являются артефактами, найденными в захоронениях знатных скандинавов IX–XI вв. Обратите внимание на богато украшенную шкатулку. Птицы с острым клювом и головы животных – детали оформления позолоченных бронзовых полос, скрепляющих пластинки из лосиных рогов с затейливой резьбой и деревянный каркас этой точной копии знаменитой «Камминской шкатулки». Оригинал в течение нескольких веков хранился в соборе польского города Каммина, но был утрачен в годы Второй мировой войны.

Справа: Вещи ритуального и бытового назначения IX–XI вв., найденные в Скандинавии (могильник Бирка). 1 — конский гребень, погр. 644; 2— гребень в футляре, погр. 496; 3–6 — поясные пряжки и наконечники пояса, погр. 1076, 456, 369; 7, 8 —ледоходные шипы, погр. 323, 1032; 9-11 — подвески-символы бога Тора, погр. 1099, 750, 60; 12 — железная шейная гривна с подвесками «молоточками Тора», погр. 985; 13 — рог для питья и оковка рога с городчатым орнаментом, погр. 523, 544; 14, 15 — игральные кости и стеклянные шашки, погр. 710, 644; 16 — ножницы, погр. 464; 17 — костяная ложка, погр. 823; 18 — нож в ножнах, погр. 151; 19 — оселок с отверстием, погр. 674; 20 — оселок из цветного шифера с отверстием, погр. 56; 21–23 — бронзовые булавки и пинцет, погр. 513–946; 24 — замок и ключ к нему, погр. 644.

Изящное ожерелье, золотые массивные витые шейные гривны и браслеты филигранной работы, кулоны из золота, серебра, разноцветных бусин и позолоченных серебряных монет – дирхемов Арабского халифата – украшения общим весом 2,5 кг– содержимое найденного в Норвегии клада, известного как Хонская сокровищница. Эти сокровища, несомненно, награбленные во время набегов или полученные в качестве выкупа, состоят из изделий франкских, англосакских, арабских, византийских и скандинавских мастеров. Украшения, особенно браслеты, кольца, нашейные гривны или ожерелья, носили в эпоху викингов скандинавы обоего пола, а их стоимость определяла степень состоятельности владельца. Очень ценились украшения из благородных металлов – кольца с дорогими каменьями и без них, фибулы (броши), застежки, булавки, пряжки, ожерелья и бусы, поясные и одежные бляшки, браслеты («обручья»), нашейные гривны и цепи. Ценились и бытовые предметы из благородных металлов, например серебряные ножницы и игольник у женщины, серебряный нож с костяной резной рукояткой у мужчины и т. п. В украшениях, как и в одежде, соблюдались известные традиции. Во всяком случае, поясная пряжка из позолоченной бронзы, обнаруженная археологами в древнем городке Хельге (неподалеку от Бирки, озеро Меларен, Швеция), имеет аналоги среди скандинавских украшений, изготовляемых на протяжении нескольких следующих веков, хотя позднее бронза заменяется железом или вещи делаются целиком из благородных металлов. Пряжка лежала вместе с остатками деревянной шкатулки, декорированной узором из серебра, и, судя по его «звериному стилю», она тоже была скандинавского происхождения. Все бывшие в ходу украшения за немногими исключениями, такими, как ожерелья или предметы для рукоделия, охотно носили состоятельные мужчины, особенно знатные. Кольца и браслеты были не только почетными, но и ценными подарками конунга своему дружиннику или скальду, а одного знатного человека – другому представителю знати, в котором хотелось бы иметь союзника.

Украшения поступали в Северный регион благодаря грабежам викингов в европейских странах и торговому ввозу. Но и в самой Скандинавии были хорошие ювелиры. Отчасти они подражали иностранным, в частности франкским образцам, но особенно успешно делали традиционные скандинавские украшения: витые нашейные гривны, одежные бляхи, фибулы-застежки и броши, с характерным узором животного или мифологического характера. Поскольку в Скандинавии своих запасов благородных металлов не было, местные мастера обычно переплавляли на украшения зарубежные монеты. Украшениями нередко становились также сами монеты из серебра и намного реже попадавшиеся монеты из золота, которые носили как подвески, прикрепляли в виде блях в качестве украшения к праздничной одежде, к мужским и женским поясам и к рукоятям дорогого оружия, делали из них ожерелья. Некоторые хозяева, обладавшие кузнечными навыками, могли и сами сделать простое, не очень замысловатое украшение. Дорогие украшения упоминались в завещаниях, передавались по наследству, женские – из поколения в поколение, от матери к дочери, от бабки к внучке. Драгоценные украшения, вообще драгоценности наряду с запасами серебряных монет, а также весового серебра (золото было редким) являлись одним из основных составляющих богатства, зачастую основным движимым имуществом скандинавов в эпоху викингов. Притом надо учесть, что драгоценности и те же монеты были предметами, несравненно более удобными для транспортировки или сохранения, чем, например, скот, не говоря о корабле. Кроме того, драгоценности, за некоторыми, особо оговариваемыми исключениями, были менее связаны с личной и родовой честью, чем оружие, которому было не принято покидать пределы рода. Драгоценные вещи, золотые и серебряные монеты были главной добычей, которую старались захватить викинги, чтобы дома выменять, например на землю, либо тайно спрятать про запас в земле своего хутора. Нередко драгоценностей было так много, что для их хранения требовался сундук. Такими богачами были, например, знатный Скаллагрим, а потом его сын, скальд Эгиль («Сага об Эгиле»). Драгоценности являлись одним из обычных в Скандинавских странах и вообще на Балтике безмонетных средств платежа и обмена. Характерные витые шейные гривны и браслеты оценивали по весу и использовали как в торговле, так и в качестве богатых даров. Говоря о том или ином человеке, который получил в подарок браслет, кольцо или какую-нибудь другую драгоценность, сага часто подчеркивает вес этих подарков. Желая наградить своих воинов, конунг или вождь дарил им драгоценные браслеты и кольца. Во время пиршеств он зачастую разламывал тяжелые, по 200 г и более, браслеты пополам и презентовал половинки своим дружинникам. Восхваляя того или иного правителя за щедрость, скальды обязательно говорили, что он «ломал (разламывал) браслеты», т. е. одаривал своих людей серебром. В сагах есть прямые указания и на то, что драгоценности были приняты в качестве щедрого дара богам.

В сосновом бору близ Гнездова на берегу Днепра, где в X в. располагалось поселение, обнаружено крупнейшее в Европе кладбище эпохи викингов. Жители укрепленного города происходили из славян и скандинавов, и содержимое найденной в Гнездове сокровищницы – редкой красоты серебряные изделия – наводит на мысль о слиянии различных культур.

Скандинавские амулеты в форме женских божеств. VIII–X вв.

Слева: Датский амулет 4 см длиной X в. с изображением скандинавской женщины эпохи викингов, сделанный из серебра, покрытого позолотой и эмалью. На женщине украшенное платье, надетое, по-видимому, поверх плиссированной рубахи, левая рука держит шаль, покрывающую плечи фигуры. Длинные волосы расчесаны и завязаны узлом сзади. Национальный музей Дании, Копенгаген.

Посередине: Скандинавский амулет в форме женского божества. VIII–X вв.

Справа: Серебряная брошь в виде валькирии. Дания, IX в.

Позолоченная серебряная брошь в скандинавском стиле. Англия, 870–950 гг.

Уникальная миниатюрная фигурка «валькирии», найденная в 2012 г. на острове Фюн (Дания), которая представляет собой очень интересную находку из-за ее удивительно подробного одеяния. Национальный музей Дании, Копенгаген. Эта фигурка «валькирии» высотой 3,5 см сделана из чистого серебра весом 9,2 г и датируется около 800 г. н. э. Серебряная статуэтка позолочена, а меч, щит и платье украшено чернью. В фигурке есть отверстие, возможно, ее носили в качестве амулета, как подвеску. Эта фигурка уникальна потому, что она дает нам трехмерное изображение скандинавской женщины эпохи викингов. Обычно в Дании находили только плоские двухмерные фигурки «валькирий» (в основном броши). Данная фигурка является первой трехмерной статуэткой «валькирии» из когда-либо обнаруженных. Именно благодаря виду со спины и сбоку мы получаем дополнительную информацию о прическе и одежде скандинавской женщины эпохи викингов. Так, предположительно одежда «валькирии» состоит из: 1 — плиссированной рубахи; 2 — шелковой туники (вариант «b» по И. Хагг), которая надета поверх рубахи; 3— накидки (плаща) с узором. Прическа «валькирии» – завязанные на затылке узлом в хвост прямые волосы, не заплетенные в косы. Согласно скандинавской мифологии, «валькирия» – это дева-воительница, подбирающая павших воинов и отправляющая их в Вальхаллу. Образ «валькирии» ярко проработан в скандинавской мифологии. Существуют даже легенды о любви между валькириями и скандинавскими воинами, а мотив женщины, забирающей павшего с поля боя, в какой-то мере мог служить утешением идущему в бой воину. Назначение данной фигурки неизвестно, но эксперты склоняются к мысли, что образ ее символичен, и скорее всего, фигурка изображает еще одну «валькирию».

Скандинавский амулет в форме женского божества. Дания, IX в. В Дании после находки в 2012 г. миниатюрной фигурки «валькирии» Пол Уинек в апреле 2014 г. с металлоискателем начал исследовать поле около Ревнинге и нашел несколько артефактов эпохи викингов, среди которых был этот скандинавский амулет в форме женского божества. Эта миниатюрная высотой всего 4,6 см позолоченная серебряная фигурка содержит много деталей, дающих дополнительные знания об одежде и украшениях скандинавских женщин эпохи викингов. Археолог датского музея Клаус Февейл, говоря об этой фигурке, сказал, что столь мелкая детализированность очень редка и имеет большую ценность для изучения эпохи викингов в целом. Также необычно и то, что само тело фигурки двухмерно, а голова трехмерна. В затылке фигурки есть небольшое отверстие, что позволяет предположить, что ее носили в качестве амулета, как подвеску. Руки фигурки опущены вниз, рукава платья длинные, как и само платье. Каждая деталь одежды оформлена с различным художественным наполнением, представляя разную ткань и методы создания одежды. Возможно, на фигурке изображено жемчужное ожерелье. В отличие от фигурки «валькирии» у фигурки из Ревнинге нет оружия, а положение рук на животе и богатое платье символизируют изобилие, делая еще более вероятным предположение, что фигурка женщины из Ревнинге представляет собою богиню изобилия, покровительницу девственности Фуллу, верную спутницу и посланницу богини Фригг.

Бронзовая брошь в форме змея Ёрмунганда. Дания, X–XI вв.

Серебряный кулон X в. в виде мужской головы с птицей на ней, крылья которой спускаются к ушам. Швеция. Возможно, этот серебряный кулон, найденный в женском погребении, представляет собой стилизованное изображение Одина. Такое серебряное украшение могли носить богатые скандинавы обоего пола в эпоху викингов.

Один из Лейре (фото и прорисовки). Дания, Хв. Эта миниатюрная высотой 1,75 см и весом 9 г серебряная фигурка Одина, сидящего на своем троне Хлидскьяльв, была обнаружена в Хлейдре (нын. Лейре, Дания) местным археологом Томми Олесеном 2 сентября 2009 г. Теперь хранится в музее в Роскилле. Любопытно, что фигурка Одина была найдена в Хлейдре, где в эпоху викингов проходили регулярные жертвоприношения скандинавским богам. Несмотря на свои миниатюрные размеры, фигурка из Лейре достаточно информативна. Она состоит из трех основных групп элементов: 1 — хорошо проработанного трона с четырьмя угловыми столбиками, каждый из которых имеет навершие в виде стилизованной звериной головы (одна не сохранилась) плюс спинка с двумя дополнительными звериными головами, расположенными симметрично сверху над ней; 2 — человекообразной фигуры, сидящей на троне; 3 — двух птиц, сидящих на подлокотниках трона. Стилистически фигурка может быть датирована примерно 950 г. Похоже, она демонстрирует нам разновидность мебели, известной по исландским сагам как hasaeti, «высокое сиденье» (трон). Потому привлекательно выглядит предположение, что скульптура изображает бога Одина (Odinn, Othen, Oden), восседающего на своем высоком сиденье-троне Хлидскьяльв (Hlidskjalf – упомянут в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона в XIII в.). С этой точки зрения археологический контекст, в котором была найдена фигура, может быть не менее важен, чем ее материальная форма. Обнаружена она была в 2009 г. при раскопках, проводимых в Лейре Роскильским музеем, на датском острове Зеланд (Sjaelland). В древнеисландской литературе, как и в средневековых датских хрониках, Лейре хорошо известно как резиденция легендарной династии Скьольдунгов (Skjoldund), отождествляемых со Скильдингами (Scylding) древнеанглийской поэмы «Беовульф». Безотносительно к тому, стоят ли за этой легендой исторические реалии, значение Лейре на протяжении позднего германского железного века и эпохи викингов (500-1000 гг. н. э.) подтверждено раскопками, проведенными Роскильским музеем, в ходе которых был найден «длинный дом» 60 метров длиной, датируемый поздним железным веком.

Принимая во внимание детальную прорисовку фигурки из Лейре, можно сказать, что трон, на котором сидит фигурка, изготовлен по подобию реальной мебели эпохи викингов, такой, как, например, стул с сиденьем-коробом (box-chair), найденный в Осебергском погребении (датируемом 834 г.). Более подходящими для сравнения являются другие миниатюрные фигурки эпохи викингов, многие из которых демонстрируют модели полноразмерных деревянных тронов. Некоторые фигурки, как, например, найденная в одном из богато обставленных женских погребений в Фюркате (Ютланд, ок. 980 г.), носились как амулеты. Другие фигурки из разных женских погребений, найденных в Хедебю (Ютланд, ок. 900 г.), содержат– подобно фигурке из Лейре – угловые столбы трона и подлокотники, которые выполнены в виде птицеподобных фигур и звериных голов, так же как и признаки наличия кого-то, сидящего на троне (фигурки сильно повреждены).

Сиденье трона статуэтки из Лейре занимает фигура в длинном одеянии и плаще, и то и другое декорировано рельефными полосами. Четыре сильно выделенных кольца на туловище, так же как и тяжелое шейное ожерелье, изображают ювелирные изделия или регалии. Шляпа на голове фигуры и, вероятно, усы намекают, что фигура изображает мужское божество, поскольку шляпа и усы являются типичными признаками изображений мужских божеств в скандинавских и славянских регионах в эпоху викингов. Такую идентификацию могут усилить две птицы, с характерными очертаниями клювов, сидящие на подлокотниках кресла-трона, которые призывают вспомнить про двух воронов Одина, Хугина и Мунина. Действительно, возможно, что фигурка из Лейре изображает Одина, сидящего на троне Хлидскьяльве со своими двумя воронами, атрибутами, что подчеркивают роль бога Одина как мудрого и властительного правителя. Тут надо отметить, правда, несколько обобщая, что символика правителя, сидящего на своем троне, лежит в классическом мире и, возможно, в Византийской империи, которая выросла из восточной половины Римской империи. Там, после того как христианство стало государственной религией (380 г.), изображения как императора, так и Христа в качестве правителя часто делались как фигуры, сидящие фронтально на троне в позе, обозначающей власть. Эти представления достигли Каролингской Франции, где троны (известные как по образцам, так и по иллюстрациям) подобным же образом символизировали власть правителя. Также в позднейшей христианской Дании настенная живопись Римской церкви часто изображала Христа сидящим на троне как maiestas domini, Божественное Величие. Во многих таких изображениях – будь то живопись, мозаика или скульптура – тронные правители показывались одетыми в длинные одеяния с добавлением декоративных предметов, имеющих символическое значение. Так что не исключено, что сидящий «Один из Лейре» одет в далматику (длинную верхнюю одежду, которую носили поверх туники, с широкими рукавами), которая являлась частью церемониальной одежды византийских императоров. Также облачение фигурки из Лейре напоминает такие элементы одежды, как трабея (toga trabea) – тога, украшенная несколькими продольными пурпурными полосами (ее носили в торжественных случаях римские цари, всадники и авгуры; при императорах trabea вся была пурпурного цвета); паллий, паллиум (лат. pallium покров; накидка) – элемент литургического облачения папы римского и митрополитов латинского обряда католической церкви. Представляет собой узкую ленту из белой овечьей шерсти с вышитыми шестью черными, красными или фиолетовыми крестами. На концах– обшитые черным шелком кусочки свинца. Носится поверх орната таким образом, чтобы один конец паллия свисал спереди, а другой – сзади. В восточных обрядах (православие и восточнокатолические церкви) аналогом паллия является омофор. В православных церквях паллием также именуется монашеская мантия. Но в целом надо сказать, что обсуждение исходного влияния на эту фигурку из Лейре – и были ли детали этой скульптуры обусловлены осознанными параллелями с римско-византийскими регалиями – вопрос слишком сложный для обсуждения в рамках этой книги. Общее же впечатление от фигурки из Лейре с ее гармоничной симметрией и просчитанными символами господства таково, что языческое скандинавское божество изображено в категориях классической христианской традиции.

Позолоченные мусульманские монеты (арабские дирхемы) X в. и пряжки для ремней, из которых сделали кулоны, – часть содержимого знаменитой сокровищницы Варбю в Швеции. Найденные в ней предметы, в том числе бусины, явно сделанные под влиянием китайских мастеров, служат вещественным доказательством широких торговых связей с Востоком, которые викинги поддерживали в ходе своих походов вниз по рекам Руси – Днепру и Волге.

Серебряные ювелирные скандинавские украшения из клада викингов, найденного в 1906 г. в Бускеруде (Норвегия). На фото показаны серебряные: шейные гривны, браслеты, броши, пряжки, цепочки и обрезки ювелирных изделий. Также были найдены серебряные кольца, разных форм фибулы (у подковообразных фибул утолщенные концы были выполнены в форме головы животных), амулет – молот Тора, богато украшенная узорами в «зверином стиле» чаша и слитки. Все эти серебряные предметы датируются 900-1000 гг. Помимо ювелирных украшений в кладе викингов также было найдено 128 серебряных монет, 103 из которых были германские монеты от 936 до 999 г. н. э. Одиннадцать монет – куфические дирхемы, отчеканенные в годы от 892 до 949 г. н. э. Две византийские монеты 928–944 гг. н. э. Две монеты, отчеканенные в Хедебю в Дании около 950 г. н. э. Десять англосаксонских монет 978-1016 гг.

Сокровища викингов XI в. Музей Швеции. Показаны серебряные и золотые украшения скандинавов эпохи викингов, найденные в Швеции. Содержание кладов эпохи викингов и сравнение различных украшений, монет, кусочков серебра, обнаруженных в Скандинавии во многих местах, указывают на новшества в торговых операциях скандинавов. С помощью небольших складных весов и находящегося при них набора стандартных гирь, свободно умещавшихся в небольшом ящичке, в эпоху викингов можно было без труда взвесить определенную меру серебра в уплату за товар, а если серебра недоставало, то можно было отрубить кусочек его от украшения, например от браслета или шейного обруча. Подобные украшения были наиболее практичным способом хранения ценностей. Именно поэтому у них нередко был определенный стандартный вес и твердая стоимость. Это были своего рода «деньги-украшения». Поскольку некоторые виды монет также имели определенный установленный вес, то их можно было использовать при несложных подсчетах, не прибегая к помощи весов. Кстати, обнаруженные клады показали также, что расчленения украшений и тому подобных предметов из драгоценных металлов практиковались в особенности на юге Скандинавии (в Дании и в Сконе) в конце X и начале XI в., и найденные обрубки украшений часто соответствовали весу монеты – арабской или европейской. Точно так же половинки или четвертинки монет, скорее всего, использовались при мелкой торговле, и оплачивать их можно было, не прибегая к взвешиванию, благодаря чему монеты можно было экономить. С другой стороны, в Северной Норвегии, например, обрубки серебра не встречаются. Причиной может являться то, что здесь все еще была в ходу преимущественно меновая торговля.

Серебряные и позолоченные украшения скандинавов эпохи викингов из знаменитой сокровищницы Варбю в Швеции.

Массивные серебряные браслеты и шейная гривна скандинавов эпохи викингов. Национальный музей Дании. Копенгаген. Большая часть дошедших до нас скандинавских украшений изготовлена из серебра, а некоторые из них – из арабских серебряных монет, которые в больших количествах поступали в Скандинавию. Поскольку при торговых сделках в основном расплачивались серебром, причем по весу (в тех случаях, когда речь не шла о меновой торговле), то такие украшения, как шейная гривна и браслеты, являлись очень удобным способом хранения ценностей. Если плата бывала ниже стоимости шейного украшения, то от него можно было попросту отрубить кусок или разрубить его пополам.

Богато украшенные скандинавские золотые и серебряные украшения эпохи викингов. Национальный музей Дании. Копенгаген. Показаны: две золотые фибулы (броши), литой серебряный браслет, витой кованый золотой браслет и серебряная цепочка, на которой висит серебряный амулет – молот бога Тора «Мьёльнир». Все эти украшения являются примером высокого уровня мастерства скандинавских умельцев эпохи викингов. Кстати, находки, сделанные на территории Скандинавии, обычно принято рассматривать как единое целое. Но даже если речь идет об исконно скандинавских украшениях, то те или иные виды их отнюдь не были модными повсюду. К тому же мода с течением времени менялась. Немалую роль играли также экономические возможности населения. Не каждый мог позволить себе приобрести ту или иную уникальную золотую фибулу, изготовленную знаменитым мастером. Многие были вынуждены довольствоваться серийной продукцией, позолоченными имитациями, бронзой или вообще не имели средств приобрести себе фибулу. Таким образом, судя по фибулам, равно как и по другим деталям одежды и украшений, внешний вид людей зависел от их географической и культурной принадлежности, их экономического положения и места в обществе – точно так же, как это бытует у всех народов во все времена.

Богатые скандинавские золотые украшения эпохи викингов. Национальный музей Дании. Копенгаген. Показаны: брошь (фибула), витая кованая шейная гривна и подвески.

«Серебряная часть» (в основном браслеты и монеты) клада викингов из Спиллингс, остров Готланд, Швеция. 16 июля 1999 года в усадьбе Спиллингс на северо-западе от города Слите в северной части острова Готланд в Швеции был найден один из крупнейших в мире кладов викингов, который датируется IX в. Общий вес клада составил 67 кг серебра и 20 кг бронзы. Общее количество обнаруженных монет 14 295. Этого богатства, по оценкам специалистов, во времена викингов хватило бы всему населению Готланда, чтобы платить пошлины шведскому конунгу в течение 5 лет. В ходе археологических работ на месте находки, которые продолжались несколько лет, ученым удалось выяснить, что монеты и артефакты, по всей видимости, хранились завернутыми в кожу или шкуры внутри деревянных ящиков, закрытых на железные замки. А само здание, под полом которого был спрятан клад, являлось, скорее всего, складом для зерна. По данным радиокарбонного анализа, это строение использовалось в VI–XI вв.

«Серебряная часть» клада викингов из Спиллингс состоит из 14 295 монет, 486 браслетов (в основном местного дизайна), большинство из которых весят около 100 г, а также слитков и кусков, служивших сырьем для ювелирных изделий. Большая часть монет – 14 200 – это куфические дирхемы. Есть двадцать три монеты из Персии, самая ранняя из которых датируется 539 г., а поздняя 870 г. Четыре монеты были изготовлены в Хедебю, одна в Византии. Всего в кладе представлено 69 «монетных дворов». Но, пожалуй, самыми ценными монетами в кладе викингов из Спиллингс, вызвавшими особый интерес в историческом научном мире, являются пять монет, отчеканенных в Хазарском каганате (эти монеты являются хазарским подражанием арабским дирхемам). Это так называемые «дирхемы Моисея». Типичной легендой на арабских дирхемах была надпись «Магомет – пророк Бога». Но на этих монетах из Хазарии арабским куфическим шрифтом была выбита легенда «Муса расул Алла» – «Моисей – пророк Бога». Такие монеты были впервые открыты в одном из кладов, обнаруженных в 1915 г. на территории Эстонии, но им не придали должного значения. Эти так называемые «дирхемы Моисея» являлись очередной хитростью хазарского кагана, который демонстрировал свою приверженность законам Моисея и при этом не собирался вступать в конфликт с арабами. Эти монеты должны были ходить на международных рынках, поэтому он и пошел на хитрость: арабскими буквами он заявил о приверженности законам Моисея (как известно, верхушка Хазарского каганата придерживалась иудаизма). При этом такая измененная надпись на монете не считалась бы и мусульманами, которых в каганате было предостаточно, как кощунственная, потому что Моисей (Муса) с точки зрения Корана – один из пророков, Мухаммед – наследник его пророчеств. Тем самым хазарский каган, чеканивший свой вариант дирхема, избегал конфессионального конфликта. Эти «дирхемы Моисея», найденные в кладе викингов из Спиллингс, датируются 837 г. Также на Готланде были найдены дирхемы с легендой «Земля Хазар» (Ard al-Khazar) 838 г. В целом на острове Готланд к 2015 г. было обнаружено более 700 кладов викингов с серебром общим весом более тонны, состоящих из 168 тысяч арабских и западноевропейских монет и украшений, что составляет две трети всех таких кладов в Скандинавии. Кстати, при раскопках в Бирке (Швеция) арабские дирхемы были найдены в 106 погребениях.

Что касается артефактов из «бронзовой части» клада викингов из Спиллингс, то они плохо сохранились. Большинство бронзовых предметов оказались поломанными. Скорее всего, к ним изначально относились не очень бережно. В основном это куски ожерелий, браслетов, перстней, рогов для питья. Бронзовые предметы датируются VII–IX вв., большинство из них балтийского или даже славянского происхождения, и лишь несколько – скандинавского. В настоящее время клад викингов из Спиллингс экспонируется в музее Готланда.

В эпоху викингов скандинавы восхищались и очень гордились своим на удивление тонким искусством, в котором достигли непревзойденных высот. Речь идет о сложнейших орнаментах и узорах, которыми скандинавские мастера эпохи викингов украшали оружие, ювелирные изделия, инструменты и другие предметы повседневного обихода. Практически на все свои изделия ремесленники-викинги наносили узоры поразительной сложности – будь то деревянные флюгеры величественных скандинавских кораблей, эфесы мечей, лезвия копий и боевых топоров, конская упряжь, фибулы (броши), которыми скандинавы обоего пола закалывали свои длинные накидки, стены домов, памятники и, конечно, сосуды, в которых хранили золотые и серебряные украшения и другие символы богатства и власти. К началу IX века скандинавские ремесленники достигли вершин мастерства в резьбе по дереву и чеканке по металлу. И в то время когда одни скандинавы в качестве викингов поднимали паруса на драккарах, собираясь в поход за добычей и рабами, другие оставались дома и продолжали совершенствовать свое искусство, производя на свет орнаменты изумительной красоты на протяжении более чем трех веков, до самого конца эпохи викингов. В целом можно сказать, что искусство викингов было самобытным, исполненным жизни и фантазии. Оно являлось общескандинавским и обладало только ему присущими чертами. Это в равной степени относится как к орнаментике, так и к изобразительному искусству и поэзии. Кстати, как вид искусства викингов наиболее долговечной оказалась поэзия, которая очень ценилась в кругах знати Скандинавских стран уже в первой половине 1200-х годов, но особенно популярна она была в Исландии. Благодаря именно исландскому скальду Снорри Стурлусону, создавшему в 1222–1225 годах свою «Младшую Эдду», посвященную искусству поэзии, мы много знаем о скандинавской скальдической поэзии. Его работа, по сути, являющаяся учебником скальдической поэзии, дает ключ к пониманию сложных правил поэзии скандинавских скальдов. Без пояснений Снорри значительная часть содержания скальдической поэзии осталась бы сегодня для нас непонятной. Но вот в отношении понимания не менее сложного орнаментального и изобразительного искусства скандинавов эпохи викингов подобного ключа нет, хотя эти виды искусства наверняка также имеют свои правила. Сегодня нам остается лишь познавать их путем внимательного изучения, хотя подлинное содержание мы постигаем редко. Несомненно, орнаментика эпохи викингов имела свое особое предназначение, и привычному глазу открывалась чарующая игра линий, исполненных элегантности, силы и фантазии. Яркое, выразительное скандинавское искусство эпохи викингов стремилось к контрастности, краскам и к гармонии движения, и его язык был понят и оценен. В лучших работах скандинавских мастеров детали воспроизводятся столь же тщательно, как и все произведение в целом. Правда, часто орнаментика бывает столь мелкой, что ее восприятие дается лишь путем пристального изучения с близкого расстояния.

До нашего времени лучше всего сохранились образцы скандинавского прикладного искусства, которое обнаруживается на всевозможных предметах функционального назначения: одежде, пряжках, кораблях, оружии, санях, упряжи, строениях, памятных камнях, настенных коврах, кубках и многом другом. Трехмерное изображение здесь, прежде всего, проявляется в передаче голов. Как правило, это головы животных, которые завершают и отмечают важные конструктивные звенья на небольших предметах, повозках или ларцах. Чаще всего для изображения декоративного орнамента использовались, вероятно, ткани и дерево, хотя подобных образцов сохранилось немного. Судить о том, что зачастую безвозвратно потеряно, мы можем по узорам тканей из Осебергского захоронения, по орнаментике деревянных вещиц, по деревянной резьбе второй половины XI века, сохранившейся в церкви Урнес (Западная Норвегия). Что касается рунических камней, то, за исключением камней с острова Готланд, остальные скандинавские памятные камни лишь с середины X века стали украшаться орнаментом. Примером орнаментированного рунического памятного камня может служить камень, воздвигнутый в Йеллинге королем Харальдом Синезубым. С этого времени все чаще встречаются скандинавские памятные камни, украшенные орнаментом. Часть из них сохранилась в Дании и Норвегии, но большинство находится в Швеции. Здесь они относятся к позднему периоду эпохи викингов.

Богато украшенные скандинавские серебряные украшения эпохи викингов. Национальный музей Дании. Копенгаген. На фото 1897 г. показаны: фибулы разных форм (кольцевая, трехлопастная и овальная «черепаховидная») и цепочка, на которой висит амулет – молот бога Тора «Мьёльнир». Все эти украшения являются примером высокого уровня мастерства скандинавских умельцев эпохи викингов.

На скандинавских изделиях из металла, особенно найденных в погребениях и зарытых кладах, в больших количествах встречается мелкий орнамент, который был распространен на всем протяжении эпохи викингов повсюду в Скандинавии. Кузнечные работы по золоту и серебру ценились особенно высоко, и, вероятно, поэтому они поражают своей особой изысканностью. Также в Скандинавии распространена была резьба по кости, для которой использовались моржовый зуб, китовая кость и лосиные рога. Великолепными образцами резьбы с использованием этих материалов являются ларцы Бамберг и Каммин, которые сохранились как реликварии в церквях Германии и Польши. Ларец Каммин исчез во время Второй мировой войны, но остались его описания, фотографии, слепки. Сохранилась также резьба по кости, янтарю и гагату (разновидность мелкозернистого каменного угля, «черный янтарь», добываемый на побережье Северной Гренландии). Выполнялись рельефные работы, использовались контрасты между материалами и красками, между тенью и светом на гладкой и орнаментированной поверхности. Так, например, в каком-либо украшении могли применяться позолоченная бронза, которая выразительно контрастировала с серебром и чернью. На стремени мог быть узор из серебра и меди на фоне черного железа. Со временем было обнаружено так много следов краски (на щитах, мебели, шатровых штангах, рунических камнях, бревнах домов), что не приходится сомневаться в том, что скандинавы крупные предметы из камня и дерева часто окрашивали. И нередко окрашивание сочеталось с вырезанным и создающим объемную поверхность декором. Помимо этого об окрашенных предметах часто упоминается в письменных источниках и стихах скальдов. В частности, в надписях на некоторых шведских рунических камнях говорится о том, что они были окрашены. В Скандинавии в эпоху викингов распространенными цветами являлись красный, черный и белый. Также использовались, но реже, коричневый и зеленый цвета. В наше время краски скандинавов эпохи викингов выглядят блеклыми и выцветшими, но когда их удается восстановить, они обретают яркость, четкость и резкий внутренний контраст. Кстати, следы краски, найденные на фрагментах одежды и тканях, показывают, что и такого рода предметы довольно часто были окрашены.

Задняя часть богато украшенного резьбой деревянного скандинавского стула-трона IX в. (фото 1938 г.). Норвегия.

Скандинавская позолоченная серебряная подвеска-амулет эпохи викингов. Дания.

Сюжеты для своих работ скандинавские мастера всегда заимствовали у природы. Чаще всего встречаются стилизованные изображения зверей, и этот мотив можно проследить в развитии, начиная с IV века. Затем он, постепенно развиваясь, прослеживается на протяжении всей эпохи викингов. Другим важным мотивом являются ленточное плетение и ленточная вязь, а из мира фауны здесь представлены змеи и птицы. Что касается растительной орнаментики, то до середины Хвека она встречается редко. Однако в последующие века подобный орнамент под влиянием европейского искусства начинает играть все более важную роль. А вот изображения людей сохранились лишь в редких случаях, и, в противоположность сильно стилизованной животной и растительной орнаментике, для них характерна натуралистичность изображения. Людей мы видим в сценах на памятных камнях, в частности, на рисованных камнях Готланда, и здесь они, равно как и на Осебергских тканых коврах, принимают участие в каком-то религиозном действе. Кстати, одним из популярных мотивов на рисованных камнях Готланда является корабль, несущийся с наполненными ветром парусами, со щитами вдоль бортов, с дружиною воинов на борту, который, вероятно, направляется в царство мертвых. Другой сюжет изображает женщину; она встречает всадника и протягивает ему рог с питьем, вероятно, также приветствуя его у входа в царство мертвых. Иногда мы видим изображение битвы, люди сражаются друг с другом мечами, вытащенными из ножен. Эти сюжеты весьма редко поддаются на сегодняшний день расшифровке, однако иногда некоторые сцены из жизни богов или иллюстрации к известным сагам можно распознать благодаря дошедшим до нас литературным описаниям. Особенно это касается знаменитого сюжета о рыбалке бога Тора, а также сюжетов о жизни и подвигах героя Сигурда, победителя дракона Фафнира.

Скандинавский богато украшенный серебряный кулон-амулет X в. – молот бога Тора «Мьёльнир». Швеция. Стокгольм, Исторический музей.

Подвески-амулеты скандинавского происхождения, найденные на территории Древней Руси. X–XI вв.

Деревянные богато украшенные резьбой сани, имевшие ритуальное значение, из погребения знатной скандинавской женщины в Осеберге (Норвегия, IX в.). Эти так называемые «сани Шетелига», возможно, самый древний предмет, найденный в Осеберге. В данном районе обнаружены три экземпляра богато орнаментированных саней, а одни – простой работы. Все они были снабжены съемной рамой (такой же, какую устанавливали на телеге для перевозки сена), чтобы закреплять перевозимый на них груз. Рамы не являлись непосредственными частями саней, к которым прикреплялись, в основном захоронения осуществлялись летом, поэтому, видимо, их просто достали из сарая, где хранили утварь, поскольку они пригодились. Каждый угол «саней Шетелига» украшен головой дикого льва, которую можно считать копией слегка переработанной формы классической головы льва, свойственной в этот период времени континентальному искусству. Боковые стороны саней разделялись лепными украшениями на два уровня, для каждого из которых был свойственен определенный орнамент. Под ними обозначался еще один, с «животным узором», выполненным в более раннем стиле. Первоначально сани были выкрашены (их постромки обнаружили во время раскопок) в черный цвет. Они ярко представляют особенности скандинавского искусства рубежа эпох, так как демонстрируют два типа мотивов в орнаменте. Один из них пришел к скандинавским мастерам от художников периода Каролингов, а другой («звериный орнамент») – всегда был традиционным образцом скандинавско-германского стиля. Однако объединение этих мотивов в узорах на санях нельзя считать особенно искусным.

Как правило, не возникает проблем при узнавании сюжетов о Христе. Его легко узнать по распятому на кресте телу с раскинутыми в стороны руками. А чтобы расшифровать сложный скандинавский звериный орнамент, следует начать с головы животного, а затем следовать зачастую весьма изысканным изгибам его тела и конечностей. Для того чтобы проследить развитие скандинавского искусства эпохи викингов на протяжении трех веков, историки разделили его на различные стили. Большинство стилей названы по местам находок наиболее известного и лучше всего сохранившегося образца данного стиля. За исключением стилей Борре и Еллинг, которые имеют приблизительно один и тот же возраст, все остальные стили сменяли друг друга, развиваясь один из другого. В хронологическом порядке стили скандинавского искусства выглядят следующим образом: Броа (750–840 гг.), Борре (835–980 гг.), Еллинге (прибл. 870-1000 гг.), Маммен (950-1020 гг.), Рингерике (980-1090 гг.) и Урнес (1035–1170 гг.).

Богато украшенный в «зверином стиле», характерном для южной Англии, серебряный с чернением позолоченный эфес меча, найденный в Дюбеке, Сконе. Длина перекрестия 10,2 см. Примерно 1000 год. Государственный исторический музей, Стокгольм. Вероятно, английская работа или сделана скандинавским мастером, который учился в Англии.

Стилизованная голова злобно оскалившегося льва украшает слегка изогнутый шест– часть оснастки осебергского корабля, захороненного в 850 г. н. э. Почерк неизвестного мастера, выточившего эту голову, обладает столь яркой индивидуальностью, что ученые, не колеблясь, отнесли к числу его творений еще две выдающиеся работы, найденные в Осеберге. Выполненная в стиле Броа-Осеберг морда льва сама по себе впечатляет – огромная, хищная, с пристальным взглядом и зловещим оскалом. Еще более поразителен, однако, тончайший узор по бокам головы и сверху – витиеватый переплетающийся орнамент из фантастических напоминающих птиц существ, который, несмотря на сложность рисунка, идеально совпадает по форме с изогнутой шеей льва. В резьбе по дереву, представленной предметами, найденными в Осеберге, а также небольшими бронзовыми изделиями с орнаментом «хватающих животных», чувствуется мощь и почти магическое напряжение, которые отличают их как от стиля эпохи Вендель, так и от последующих стилей. Исследователи полагают, что звериные головы, созданные мастерами Осеберга, должны были выглядеть угрожающе и скандинавские художники стремились найти подходящие средства, чтобы изобразить угрозу. Видимо, это справедливое утверждение, так как раннее исландское законодательство (закон Ульфльота) требовало от подходящих к берегам Исландии кораблей снимать со штевней угрожающие звериные головы, чтобы те не распугали добрых духов-хранителей страны. В любом случае можно с уверенностью говорить, что некоторые из голов зверей, изготовленных в Осеберге, были созданы с целью отпугивать если даже не людей, то наверняка злых духов, что привело к некоторому изменению «звериного орнамента», сложившегося в искусстве эпохи Каролингов и воспринятого осебергскими мастерами. Однако для художников, работавших с большими масштабами в осебергском стиле, такие небольшие, но выполненные весьма искусно предметы, как пряжки или манускрипты, не могли стать источниками вдохновения. Несомненно, что мастера приобретали непосредственный опыт в изготовлении предметов мебели и скульптуры, основываясь если и не на натуралистическом изображении животного, сложившемся в континентальном искусстве, то в любом случае на некоторой его упрощенной версии, представленной северными провинциями каролингской империи. Кстати, Британские острова также можно рассматривать как источник вдохновения для скандинавских художников, так как вопрос о происхождении стиля «хватающего животного» еще не получил удовлетворительного объяснения.

Изогнутое вытянутое тело змееподобного существа, напоминающее латинскую букву S, занимает верхнюю часть богато украшенного в стиле Броа позолоченного бронзового украшения конской сбруи, обнаруженного в древнем городе Броа на острове Готланд, долгие годы лежавшего на пересечении самых оживленных торговых путей в Балтийском море. В нижней части орнамента – два других зверя, пучеглазых, с длинными когтями (так называемые «звери с мертвой хваткой»), словно бы покачивающиеся на морских волнах.

Итак, стиль Броа – получил свое название по орнаментальным мотивам набора из 22 бронзовых позолоченных накладок от уздечки, которые были найдены в мужской могиле в Броа на Готланде. Этот стиль еще называют Броа-Осеберг или просто Осеберг. Это связано с тем, что «почерк» резчика по дереву, украшавшего часть находок из погребения IX века в Осеберге (Норвегия), во многом близок к стилю ювелирных украшений, обнаруженных в Броа. Характерная особенность этого более раннего стиля – это ленточный орнамент с неравномерной толщиной волнистых линий, асимметричность орнамента и изображение голов фигур в фас, а не в профиль. Также отличительной чертой стиля Броа являются: неровные и асимметричные фигуры, заключенные в симметричную «геометрическую рамку», которая восходит к орнаментике эпохи Бенделя; «надутое туловище»– фигура зверя начинает разделяться на разные половины – переднюю и заднюю, соединение между ними («талия») миниатюрно; миниатюрная голова животного вплетается в тело соседнего зверя. Еще одной характерной чертой стиля Броа является мотив восьмеркообразного животного.

Примерно с 835 по 980 год в Скандинавии получил распространение стиль Борре, названный так по бронзовой упряжи с позолотой, обнаруженной в кургане в Борре, близ Осеберга. Это стиль вытеснил как тяжеловесную орнаментику предыдущего стиля Броа, так и разнообразные экспериментальные поиски рубежа VIII–IX вв., отобразившиеся, в частности, в осебергской резьбе (отделка корабля, повозки, саней).

Еще одно украшение конской сбруи в стиле Броа, в верхней его части– напоминающее гнома существо с пристальным взглядом, стиснувшее руки в кулаки. Остальную часть поверхности небольшого, но сложного по рисунку изделия из позолоченной бронзы образуют овальные окна, в которые вписан орнамент из вытянутых тел животных.

Центральный образ, представленный уже в этих ранних поисках, – северный вариант «каролингского льва», развернутого в профиль, но с головою – в фас, хищника, грозно обращенного к зрителю оскаленной, чуть утрированной мордой и сжимающего когтистыми лапами собственное тело, декоративный бордюр или орнаментальные детали. Впрочем, нередко изображали борющимися несколько чудовищ. Все подробности утрированы; шея и туловище трактованы как широкие ленты, бедра пластично выделены, выступающие части заполнены филигранью, усиливающей объемность. Еще одним отличительным мотивом стиля Борре является компактное полунатуралистически изображенное животное. Этот образ дополняется ленточной плетенкой, а также рельефным, точнее же– скульптурным изображением «масок»: мотив, в общем, традиционный для древнесеверного искусства, в ювелирных изделиях стиль Борре представлен очень широким диапазоном образов– от едва ли не портретных (во всяком случае, видимо, вполне идентифицируемых с какими-то героями эпических сказаний) до фантастических, скорее – териоморфорных и, во всяком случае, занимавших срединное положение между человеческим образом и мордой хищника. Функциональные связи орнаментальных стилей с определенными категориями предметов культуры выстраиваются примерно в том же порядке, что и набор изобразительных средств и образов. Объемный, пластичный, богатый ясными и интересными деталями стиль Борре адресован как будто наиболее массовому, демократичному зрителю: так украшали вещи, которые носили или могли носить все. Образцы этого стиля хорошо сохранились в Гокстадском погребении, которое было датировано (приблизительно до 905 г.) с помощью дендрохронологического анализа. Таким образом, типичный орнамент Борре – это компактное сочетание ленточных и звериных форм.

Богато украшенная в стиле Борре скандинавская серебряная брошь X в. Копенгаген, Национальный музей. Узор этой изысканной броши, найденной в Дании, который на первый взгляд напоминает клубок червей, на самом деле представляет собой сбалансированную композицию. В ее центре – четыре головы животных, чьи глаза – серебряные зернышки, а тела переплетаются подобно лентам. Хоть стиль Борре нелегко отличить от стиля Еллинге, но здесь еще отчетливей выражена тенденция к превращению тел животных в ленточки.

Линии часто подчеркиваются дополнительными штрихами, распространены геометрические фигуры, а на украшениях и других декорированных предметах часто встречаются филигрань и зернь или имитирующее их литье. Стиль Борре был первым из скандинавских стилей, который получил распространение в викингских колониях. Он хорошо известен по находкам на острове Мэн и в Англии, а также и в России. Это, несомненно, обусловлено тем, что в период распространения данного стиля в Скандинавии, то есть в конце IX века, в этих регионах стали возникать поселения викингов.

Вторая разновидность скандинавской звериной орнаментики эпохи викингов получила название стиля Еллинг по находкам в резиденции датских конунгов IX–X вв. Этот стиль получил распространение в 870-1000 гг. Длительное время он сосуществует со стилем Борре, и нередко обе разновидности звериной орнаментики представлены на одной и той же вещи. Однако и по происхождению, и по формальным особенностям, а вероятно, и по социальному адресу еллингский стиль отличен от сравнительно демократичного, насыщенного яркими языческими образами, привлекающего внимание пластическим богатством при достаточно доступном материале стиля Борре. Можно сказать, что стиль Еллинг ближе всего к аристократической поздневендельской орнаментике (стиль D, по Арвидссон), испытавшей кельтское воздействие. Центральный образ стиля Еллинг – это развернутый в профиль Большой Зверь, древний и значимый образ германской звериной орнаментики; чаще же изображается пара борющихся переплетенных чудовищ в плоскостной ленточной манере. Длинное извивающееся тело заставляет вспомнить о Змее – эсхатологическом исполине, кладущем предел и конец миру; но при этом змей-дракон-корабль – важнейший из узлов социальных связей в общественной практике скандинавов эпохи викингов. Социально-психологическая насыщенность этого образа значила тем больше, что сходные функции он нес и в западноевропейской христианской культуре. В скандинавской орнаментике он появляется одновременно с распространением в древнесеверной поэзии комплекса представлений о конце мира, гибели богов, Рагнарёке, с одной стороны, несомненно, связанного с христианской концепцией «конечности» человеческой истории, но с другой – завершившего формирование языческой системы духовных ценностей скандинавов эпохи викингов.

Скандинавские изображения в стиле Еллинг изящно и точно вписываются в компактную плоскость украшаемой вещи– будь то накладная пластина, венчик серебряной чаши, бордюр фибулы, декоративный обод луки седла. Основу уравновешенной при всей напряженности композиции образуют восьмеркообразные переплетенные фигуры зверей. Их тела переданы длинными узкими линиями, обычно выделенными сильным двойным контуром (стилистическая особенность, зародившаяся еще в германском искусстве V–VI вв.). Головы трактованы обобщенно, без лишних деталей, выделены разинутая пасть и огромный глаз (все чудовища изображены в профиль). Тело, латы и окружающее основное изображение пространство до предела насыщены декоративными элементами: ритмично повторяющимися шариками ложной зерни, насечками, оттисками штампа, покрывающими сплошь ленту туловища и шеи; прихотливо извивающимися линейными отростками, идущими от лап; всевозможными дополнительными линиями, оплетающими со всех сторон тела зверей и образующими композицию, вторичную по отношению к основной. Изысканные и эффектные вещи стиля Еллинг часто украшались позолотой и рассчитаны были на достаточно изощренное воспитанное художественное восприятие. Поэтому можно сказать, что стиль Еллинг значительно более аристократичен, и вряд ли случайной оказалась связь этого скандинавского искусства именно с резиденцией конунгов: дорогие вещи, украшенные орнаментом в стиле Еллинг, носили, прежде всего, люди из окружения конунга. Этот стиль можно, наверное, противопоставить Борре как элитарный. Яркое представление о стиле Еллинг дают изображения животных на серебряном кубке высотой всего в 4,3 см, найденном в кургане в Еллинге (захоронение, вероятно, относится к 958–959 гг.). Два лентообразных животных, изогнутых в форме буквы S, с головами, повернутыми в профиль, удлиненными загривками и завитками на верхней губе, симметрично соединены. Стилизованное животное часто могло быть обрамлено или переплетено изогнутой лентой с отходящими от нее листообразными отростками. Как и в стиле Борре, здесь применялись филигрань и зернь или имитирующее их литье. Образцы стиля Еллинг были представлены в русских и английских археологических находках, а в Северной Англии возникло интересное англо-скандинавское искусство, навеянное влиянием стилей Борре и Еллинг.

Скандинавский богато украшенный орнаментом в стиле Еллинг серебряный, частично позолоченный, с чернением кубок высотой 3,8 см, найденный в Дании в кургане в Еллинге (захоронение, вероятно, относится к 958–959 гг.). Орнамент состоит из двух лентообразных животных, изогнутых в форме буквы S, с головами, повернутыми в профиль, удлиненными загривками и завитками на верхней губе, симметрично соединенные.

Серебряные чаши и кубок эпохи викингов, найденные в Дании. Копенгаген. Национальный музей. Вверху. Большая чаша из Фейё: континентального происхождения, но в стиле чувствуется влияние южной Англии. Частично позолоченная, с чернением. Высота 9,7 см. Примерно 800 г. Внизу слева. Чаша из Лейре, Зеландия: датская работа, частично позолоченная и с чернением. Высота 4,5 см. X в. Внизу справа. Кубок из Еллинга. Высота 3,8 см. Хв.

Вид с двух сторон богато украшенного позолоченной бронзой в стиле Еллинг скандинавского деревянного хомута эпохи викингов. Дания, X в. Национальный музей, Копенгаген. Украшенный разнообразными фигурками животных, включая «лентоподобных» существ в стиле Еллинг, этот замечательный и сложный орнамент из позолоченной бронзы для хомута был найден в Сёллестеде на датском острове Фюн. Деревянная дуга, давно сгнившая в земле, была заменена на новую. Концы деревянной дуги украшают причудливые головы животных, а в центральной части расположены искусные фигурки существ с переплетенными телами, чьи головы обращены в разные стороны. Отверстия для поводьев имеют изящную форму, а по бокам застыли два исключительно живописных хищных зверя. Эта работа опытнейшего скандинавского мастера по праву принадлежит к шедеврам европейской чеканки.

Со своей обычной склонностью к анимализму скандинавские мастера конца X века начали изображать новых зверей – более крупных, злобных и мощных, чем прежде. Кроме того, они начали экспериментировать с растительными орнаментами, используя эти мотивы свежо, дерзко и оригинально. Также новой особенностью художественной и общественной практики этого времени стало сооружение различных мемориальных камней с руническими надписями (в память погибших, пропавших без вести, отправляющихся в опасное путешествие, в честь строителей дорог и мостов, для фиксации выдающихся исторических событий). Сама композиция надписей, как правило, обрамленных двумя ограничительными линиями, создавала новые возможности и выдвигала особые требования к орнаментальным мотивам: длинные, сплошь покрытые рунами ленты окаймляют обычно края стелы, оставляя свободным центральное пространство, где можно разместить изобразительный сюжет. Техника резьбы по камню также повлияла на манеру исполнения изображений: возрастает их плоскостность и линеарность. Новый стиль, получивший общее название стиль «большого Зверя», представлен не только в произведениях резчиковкаменотесов, но, как и прежде, в металле, резной кости, дереве. Этот стиль «большого Зверя» возникает как обобщение и неизбежное упрощение чрезмерно усложненной системы еллингской орнаментики. Это образный язык, на котором конунги обращаются к народу (лапидарный, емкий и устрашающе понятный). «Большой Зверь» на камнях и вещах поздней эпохи викингов воспринимался современниками, вероятно, прямо-таки с плакатной выразительностью. Та общественная сила, которая созрела и выделилась в скандинавском обществе эпохи викингов, которая в своем внутреннем общении использовала изысканный и сложный еллингский стиль, теперь противопоставляет себя обществу, утверждает над ним свое господство и обращается к нему грозно и властно. Этот стиль нельзя назвать в строгом смысле ни элитарным, ни демократическим, правящая феодальная элита пользовалась им для общения с демократическими массами, по существу и форме этот стиль – политически-агитационный. Одним из подвидов стиля «большого Зверя» стал стиль Маммен, который был распространен в Дании в 950-1020 гг. Он прекрасно представлен в орнаментике, которой было украшено лезвие топора, найденного в захоронении некоего богатого человека в Маммене (Средняя Ютландия). На обеих сторонах лезвия и обухе топора изображены исполненная силы птица и пышный плетеный орнамент, выполненный в виде инкрустации серебряной нитью. Стиль является несомненным развитием стиля Еллинг, так что подчас их бывает трудно отличить друг от друга, но в новом стиле животные и птицы имеют туловище, и большое значение приобретает растительный орнамент. В этом стиле нет симметрии, но он отличается силой и экспрессией. Он представляет собой великолепный синтез скандинавского и западноевропейского искусства, причем последнее привносит часто полунатуралистическое изображение животных и изобилие растительной орнаментики.

Изящная фантастическая птица с длинным хвостом и лапами, напоминающими свернутые в спираль листья аканта (рисунок выполнен серебряной проволокой), украшает поверхность ритуального лезвия топора, найденного в захоронении вельможи из свиты короля Харальда Синезубого (примерно 970 г.). На другой стороне топора – орнамент из растений в стиле Маммен.

Главным памятником этого искусства является большой рунический камень конунга Дании Харальда Синезубого в Еллинге с изображением крупных животных в движении, обвитых змеей. Трехгранный гранитный обелиск украшен изображениями распятого Христа и «большого Зверя» на фоне ленточного плетения; руническая надпись сообщает, что «конунг Харальд велел сей знак поставить по Горму, своему отцу, и Тюре, своей матери, Харальд, который всю Данию объединил и Норвегию и данов сделал христианами». Этот камень скандинавы называют «метрическим свидетельством о крещении Дании». Кроме того, стиль прекрасно представлен в декоре ларцов Каммин и Бамберг. Прекрасным образцом стиля Маммен является крест в Кирк Брэддан, на острове Мэн, но в целом этот стиль на Британских островах был представлен не особенно широко. Это могло быть обусловлено политической ситуацией того времени.

Птицы с острым клювом и головы животных – детали оформления позолоченных бронзовых полос, скрепляющих пластинки из лосиных рогов с затейливой резьбой и деревянный каркас этой точной копии знаменитой «Каммингской шкатулки». Оригинал в течение нескольких веков хранился в соборе польского города Каммина, но был потерян в годы Второй мировой войны.

Кусок гранита с красными прожилками из Еллинга хранит изображение Харальда Синезубого– льва с могучими, когтистыми лапами. От фигуры веет мощью, которую не умаляют ни маленькая изящная голова зверя, ни уши торчком. Кончик хвоста, согласно канонам нового стиля Маммен, украшает лист аканта.

В конце X – начале XI века стиль Маммен сменился стилем Рингерике, отличавшимся особой экспрессией. Этот стиль существовал с 980 по 1090-е годы. В нем еще более отчетливо проявляется западноевропейское влияние «Англо-Винчестерского стиля», распространенного в южных регионах английского королевства Кнута Великого. Здесь все большее значение приобретает растительная орнаментика по сравнению с изображением животных и птиц. Вместе с тем немаловажным мотивом является изображение крупного животного, запечатленного в энергичном движении (возможно, развитие звериного мотива стиля Еллинг), а иногда змей и лентообразных зверей в окружении лозы и листьев, которые буйно произрастают из тел вышеназванных существ или растут сами по себе. Большинство работ в стиле Рингерике представляют собою композицию вокруг оси, и маленькие растительные усики часто сгруппированы. Стиль был назван по геологическому названию особого вида известняка из Рингерике (юго-восточная Норвегия). Он использовался при создании красиво орнаментированных скандинавских памятных камней. Правда, надо сказать, что ранее исследователи использовали термин «Рингерике» для обозначения серии памятников, выполненных в разных стилях и широко распространенных в Норвегии, в Халлингдале, Тотене, Хаделанде и самом Рингерике. Если говорить о растительном орнаменте, стиль Рингерике представляет только одну грань стиля Маммен. Деревья с перекрещенными стволами, изображенные на топоре из Маммена, повторяют орнамент на камнях, найденных в Ванте и Альстаде, и проводят связующую линию между предметами группы Рингерике со шкатулкой из Каммина, а также с камнями, выставленными в настоящее время в музее Гилдхолл.

Меч X в. каролингского типа, эфес которого богато украшен в скандинавском стиле Маммен.

Бронзовый позолоченный флюгер из Хеггена, стиль Рингерике. Музей истории культуры, Осло. Центральным элементом орнамента этого корабельного флюгера из позолоченной бронзы, некогда украшавшего нос боевого судна, является фигура льва (голова – в правой части, лапы, увенчанные геральдической лилией, – в левой). Другие детали узора– змея, свернувшаяся кольцами вокруг тела льва, и побеги растений. Наверху – некое мифическое животное, вперившее взор в морские просторы. Основной мотив стиля Рингерике – изображение передает мощь и энергию одной фигуры «большого Зверя», орнамент создается переплетением его конечностей. Характерная черта стиля Рингерике – спиралевидное оформление бедра зверя.

На камнях представлены реалистичные художественные сцены, некоторые из них местного происхождения (например, сцена из истории Сигурда, убийцы дракона Фафнира, на камне из Альстада), другие пришли из-за границы (например, изображение трех волхвов у яслей на камне из Дюнны). К числу лучших образцов стиля Рингерике среди множества выполненных в этом стиле работ принадлежит флюгер из Хеггена (Норвегия). Главными изображениями на обеих сторонах флюгера являются соответственно крупное животное и птица с густым оперением. Другой превосходный образец этого стиля можно видеть на надгробной плите, обнаруженной на кладбище Святого Павла в Лондоне. Стиль представлен во множестве других находок из Южной Англии, но за рубежом он встречается в первую очередь в Ирландии. Здесь стиль Рингерике проявился столь ярко, что обрел собственную жизнь. Он использовался для украшения ирландских церквей и просуществовал даже дольше, чем в Скандинавии, где он был распространен до середины XI века.

Флюгер из Челлунге (Готланд) обнаружен на шпиле старинной церкви, куда он был перенесен, возможно, с мачты корабля викингов. Развиваясь от мотива «хватающего зверя» осебергской резьбы через звериные маски стиля Борре (вторая половина IX–X вв.) и от более натуралистичных сплетающихся драконьих тел стиля Еллинге (конец IX – начало XI в.) к извивающимся змеям и драконам стиля рунических камней (XI в.), звериный орнамент достиг вершины, когда христианская церковь поставила языческую символику себе на службу, сплетая ее в единый и неразрывный узор с романскими элементами и растительной орнаментацией раннесредневекового христианского искусства. Проведение сравнений между знаменитыми позолоченными бронзовыми флюгерами из Хэггена в Норвегии и аналогичными предметами искусства, найденными в Челлунге (Готланд) и Седерала (Хельсингланд), а также фрагментами флюгеров из Дании и Винчестера сопряжено с трудностями в определении локальных скандинавских стилей, развивавшихся в это время. Шестой флюгер из Гримста (район Стокгольма) сильно отличается по форме от других и, возможно, был создан по какому-то славянскому образцу; все остальные флюгеры, хотя они широко разбросаны по различным районам Скандинавии, являются идентичными не только по своей форме – треугольной, с одной изогнутой стороной, но и по мотиву (часто изображалась борьба большого зверя со змеей, как на камне из Еллинга и камне святого Павла), и даже по исполнению (с применением штамповки, при этом на обратной стороне вырезались небольшие кружки, а очертания изображаемых тел животных оставались пустыми). Флюгер из Седерала (Швеция) выполнен с использованием техники сверления, его орнамент состоит из маленького животного, разделенного на две половины и расположенного на вершине флюгера. Индивидуальный стиль, продемонстрированный данными работами, говорит о том, что они все были изготовлены в одно и то же время для определенного мероприятия (возможно, для флота Кнута, готовившегося к вторжению в Англию, в котором принимали участие корабли со всего Севера), хотя с чисто стилистической точки зрения они отличаются друг от друга по разным параметрам. Из представленного ряда флюгер из Хеггена самый интересный; его орнамент составляет огромная птица, окруженная каймой из пальмовых веток восточного происхождения, листья аканта сильно стилизованы, так что его вполне можно включить в «группу стиля Рингерике». На одной стороне флюгера из Челлунга изображен роскошный акант, на другой – сильно стилизованный рисунок листьев аканта, представляющих древесный мотив, напоминающий орнамент на топоре из Маммена; художник из Седерала также объединил два типа аканта; и по стилю его орнамент напоминает узоры, вырезанные на большинстве рунических камней в Восточной Швеции. Животное, изображенное на данном флюгере, не похоже на других и обращено лицом к штырю, на который крепилось. Это создало трудности в формировании орнамента, которые художник пытался, но не смог преодолеть, помещая фигуры в двойную петлю. Исследуя представленные флюгеры, вполне возможно выделить в их орнаменте некоторые особые черты и сравнить их с английским, оттоновским или восточным искусством, но не существует такого искусства или направления в искусстве, с которым возможно было бы сравнить флюгеры в целом, в связи с чем с уверенностью можно сказать, что данная группа представляет исконно скандинавскую версию широко распространенных тем (таких, как акант), которые часто использует.

Стиль Урнес стал последней фазой длительного развития скандинавской звериной орнаментики. Он пришел на смену стилю Рингерике, по всей вероятности, в середине XI века и был распространен еще в течение целого столетия, то есть частично захватил и Средневековье (1170-е гг.). В Швеции завершающее развитие этот стиль получил под названием «стиль рунических камней». Некоторое время он существовал в виде деталей и оказывал влияние на романское искусство, преобладавшее тогда в Скандинавии. Около 1200 года он полностью исчезает. Подобные этапы в своем развитии претерпели и другие формы скандинавской культуры эпохи викингов.

В стиле Урнес пропадают мощь и энергия стиля Рингерике. Стиль Урнес в высшей степени отличается рафинированностью и изысканностью, и можно сказать, что ему присущи декадентские черты. Название ему было дано по совершенной в техническом и художественном отношении резьбе, имеющейся в церкви Урнес в Западной Норвегии. Она украшает портал с двумя дверями, угловой столб, а также частично и полностью сохранившиеся панели фронтонов. Образцы стиля Урнес, хотя и не столь высокого качества, представлены на декорированной панели церкви Хёрнинг в Ютландии. В числе главных мотивов по-прежнему преобладает крупный четырехногий зверь, но здесь он тощий, словно борзая. Далее встречаются змееподобные животные с единственной передней ногой, а также змеи и тонкие стебли растений, иногда увенчанные змеиной головой. Характерной для этого стиля является развернутая асимметричная композиция, и первое впечатление от работ в стиле Урнес – это волнообразное переплетение животных и змей. Петли изображены в форме цифры 8, и для этого стиля характерны равномерные расширения и сужения, без резких переходов. Стиль этот виртуозно используется на многих рунических камнях в Средней Швеции, и при этом волнообразная орнаментика приспособлена к форме камня, а руны вырезаны внутри длинного туловища змей. Поэтому в Швеции стиль Урнес часто называют «стилем рунических камней». Отдельные образцы этого стиля были обнаружены в Англии, а что касается Ирландии, то здесь он был не менее популярен, чем стиль Рингерике.

Один из последних шедевров скандинавского искусства эпохи викингов – внешние панели портала церкви в Урнесе (XI в.). Орнамент сочетает в себе изображения четвероногих животных, поджарых, как гончие, и змееподобных существ, впившихся друг в друга зубами, – их тела образуют большие округлые восьмерки.

Выше образцы скандинавских стилей и их развитие показывались на примерах значительных произведений искусства, часто выполненных из дорогих материалов. Но те же самые художественные принципы можно наблюдать и на предметах повседневного употребления, выполненных из более дешевых материалов и с разной степенью технического и художественного мастерства. Все эти стили, быть может, за исключением стиля Маммен, были распространены во всех слоях общества и являлись общескандинавскими. Можно сказать, что наряду с языком, религией и многим другим они создавали ощущение общности всех скандинавов и отличие их от других народов.

Скандинавские фибулы (броши) в стиле Урнес эпохи викингов, найденные в Исландии и Норвегии. Стиль Урнес с его невероятно элегантным, высоким рельефом и создающимися в результате этого «затемнениями», с его «узкими» животными и свернувшимися в спираль драконами является последней стадией в развитии «звериного орнамента» в искусстве Скандинавии.

В Скандинавии в эпоху викингов значимые произведения искусства, обновление его форм, вероятно, были делом рук маетеров, связанных с кругами, задававшими тон в скандинавском обществе: с королями, а в поздний период эпохи викингов – и с церковью. Вместе с тем новые формы широко распространялись по всей стране. Отчасти это можно объяснить тем, что хотя многие ремесленники жили оседло на одном месте, другие странствовали, посещая торговые центры, а некоторые более или менее долгое время находились в услужении в домах скандинавской знати. Бывая в других странах или видя поступающие оттуда товары, они могли знакомиться с образцами заморского искусства. Широкое распространение получило копирование, и мастера-умельцы без труда могли создавать серии различных предметов по образцам какого-либо штучного изделия из бронзы, серебра и золота. Это могли быть, например, овальные фибулы для женской одежды или украшения из благородных металлов с филигранью.

В Скандинавии в эпоху викингов ремесленники и мастера назывались одним общим словом «smidr», часто употреблявшимся в сочетании со словом, обозначавшим материал, с которым они работали, или характер изготовляемого ими изделия. Например, «tresmidr» обозначало мастера по дереву. Хорошие оружейники или кораблестроители ценились особенно высоко. Каков был статус мастеров, изготовлявших украшения и другие предметы, нам неизвестно. Исключение составляют лишь резчики рун. В эпоху викингов они были единственными, кто подписывал свои работы. Впрочем, это происходило в основном в районе озера Меларен и лишь в поздний период эпохи викингов. Наследие некоторых резчиков рун достаточно обширно, и их работы встречаются на большой территории. Так, например, подпись Осмунда Корессона мы встречаем более чем на двадцати рунических камнях, подпись «Фут» имеется на восьми камнях, а подпись «Эпир» – более чем на пятидесяти. Особенности стиля на целом ряде рунических камней говорят о том, что образцом для их создания послужили работы Эпира и других именитых резчиков рун. Кстати, наряду со стилизованным искусством известно также некоторое количество скандинавских рисованных граффити. Как и во все времена, графика эта представляет собою бегло очерченные наброски. Так же как и руны, они могли изображаться на самых разных материалах и предметах. Это были живые импрессионистические наброски всего, что попадалось художнику на глаза. Одним из излюбленных мотивов было изображение элегантных контуров скандинавского корабля.

Теперь поговорим о скандинавской поэзии эпохи викингов, которую по форме и содержанию можно разделить на три группы: рунические стихи, эддические стихи и скальдические стихи. Рунические стихи – это образцы скандинавской поэзии, запечатленные на рунических камнях и в некоторых других надписях. Образцы этой поэзии можно встретить повсюду в Скандинавии и в особенности в Швеции. Почти все они датируются приблизительно 970-1100-ми годами. Это, как правило, краткие хвалебные стихи в память об именитых людях, отличающиеся простым размером и легко доступные для понимания. Так, на камне из Хеллестада в Сконе, относящемся примерно к 1000 году, стихи предваряет традиционная фраза: «Эскиль воздвиг этот камень в память о Токе, сыне Горма, своем славном предводителе». Далее следуют стихи:

Он не обратился в бегствоВ битве при Уппсале.Воины воздвиглиВ память о своем собратеКамень на кургане,Вырезав на нем руны.Те, кто был всего ближеК Токе, сыну Горма.

Большинство рунических стихов по ритмике и стилю, но не по содержанию, напоминают эддические стихи, которые обычно повествуют об общегерманских или скандинавских героях древности или о скандинавских языческих богах. Эти стихи сохранились в немногочисленных рукописях, записанных в Исландии в 1200-1300-х годах. Авторы их неизвестны, и установить, когда они были созданы, в эпоху викингов или позднее, не представляется возможным. Их происхождение неизвестно. Вместе с тем смысл многих изображений, относящихся к эпохе викингов, можно установить именно с помощью эддических стихов. В первую очередь это относится к историям о Сигурде, убийце Фафнира, в которых рассказывается о мужестве и подвигах, о сокровищах и предательстве, о любви и судьбе. Сюда же можно причислить историю о рыбалке бога Тора, когда он пытался поймать на удочку Мирового змея Ёрмунганда. На этом основании можно сделать вывод, что подобные саги и мифы уже существовали в эпоху викингов. Строфика эддических стихов воспроизведена на некоторых рунических камнях. Пространная надпись на одном из рунических камней, прекрасном камне Рёкстен в Эстергётланде, Швеция, содержит строфу из стихотворения, в котором, по всей вероятности, рассказывалось о европейском герое древности, Дидрике из Берна. Основываясь на этом факте, можно утверждать, что в Скандинавии эпохи викингов существовали стихи о богах и героях древности, содержание, форма, ритмика и стиль которых были те же, что в стихах Эдды, известных нам по исландским рукописям. Кстати, именно благодаря исландским сагам, записанным в конце 1100-х годов и в 1200-е годы, до нас дошло большинство скальдических стихов. В исландских сагах пространные песни разбиты на отдельные строфы, которые вставлены в прозаическое повествование для усиления его эффекта. Поэтому зачастую трудно бывает представить себе структуру этого стихотворения в целом. Большая часть скальдической поэзии – это восхваление знаменитых конунгов и хёвдингов. Создавались стихи, по всей вероятности, не менее знаменитыми скальдами и были приурочены к определенным случаям. В противоположность эддическим стихам, стихи скальдов повествуют о современных им событиях, и нередко мы имеем возможность соотнести их с тем или другим эпизодом истории того времени. Поэтому скальдические стихи поддаются довольно точному датированию. Стихи скальдов отличают сложная метрика и особый художественный стиль, и это свидетельствует о том, что создавались они для подготовленного слушателя. Можно утверждать, что многие строфы дошли до нашего времени именно благодаря тому, что скальдическая поэзия считалась одним из наиболее изысканных видов искусства. Единственная полностью сохранившаяся строфа скальдического стихотворения, относящегося к тому времени, дошла до нас в надписи на руническом камне. Он находится в Карлеви на острове Эланд и датируется около 1000 г. Правда, не всегда мы можем провести границу между руническими, эддическими и скальдическими стихами. Необходимо отметить, что большинство сохранившихся строф существует в позднейших записях, сделанных в Исландии. Большая часть известных нам скальдических стихов также была создана в Исландии. Много таких стихов было и в Норвегии, а что касается Швеции, то в средневековых рукописях стихов эпохи викингов не сохранилось. В Дании подобного рода поэзию можно, по всей вероятности, найти в труде Саксона Грамматика «Gesta Danorum» («Деяния Данов»), относящемся приблизительно к 1200–1208 годам. Но здесь эти стихи воспроизводятся на искусной латыни, иногда в гекзаметре, и тем самым форма их полностью трансформирована. Несмотря на то что поэзия трех скандинавских стран дошла до нас не в равной степени, можно утверждать, что поэзия являлась общим фактором для всей скандинавской культуры. Содержание этой поэзии, ее форма, ритмика и язык ценились не только в Исландии и Норвегии, но и повсюду в Скандинавии. Поэтому мы в полной мере можем воспользоваться этой поэтической сокровищницей, дошедшей до наших дней через Исландию, для освещения многих явлений эпохи викингов, присущих всей Скандинавии. Эта поэзия демонстрирует нам характерное для того времени чувство формы и стиля. В некоторых стихах мы обнаруживаем сведения о событиях древности, а язык их бывает зачастую крайне архаичным. Многие явления эпохи викингов можно адекватно описать, лишь прибегая к древнему словарному запасу скандинавской поэзии, а некоторые аспекты их деятельности, например мореплавание и навигацию того времени, можно представить себе лучше всего именно благодаря многообразным формам выразительности, к которым прибегали при их описании авторы скальдических и эддических стихов.

В Скандинавии эпохи викингов поэзия была излюбленным развлечением. И сколь бы великолепными ни были произведения изобразительного искусства, их создание в глазах раннесредневекового скандинавского общества выглядело не более чем ремеслом, пусть даже достойным особого уважения. Иное дело стихосложение, совершенство в котором почиталось воистину божественным даром. Так, согласно древнескандинавским мифологическим преданиям, дарующий поэтический талант волшебный элексир, именуемый «Медом Поэзии», был приготовлен карликами Фьяларом и Галаром из крови умерщвленного ими мудрого человечка Квасира и меда пчел. Драгоценным напитком завладел великан Суттунг и упрятал его внутрь неприступной скалы. Прослышав о том, Один пошел в услужение к брату прижимистого великана Бауги, у которого выговорил себе в качестве платы право отведать «Мед Поэзии». Бауги не сумел уломать сородича и, чтобы выполнить соглашение, был вынужден пробуравить в скале узкий лаз. Через него обернувшийся змеей Один проник туда. Три дня и три ночи пришлось провести предприимчивому богу в обществе охранявшей сосуды с чудодейственным эликсиром великанши Гуннлед, прежде чем удалось осушить их. Выбравшись наружу, похититель «Меда Поэзии» принял облик орла и улетел в обитель богов, где выплюнул драгоценную ношу в золотой кубок. С тех пор и повелось, что вкусившие по воле Одина чудодейственного напитка становились выдающимися стихотворцами. Тем же, кому доставался помет, в который желудок орла превратил часть «Меда Поэзии», была уготована роль бездарных рифмоплетов. Сочинители и одновременно декламаторы стихов – скальды пользовались необычайным почетом в Скандинавии эпохи викингов. А знаменитый «первоскальд» Браги Старый (первая половина IX века) даже послужил прообразом одного из богов скандинавского языческого пантеона, то есть фактически удостоился обожествления. Удачные поэтические произведения приносили их авторам баснословные награды. Торарин Славослов (первая половина XI века) получил за свое творение от датского «конунга-викинга» Кнута Могучего 50 марок (свыше 10 килограммов) серебра. Вдвое щедрее оценили жители Исландии поэтическое вдохновение Эйвинда Погубителя Скальдов (вторая половина Хвека). Подношения поэтам в виде драгоценностей, богатых одежд и оружия были обычным явлением. Известны случаи, когда вовремя сочиненные стихи смягчали гнев могущественных конунгов и тем самым спасали скальдам их собственные жизни. Иногда предпочитали платить за молчание. По преданию, один из скальдов чтением своих стихов лишил своего обидчика-ярла бороды и половины прически да еще умертвил многих людей из его дружины. Помня об этом, правитель одной из норвежских областей, свирепый и скорый на расправу Эйнар Флуге (первая половина XI века), предпочел откупиться от скальда, грозившего ему сочинением сатиры.

В эпоху викингов скандинавские конунги и ярлы не мыслили своего ближайшего окружения без присутствия в нем скальдов. Причем число последних служило своеобразным показателем богатства, влияния и амбиций того или иного правителя. Если верить сообщениям саг, в этом смысле никому не удалось превзойти объединителя Норвегии конунга Харальда Прекрасноволосого, приблизившего к своей особе небывалое множество стихотворцев. Устоявшуюся традицию не решились нарушить даже такие ревностные христиане, как Олав Трюггвасон и Олав Толстый, хотя оба и были склонны видеть в скальдической поэзии языческую забаву. Особый спрос, разумеется, был на обладателей выдающегося таланта. Скандинавские правители наперебой старались заполучить в число своих приближенных знаменитого исландского скальда Гуннлауга (конец X– начало XI века), прозванного «Змеиным Языком» за мастерски сочиняемые им сатиры. Состоявший в окружении конунгов Олава Толстого и Магнуса Доброго скальд Сигват Тордарсон (около 995-1045 гг.) был знаменит тем, что с гораздо большей легкостью изъяснялся стихами, нежели прозой. Скальд Тьодольв Арнорсон, обретавшийся при конунгах Магнусе Добром и Харальде Суровом, обладал поразительной способностью моментально слагать стихи на любую предложенную тему. Престиж поэтического искусства в Скандинавии стоял необычайно высоко, и дань стихотворству отдавали не только те, для кого это было основным занятием. И иной раз не без успеха. Недурным скальдом считался победитель Парижа Рагнар Лодброг, у которого хватило мужества даже мучительную казнь встретить стихами собственного сочинения. А «Гамманвизор» («Висы радости») – поэму, сложенную последним «конунгом-викингом» Харальдом Суровым во славу собственных подвигов и любви к княжне Елизавете Ярославне, и вовсе причисляют к вершинам скальдической поэзии. Кстати, само древнескандинавское слово «скальд» (происхождение которого неизвестно) встречается уже в самом начале эпохи викингов на некоторых рунических камнях. Интересно, что искусство поэзии не было исключительно прерогативой мужчин. Так, около 930 года в Норвегии была известна поэтесса Йорунд Скальдмэр (последнее означает «девушка-скальд»). Ранее уже говорилось, что искусство скальдов в Скандинавии эпохи викингов считалось престижным делом, и в силу этого скальды пользовались особым уважением. Большинство скальдов были членами дружины скандинавского конунга, ярла или хёвдинга, нередко они являлись особо доверенными лицами, приближенными к своему господину. Главной задачей скальда было прославление своего господина, умножая его славу. Свое искусство они демонстрировали перед собравшимися, например в пиршественном зале, в доме своего господина. Особо ценилась в искусстве скальдов их способность к импровизации. Бывали случаи, когда поэтическая строка рождалась непосредственно в ходе какого-либо драматического события, например в разгар сражения. Не исключено, что некоторые эддические стихи также были творением скальдов. Можно представить себе, что по вечерам, во время традиционных сборов дружины, они, как знающие толк в поэзии, по просьбе собравшихся цитировали стихи Эдды. Эпизод, когда читались стихи Эдды, описан у Снорри Стурлусона около 1230 года в саге об Олаве Святом. Ранним утром, перед знаменитой битвой при Стикле-стаде, во время которой был убит король Олав, он попросил скальда своей дружины Тормуда Кольбрун-скальда процитировать ему эддическое стихотворение. Тормуд выбрал стихотворение «Бьяркемоль» о великом сражении героя древности, короля Рольфа Краке, и верных ему людей. Тормуд произносил стихи так громко, что вся дружина пробудилась от сна и благодарила его за удачный выбор стихотворения, строки которого оказали им большую моральную поддержку. По всей вероятности, эддические стихи, легко доступные для понимания и повествующие о драматических событиях, были в то время известны и за пределами узкого круга королевского воинства.

В целом можно сказать, что скандинавская поэзия имеет много общего с поэзией других регионов, где в ходу были германские языки. В частности, применялась аллитерация, но в противоположность германскому стихосложению скандинавская поэзия состояла из строф и, как правило, в каждой строке имелось строго определенное число слогов. Заметно стремление иметь минимальное количество слогов в строке. Краткость, сжатость, особая ритмика и стиль поэзии скальдов – явление уникальное, которое больше нигде не встречается. Самые древние из сохранившихся скальдических стихов относятся, вероятно, к концу 800-х годов, и многое указывает на то, что своеобразный размер и стиль скальдического стиха возникли на раннем этапе эпохи викингов.

Двумя главными размерами эддической поэзии были «fornyrdislag» («размер древних слов») и «Ijodahattr» (очевидно, это означает «размер магических песен»), хотя лишь небольшая часть сохранившихся стихов носит магический характер. Первый из размеров встречается в стихах, запечатленных почти на всех рунических камнях, например на уже упоминавшемся выше камне из Хеллестада. Встречается он и в некоторых скальдических стихах, но у скальдов он особой популярностью не пользовался. «Размер магических песен» вне эддической поэзии встречается крайне редко. «Размер древних слов», если его коротко охарактеризовать, имеет в строфе восемь коротких строк, где каждая состоит из двух ударных слогов и изменяющегося (чаще два) числа неударных слогов. Пары строк соединены аллитерацией и составляют одну длинную строку. Аллитерация в первой части обычно включает два слова, а во второй– одно слово с первым ударным слогом. Строфа разделена на две полустрофы, причем каждая образует единое целое. Этот размер можно продемонстрировать на третьей строфе стихотворения «Волуспа» («Прорицание Вельвы»). Эта строфа повествует о времени, предшествующем созданию мира. Великан Имир – существо из языческой мифологии, но в стихотворении прослеживается и влияние христианства. Аллитерации не подчеркиваются, а правила аллитерации те же, что характерны для всей скандинавской поэзии: согласные рифмуются с согласными, а все гласные рифмуются друг с другом. Снорри Стурлусон в своем учебнике поэзии рекомендует, чтобы рифмующиеся гласные по возможности отличались друг от друга.

В древностиВ дни ИмираНе было ни песка, ни моря,Не было бушующих волн,Не было землиИ небосвода.Кругом была пустота,Нигде не было травы.

Размер лирических стихов представляет собою двустрочный стих, рифмующийся по тем же правилам и сопровождаемый третьей строкой с двумя или тремя ударными слогами, имеющими собственную аллитерацию без связи с двумя другими строками. Обычно такие трехстрочные единства объединяются в шестистрочную строфу. Наиболее важным различием между этими двумя размерами является то, что в размере магических стихов строфа состоит из шести, а не из восьми строк и что строка третья и строка шестая аллитерируются только друг с другом. Все дошедшие до нас образцы «размера магических стихов» существуют в форме прямой речи. Яркой иллюстрацией такого размера является произведение «Хавамаль» («Речь Высокого»). Ниже приводится почти буквальный перевод одной из строф:

Животные умирают,Родичи умирают,Сам умираешь тоже.Но добрая славаНе умирает никогдаДля того,Кто ее заслужил.

Размер скальдической поэзии – это прежде всего «drottkvet», или «героический размер». Строфа имеет восемь строк, в каждой из которых шесть слогов. Три слога в каждой строке должны быть ударными, а предпоследний слог в строке должен быть долгим и ударным, между тем как последний слог должен быть безударным. Строки попарно связаны аллитерацией, как в ритмике древнего стиха, а первая строка в такой паре должна иметь два слога, связанных аллитерацией. Все строки должны иметь внутреннюю рифму. Таким образом, к метрике героического стиха предъявляются достаточно строгие требования. Так, строфа в героическом стихе распадается на две части, и каждая представляет собою единое целое, но порядок слов в каждой полустрофе не имеет ничего общего с нормальной речью или прозой, что затрудняет ее непосредственное восприятие. Кроме того, скальдическая поэзия часто прибегает к парафразам мифов о богах и легенд о героях, поэтому она часто таит в себе загадки, разгадать которые под силу только сведущему слушателю. Эти парафразы являются составной частью искусства скальдической поэзии. Именно поэтому Снорри включил истории о богах и героях в свой учебник поэзии. Он разделяет эти две главные формы поэзии скальдов на «хейти» (heiti) и «кеннинги» (kenninger). Хейти– наиболее простая метафорическая форма, которая встречается в поэзии повсюду в мире. Она представляет собою метафоры, выражаемые с помощью синонимов, причем часто употребляются редкие, неестественно звучащие выражения, заменяющие обычные слова. «Кеннинги» также отнюдь не являются присущими исключительно скальдической поэзии, но здесь они применяются гораздо шире, чем в каком-либо другом поэтическом жанре. «Кеннинги» – наиболее характерный элемент скальдической поэзии. «Кеннинг» состоит из двух частей: главного слова и определяющего слова. Последнее употребляется в родительном падеже или является первой частью главного слова. Определяющее слово может само быть двухчастным кеннингом, и таким образом метафора может состоять из четырех или даже пяти частей. Скандинавская скальдическая поэзия насчитывает многие тысячи образцов «кеннингов», в частности, таких, как «море раны» или «пот меча» (то есть кровь), «кормилец воронов» (воин), «конь волн» (корабль), «поле золотого кольца» (женщина), «пламя Рейна» (золото), «бремя карликов» (небосвод). Два последних «кеннинга» станут понятны, только если знать, что золотой клад, о котором рассказывается в Саге о Волсунгах и который Сигурд отвоевал у дракона Фафнира, покоится на дне Рейна, а небесный купол поддерживается карликами. По причине сложной ритмики скальдической поэзии, необычного порядка слов и множества изысканных, сложных метафор невозможно быть уверенным в точности перевода поэзии скальдов, которая допускает разные толкования. Но можно приблизиться к пониманию цитируемой строфы из стихотворения Эгиля Скаллагримссона – типичного образца скальдической поэзии. Строфа взята из саги Эгиля, созданной им в 1200-е годы и связанной с описанием следующего события. Эгиль и его брат Торольф принимали участие в большом сражении на стороне короля Ательстана. Торольф был убит. Во время пира после этой битвы, происходившего в пиршественном зале у Ательстана, король сидел на почетном возвышении, а Эгиль находился напротив него на скамье. У обоих мечи лежали на коленях. Эгиль был в гневе и печали. Спустя некоторое время король снимает с руки большое золотое кольцо и, насадив его на кончик своего меча, направляется к Эгилю и через очаг протягивает ему насаженное на меч кольцо. Эгиль встает с места и выходит из-за стола. Он поддевает кольцо концом своего меча, берет его себе и возвращается на свое место. Затем он снова кладет меч на колени, поднимает рог с питьем и произносит строфу стиха. Стих в возможно точной передаче, с объяснением кеннингов и с переводом порядка слов на язык нормальной прозы, без учета ритмики, звучит так: «Король повесил мне на руку золотое кольцо, я принял кольцо на свой меч. Король одобрил это». Кеннинги с помощью иносказаний и метафор вызывают ассоциации со сражением и смертью. Ательстан подарил Эгилю золотое кольцо. В песне упоминается Хёд. Это один из богов, брат и убийца доброго бога Бальдра. Это создает предчувствие катастрофы. Скальдическая поэзия не поддается точному переводу. Но классик датской литературы Йоханнес В. Йенсен сделал вольный перевод саги Эгиля:

На окровавленном мече —Цветок из золота.Лучший из правителейЧествует своих избранных.Воин не может быть недоволенСтоль великолепным украшением.Воинственный правительУмножает свою славуСвоей щедростью.

В эпоху викингов в Скандинавии основным жанром скальдической поэзии была хвалебная песнь. В основном хвалебные песни слагались в честь тех или иных правителей и часто обеспечивали скальду покровительство. Известны даже несколько хвалебных песен – «выкупов головы», то есть за хорошую хвалебную песнь скальда могли не только наградить, но и избавить от того или иного наказания. Основная форма скальдической хвалебной песни– драпа (drapa). Драпа посвящалась деяниям конкретного человека. В ее структуре обязательно были несколько вставных предложений, являющихся своего рода припевом – стевом, который делил драпу на несколько отрезков. Стев может даже совершенно не соотноситься по содержанию с темой самой драпы. Стев отличает драпу от флокка (flokk), цикла вис, не разбитых стевом. Драпа считалась более торжественной, чем флокк. Драпа и флокк состоят из самостоятельных метрически и содержательно восьмистрочных скальдических строф – вис. Кстати, в хвалебных песнях никогда не бывает ничего похожего на сюжет. Единственная последовательность, которую можно проследить – это хронология описываемых событий, отраженных, впрочем, неиндивидуализированно. В драпах говорится всегда о современных скальду событиях, очевидцем которых он был или о которых слышал от очевидцев. Разновидностью хвалебной песни была так называемая щитовая драпа, то есть драпа, в которой дается описание изображений на щите, полученном скальдом в дар от прославляемого покровителя. Или как вариант сама писалась на щите и имела статус оберега для владельца. Отдельная виса – также жанр скальдической поэзии. Висы сохранились как цитаты в сагах, где они приводятся как сказанные кем-то из героев. Скальдическая виса – это, в отличие от драпы, бескорыстное творчество, но висы построены по тем же ритмическим и стилистическим канонам, и их содержание на порядок разнообразнее содержания драпы. Виса может рассказывать о поединке, сделке, свидании, краже, случайной встрече, о сновидении и пр.

Помимо героической поэзии в арсенале скальдов имелась и любовная лирика – так называемые мансаунги, а также ниды – хулительные стихи, повествующие о позорных проступках человека или рассказывающие оскорбительные для него небылицы. Ниды считаются отдельным жанром скальдической поэзии и занимают в ней отдельное место. По форме они не отличаются от других отдельных вис, по содержанию могут отражать тот же спектр ситуаций, но описанных соответствующим негативным образом. Зачастую ниды маскировали под драпы, так как отношение к нидам было очень серьезным, им приписывалась магическая сила, и осмеяние, заключенное в усложненную, сознательно затемненную форму, воспринималось как заклинание, за которое скальда могли и казнить на месте. Тогда как в драпе предметами традиционного восхваления были доблесть и щедрость мужчин и красота женщин (чаще в отдельных висах), в ниде использовался мотив травестирования.

Большинство образцов скандинавской скальдической поэзии дошли до нас как стихотворные фрагменты, включенные в саги, как повествующие о самих скальдах («Сага о Гуннлауге», «Сага о Бьёрне», «Сага о Халльфреде», «Сага об Эгиле», «Сага о Гисли», «Сага о Кормаке» и др.), так и упоминающие скальдов вскользь («Сага о Стурлунгах», «Сага об оркнейцах», «Гнилая кожа», «Сага о битве на Пустоши», «Сага о Ньяле», «Сага о людях с Песчаного берега» и др.). Ситуативность многих скальдических стихов, включенных в саги, написание их экспромтом, по случаю, делает их как бы поэтической иллюстрацией происходящего или выражает мысли и чувства произносящего стихотворные строки. В сагах неоднократно описаны даже соревнования героев, поочередно говорящих висы (напр., в «Саге о Гуннлауге»). Признается, однако, что далеко не все висы, приведенные в сагах как импровизации, таковыми и являются. Более того, они необязательно были сочинены теми персонажами, которым они приписываются, а могли возникнуть в период устного бытования саги или при ее записи. В эпоху викингов скандинавская поэзия была по преимуществу устной. Так, исландского скальда Снегле Галля уговорили погостить при дворе английского короля Гарольда Годвинсона до тех пор, пока там не будет заучена сочиненная им драпа, а в сочинениях такого рода должно было содержаться 70–80 вис. Один из скальдов при Харальде Суровом держал в памяти 90 своих произведений. И тем не менее вряд ли творения скальдов дошли бы до нас в столь значительном объеме, если бы они не были в свое время записаны, – тем более что ряд записей скальдических стихов обнаруживается в археологическом материале.

О дохристианской религии жителей Скандинавии мы знаем в основном из сведений, содержащихся в средневековых христианских письменных источниках, которые были написаны лишь через много веков после принятия скандинавами христианства. Самым важным источником являются мифологические стихи о богах в «Старшей Эдде», созданной в 1200-х годах, в которых имеются сообщения о действиях скандинавских жрецов, а также книга исландского скальда Снорри Стурлусона «Младшая Эдда» об искусстве стихосложения, относящаяся приблизительно к 1220-м годам. Здесь собрана вся скандинавская мифология, какой она могла быть записана через 200 лет после принятия скандинавами христианства. Тут надо отметить, что в XIII веке исландское общество и христианская церковь, проявлявшие терпимость или поощрявшие литературные традиции, коренившиеся в языческом прошлом, не допускали ни открытого, ни тайного отправления языческих ритуалов. Возможность записи в 1220-е годы такого текста, как «Младшая Эдда», одновременно являющегося руководством по скальдической поэзии и компендиумом языческой мифологии, наглядно свидетельствует о том, что язычество к этому времени перестало быть угрозой для христианского общества и могло рассматриваться как культурное наследие, интерес к которому не является чем-то предосудительным. То же самое справедливо и по отношению к описаниям капищ в родовых и королевских сагах, тем более что они обычно сопровождаются нравоучительными или ироническими комментариями. Также некоторые разрозненные сведения, относящиеся к дохристианскому периоду Скандинавии, содержатся в описаниях арабских путешественников, в рассказах западноевропейских христиан, в хвалебных песнях скальдов, а также в надписях на рунических камнях. Помимо этого данные о языческих традициях и обычаях скандинавов можно почерпнуть из древних законодательных актов и содержащихся там запретов. Тщательное изучение истории 1100-1200-х годов тоже может нам многое дать. С помощью археологии мы можем узнать об обрядах захоронения, о языческих памятниках, о символах богов и жертвоприношениях. Но археология не дает представления о языческих храмах. Представление о церемониях и ритуалах времен язычества дают рисунки и изображения, которые, однако, лишь в редких случаях поддаются точному истолкованию, хотя и подтверждают некоторые истории о богах. Географические названия могут рассказать нам о популярности тех или иных богов в разных местах Скандинавии. Таким образом, картина дохристианских верований и формы их выражения в значительной мере складывается из сведений, почерпнутых из разных источников и сообщаемых людьми совершенно иной религиозной ориентации. Вероятно, именно этим объясняется тот факт, что получаемые нами знания являются несколько противоречивыми, расплывчатыми и примитивными. Представления о дохристианских верованиях скандинавов менялись с годами и, несомненно, испытывали влияние христианства. Некоторые боги являлись объектом особого поклонения в той или иной социальной среде или в той или иной области обширного скандинавского региона. В частности, в Восточной Швеции могли ощущаться влияния Восточной Европы как в области религии, так и в области культуры. В отличие от христианства дохристианская религия скандинавов была терпима, допуская существование многих богов, и не препятствовала появлению новых. Так, в «Житии Ансгария» сообщается, что в Бирке древнему королю Эрику начали поклоняться, как богу. В основных своих чертах это была общескандинавская религия. В скандинавской мифологии боги были главными среди множества сверхъестественных существ, и каждый из них играл свою более или менее четко очерченную роль и был ответственен за какую-нибудь одну важную сторону человеческого бытия. Скандинавы представляли своих богов в человеческом обличье, и в целом они вели себя как люди. Боги разделялись на две семьи: асов и ванов. Асы были более многочисленной из двух семей. Жили боги в строго организованном обществе и во многом напоминали скандинавских богатых бондов того времени. В целом можно сказать, что отыщется немного религиозных систем, способных сложностью и поэтикой превзойти ту, что господствовала в Скандинавии в эпоху викингов. Так, согласно древнесеверным мифам, на заре времен в недрах Мировой Бездны возникли два полярных мира – Муспелльхейм или Муспелль («огненный мир»), на краю которого воссел великан Сурт («черный»), сжимая в руке пылающий меч, и Нифльхейм («мир мрака»), в центре которого ревет поток, Кипящий Котел. Из него берут начало реки Свель («холодная»), Фьери («быстрая»), Слид («свирепая»), Хрид («буря»), Сюльг («глотающая»), Ульг («волчица»), Вид («широкая»), Лефт («молния»), Сид («медленная»), Секин («спешащая вперед»), Эйкин («бушующая»), Гейрвимуль («кишащая копьями») и множество других. Мир Муспелль излучал в Мировую Бездну тепло и свет, а Нифльхейм дышал свирепой стужей. Некие реки, носившие общее имя Элевагар («бурные волны»), изливали свои ядовитые воды в Мировую Бездну, где они превращались в лед, на котором яд выступал в виде инея. Когда его достигало исходившее из Муспелльхейма тепло, иней подтаивал. Ядовитые капли слились воедино и под действием теплотворной силы ожили, приняв облик великана Имира (или Аургельмира). Таким же образом возникла и корова Адумла, вскормившая великана молочными реками, вытекавшими из ее вымени. Имир стал родоначальником племени могучих и злобных инеистых великанов, а из соленых, покрытых ядовитым инеем камней, которые лизала корова, возник прекрасный обликом человек по имени Бури («родитель»). От брака его сына Бора («рожденный») с Бестлой, дочерью великана Бельторна, родились трое сыновей – первобогов: Один («бешеный»), Вили («воля») и Be («жрец»). Братья расправились с Имиром, и в хлынувшей из ран великана крови едва не сгинул весь род инеистых великанов. Победившие первобоги принялись за сотворение нового миропорядка. Труп Имира был брошен в Мировую Бездну. Из крови создали океан, из плоти – землю, из костей – горы, из зубов – валуны и камни. Земную твердь покрыл густой лес, возникший из волос убитого. Червей, копошившихся в теле великана, братья обратили в карликов и, избрав четырех– Нодри («северный»), Судри («южный»), Аустри («восточный») и Вестри («западный»), поставили их поддерживать сотворенный из черепа Имира небесный свод. А искры, летевшие в Мировую Бездну из Муспелля, стали на нем звездами. Мозг великана, подброшенный в небеса, превратился в тучи. На северном краю неба воссел гигантский орел по имени Пожиратель Трупов, от взмахов его крыльев над землей и водами стали проноситься ветры. За смену времен года стали отвечать Отец Лета – добряк Свасуд («приятный») и Отец Зимы – жестокосердный и злобный Виндлони (или Виндсваль, «трудный, неприятный»). Серединные земли первобоги огородили стеной из век Имира и назвали Мидгардом («серединная ограда»), а лежавшие за его пределами берега океана отвели для великанов и стали именовать Йотунхеймом («мир великанов»).

Затем братья отправились в лес и из приглянувшихся деревьев создали мужчину по имени Ясень и женщину – Иву. Один дал им жизнь и душу, Вили – разум и способность двигаться, Be – облик, речь, слух и зрение. И от этих людей пошел весь род человеческий, которому богами было предназначено обитать в Мидгарде. Для себя боги избрали самый центр земли, где Один воссел на престоле, что был воздвигнут на утесе Хлидскьяльв («сторожевая башня»), и откуда обозревал он пределы мира. Женой его стала Фригг, дочь Фьергвина, и от этого брака пошел род асов. Призвал Один Ночь, дочь великана Нарви, и ее сына по имени День, дал им колесницы и повелел объезжать небо и землю. Впереди несется Ночь, и на рассвете появляется на траве роса – пена, капающая с удил ее коня по имени Инеистая Грива. День следует за матерью, управляя конем Ясная Грива, и эта грива озаряет землю и воздух. И еще, за гордыню забрал Один на небо брата и сестру– Месяца и Соль («солнце»), детей человека по имени Мундиль-фари («движущийся в определенные сроки»). С этих пор правит там Соль впряженными в ее колесницу конями, Ранним и Проворным. А Месяц управляет ходом звезд, и двое похищенных им детей, Биль («месяц на ущербе») и Хьюки («молодой месяц»), несущие коромысло Симуль («лунный луч») с ведром Сэг («море»), всегда следуют за ним, видимые с земли как пятна на лунном диске. Брат и сестра быстро летят по небу, преследуемые чудовищными волками Ненавистником и Обманом, потомками старой великанши– ведьмы из Железного Леса, что лежит к востоку от Мидгарда.

Обустроив мир, боги вспомнили и о себе, решив построить небесный город, который должен был получить название Асгард. Первым делом было воздвигнуто святилище с престолом для Одина и тронами для других богов. Все там было как из чистого золота, и назван он был Чертогом Радости. Столь же прекрасное святилище, Вингольв, построили они и для богинь. Еще была выстроена мастерская с кузнечным горном, наковальней и набором инструментов, где ковали боги золота так много, что век тот был назван Золотым. А еще создали боги палаты для каждого, и еще мост до самого неба, который зовется Биврест («трясущаяся дорога»), видимый с земли как радуга.

Когда строительство еще только начиналось, явился туда некий мастер-великан и предложил в полтора года отстроить крепость, неприступную для обитателей Йотунхейма, с тем условием, что отдадут ему в жены одну из богинь, да еще и небесные светила в придачу. Договор был заключен и скреплен многими клятвами. Но затем боги подумали, что плата слишком высока, и подстроили так, что мастер не управился с работой в срок, а потом и вовсе расправились с незадачливым великаном…

Ежедневно по мосту Биврест боги съезжаются судить о делах к ясеню Иггдрасиль – самому величественному дереву на свете. Вершина его достигает небесного свода, а ветви простерты над всем миром. Три корня поддерживают ясень. Первый тянется к Асам, и бьет там священный источник Урд. Все, что ни попадает в его воды, становится ослепительно-белым, и роса, выпадающая от него, зовется медвяной, ибо ею кормятся пчелы. А еще плавают там два лебедя. Второй корень уходит к инеистым великанам, и есть там источник, владелец которого великан Мимир пьет ту воду из рога Гьяллахорн («громкий рог»), отчего исполнен величайшей мудрости. Третий теряется в глубинах Нифльхейма– бурлит под ним поток Кипящий Котел, а снизу подгрызают змеи и дракон Нидхегг. На вершине ясеня сидит мудрый орел, а меж глаз его – ястреб Ведрфельнир («полинявший от непогоды»). Вверх-вниз по стволу снует белка Ротатоск («грызозуб») и переносит бранные слова, которыми осыпают друг друга дракон и орел. Олени Дайн, Двалин, Дунейр и Дуратрор щиплют листву дерева. Рядом со священным источником Урд, где и есть место сбора богов, стоит прекрасный чертог, в котором живут норны, – девы, назначающие судьбу каждому человеку. Трое из них – Урд («судьба»), Верданди («становление») и Скульд («долг») каждый день черпают из источника и поливают ясень…

Двенадцать божественных асов обитают в Асгарде, и первый из них – Один. Он старше всех асов и вершит всем в мире. Как ни могущественны другие боги, они не смеют его ослушаться. Один – мудрейший из асов, ибо испил он из источника Урд, пожертвовав за это Мимиру один свой глаз. Прозвища Одина – Всеотец, Бог Богов, Бог Повешенных, Отец Побед, Отец Ратей, Отец Павших, ибо погибшие в битвах становились его приемными сыновьями… Кроме того, у него еще и множество других имен: Грим, Санн, Бельверк, Атрид, Игг, Скильвинг и другие. К месту встречи богов Один отправляется на лучшем в Асгарде коне, восьминогом Слейпнире («скользящий»). Три чертога – Валаскьяльв, Вингольв и Вальгалла принадлежат Отцу Павших, и два последних он отвел своим приемным сыновьям, сложившим головы воинам-эйнхериям. Особенной величественностью отличается Вальгалла, где насчитывается 540 дверей, и через каждую из них разом могут пройти 800 воинов. А перед главными воротами Вальгирд расположена роща Гласир («сияющая»), деревья в которой покрыты листвой цвета червонного золота. Единственные занятия эйнхериев – смертельные бои и пиры. Всякий день они в полном вооружении и бьются между собой насмерть. Но и смерть не властна над славными воинами, ибо убитые по окончании сражения воскресают и присоединяются к своим товарищам. На пирах в Вальгалле присутствует сам Один. Едой эйнхериям служит неиссякающее мясо вепря Сэхримнира, которое повар Андхримнир готовит для них в котле, называющемся Эльдхримнир. Жажду приемных сыновей Отца Павших утоляет хмельное медовое молоко козы Хейдрун, щиплющей листву ясеня Иггдрасиль. Прислуживают пирующим прекрасные девы – валькирии, которые сами же и доставляют павших в Вальгаллу. Вот их имена: Христ («потрясающая»), Мист («туманная»), Хильд («битва»), Труд («сила»), Хлег («шум»), Херфьетур («пути войска»), Скеггьельд, Скегуль, Гель, Гейрахед, Рандгрид, Радгрид, Регнлейв. Один же на пиру не прикасается к пище. Он лишь пьет вино, а все то, что есть перед ним на столе, бросает волкам Гери («жадный») и Фреки («прожорливый»). И сидят на плечах молчаливого хозяина два верных ворона– Хугин («думающий») и Мунин («помнящий»), нашептывая об увиденном и услышанном, ибо каждое утро по его приказу облетают они мир, все примечая.

Скандинавский бог Один, сидящий на своем троне Хлидскьяльв, по бокам его вороны Хугин и Мунин и волки Гери и Фреки. Рисунок 1901 г. немецкого художника и иллюстратора Йоханнеса Герца (1855–1921 гг.). В Скандинавии богу Одину поклонялись в первую очередь конунги, ярлы, воины-хёвдинги и их люди. Он мог выполнить все, о чем они просили. Географические названия говорят о том, что в Дании и в Гёталанде официально существовал культ Одина. В Норвегии и Исландии он, по-видимому, не пользовался особой популярностью, а вот на одном из готландских рисованных камней изображен восьминогий конь с всадником на спине. По всей вероятности, здесь мы имеем дело с изображением коня Слейпнира с его седоком, богом Одином. В своем сочинении, относящемся приблизительно к 1075 г., Адам Бременский пишет, что одна из трех больших статуй в Упсальском языческом храме «изображает Одина, то есть ярость. Он предводительствует среди воинов и дает людям силу и мужество в борьбе с врагами». Именно из-за многочисленных сверхъестественных способностей Одина и его величия имя его никогда не давалось простым смертным и о нем никогда не упоминалось в надписях на рунических камнях. Однако приблизительно в 700-е гг. имя его было вырезано рунами на обломке человеческого черепа, найденного в Рибе.

Вторым лицом древнескандинавского пантеона выступает Тор, старший сын Одина, рожденный от связи Всеотца с собственной дочерью Ерд («земля»). Называют его также Аса-Тор («гром асов») или Эку-Тор («гром колесницы»). Силой он превосходит всех богов, а потому это первый защитник Мидгарда и Асгарда, победитель великанов, и не счесть его подвигов в этом деле. В голове Тора навеки засели осколки точила, которое в жестокой схватке метнул в него великан Хрунгнир за мгновение до своей гибели. Есть у могучего бога три сокровища: всесокрушающий молот Мьелльнир («молния»), Пояс Силы, увеличивающий мощь сына Одина вдвое, и железные рукавицы, без которых не обойтись, когда нужно взять молот в руки. В Асгарде Тору принадлежит область Трудвангар («поля силы»), где возвышается его огромный чертог Бильскирнир («неразрушимый») на 540 покоев. В колесницу сокрушителя великанов впряжены два козла, зовущихся Скрежущий Зубами и Скрипящий Зубами. Когда же хозяин разъезжает на ней, в небе слышатся раскаты грома. Впрочем, защитник богов и людей скромен и предпочитает даже на собрания асов у источника Урд добираться пешком, переходя реки вброд. Второй сын Одина, рожденный его женой Фригг, звался Бальдром («повелитель»). Погибший трагически и нелепо, он был красивейшим среди асов. Казалось, от него исходит сияние, настолько совершенными были его тело, лицо и волосы. Отличала Бальдра не только удивительная красота, но также мудрость и замечательное красноречие. И заслужил он у асов прозвище «Добрый». Но судьбой было предначертано ему, что ничего из приговоренного им не исполнится.

Вальгалла. Рисунок 1883 г. немецкого художника и иллюстратора Йоханнеса Герца (1855–1921 гг.). Показан пир в Вальгалле («Чертоге павших»), где присутствует сам Один. Еду (мясо вепря Сэхримнира) эйнхериям приносят валькирии. Жажду приемные сыновья Отца Павших утоляют хмельным медовым молоком козы Хейдрун.

Корабль Бальдра, именовавшийся «Хрингхорни» («с кольцом на форштевне»), на котором его хозяин отправился в последнее путешествие, был самым большим в Асгарде. Чудесным свойством обладал чертог любимца асов – Брейдаблик («широкий блеск») – нельзя было проникнуть туда ничему порочному.

За Бальдром в иерархии богов следует Ньерд. Родился он среди ванов и первоначально пребывал в Асгарде как заложник, но затем был принят асами как свой. Он управляет ветрами, усмиряет огонь и воды, покровительствует мореплавателям, рыболовам и промышляющим морского зверя. Неизмеримо богатство Ньерда, и он может всякого просящего оделить землями и всяким добром. Обитает же покровитель мореходов в особом чертоге, расположенном одновременно на небе и на берегу моря, а потому название его – Ноатун («корабельный сарай»).

Изображение Одина и Вальгаллы IX в. на памятном камне из Ченгвиде, Готланд. Государственный исторический музей, Стокгольм. Хорошо виден скачущий на коне Слейп-нире Один, приветствующий погибших воинов в «Чертоге Павших», который, вероятно, олицетворяется зданием с изогнутой крышей в верхнем левом углу резьбы. Слева от Одина валькирия, протягивающая умершим героям рог с хмельным медовым молоком козы Хейдрун. Зверь позади валькирии – вероятно, один из волков Одина.

Фрейр («господин»), сын Ньерда и Скади, дочери великана Тьяцци, прекрасен собой и могуществен. Ему подвластны дожди, солнечный свет и урожаи. Фрейр покровительствует миру между людьми, а потому от него целиком зависит их достаток и благополучие. А еще он любвеобилен и за обладание красавицей Герд отдал свой волшебный меч-самосек. Владеет Фрейр чудесным кораблем Скидбладнир («сложенный из тонких досочек»). Куда бы он ни плыл, в его паруса всегда дует попутный ветер. Корабль мог вместить всех асов в доспехах и при оружии, но когда в нем не было нужды, складывался, как платок, и прятался в кошель. Ездит же сын Ньерда на колеснице, в которую впрягались вепри Золотая Щетина и Страшный Клык.

Самый отважный и смелый среди асов – Тюр. От его покровительства зависит победа в битве. Лишь он не боялся кормить сидевшего на цепи чудовищного волка Фенрира. Тюр – левша, у него нет правой руки. А лишился он ее таким образом. Уговорили боги Фенрира испытать прочность волшебных пут Глейпнир, поклявшись отпустить его после этого на волю. Согласился волк, однако потребовал в качестве залога, чтобы кто-нибудь вложил в его пасть руку. Отважный Тюр сделал это, хотя и знал, что клятва, данная чудовищу, обязательно будет нарушена, окажись те путы достаточно крепкими…

Ас по имени Браги славится своей мудростью, красноречием и более всего поэтическим даром. И потому именем бога-скальда называют и саму поэзию и титулуют того, кто превзошел остальных в искусстве стихосложения.

Хеймдалля именуют «белым асом». Он сын девяти дев, и все они его сестры. Прозвища Хеймдалля– Круторогий и Златозубый. Это страж богов. Видит он на громадное расстояние одинаково зорко и днем и ночью, а сна ему нужно меньше, чем птице. Слух «белого аса» столь тонок, что слышит он, как растет трава и шерсть на овце. Именно Хеймдаллю принадлежит рог Гьяллахорн, который Мимир одалживает у хозяина всякий раз, когда нужно сделать глоток из источника мудрости. Когда трубит тот рог, то звук разносится по всем мирам. И еще владеет Хеймдалль чудным конем Золотая Челка. Обитает страж богов в чертоге Химинбьерг («небесные горы»), который поставлен на краю неба, у самого моста Биврест, чтобы хозяину было удобнее следить, не подобрались ли к мосту великаны.

Ас, зовущийся Хед, – слеп, но очень силен. Великих деяний за ним не сыскать, зато он известен как невольный убийца Бальдра.

Молчаливый ас, Видар, сын Одина, почти столь же могуч, как гроза великанов Тор. Сила его сокрыта в толстом тяжелом башмаке. И потому всякий, кто желает помочь богам, выкраивая обувь, должен обязательно бросить на землю обрезки от заготовок носка и пятки.

Вали, сын Одина и Ринд, отважен в битве и искусный стрелок из лука.

Сын Тора и Сив – Улль прекрасен и изощрен в военных искусствах. Нет ему равных в стрельбе из лука и в беге на лыжах. Его так и называют – «ас-лыжник». Это покровитель единоборцев и охотников. А жилище Улля стоит в долине Идалир («долина тисов»).

Форсети («председатель собрания») – сын Бальдра и Нанны. Никто не может сравниться с ним в разбирательстве тяжб, да так, что обе стороны уходят от него в мире и согласии. Владеет он чертогом Глитнир («блестящий»), столбы и стены которого кованы из червонного золота, а крыша – из серебра.

К асам причисляют также Локи, хотя это сын великана Фарбаути и некой Лаувейи. Он красив собой, но злобен нравом, превзошел всех коварством и хитростью. Локи называют зачинщиком распрей, сеятелем лжи, позорищем богов и людей. Терпели его асы меж собой лишь за то, что не раз выручал их своей изворотливостью. Его дети от великанши Ангрбоды – Фенрир Волк, Мировой Змей – Ермунганд и великанша Хель, сутулая, свирепого вида, наполовину синяя, наполовину цвета мяса. Дознавшись от прорицательницы, какого зла можно ждать от детей такой мерзкой матери и тем более такого отца, велел Один посадить Фенрира на крепчайшую цепь, Ермунганда бросил в океан, а Хель изгнал в Нифльхейм, где ей надлежало управлять девятью мирами, дававшими приют умершим от болезней или от старости. Палаты ее там зовутся Мокрая Морось, Голод – ее блюдо, Истощение – ее нож, Лежебока – слуга, Соня – служанка, Одр Болезни – постель, Злая Кручина – полог ее.

Чашу терпения богов переполнила зловещая роль Локи в гибели Бальдра. Ведь именно он уговорил слепца Хеда метнуть во всеобщего любимца прутик омелы, зная, что тот заговорен от вреда со стороны всего, кроме этого ничтожного растения, да еще и помешал возвращению Бальдра от Хель. И сеятель раздора был жестоко пытан змеиным ядом и (согласно древнейшей форме мифа) низвергнут в Утгард («пространство, лежащее за оградой») – обиталище великанов, всякой нечисти и злых сил…

К миру богов близок гостеприимный и хлебосольный хозяин подводного царства, великан Эгир – устроитель пиров, на которые охотно собираются обитатели Асгарда. Ав перерывах между застольями великан варит в огромном котле морские штормы…

Женская половина населения Асгарда также многочисленна, однако большинство ее персонажей гораздо менее колоритно. Так, «первой леди» Асгарда по праву является Фригг, супруга Всеотца Одина. Удивительна ее красота. Фригг – ведунья, и ей известны все людские судьбы, но хранит она их в тайне. Сопровождает супругу Одина богиня-дева Фулла («изобилие») с распущенными волосами и золотой повязкой на голове. Она носит ларец Фригг, хранит ее обувь, и ведомы деве все сокровенные мысли госпожи. Посыльная у нее– богиня Гна, конь которой Ховварпнир («выбрасывающий копыта») способен скакать по воде и по воздуху. А еще служит Фригг богиня Хлин, и приставлена она оберегать от опасности всех тех, к кому благоволит супруга Всеотца. Чертог, принадлежащий Фригг, зовется Фенсалир («болотные палаты»).

Богиню Фрейю («госпожа»), дочь Ньерда и сестру бога Фрейра, почитают наравне с Фригг. Зовут ее еще «богиней Ванов». Муж Фрейи, некий Од, отправился в далекое путешествие, и прекрасная богиня, тоскуя по нему, льет слезы, а каждая ее слеза – из червонного золота. Обладает она множеством сокровищ. Но главное из них – дочь Хносс («сокровище»), которая столь прекрасна, что ее именем называют все, что необычайно красиво и дорого. В ведении богини – красота и любовь. Но оказана ей великая честь – Отец Павших забирает с поля сражения лишь половину погибших, а другая половина достается дочери Ньерда. Владения ее именуются Фолькванг («поля боя»), и стоят там великолепные палаты Сессумнир («вмещающий много сидений»). А разъезжает Фрейя на колеснице, запряженной двумя кошками. Также в большом почете у асов богиня Идунн, супруга бога-скальда Браги, ибо она – хранительница волшебных яблок. Их должны отведать боги, когда почувствуют наступление старости. Лишь только вкусят они тех яблок, как снова становятся молодыми.

Известия о других божественных обитательницах Асгарда более скромны. Богиня Эйр («милость») – врачевательница, богиня-дева Гевьон («дающая») – принимает к себе умерших девушек, богиня Сьевн («любовь») – склоняет сердца к любви, богиня Ловн («позволение») – помогает в заключении браков, богиня Снотра («мудрая») покровительствует умным женщинам и сдержанным мужчинам, богиня Вар («обет») – свидетельница всех клятв и обетов, богиня Сюн («отказ») – охраняет двери от вторжения нежелательных визитеров, Вер («сведущая») – знаток чужих тайн и, наконец, Сага («провидица»), о которой ничего не известно, кроме места ее обитания– великолепный чертог Секквабекке («погруженная скамья»). К богиням причислены также Соль и спутница Месяца – Биль. Жены богов Асгарда для древних скандинавов были столь же священны, как их мужья, и обожествлялись, несмотря на то что многие из них не имели никаких «обязанностей». Таковыми были: жена Ньерда, Скади– «богиня-лыжница», Ерд и Ринд– младшие жены Одина, Нанна – жена Бальдра, Сив, у которой волосы из золота, – жена Тора, Герд– жена Фрейра и даже жена ненавистного всем Локи – Сигюн…

Гибель великого Асгарда, богов и всего мира – Рагнарёк (Рагнарок) – величественна и трагична. Первым предвестником Рагнарёка становится неожиданно наступивший трехлетний период истребительных войн и братоубийств. Всеобщий хаос сменяется длящейся три года лютой зимой Фимбульветр («великанская зима») с жестокими морозами и ураганными ветрами. Но вот начинается самое страшное. Один из волков – потомков ведьмы Железного Леса – проглатывает Солнце, другой похищает Месяц. Звезды исчезают с неба, и вот уже весь мир во тьме. От страшного сотрясения земли рушатся горы и лопаются путы на Фенрире Волке. В океане переворачивается Мировой Змей, и воды захлестывают сушу. Из Муспелля выплывает подхваченный громадной волной гигантский корабль Нагльфари, построенный из ногтей мертвецов, и правит им (согласно древнейшей форме мифа) Локи, вырвавшийся из Утгарда. Надвигается Фенрир Волк, и пасть его разъята от земли до неба. Мировой Змей изрыгает потоки яда, перенасыщающего воздух и воды. С грохотом раскалывается небо, и туда врывается войско Муспелля. Впереди его – Сурт, в руке которого меч, полыхающий ярче Солнца. Вступают они на Биврест, и могучий мост надламывается, словно тростинка. И достигает войско Муспелля поля, что зовется Вигрид, простирающегося на сто переходов в каждую сторону. Туда же являются Фенрир, Мировой Змей, Локи, войско инеистых великанов и мертвецов из владений Хель. Но уже прозвучал рог Хеймдалля. И, испросив совета у мудрого Мимира, Один в золотом шлеме и сияющих доспехах уже выводит на поле Вигрид войско асов и несметное число своих эйнхериев. В титанической битве Один сражается с Фенриром и гибнет в его пасти, ибо не мог прийти ему на помощь Тор, все силы отдающий бою с Мировым Змеем. Своим молотом он сокрушает чудовище, но и сам, пройдя лишь девять шагов, падает, сраженный его ядом. Молчаливый Видар занимает место погибшего Всеотца и, наступив обутой в волшебный башмак ногой на нижнюю челюсть Фенрира, одной рукой раздирает волчью пасть. В схватке с Суртом погибает Фрейр, лишившийся в свое время чудесного меча. Тюр и явившиеся на битву чудовищный пес Гарм, Хеймдалль и Локи убивают друг друга в поединках. Тогда Сурт пускает в ход свой меч, и весь мир тонет в море огня… Асгард погиб, но не все поддалось адскому пламени Сурта. Для будущих обитателей возродившегося мира уцелел чертог Гимле, прекраснее и светлее самого Солнца, расположенный в южной части неба на его третьем уровне Видблаин («широкосиний»). Остался невредим чертог Синдри, целиком из червонного золота, стоящий в Горах Ущербной Луны.

Камень (красный песчаник) размером 68,5x33 см начала XI в., найденный в церкви в Госфорте, Камберлэнд (Англия), в 1882 г. В настоящее время вмурован во внутреннюю стену церкви. На этом камне показана рыбалка Тора и великана Гимира. Тор пытался поймать Мирового Змея – Ёрмунганда. Вокруг наживки, которая, согласно легенде, была сделана из головы быка, собралась стайка рыб. Кольца, изображенные над лодкой, могут олицетворять Мирового змея.

В обоих будут обитать хорошие, праведные люди. В местности Окольнир («неохлаждающийся») не поддался огню чертог Бримир, жители которого будут вечно вкушать блаженство. Не останутся бездомными клятвопреступники и злодеи-убийцы. Для них предназначен устоявший в пламени чертог на Берегу Мертвых, в котором стены сплетены из змей. Их головы обращены внутрь и брызжут ядом, отчего по чертогу текут ядовитые реки. Адракон Нидхегг будет глодать трупы негодяев в потоке Кипящий Котел… Поднимется из вод земля, зеленая и прекрасная. Нежные всходы покроют никем не засеянные поля. Остались в живых сыновья Одина – Видар и Вали. Придут они на Идавелль-поле и поселятся там. Присоединятся к ним сыновья Тора – Моди («сильный») и Магни («смелый») и принесут с собой сохраненный молот отца. А из мира Хель явятся Бальдр с Хедом. Найдутся в траве золотые тавлеи, которыми прежде владели асы. И уцелевшие обитатели Асгарда усядутся рядом и поведут разговор, вспоминая свои тайны и беседуя о минувшем. Укрывшись в роще Ходдмимир, уцелели два человека – мужчина Ливтрасир («пышущий жизнью») и женщина Лив («жизнь»). Пища их – утренняя роса. И дадут они начало человеческому роду, который вновь заселит мир. И вновь с небес польется свет и тепло, ибо Соль-Солнце еще до гибели Асгарда породила дочь, не менее прекрасную, чем сама, которая последует путем матери…

Вверху. Скандинавские подвески-амулеты, предназначенные для ношения на шее (X–XI вв.) в виде молота бога Тора «Мьёльнира» и формы для отливки «Мьёльниров» из мыльного камня. Такие подвески-амулеты в виде «Мьёльнира» появились еще задолго до эпохи викингов, но именно в эпоху викингов этот символ скандинавской языческой веры стал самым известным. Особенно популярными подвески-амулеты в виде «Мьёльнира» были в период с X по XI в., то есть в то время, когда в Скандинавию пришло христианство. Так, одни скандинавы, не желающие отречься от веры предков, носили на шее маленькие амулеты «Мьёльниры», которые обычно изготавливались из железа, бронзы и меди, реже из серебра и золота. А другие скандинавы, принявшие христианство, носили на шее подвески в виде распятия в знак своего обращения в «новую веру». Внизу. Скандинавские подвески-амулеты X–XI вв. в виде «Мьёльнира» и распятия. Также показана форма для отливки «Мьёльнира» и распятий из мыльного камня.

Выше изложена относительно стройная система мифологии и религиозных верований скандинавов, которую выводят многие историки древнегерманской культуры на основе изучения песен «Старшей Эдды» и исландских саг. И как говорилось ранее, скорее всего, это продукт позднейшего переосмысления разрозненных и противоречивых представлений, причем переосмысления, которое совершалось уже в период господства в Скандинавии христианства, наложившего свой отпечаток на скандинавский эпос. Можно сказать, что язычество в XIII веке в Скандинавии сохранялось преимущественно в эпосе, перестав быть живой религией. Поэтому изучение духовной жизни скандинавов IX–XI вв. при помощи только анализа эддических песен чревато ошибками и анахронизмами.

Богато украшенная филигранью серебряная скандинавская подвеска-амулет XI в. в виде молота бога Тора «Мьёльнира». Музей Швеции. Этот «Молот Тора» был частью драгоценного клада, самые поздние монеты, входившие в который, датируются 1014–1016 гг.

Символика такого тщательно сделанного серебряного амулета довольно сложная. В верхней части молота изображено лицо с круглыми глазами. Таким образом, нижняя часть молота представляет собой своего рода бороду. Судя по всему, скандинавы эпохи викингов пытались таким образом изобразить ужасные горящие глаза бога молнии, описываемые в литературных источниках, причем иногда верхняя часть молота играет роль бороды. Данный «Мьёльнир» висел на искусно сделанной серебряной цепочке, заканчивающейся головами драконов или змей, кусающих кольцо, на котором был подвешен сам амулет. Очевидно, они символизируют Мирового Змея– противника Тора. Само кольцо может быть связано со священным кольцом Тора, символом закона и порядка, которое, по легенде, хранилось в его храме и на котором приносили присягу. Согласно германо-скандинавской мифологии, молот бога Тора «Мьёльнир» был выкован карликами-двергами Броком и Синдри при споре с Локи о мастерстве кузнецов. Молот был признан асами лучшим творением гномов, Локи проиграл спор, и ему зашили рот, так как Один запретил кому-либо из асов или двергов рубить голову Локи (в споре на заклад Локи поставил свою голову). «Мьёльнир» – универсальное оружие, жившее своей собственной жизнью: он то улетал от Тора, то прилетал обратно, а иногда и самому Тору приходилось вызволять свое оружие из плена, им убивали и оживляли. В одной из поездок в Ётунхейм Тор забил своих козлов, которые тянули его колесницу вместо лошадей, а наутро при помощи своего молота оживил их. Короткая рукоять молота Тора – следствие попытки Локи помешать его изготовлению. Одно время «Мьёльнир» был похищен ётуном Тримом, но благодаря хитроумному Локи был возвращен Тору. «Мьёльнир» был настолько тяжел, что никто не мог его даже поднять. Тор надевал волшебные железные рукавицы, благодаря которым молот становился метательным оружием, которое всегда поражает цель и возвращается обратно в руки метателя.

Датировка эддических песен неясна и спорна, в любом случае они известны нам в позднейшей форме. Но вместе с тем есть все основания утверждать, что поэтический эпос скандинавов по своему содержанию восходит к героической поре их истории, к которой неизменно обращались исландцы последующих веков. Попытки некоторых археологов датировать песни «Старшей Эдды» при помощи упоминаемых в них вещей (оружия, украшений) неубедительны, но о том, что мифы, лежащие в основе многих песен, были распространены в Скандинавии уже в эпоху викингов, свидетельствуют как многочисленные изображения сцен из мифологии на камнях с руническими надписями, на дереве, оружии, тканях, относящихся к этой эпохе, так и стихотворения скальдов, в которых нашли широкое отражение мотивы эддических сказаний.

Вверху. Вид с двух сторон бронзовой скандинавской подвески-амулета X в. в виде молота бога Тора «Мьёльнира», найденной на острове Лолланн (Дания) близ населенного пункта Кобелев. «Мьёльнир» отлит из бронзы и имеет следы серебра или лужения, а также остатки золотого напыления. С одной стороны он орнаментирован, с другой имеется краткая руническая надпись. Обычно подвески в виде «молота Тора» интерпретируются как защитные амулеты, которые носили скандинавские мужчины и женщины. Вот как об этом говорит археолог из Национального музея Дании Питер Пенц, который исследовал этот «Мьёльнир», найденный на Лолланне: «Мы часто видим, как молоты Тора и христианские кресты встречаются вместе, обеспечивая двойную защиту». Новая находка может развеять эти сомнения. На «Мьёльнире» из Лолланна имеется руническая надпись, которая гласит: «Ншаг х is»– «Это молот». При этом археолог отмечает, что человек, сделавший надпись, был, вероятно, неграмотным. Он пропустил одну букву в слове «молот»– правильным написанием было бы «Нагпаг». Кроме того, он перевернул руну S. Высота рун небольшая – от 3 до 7 мм. Из-за коррозии, малой величины надписи и ошибок потребовалось некоторое время, чтобы разобрать ее. Исследователи говорят, что надпись мог сделать и абсолютно грамотный человек, но из-за того, что ему не хватило места, он был вынужден перевернуть одну руну и опустить другую. Недалеко от «Мьёльнира» нашли также фрагменты серебряных игл и форму для отливки фибул. Эти находки говорят о том, что неподалеку могла находиться скандинавская мастерская, в которой делали украшения. В таком случае этот «молот Тора» мог быть сделан местными скандинавскими ремесленниками эпохи викингов. Посередине. Йоркский серебряный пени викингов 921–927 гг., на одной стороне которого изображен меч, а на другой стороне молот Тора «Мьёльнир». Внизу. Скандинавские подвески-амулеты, предназначенные для ношения на шее (X–XI вв.), в виде молота бога Тора «Мьёльнира», найденные в Швеции.

Слева. Бронзовая статуэтка Тора высотой 7 см, найденная в 1817 г. на ферме Эйраланд, в Акурейри, Северная Исландия. Датируется примерно 1000 г. н. э. Данная бронзовая статуэтка сидящего на троне Тора, по мнению некоторых ученых, является уменьшенной копией одной из статуй богов, стоявших в языческих храмах. На голову человечка надета шляпа конической формы, характерная для Фрейра. Он сидит, положив подбородок на похожий на крест предмет, который держит в руках. На первый взгляд может показаться, что эта вещь – не что иное, как декоративный молот, но при ближайшем рассмотрении можно прийти к выводу, что она растет из бороды человечка. Отождествление бороды бога с молотом, с помощью которого он вызывает молнии, характерно для литературных источников, рассказывающих о подвигах рыжебородого Тора, – потрясая бородой, этот бог мог вызвать шторм. Посередине. Скандинавская брошь эпохи викингов в форме Мирового Змея «Ёрмунганда». Государственный исторический музей, Стокгольм. Справа. Рунический камень с изображением молота Тора «Мьёльнира» из Стенкисты, Сёдерманланд, Швеция. Несомненно, символ молота Тора был очень популярен в конце языческой эпохи. По крайней мере, во всех частях Скандинавии, где некогда жили викинги, археологи находят множество амулетов, напоминающих его по форме и сделанных в тот период. Более того, он вырезался на памятных камнях, датируемых X в. и более поздним временем. В Дании его изображение было найдено на четырех камнях с рунами из Лэборга, Спентрупа, Гардстанги и Карлеви, где он появляется перед текстом подобно кресту в более поздних рунических надписях. Пятый камень, найденный в Ханнинге, датируется XII в. На некоторых камнях из шведского Сёдерманланда молот изображен повешенным на петлю, в которую вписаны руны, а на одном из них, обнаруженном в Оби, к нему прикасается лицо бородатого человека, причем у зрителя создается ощущение, будто борода лежит на нем (как в случае со статуэткой из Северной Исландии). Защитная функция молота Тора тесно связана с функцией благословительной. Одно из многочисленных прозваний Тора означает Тор-Благословитель. В исландских сагах упоминается о том, что люди чертили над пищей знак молота как символ благословения, а в мифах Тор с помощью своего молота благословляет свадьбу и погребальный костер. Поздние письменные источники свидетельствуют о том, что молот Тора использовали в обряде благословения невесты – возможно, в качестве символа плодородия. По этой же причине, очевидно, молотом благословляли новорожденных, приветствуя их как новых членов скандинавской общины. Кроме того, в местах погребений часто обнаруживаются амулеты в виде молота Тора, исполняющие, по-видимому, защитную функцию. В одном из мифов Тор убивает своих козлов, а затем оживляет их при помощи молота. Таким образом, молот мог ассоциироваться с идеей воскрешения или благополучного перехода в загробную жизнь, чем и объясняется его роль в погребальных обрядах. Также в некоторых датских надписях на памятных рунных камнях содержится призыв к Тору с просьбой о благословении самого камня и могилы. В надписях обычно использовались стандартные формулы: «Благослови, Тор, эти руны», «Благослови, Тор, этот памятник» или просто «Благослови, Тор», – но одна норвежская надпись из Лундбё (Братсберг, Норвегия), обращенная к Тору, гласит: «Забери себе тело, лежащее под этим камнем».

Эпоха викингов, начало которой ознаменовалось большим духовным подъемом, напряженностью языческой религиозной жизни, вместе с тем характеризовалась разрушением традиционных верований и представлений, кризисом привычного мировоззрения скандинавов. Так, разложение скандинавских общинно-родовых отношений, получившее новые мощные толчки в период экспансии викингов, в конечном счете привело к краху язычества в Скандинавии. Христианское влияние, шедшее в Данию и Швецию из Германии, в Норвегию из Англии, нашло поддержку в самой Скандинавии, где его проводником стала укреплявшаяся и нуждавшаяся в идеологическом обосновании королевская власть. Тем не менее язычество медленно уступает свои позиции христианству, и даже в песнях о богах оно еще выступает в качестве духовной традиции, дающей мощные стимулы фантазии средневековых исландцев.

Древняя религия скандинавов, насколько о ней можно судить по наскальной живописи и данным археологии, основывалась на поклонении силам природы. Эта ее черта сохранилась в памяти о «старших» богах– ванах. Ньерд, Тир, Улль, Фрейр, Фрей были богами плодородия и изобилия, неба, солнца, морской стихии. К началу эпохи викингов в религиозных представлениях скандинавов произошли некоторые сдвиги. Отдельные божества, прежде олицетворявшие силы природы, приобрели антропоморфные черты. Главное место в скандинавском пантеоне перешло от ванов к асам. Согласно легенде, между асами и ванами произошла война, закончившаяся соглашением и обменом заложниками. От ванов в качестве заложников асам были даны Ньерд, Фрейр и его сестра Фрейя. Видимо, в этой легенде нашел отражение конфликт двух религий, а может быть, и какие-то столкновения между племенами. Так или иначе, ваны не потеряли своей популярности, и культ Фрейра в эпоху викингов был широко распространен в Скандинавии. Особенно важное место в этом культе занимали мотивы плодородия. Адам Бременский рассказывает, что в капище в Старой Уппсале стояли изображения Тора с молотом, Одина с оружием и Фрейра с фаллосом. Летописец воздерживается от описания культа этого бога. Но найдена статуэтка фаллического божества, возможно Фрейра. Фрейр давал людям мир и благоденствие, ему приносили жертву «для мира и урожая».

Постепенно складывается представление об асах, как о семье богов, живущих, подобно людям, в своей усадьбе Асгард. Они воюют с враждебными родами великанов и чудовищ, захватывают добычу и заложников, похищают женщин, пируют. Главой рода асов был Один. Он правит другими богами, как отец правит родом. Играл ли он эту роль в эпоху викингов, неясно. Однако черты хёвдинга, инициатора битв и покровителя воинов, видимо, были присущи Одину уже в то время. По верованиям скандинавов, умершие попадали в Хель – мрачное царство мертвых, где царят холод, печаль, где все бездеятельны. Но воины, павшие в бою, считались избранниками Одина. Скандинавы верили, что воин должен принять смерть на поле боя с оружием в руках, только тогда он попадет в золоченые палаты Одина – Вальгаллу, где есть место только доблестным воинам, которые будут участвовать в последней битве богов. Такая религия воспитывала в скандинавах непреклонность и бесстрашие даже перед лицом поражения и смерти. Военную удачу скандинавы считали одним из главных признаков благоволения богов. В Вальгаллу– огромный чертог Одина плыли на кораблях или ехали на конях, и о наличии таких представлений помимо погребений свидетельствуют многие рисунки на камнях. На некоторых из них видна валькирия, которая встречает всадника, подъезжающего к Вальгалле, в руке у нее кубок. Статуэтки, изображающие богато одетых женщин (предположительно валькирий) с кубками, и фигурки всадников были популярны: они найдены в Бирке, Хедебю и других местах. Скандинавы, принятые Одином в Вальгаллу, пируют в украшенном золотом зале. Каждый день они покидают дворец и вступают в сражение между собой, но затем вновь возвращаются к пиршеству и возлияниям. Когда наступит конец света, Один пойдет в бой во главе своего воинства. По преданию, датский вождь Рагнар Лодборг носил перед своим отрядом знамя с вышитым на нем изображением ворона Одина, который крылом указывал воинам направление похода (отсюда прозвище Рагнара: brog – знамя, lod – судьба). В честь Одина совершались возлияния «за победу» на пирах. Но Один в глазах скандинавов был не только военным вождем, зачинщиком битв и сеятелем раздоров. Он – и вечный странник, никогда не остающийся на одном месте, старец в надвинутой на глаза шляпе, в голубом плаще, склонный к перевоплощениям и мистификации. Верхом на восьминогом коне Слейпнире (конь почитался скандинавами как священное животное), в сопровождении волка и воронов, он постоянно охотится, как бы олицетворяя дух беспокойства и тяги к странствиям, овладевший скандинавами в эпоху викингов. Он же – покровитель торговли. Наконец, Один – воплощение высшей мудрости, он считался источником магии и поэзии («меда Одина»). Чтобы стать всеведущим и получить знание рун, Один принес самого себя в жертву, повесившись на мировом дереве, пронзив себя копьем, и отдал один глаз в обмен на внутреннее зрение – мудрость. Считается, что Один был в основном божеством скандинавской знати и военного класса, тогда как бог грома и молнии, рыжебородый силач Тор, являлся больше богом землевладельцев – бондов. В целом можно сказать, что языческий культ в Скандинавии оставался общим для всех приверженцев, независимо от их социального положения. Показательна необычайно широкая популярность Тора, имя которого родители охотно давали детям, надеясь на его покровительство. Такие имена, как Торольф, Торфинн, Торгрим, Торир, Тора, Торгейр и т. п. – их насчитывается много десятков, – носили равно и знатные скандинавы, и простые бонды. А амулет, изображающий молот Тора, можно найти в самых богатых погребениях. Его изображение скандинавские правители чеканили на своих монетах. Нередко викинги шли в бой, призывая на помощь Тора, ибо он тоже был богом-воителем. Вооруженный своим молотом, «Мьельниром», он сражался с великанами и чудовищами, защищая от них «Мидгард» – мир людей. Норвежские и вслед за ними ирландские конунги считали себя его потомками, викингов иногда называли «народом Тора». Имена Одина и Тора сохранились в скандинавских (а отсюда и в английских) названиях дней недели (швед, onsdag – день Одина, среда, torsdag – день Тора, четверг, fredag – день Фригг, жены Одина, пятница). Но хотя Один и Тор равно были наиболее почитаемыми богами скандинавов, все же можно предположить, что в образе Одина викинги с большей полнотой находили воплощение своих идеалов, нежели в образе Тора. Один несравненно более противоречив, многогранен, сложен и аристократичен, чем простодушный молотобоец Тор. Если в последнем воплотился культ физической силы, то могущество Одина заключалось скорее в мудрости, всеведении, хитрости. Качества, приписываемые Одину, – это качества, которыми в глазах тогдашних скандинавов должен был обладать удачливый вождь. В генезисе культа Одина остается много неясного (так, не выяснено его отношение с носителем злого начала в скандинавской мифологии – Локи), но существенно подчеркнуть одно обстоятельство. В эпоху викингов, как мы видели, наряду с развертыванием военной активности скандинавов, их агрессивности, наблюдался большой духовный подъем, который выразился в расцвете поэзии и изобразительного искусства. В Одине также можно видеть олицетворение обеих сторон жизни народов Севера: бог войны одновременно был и покровителем скальдов, источником вдохновения, колдуном.

Религия скандинавов не была проникнута моральным пафосом, нравственные понятия добра и зла в абстрактной форме были им чужды. Но вместе с тем эта религия придавала напряженность жизни. Все поведение человека подчинялось одному требованию, принципу: способствовать благу своего рода. Трусость, недостойные поступки могли повредить родовому счастью; неотомщенная обида, причиненная самому человеку или кому-либо из его близких, не только ложилась темным пятном на его честь – она грозила разрушить душу рода, переходившую от предков к потомкам. И эта угроза была несравненно большей в глазах скандинава, чем страх смерти, которую он презирал. Поэтому каждый шаг, каждый поступок имел определенное значение. Человек был преисполнен чувства ответственности за будущее рода, частью которого он являлся, частица души которого жила в нем. Но по этой же причине он постоянно ощущал в себе присутствие силы рода и знал о поддержке, которую в случае необходимости он получит от него.

В плавании, в далекой стране скандинавы не могли рассчитывать на такую поддержку. Но, нуждаясь в ней, они создавали подобие родовой группы, делаясь побратимами друг друга, обмениваясь нерушимыми и скрепленными кровью клятвами верности, вступая в защищенные гильдии и союзы воинов.

Госфортский крест, выполненный в форме классического «кельтского креста» из красного песчаника высотой 4,4 м, датированный первой половиной X в., на котором изображены помимо распятия сцены из скандинавской мифологии: «Рыбалка Тора», «Связанный Локи и Сигюн с чашей», «Хеймдалль со своим рогом Гьяллархорном», «Противоборство Видара и волка Фенрира во время Рагнарёка». Графство Камбрия, Англия.

Разложение общинно-родового строя, ускорившееся в эпоху викингов, переселение в другие страны, разрушение прежней замкнутости и изолированности жизни, открытие новых миров – от Африки до Гренландии – неизбежно вели к подрыву и старой родовой идеологии, и синтеза ее – язычества. Войны, торговля, колонизация сопровождались установлением постоянных и тесных контактов с культурой народов, исповедовавших христианство. Для достижения успеха в чужой стране викинг, купец, переселенец должны были заручиться поддержкой господствующего в ней бога, ибо, по их представлению, божества, которые правили у них на родине, вне Скандинавии силы не имели. Скандинавы принимали христианство в Ирландии, Англии, Франции, в других странах, но по возвращении домой вновь совершали возлияния и жертвоприношения в честь Одина, Тора, Фрейра, чтили предков, насыпали курганы и ставили камни в память об умерших. Христианское учение о грехе и искуплении оставалось чуждым их сознанию. Христа они воспринимали как могучего воителя, правителя многих народов. Таким он и изображен на знаменитом памятном рунном камне в Еллинге («камне Харальда»), изготовленном по приказу конунга Дании и Норвегии Харальда I Синезубого Гормссона. Христос представлен здесь в позе распятого, но мастер, который высек его фигуру, изобразил скорее воина с распростертыми руками, чем страдальца.

В целом можно сказать, что к тому времени, когда христианство стало в странах Скандинавии официальной религией, многие здесь успели с ним познакомиться заранее. Некоторые скандинавы уже перешли в христианскую веру, еще больше людей имело представление о формах выражения новой религии или было наслышано о ней, а повсеместное введение христианства поддерживалось королевской властью.

Одна из сторон большого памятного рунного камня в Еллинге, или «камня Харальда», изготовленного по приказу конунга Дании и Норвегии Харальда I Синезубого Гормссона (около 910–986). Данный памятный камень эпохи викингов создан в память о родителях Харальда I Синезубого и призван утвердить неоспоримую власть их рода над большой территорией, а также увековечить подвиги самого датского конунга Харальда I Синезубого и подчеркнуть его приверженность к христианской вере. Руническая надпись на камне имеет явный религиозно-политический смысл. Она гласит: «Король Харальд повелел воздвигнуть этот памятник в память о Горме, своем отце, и о Тюре, своей матери. Харальд завладел всей Данией и Норвегией и сделал данов христианами». Одновременно с введением христианства в жизнь скандинавских стран вошли совершенно новые обряды и ритуалы, новые верования и множество новых жизненных правил. Речь идет о крещениях и погребениях в освященной земле при церкви без погребальных даров, о колокольном звоне. Провозглашен был единый Бог (или Святая Троица), введены строгие запреты на браки даже с отдаленными родственниками, на избавление от нежелательных детей, на употребление в пищу конины, на поклонение прежним богам, а также многие другие запреты, правила и установления. В связи с политической ситуаций, существовавшей в 1000-е гг., в Дании и Норвегии в первую очередь ощущалось влияние христианской церкви Англии, что вызывало большое недовольство и досаду в Гамбургско-Бременском епископате. Вместе с тем в сельской местности продолжали существовать древние крестьянские традиции и верования, отмечались праздники плодородия. В доме, в поле и на скотном дворе совершались языческие обряды – либо втайне, либо под видом христианских празднеств. И минуло не одно поколение, прежде чем в Скандинавии выросли христианские храмы, появилось множество священнослужителей и была создана церковная организация с епископатом и церковными приходами. Введение христианства на Севере явилось эпохальным явлением. Но его реальное внедрение в Скандинавии заняло достаточно много времени.

Во время викингских походов, торговых и дипломатических поездок в Европу и Византию скандинавы видели церкви и монастыри, имели возможность слушать проповеди епископов и священников и знакомиться с традициями и нормами христианства. У них складывалось впечатление о могуществе этой религии. Они видели величественные соборы из камня, в которых совершались красивые церемонии с песнопениями. Им было известно об огромных богатствах церквей (которые они сами нередко грабили), а также то, что могущественные императоры и короли с почтением относились к всемогущему Богу и сыну его Христу. Поэтому часто скандинавы меняли религию, убедившись в могуществе Христа, в удачливости поклонявшихся ему людей. Кстати, многие викинги принимали крещение на

чужбине и зачастую проделывали эту церемонию не однажды. При крещении можно было получить новое платье и крестильные дары, после него устраивались праздники. Также крещение нередко бывало условием заключения политического союза или мира. Так, например, произошло с конунгом Харальдом Хальфданссоном (около 785–852?) по прозвищу «Клак» («Ворон»), который был крещен в 826 году. После гибели в 812 году датского конунга Хемминга Харальд Клак принял активное участие в разразившейся в Ютландии войне за престол и вместе со своим братом захватил власть над южными землями Дании. Однако уже в 814 году братья потерпели поражение от вторгнувшегося в Ютландию войска шведских викингов, которыми предводительствовали сыновья Гудфреда, поддерживавшие их соперника конунга Хорика I. Только в 819 году конунгу Харальду Клаку снова удалось занять трон Ютландии. Ища союзников, датский конунг Харальд Клак в 823 году обратился за поддержкой к франкскому императору Людовику I Благочестивому (778–840) из династии Каролингов. Для укрепления союза с наиболее могущественным на тот момент правителем Западной Европы конунг Харальд Клак в 826 году решил принять христианство. В октябре того же года в Майнце в присутствии всего императорского двора датский конунг Харальд Клак был крещен вместе с женой, сыном Годфридом и многими другими сопровождавшими его лицами. Крестным отцом новообращенного Харальда Клака стал сам император Запада Людовик. Однако, несмотря на принятие христианства, датский конунг Харальд Клак так и не получил от правителя франков действенной помощи: Людовик I Благочестивый не стал отправлять войско в Данию, чтобы оказать помощь своему крестнику против его врагов, а ограничился передачей тому власти над Рюстрингеном и земельными владениями во Фрисландии. В том же 826 году Харальд возвратился в Данию, возможно, сопровождаемый Ансгаром и большой группой монахов-бенедиктинцев, которым император поручил провести христианизацию скандинавов (с самого начала миссионерская деятельность в Дании была связана с императором, а первый гамбургский архиепископ, Ансгарий, был одновременно и легатом императора, и церковным миссионером). Вскоре после возвращения в Ютландию конунг Харальд Клак был обвинен конунгом Хориком в измене вере своих предков. В результате датский конунг Харальд Клак утратил ютландский престол и вместе со всей своей семьей был изгнан из Дании. После его свержения была прервана и миссия Ансгара, так как дальнейшее нахождение монахов в языческой стране без поддержки авторитета датского конунга-христианина Харальда Клака было невозможно. Вслед за отъездом Ансгара в Ютландии начались погромы всех христианских общин. Сам же конунг Харальд Клак бежал в земли франков и обосновался в своих владениях во Фрисландии, дав императору клятву защищать северное побережье Франкского государства от набегов данов и свеев. Всю оставшуюся часть жизни Харальд Кларк ревностно выполнял данное императору обещание. В том числе при нем во Фрисландии была выстроена линия земляных валов и укреплений для защиты провинции от нападения викингов. Точная дата смерти Харальда Клака неизвестна: по одним данным, он умер уже в начале 840-х годов, по другим – в 852 году был убит франкскими графами по подозрению в измене.

В эпоху викингов некоторые скандинавы проходили так называемый обряд первичного крещения. Они принимали крест как знак первого посвящения, и этот символ христианской веры мог играть положительную роль при общении с христианами, например при совершении с ними торговых сделок. Вместе с тем это не мешало скандинавам одновременно поклоняться своим прежним богам. Были и такие, кто узнавал о новой религии от друзей или родственников, побывавших в христианских странах, например в Англии, Ирландии или Нормандии. Тамошние переселенцы довольно быстро приобщались к местной религии. До перехода в христианскую веру языческое население Скандинавии в течение сотен лет общалось с христианами. Это были торговцы и дипломаты, посещавшие их землю, а также миссионеры, присылаемые сюда христианской церковью. На протяжении эпохи викингов в Скандинавии и за ее пределами выходцы из этого региона по-разному относились к своему переходу в новую веру. Некоторые делали это серьезно, с полным сознанием того, что совершилось, но иные просто включали Христа в многочисленный пантеон своих языческих богов и даже иногда совершали в честь него жертвоприношения. Так, саги упоминают скандинавов, придерживающихся, как тогда говорили, «смешанной веры»: обращаясь за помощью к Богу христиан, они не порывали с язычеством. Таков был исландский хёвдинг Хельги Тощий: он верил в Христа, но на море прибегал к помощи бога Тора. Когда в 1000 году альтинг принял закон о переходе всех исландцев в христианство, одновременно было оговорено, что допускается тайное отправление языческих обрядов и употребление конского мяса и крови, а также выбрасывание новорожденных. Языческие жрецы – «годи» становились нередко священниками, но интересовались при этом, смогут ли они обеспечить место в раю для такого количества сородичей и друзей, сколько может вместить построенная ими церковь. Синкретизм скандинавов этого времени проявлялся и в том, что бок о бок с предметами языческого культа в могилы нередко клали кресты. Все это, равно как и разнобой в погребальных обрядах, – симптомы глубокого кризиса язычества. Вместе с тем это был и социально-политический кризис: за сохранение старой веры в скандинавских странах обычно держалась родовая знать, которая издавна контролировала языческий культ и видела в нем гарантию своего могущества и независимости от конунга-объединителя, тогда как последний вместе с поддерживающими его слоями населения добивался установления своего единовластия, находя оправдание в христианском монотеизме. Как раз в эпоху викингов развертывается в скандинавских странах ожесточенная борьба между королями и родовой знатью, вылившаяся в конфликт между христианством и язычеством.

В песнях «Старшей Эдды» обитатели скандинавского Олимпа выступают не только вполне очеловеченными– в них подчас содержится насмешка над старыми богами и весьма низкая их оценка. В одной из песен о богах, известной под названием «Перебранка Локи», асам приписываются все низменные страсти, пороки и неблаговидные поступки. Забияки, воры, прелюбодеи, развратники, клятвопреступники, злословы – эти боги далеко не являлись в глазах своих почитателей образцами высокоморального поведения. Такова картина, отражающая влияние христианства, но она возникла не вдруг.

Дискредитация асов началась задолго до XIII века. Недаром скандинавские источники говорят об отдельных викингах, которые не верили в богов и полагались только на «собственную силу». Конечно, неверно видеть в них каких-либо вольнодумцев и атеистов. Скорее, то были люди, пережившие духовный перелом вследствие распада традиционных общественных связей и освящавших их языческих представлений. Подобные сообщения, как и поэзия скальдов, свидетельствуют, видимо, о становлении человеческой индивидуальности. Люди, порывавшие с родиной и не принадлежавшие более к тесно сплоченным родовым коллективам, которые в значительной мере поглощали личность и растворяли ее в себе, нередко поставленные вне закона, не могли не столкнуться со сложными и подчас неразрешимыми проблемами. Индивид в известной мере обособлялся от родовой группы, но в то же время не был способен достичь внутреннего самоопределения и утвердиться как личность. В условиях жизни, полной опасностей и превратностей, когда вслед за удачей и победой могло прийти жестокое поражение, а смерть подстерегала на каждом шагу, широкое распространение получили фаталистические взгляды. Возникла вера в безличную силу, правящую миром, в судьбу, которой подвластны и люди, и сами боги.

Крещение конунга Дании Харальда I Синезубого Гормссона. Показаны Харальд и епископ Поппон. О крещении Дании и самого Харальда имеются довольно противоречивые сведения. Так, согласно «Саге о Кнютлингах», Харальд Гормссон – первый датский король-христианин; он был обращен в результате крестового похода германского императора Оттона («Отто Красного»); затем Харальд стал ревностным христианином, потребовавшим обращения своего вассала норвежского ярла Хокона и преследовавшим его за отказ от христианской веры; умер датский конунг Харальд Гормссон от смертельной раны, полученной в битве со своим сыном, претендовавшим на власть в стране. Этот образ конунга Харальда Гормссона, нарисованный «Сагой о Кнютлингах», не всегда совпадает с этим же образом в других источниках из-за того, что источники различаются не только по жанру, но и по времени и месту создания. Вследствие этого различается и формируемый ими образ реальности эпохи викингов. В целом общая картина датско-германских отношений ко времени крещения Харальда Гормссона (965 г.) такова: после похода Генриха I (934 г.) и в процессе создания датской марки («гпагса Danorum» – часть германского государства) германское влияние в Дании становится столь велико, что оно распространяется и на владения обосновавшейся на севере Ютландии датско-норвежской династии конунга Горма Старого; с 20-х гг. IX в. в Дании существует гамбург-бременское архиепископство, в 948 г. архиепископом Адальдагом назначаются епископы в Шлезвиг, Рибе и Орхус. А поскольку гамбург-бременский архиепископ был должностным лицом германского короля, то и три датских епископа были его подданными; зависимость Дании была двух видов: светская от германского короля и церковная от гамбург-бременского архиепископства. В этой обстановке датский конунг Харальд Гормссон, получивший от отца власть, принимает христианство. Самое раннее сообщение об этом событии принадлежит Руотгеру, который в своем «Житии кёльнского архиепископа Бруно» (953–965, младший брат германского императора Оттона I), написанном в 966–969 гг., повествует о том, как архиепископ вывел северных варваров из состояния варварства и жестокости. Современник событий Видукинд Корвейский в 970-х гг., т. е. несколькими годами позднее Руотгера, упоминает о крещении датчан не без покровительства Оттона I и стараниями будущего шлезвигского епископа (до 995-1000 гг.) Поппона. Историки усматривают здесь текстуальное заимствование из Руотгера. Говоря о времени датского конунга Харальда Гормссона, он подчеркивает, что «датчане с древних времен были христианами, тем не менее, следуя обычаю отечества, поклонялись идолам». Далее у Видукинда появляются новые (по сравнению с Руотгером) подробности, в частности рассказ о том, как конунг Харальд, прежде чем принять христианство, подверг Поппона испытанию раскаленным железом. Кстати, говоря о конунге Харальде, Видукинд явно демонстрирует заинтересованность Харальда в принятии христианства и самостоятельность принятия им решения. «Спор о почитании богов» возникает на пиру «в присутствии короля»; конунг Харальд спрашивает некоего клирика, не желает ли тот «сам лично разъяснить свою веру». Далее Видукинд приводит рассказ о том, как Харальд подверг епископа Поппона испытанию раскаленным железом: «С наступлением же утра он велел бросить в огонь большой кусок железа, а затем приказал клирику во имя католической веры [взять и] нести это раскаленное железо. Исповедник Христов, не колеблясь, взял железо и нес его столько времени, сколько угодно было королю; [затем] он показал всем свою руку, оказавшуюся неповрежденной; тем самым он доказал, что католическая вера заслуживает одобрения». После представленных доказательств «обращенный [в веру] король распорядился почитать Богом одного только Христа, приказал уничтожить идолов у подчиненных народов». Далее Видукинд связывает обращение Харальда с именем императора Оттона I. Хроника посвящена «госпоже Матильде, дочери императора», обращаясь к которой Видукинд подчеркивает: «Но и это заслуженно приписывается доблести твоего отца, ибо благодаря его неусыпной деятельности церковь и церковные служители стали процветать в этих областях». Также Видукинд подчеркивает, что Харальд «с тех пор воздавал должные почести священникам и служителям Господа». В рунической надписи на камне в Еллинге, установленном Харальдом Гормссоном в память о своих родителях, он называет себя «Харальдом, который подчинил себе всю Данию и Норвегию и крестил данов». Политическая ситуация была такова, что обращение Харальда оказалось необходимостью, и произойти оно могло как по требованию Оттона I, так и по личной инициативе Харальда. Историки с полным основанием относят это событие к промежутку времени между 953 и 965 гг. (953 г. – начало архиепископства Бруно в Кёльне, 965 г. – год его смерти). До 973 г. между двумя странами царил мир. По крайней мере, именно в этом году датский посол на встрече в Кведлинбурге передал дары стареющему Оттону I. Через год после смерти Оттона I (973 г.), а именно в 974 г., у датско-германской границы вспыхнула война. О ней свидетельствует Титмар Мерзебургский и сообщает целый ряд анналов. Но существует и древнеисландский источник, говорящий об этой войне, – хвалебная песнь (драпа) «Недостаток золота» («Vellekla»), сложенная ок. 986 г. исландским скальдом Эйнаром Хельгасоном по прозвищу «Звон Весов» в честь норвежского ярла Хокона. Четыре строфы посвящены датско-германской войне: в них говорится о походе Харальда на юг, о его отступлении к Данавирки, о преследующем его с юга войске, состоящем из саксов, фризов, франков и вендов; упоминается германский император Оттон. Однако, если германские источники говорят о германской победе, исландский скальд говорит о победе датчан над саксами. Объясняя расхождения либо изменением порядка следования строф при устной передаче скальдической песни, сместившим акценты, либо тем, что даны победили саксов (о чем говорит драпа), но понесли потери от других вражеских отрядов (о чем драпа умалчивает). Но скорее всего результатом войны все же была германская победа: Харальд оказался в зависимости от Германии, и датская марка продолжила свое существование. Кстати, исходя из времени написания «Жития Бруно» (966–969 гг.), мы должны исключить признаваемую некоторыми историками возможность того, что даны были крещены в результате военных действий Оттона II в 974 г. К 983 г. ситуация изменилась в целом, а не позднее чем к 988 г., как следует из анализа документов того времени, исчезла и датская марка как германское владение, Дания же, напротив, присоединила к себе весьма важные территории в районе Хедебю-Шлезвига. Вероятнее всего, это сделал именно Харальд Гормссон (945–986) – в противном случае он не имел бы оснований назвать себя на упомянутом выше памятном камне «Харальдом, который подчинил себе всю Данию».

Кстати, если взглянуть на историю формирования сюжета о крещении Дании и конунга Харальда Гормссона в трех группах источников: континентальные хроники, датские хроники, древнескандинавские источники, то можно отметить, что в континентальной версии начало христианства в Дании в эпоху викингов связывается с именем (или временем) конунга Харальда Гормссона; очевидна его личная инициатива в данном вопросе; в то же время прослеживается связь событий с военными действиями в Дании германского императора Оттона I. Подробности обращения Харальда здесь различны: никто, кроме Руотгера, не отмечает причастности к этому архиепископа Бруно; напротив, истории Видукинда об испытании раскаленным железом епископа Поппона и Адама Бременского о наречении при крещении императором Оттоном I сына Харальда Свена Оттоном не раз будут фигурировать в последующих исторических сочинениях. В источниках этого круга Харальд Гормссон представлен последовательным христианином, не изменяющим новой вере до конца своей жизни. Смерть Харальда связывается с претензиями на власть его сына Свена (или нежеланием Харальда уступать власть сыну, если источник подает события в благоприятном для Свена свете). Согласно Адаму Бременскому, отступником от веры оказывается Свен, смертельно ранящий в последовавшем сражении отца.

Датская версия в целом не сильно отличается от континентальной. Есть лишь одно существенное отличие (и то лишь в двух сочинениях), на котором следует задержать внимание. Согласно Свену Аггесену, Харальд был изгнан восставшим народом за приверженность христианству; он бежал в Склавию, где был хорошо принят и основал Йомсборг. Утверждение Свена Аггесена, что в дальнейшем сын Харальда Свен «принял как верный почитатель Бога ту веру, от которой его бежавший [из страны] отец в конце концов отрекся», представляется мне неким историко-литературным конструктом этого автора. Будучи уверенным в том, что христианская традиция в Дании не прерывалась с конца X в., зная, по крайней мере из Адама Бременского, что конфликт между отцом и сыном имел не только политический, но и религиозный характер, зная из того же источника, что жители Юмне, которые были язычниками, хорошо приняли Харальда, Свен Аггесен мог, на мой взгляд, заключить, что Харальд «в конце концов отрекся» от христианства. У аббата Вильгельма, тоже принадлежавшего к окружению архиепископа Абсалона и, что очевидно, знакомого с хроникой Свена Аггесена, мы находим логическое развитие этой темы: Харальд, по его сообщению, оказывается изгнанным из Дании собственным сыном за отречение от христианства.

Что касается древнеисландской версии крещения Дании, то в ней обнаруживаются коренные отличия от нарисованной выше картины. Во-первых, поход Оттона представлен здесь не как месть за убийство его послов, а как крестовый поход с целью обратить датчан в христианство. Во-вторых, Оттон, о котором идет речь в этом круге источников, вне всякого сомнения, не Оттон I (963–973), а Оттон II (973–983) либо Оттон III (983-1002). Такие существенные изменения требуют объяснения. Как показали Л. Вейбюлль и С. Булин, для скандинавской версии крещения Дании большое значение имел труд Адама Бременского. Для иллюстрации того, насколько хорошо Адам был известен авторам саг, У. Муберг приводит некий фрагмент, содержащийся в рукописях AM 415, 40 (80) и «Книга с Плоского острова» (Flat.). Во Flat, он помещен в начальную часть, предшествующую «Саге об Эйреке Путешественнике» и содержащую в первых десяти столбцах среди прочего поэму скальда Эйнара Скуласона «Солнечный луч», прозаический фрагмент «Как заселялась Норвегия», родословные норвежских конунгов. Внизу пятого столбца начинается раздел, имеющий заголовок «Capitulum», первая фраза которого: «Так говорится в Гамбургской истории, и зовется магистром тот, кто написал эту книгу, а большая часть сведений о данах и свеях в ней записана по рассказам конунга Свейна Ульвссона». Ясно, что речь идет о труде Адама Бременского. Текст, вне всякого сомнения, представляет собой конспект соответствующего места из «Истории гамбургской церкви». Прежде всего, обращает на себя внимание тот факт, что составитель конспекта твердо понимал, о каком Оттоне идет речь у Адама, и так и зафиксировал в конспекте, что тот Оттон, который пошел со своим войском на данов, победил Харальда и заставил датчан креститься, был «Отто Красный, первый с этим именем». Более того, в конспекте, в полном соответствии с текстом Адама, фигурирует «император Отто, третий с этим именем», который победил шведского конунга Эйрика и «прислал туда епископа Поппона из Шлезвига, чтобы обратить конунга Эйрика в христианство». Конспект любопытен тем, что он смещает акценты: при конспектировании опускаются причины похода Оттона («[даны] замышляя войну, убили в Хедебю послов Оттона и [уничтожили] марку, полностью истребив все поселение саксов». – Adam), а потому поход уже не предстает как месть за нападение на саксов, это – военный поход, завершающийся поражением Харальда Гормссона и тем, что «отдал он себя во власть императора, и вернул ему император его государство, и обязался Харальд креститься и крестить весь Данмарк» (Flat.). Муберг (исходя из разделяемого им мнения, что в основе большинства древнеисландских текстов, описывающих крещение Дании, лежит «Сага об Олаве Трюггвасоне» монаха Гуннлауга) полагает, что конспект был изготовлен специально для монаха Гуннлауга, вероятно, каким-то исландцем, находившимся на обучении где-то на континенте. Кто бы из исландских авторов ни использовал этот конспект (Гуннлауг Лейвссон или его собрат по монастырю Одд Сноррасон), любой из них, что немаловажно, еще дальше отошел от текста Адама, во-первых, представив поход Оттона как крестовый поход, имевший целью обращение данов, во-вторых, изобразив Харальда погрязшим в язычестве и сопротивляющимся новой вере, и в-третьих, совершив подмену главного действующего лица. Место Оттона I занимает в исландско-норвежских источниках Оттон II или III, что, в общем, для авторов саг не так уж и важно. Главная характеристика этого Оттона – то, что он современник Олава Трюггвасона: победу он завоевывает по совету Олава Трюггвасона и с Божьей помощью. Исследователи считают, что прославление Олава Трюггвасона монахами Оддом и Гуннлаугом было порождено в значительной мере исландской национальной заинтересованностью в выдвижении на первый план своего собственного короля-миссионера, не уступающего по значению норвежскому королю-миссионеру Олаву Харальдссону. Образованным людям (frodir menn) в Исландии было известно, что Исландия приняла христианство при Олаве Трюггвасоне, и потому в конце XII в. появились биографии этого конунга, которые изображали его как святого воина и «гех iustus», предназначенного Божьей милостью разрушить язычество в северных странах и способствовать наступлению Царствия Господнего. Так, «Сагу об Олаве Трюггвасоне» монах Одд завершает (гл. 78 редакции U) следующей характеристикой своего главного героя: «…[он] по праву может быть назван апостолом норманнов». Что касается миссионерской деятельности норвежского конунга Олава Трюггвасона, то ряд источников XII в. сохранил образ Олава как крестителя нескольких стран – Норвегии, Исландии, Гренландии, Шетландских, Оркнейских и Фарерских островов. Историческая точность этого тезиса оспаривается исследователями, хотя категоричность такого утверждения снимается ремаркой Одда Сноррасона: «Следует признать, что первый Олав (Трюггвасон) собрал материалы и заложил основы христианства своим трудом. А второй Олав (Харальдссон) возвел стены». Сконструированная Оддом Сноррасоном версия крещения Руси при посредстве Олава Трюггвасона находится в противоречии с большим количеством более достоверных источников и не выдерживает серьезной критики; однако не вызывает сомнения, что Одд сделал Олава участником обращения Руси в целях возвеличения своего героя. Передав историю крещения Руси в версии 610310, компилятор 61Тг добавил следующее рассуждение: «То, что было сейчас рассказано о христианской проповеди Олава Трюггвасона в Гардарике, не является невероятным, потому что превосходная и достойная веры книга, которая зовется «Imago mundi», говорит ясно, что те народы, которые зовутся руссы, полавы, унгарии, крестились во дни Оттона, того, который был третьим императором с этим именем. Некоторые книги говорят, что император Оттон ходил со своим войском в Аустрвег и повсюду там привел народ к христианству, а с ним Олав Трюггвасон». Точно так же Олав Трюггвасон оказался в источниках исландско-норвежского круга причастным к крещению Дании. Соответственно, претерпел в них существенные изменения и образ этого события. В результате картина свелась к следующему виду: Оттон III, совершивший крестовый поход на Данию, обратил в правую веру, при участии Олава Трюггвасона, которому сопутствовала Божественная помощь, датчан и их правителя Харальда Гормссона, решительно не желавшего оставлять веру своих предков. Тем самым в сагах была сконструирована «наиболее типичная для данной культурной традиции интерпретация действительности».

После принятия христианства в 965 году, датский конунг Харальд I Синезубый Гормссон обезопасил свои южные границы и сосредоточился на Норвегии. Примерно в 960 году сыновья Эйрика Кровавая Секира взяли власть в Норвегии и ярл Тронхейма, Хокон Могучий, бежал в Данию. Там он склонил Харальда к походу в Норвегию. В 976 году объединенные силы Харальда I Синезубого и ярла Хокона Могучего вторглись в Норвегию и разбили армию короля Норвегии Харальда II Серая Шкура. Хокон стал фактическим правителем Норвегии, хотя формально он присягнул на верность Дании. В 986 году Харальд попытался крестить Хокона, но тот, оставаясь ревностным язычником, порвал все отношения с Данией. Харальд попытался силой заставить Хокона принять христианство, но его поход был неудачным.

За свою жизнь конунг Харальд I Синезубый был трижды женат, на Гунхильде, Тове и Гирид. Дети у Харальда были только от Гунхильды. Свейн I Вилобородый (будущий король Дании, около 960 года), Хакон (около 961 года), Гунхильда (была убита в Англии, 13 ноября 1002 года во время Резни в День Св. Брайса, как полагают историки, именно смерть сестры послужила предлогом Свену I Вилобородому для вторжения в Англию) и последняя дочь Тира (трижды овдовев, покончила с собой – согласно легенде, заморила себя голодом в 1000 году). Датский король Харальд I Синезубый Гормссон возведен в лик Святых католической церковью.

Впоследствии в «Прорицании Вёльвы» эта вера в судьбу примет форму предсказания всеобщей гибели мира в результате космической битвы асов с чудовищами, которая приведет к гибели богов.

В творчестве скальдов нашли отражение смятение человека того времени, переоценка ценностей, утрата веры в прежних богов. Скальд Халльфред, приближенный норвежского конунга Олава Трюггвасона, который принуждал крестьян креститься, не хотел отказываться от приверженности Одину, за что получил прозвище «Трудный скальд». В одной из его песен нашла выражение внутренняя борьба, вызванная сохранением привязанности к старой вере, с одной стороны, и необходимостью следовать увещаниям конунга – с другой. В конечном счете побеждает воля правителя-конунга. Халльфред, как и многие дружинники скандинавских конунгов, переходили в христианство по требованию своих повелителей, ибо в них в большей мере, чем в богах, видели источник своего благополучия – и материального, и духовного. Современники говорили, что нужно верить в того бога, которому поклоняется конунг Олав Трюггвасон, ибо он был удачлив и обладал всеми доблестями хёвдинга.

В религии всегда есть как бы два уровня: высший – учение о богах, то, что называется «богословием», и низший – культовые, обрядовые формы, действия, символика и ритуалы, священные предметы. Сила традиции в наибольшей мере присуща этому второму слою религиозных представлений и актов, которые играли значительную роль в общественной жизни скандинавов. Вера во всемогущество асов разрушалась, их место постепенно начинали занимать Христос и дева Мария, наделяемые при этом некоторыми качествами старых богов, тогда как традиционные обряды проявляли еще огромную живучесть. Язычество сохранилось не как система взглядов и идеология, а как суеверие и комплекс ритуалов. Из сферы официальной жизни его вытеснило христианство, но в частной жизни людей оно оставалось важным элементом.

Как известно, рано или поздно земное существование всякого человека заканчивается. Во все времена смерть всегда рассматривалась как явление таинственное, связанное с переходом в иной, неведомый живым, но совершенно реально существующий мир. Поэтому отправить туда покойного, не обставив его последнее путешествие соответствующими обрядами и ритуалами, было делом немыслимым. В Скандинавии на протяжении почти всей эпохи викингов сосуществовали несколько типов языческих захоронений по обряду ингумации, то есть преданию земле тела покойного, так сказать, «в естественном» состоянии, и кремации, когда в могилу помещался оставшийся после его сожжения прах. Распространение каждого из них в известной мере ограничивалось территориальными рамками, да и на одном могильнике ингумации и кремации соседствуют редко.

Самыми внушительными скандинавскими погребальными памятниками эпохи викингов являются так называемые «королевские курганы» Норвегии и Ютландии, датирующиеся концом VIII–X веками. Норвежские курганы расположены главным образом на юге страны достаточно компактной группой. Это весьма внушительные сооружения, несмотря на то что большинство из них разграблены и значительно пострадали от времени. В современном состоянии высота курганов достигает 4–6 м, а диаметр – от 45 до 80 м. Погребения-ингумации в них были совершены с необычайной пышностью. В неглубоких ямах (иногда с каменной обкладкой) под насыпями покоились боевые скандинавские корабли с оборудованными на палубах гробницами. Примером такого погребения в корабле может служить осебергский (Вестфольд, Норвегия) курган IX века высотой 6 м, диаметром 44 м, в основании которого лежал скандинавский сделанный из дуба корабль-драккар, перекрытый защитной каменной кладкой.

В средней части корабля находилась погребальная камера, где были обнаружены два женских скелета. Возраст женщин был определен 50 и 30 годами (считается, что старшая– это королева Аса). Этот курган приписывают Асе, дочери конунга фюлька Агдир, Харальда Рыжебородого, жене конунга Вестфольда Гудреда Великолепного, матери конунга Хальвдана Черного, бабке Харальда Прекрасноволосого. Захороненную в осебергском кургане «королеву» Асу сопровождали в загробный мир служанка, 14 лошадей, 4 собаки и бык. Исключительно богатый погребальный инвентарь включал деревянные кровати с резными стойками подголовника, кресло, ковер, постельные принадлежности, сундуки и ларцы, большой ткацкий станок и два малых, светильник, ручную мельницу, разнообразную кухонную утварь и различные мелкие предметы женского обихода. На тот случай, если женщины решили бы путешествовать сухим путем, были припасены два шатра, четверо саней и четырехколесная повозка, украшенная богатой резьбой.

Также богатый погребальный инвентарь был обнаружен в кургане IX века близ Гокстада (Вестфольд, Норвегия). Курган высотой 5 м, диаметром 50 м скрывал яму, в которой находился скандинавский корабль длиной 20 м, ориентированный с севера на юг.

Предназначенный для погребения корабль был снабжен веслами, парусом, якорем и провиантом, как для долгого плавания. Он имел даже особую сходню для перехода на берег. На корабле имелись три лодки, которые во время плавания обычно буксировали. По бортам корабля висели, перекрывая друг друга, 32 щита из дерева диаметром около 1 м. В средней части корабля находилась погребальная камера (разграбленная еще в древности), в которой был найден скелет высокого мужчины (рост 178 см), страдавшего хроническим суставным ревматизмом. Этот скелет идентифицируют с конунгом Олавом Гейрстадальвом Гудредсоном, сводным братом и соправителем Хальвдана Черного (по Снорри, он был высокого роста и умер от «болезни ноги»). Вместе с конунгом Олавом Гудредсоном в курган близ Гокстада последовали 12 подкованных лошадей и 6 собак (одна из собак имела ошейник из бронзы, а другая – из стали) и, что особенно удивительно, редкостная заморская птица – павлин, кости которого и остатки перьев лежали в районе кормы. Среди вещей, которыми конунга снабдили для его последнего плавания, были: деревянное ложе (у германцев оно начало входить в обиход только с 750 г.); шатер, опорные шесты которого были украшены резьбой, завершались головами драконов и, как щиты, раскрашены черной и желтой красками; медный котелок и железный котел на треноге, емкость которого была достаточна для приготовления пищи на полсотни человек; бадьи для припасов, набор деревянной столовой посуды. В своих поездках по сухопутью конунг мог воспользоваться взятыми на борт погребального корабля деревянными санями. Позаботились и о досуге покойного – в состав погребального инвентаря входил шкафчик, в котором хранилась доска, расчерченная для настольных игр. В обоих случаях, что в осебергском, что в гокстадском «королевском кургане», при погребенных, несомненно, находились их драгоценности, а в Гокстаде – и дорогое оружие. Однако и то и другое было похищено грабителями еще в раннем Средневековье.

«Королевские курганы» в Дании близ Еллинга, резиденции датских конунгов X века в Ютландии, также представляют собой величественные сооружения. До нашего времени сохранились две насыпи полусферической формы. «Южная» оказалась «пустой» – она была возведена над разоренным языческим капищем как своего рода памятник, которым конунг Харальд Гормсон Синезубый, крестивший датчан, отметил свои деяния. Зато «Северный» курган высотой 8,5 м и диаметром 65 м скрывал двойное погребение по обряду ингумации. В отличие от норвежских захоронений в кораблях, датское было совершено в деревянном строеньице, гробнице-камере длиной 6,75 м, шириной 2,6 м и высотой 1,45 м. Тяжелый брус делил гробницу на два отсека. Еще в древности могила была разграблена. Остатки погребального инвентаря– богато отделанные детали снаряжения всадника и верхового коня, ларец для женских украшений, серебряный кубок с изысканным орнаментом и некоторые другие вещи – указывают на захоронение здесь останков мужчины и женщины, принадлежавших к верхушке скандинавского общества. Исследователи не сомневаются, что это были конунг Горм Старый (умер около 940 года) и его супруга Тюра, прозванная «Спасительницей Дании» – родители Харальда Синезубого. Частью погребального комплекса была гигантская, ладьевидных очертаний ограда кургана, составленная из установленных вертикально массивных продолговатых каменных блоков (сохранилась лишь частично). Кстати, нередко в Скандинавии эпохи викингов имело место сооружение погребальных памятников, подобных «королевскому кургану» Горма и Тюры, заранее. Так в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» описывается случай, когда один из «малых конунгов» Норвегии с приближением войска Харальда вошел внутрь уже готовой насыпи, содержавшей некие деревянные конструкции, и приказал завалить за собой вход…

С IX века сначала в Швеции, а затем и по всей Скандинавии распространяется ритуал захоронения, традиции которого восходят к погребальной обрядности родовой аристократии «вендельского периода». Это бескурганные ингумации в ладье, помещенной в грунтовую яму. Жертвенные животные в погребении – лошади и собаки, общим числом не более пяти. Сопроводительный инвентарь мужских захоронений включал мечи, копья, топоры, вооружение лучника, щиты, снаряжение всадника и верхового коня, огнива, шейные гривны, браслеты, походные металлические котелки, а женщины уносили с собой в могилу украшения, бронзовые чехольчики для иголок, ножницы и прочие предметы обихода почтенных скандинавок того времени. По всем признакам бескурганные ингумации в ладье принадлежат представителям скандинавской родоплеменной знати, утратившей в эпоху викингов значительную часть того могущества и власти, которой она пользовалась в «вендельский период».

Собственно, викинги, как особая общественная группа (с которой ни северные конунги, ни выходцы из знатных родов, принимая пусть даже самое активное участие в ее деятельности, почти никогда не сливались), представлены подкурганными погребениями, совершенными по обряду кремации или ингумации в ладье.

Первый ритуал возник на рубеже VII–VIII веков в среде шведских колонистов Аландских островов (между Швецией и Финляндией), откуда вначале проник в Свеаланд, а позднее достаточно широко распространился и за его пределами. В IX–X веках бытуют два варианта данной обрядности: остатки сожжения либо собирались в специальный сосуд – погребальную урну, либо оставались на кострище. Захоронению сопутствовали предметы вооружения и снаряжения, вещи личного обихода, металлические аксессуары костюма, кое-какие керамические изделия. Иногда этот набор дополнялся женскими украшениями – свидетельство того, что в последнем путешествии викинга сопровождала спутница– умерщвленная для этой цели наложница или рабыня. Характерным элементом погребального инвентаря была «гривна Тора» (с подвесками в виде «Мьёльнира»), нередко надетая прямо на устье урны с остатками кремации. Похоронный ритуал включал в себя также принесение в жертву некоторого числа домашних животных, а возможно, и птиц. По периферии кургана сооружалась обкладка из камней. В некоторых случаях небольшая каменная вымостка выкладывалась внутри насыпи.

Подкурганные ингумации в ладье, датированные VIII – началом XI века, типичны для Норвегии. За ее пределами они встречаются крайне редко. В погребениях этого типа ладья, ориентированная в направлении с юга на север, обычно устанавливалась прямо на поверхности, реже в грунтовых ямах, перекрываемых затем деревянным настилом с каменной присыпкой. Парных захоронений мужчины и женщины, а также могил с помещенными в них жертвенными животными обнаруживается немного. Погребальный инвентарь почти полностью состоял из предметов вооружения. Курганная насыпь над погребением окружалась по контуру каменной обкладкой.

На принадлежность подкурганных ладейных кремаций и ингумаций именно викингам указывает их концентрация в районах, служивших отправной точкой пиратских экспедиций, – в Свеаланде, близ Осло-фьорда, на атлантическом побережье Норвегии. Показательна и динамика бытования обоих ритуалов. Максимальное количество таких погребений приходится на IX–X века – пик активности викингов, а в следующем веке они исчезают в связи со спадом движения и распространением христианства.

В «Саге об Инглингах» рассказывается еще об одном способе погребения, которого удостаивались наиболее прославленные из скандинавских «морских конунгов». Правда, отнесен этот способ ко временам Инглингов. Однако вряд ли стоит сомневаться в том, что нечто подобное практиковалось и в эпоху викингов, хотя это и не может быть подтверждено археологически. Ритуал выглядел следующим образом. «Морской конунг» Хаки (в соответствии с эпической хронологией Снори Стурлусона конунг Хаки жил в V или VI веке), узурпировавший власть в Швеции, будучи смертельно ранен, «велел нагрузить свою боевую ладью мертвецами и оружием и пустить ее в море. Затем он велел закрепить кормило, поднять парус и развести на ладье костер из смолистых дров. Ветер дул с берега. Хаки был при смерти или уже мертв, когда его положили на костер. Пылающая ладья поплыла в море, и долго жила слава о смерти Хаки…»

В «Младшей Эдде» традиция погребения в корабле на морских волнах, дополненная кремацией, описана как прототип погребения на суше: «Асы же подняли тело Бальдра и перенесли к морю. «Хринг-хорни» звалась ладья Бальдра, что всех кораблей больше. Боги хотели спустить ее в море и зажечь на ней погребальный костер. Но ладья не трогалась с места. Тогда послали в Страну Великанов за великаншей по имени Хюрроккин. Когда она приехала – верхом на волке, а поводьями ей служили змеи – и соскочила наземь, Один позвал четырех берсерков подержать ее коня, но те не могли его удержать, пока не свалили. Тут Хюрроккин подошла к носу ладьи и сдвинула ее с первого же толчка, так что с катков посыпались искры и вся земля задрожала. Тогда Тор разгневался и схватился за молот. Он разбил бы ей череп, но все боги просили пощадить ее. Потом тело Бальдра перенесли на ладью, и лишь увидела это жена его Наина, дочь Непа, у нее разорвалось от горя сердце, и она умерла. Ее положили на костер и зажгли его. Тор встал рядом и освятил костер молотом Мьёлльнир. А у ног его пробегал некий карлик, по имени Лит, и Тор пихнул его ногою в костер, и он сгорел. Множество разного народу сошлось у костра. Сперва надо поведать об Одине, и что с ним была Фригг, и валькирии, и его вороны. А Фрейр ехал в колеснице, запряженной вепрем Золотая Щетина, или Страшный Клык. Хеймдалль ехал верхом на коне Золотая Челка, Фрейя же правила своими кошками. Пришел туда и великий народ инеистых исполинов и горных великанов. Один положил на костер золотое кольцо Драупнир. Есть у этого кольца с тех пор свойство: каждую девятую ночь капает из него по восьми колец такого же веса. Коня Бальдра взвели на костер во всей сбруе».

В целом можно сказать, что у скандинавов корабль являлся неотъемлемым спутником и необходимым средством передвижения павшего в мир иной. Традиция погребения в корабле являлась существеннейшей составной частью скандинавской культурной традиции, обнаруживая постоянство как в ритуальном оформлении реальных погребальных комплексов, так и в многочисленных изображениях на каменных стелах. Традиция ухода из мира живых на великолепном боевом корабле, небольшой рыбацкой лодке или просто в окружении камней, выложенных в виде контура корабля, пронизывала все скандинавское общество, не минуя женщин (Осебергское погребение) и людей далеко не хёвдингского звания. Кстати, корабль в качестве дара богам был известен уже в I тыс. до н. э., а вообще культовый характер имеет едва ли не большинство наскальных кораблей древнейшего периода. У скандинавов обряд перехода в мир иной с посредничеством плавсредства был разработан детально. Он чрезвычайно широко варьируется в зависимости от субрегиона, хронологического периода и конкретного статуса погребенного. Дифференциация эта детально прослежена, по крайней мере, для вендельского времени и эпохи викингов. Наличествует и практически необозримый круг публикаций конкретных памятников, дающих богатую палитру стилей и традиций. Можно сказать, что погребение с кораблем приобрело в Скандинавии столь универсальный и всеобщий характер, что стало, без сомнения, этнокультуроопределяющим элементом жизни. Причем мы располагаем лишь теми объектами, которые погребены на суше. За кадром остается отчетливо присутствующая в письменных источниках традиция погребения скандинавского воина на отплывающем от берега судне, которое могло при этом поджигаться либо отправляться в мир иной в неповрежденном состоянии.

На фото 1904 г. показаны раскопки в Осеберге (Вестфольд, Норвегия) так называемого «королевского кургана» IX в., где местные почвы позволили скандинавскому деревянному кораблю эпохи викингов сохраниться почти целиком. Поврежденные корма и нос будут впоследствии восстановлены из обломков.

Обычай погребения в ладье на волнах моря или океана был не только важной составной общего комплекса погребальных обрядов скандинавов задолго до эпохи викингов, но и применялся к высшему звену иерархии скандинавского общества– конунгам, на которых проецировался авторитет асов, точно таким же путем долженствующих отправляться в царство мертвых. Очевидно, что этот обряд погребения должен быть признан если не наиболее почетным у скандинавов, то, несомненно, входящим в ограниченное число таковых. Однако археология – воистину «искусство возможного». Проблема заключается в том, что отследить материальные следы такого погребения на практике не представляется возможным. Между тем мы имеем все основания быть уверенными в том, что многие наиболее значительные властители земель Севера ушли в Вальгаллу именно этим путем. Какие именно тайны унесли с собой их ладьи – знать нам не дано. Этот вопрос остается одной из многочисленных загадок раннесредневековой Скандинавии.

Погребение знатного скандинава эпохи викингов. Реконструкция Л. Торстенсона XIX в.

С тяготевшей к конунгам феодализирующейся дружинно-торговой верхушкой, выделившейся в ходе эволюции «движения викингов» из их среды, связаны так называемые камерные могилы с ингумациями IX – начала XI века. Они распространены были главным образом в Свеаланде и Дании. Прямоугольные погребальные камеры дощатостолбовой конструкции сооружались в грунтовых ямах размером не менее 1,4x1,6 м при соотношении ширины и длины 0,6x1. В одном из вариантов ритуала края ям обкладывались камнем, в другом имелся выходящий за пределы камеры уступ. Покойники помещались на деревянную отмостку пола гробницы в положении сидя, полулежа или лежа. Последний вариант не исключал использование дощатых ящиков – гробовищ (в Дании их роль иногда исполняли кузова повозок).

Погребальный инвентарь мужчин включал мечи, копья, топоры, боевые ножи, полный комплект вооружения лучника, щиты, снаряжение всадника и верхового коня, некоторые предметы личного обихода, деревянные и керамические емкости различного назначения. Нередки и вещи, свидетельствовавшие о занятии торговлей – чаще всего это гирьки для взвешивания драгоценных металлов. В тех случаях, когда погребальные ямы имели уступы, на них укладывали жертвенных животных – обычно не более 2 коней. Захоронение перекрывалось настилом из досок или плах, иной раз с каменной выкладкой на них, а затем производилась досыпка грунтом до уровня дневной поверхности или сооружался небольшой курган.

Иногда доводилось викингам вместо почетного погребения удостаиваться позорного. Так, норвежские поселяне, истребив бесчинствовавших на их островке викингов-берсерков, завалили камнями тела убитых там, «где встречаются морские волны и зеленый дерн», как предписывал древненорвежский обычай захоронения преступников.

К числу погребальных ритуалов относится и широко распространенная в эпоху викингов традиция устанавливать каменные стелы с плоскорельефными изображениями, излюбленными сюжетами которых были боевые корабли, битвы, религиозные церемонии, путешествия погибших героев в Вальгаллу, мифологические существа. Уже в IX веке встречается, а для X – первой половины XI века становится обычным сочетание изобразительной части с текстовой, сообщающей краткие сведения о тех, в чью честь данный «рунический камень» был поставлен. Судя по их содержанию, среди удостоившихся подобной чести занимающихся ремеслом викинга было немало. Значительная, если не большая, часть стел этого круга относится к памятникам не надгробным, а мемориальным, поминающим участников заморских походов, сложивших головы и захороненных на чужбине: «Рагнфрид велела установить этот камень по Бьёрну, сыну своему… Он пал в Вирланде (северо-восток Эстонии)», «Тьягн, и Гаутдьярв, и Суннват, и Торольв, они велели установить этот камень по Токи, своему отцу. Он погиб в Греции…», «Бьёрн и Ингифрид установили камень по Отрюггу, своему сыну. Он был убит в Финнланде», «Конунг Свейн поставил камень для Скарди, своего дружинника, который пошел на запад и под Хайтабу нашел свою смерть», «Нафни воздвиг этот камень по своему брату Токи. Он нашел на западе смерть», «Тола установила этот камень по Гайеру, своему сыну, уважаемому молодому воину, нашедшему смерть на западном пути викингов».

За пределами Скандинавии традиционная для викингов погребальная обрядность получила «постоянную прописку» на «Восточном Пути» – цитадели европейского язычества IX–X веков, где, в отличие от христианского Запада, обычаи пришельцев из-за моря не воспринималась как сатанинские.

На рисунке показана схема захоронения в Бирке № 581 скандинавского воина эпохи викингов. Здесь представлено все, что только может понадобиться умершему в ином мире: два щита (один у ног владельца, другой над его головой), от которых остались только железные умбоны, меч каролингского типа, боевой топор, кинжал, нож, две дюжины стрел (вероятно, в придачу к ним имелся лук), два копья, стремена, две лошади, гребень, чаша и прочие вещи. Под скелетом был обнаружен серебряный дирхем чеканки 913–933 гг., что позволяет датировать погребение 913–980 гг. По богатству погребального инвентаря Бирка не знает себе равных среди викингских поселений. Роскошные захоронения знатных людей, воинов, торговцев и их жен свидетельствуют о высоком уровне жизни горожан в IX–X вв.

В Финляндии приживаются кремации в ладье и (в меньшей, правда, степени) камерные ингумации (Луистари).

Восточные авторы сообщают о воинских погребениях скандинавского облика IX–X веков на восточнославянских землях, что засвидетельствовано археологическим материалом Северной (Ладога, где была обнаружена даже подкурганная ингумация в камере, перекрытой ладьей, единственная аналогия которой известна в южнодатском могильнике близ Хедебю; Псков), Северо-Восточной (Тимерево), Средней (Гнездово, Левенка, Кветунь) и Южной Руси (Чернигов, Шестовицы, Киев). Поминальный «рунический камень» с надписью «Грани сделал холм этот по Карлу, товарищу своему» был обнаружен на острове Березань, в устье Днепра. Связь этих захоронений с нанятыми древнерусскими князьями воинскими контингентами, состоявшими из сотен, а то и тысяч викингов, несомненна. И чем продолжительнее был срок их службы, а он нередко превращался в пожизненный, чем большее число служилых варягов сращивалось с феодализирующейся местной дружинной средой, тем ощутимее становятся в погребальной обрядности пришельцев отступления от принятых на Севере норм. Так, в Ладоге скандинавская ингумация в ладье оказалась «впущенной» в верхнюю часть типичного для Новгородчины кургана – «сопки», а погребальные камеры дощато-столбовой конструкции во многих случаях заменяют обычные для здешних мест срубы.

Не позднее рубежа IX–X веков окончательно оформляется сложный погребальный ритуал славяно-варяжской дружинно-торговой верхушки, детально описанный Ахмедом-ибн-Фадланом и представленный археологическими материалами «больших курганов» Гнездовского могильника. Здесь элементы «викингской» обрядности соединились с теми, что выработаны на месте. Так, практиковалось предварительное камерное захоронение, затем облаченного в лучшие одежды или доспехи покойника и умерщвленную женщину в праздничном наряде кремировали в установленной на подсыпке ладье. Останки помещали в урны, возле которых втыкали в землю мечи и копья, покрывая их затем шлемом или щитом. Рядом устанавливался котел с тушами жертвенных животных. Завершало ритуал возведение внушительной курганной насыпи…

Скандинавскому воину эпохи викингов не пристало уходить из этого мира под слезы и стенания женщин. В дорогу к палатам Одина его провожали громом ударов оружия по щитам и возгласами: «Прощай, викинг! Встретимся в Вальгалле!..»

Средневековые хронисты, обращая серьезное внимание на свойства скандинавов как воинов, в частности на их поведение в битве, а также их обычаи, связанные с войной, сообщали, что они очень воинственны и отважны в битвах. Так, например, сравнивая воинские и моральные качества скандинавов из разных мест северного региона, хронист Адам Бременский отмечал, что: свеоны (шведы) особенно свободолюбивы, что «они славятся своей силой и битвами, в которых независимо от того, сражаются ли они на конях или на кораблях, показывают себя превосходными воинами»; даны – «столь презирают слезы и рыдания, а также другие выражения скорби, которые у нас считаются нормальными, что плакать у них не положено ни о своих грехах, ни о смерти близких». Что же касается норвежцев, то, по словам Адама Бременского, в «Норвегии воспитываются храбрые воины, ибо сочные плоды не смягчают их нрав. Норвежцы чаще нападают на других, чем подвергаются нападениям… Движимые недостатком дела на родине, они обходят весь мир и посредством пиратских набегов на всевозможные земли добывают богатства, которые привозят домой, восполняя, таким образом, неудобства своей страны». А вот что говорит Снорри Стурлуссон устами одного из своих героев, сравнивая норвежцев и исландцев: «Многие в битве проворнее вас, исландцев, поскольку вы не так привычны к ним, как мы, норвежцы, но никто не отважнее вас». «Сага о Сверрире» подтверждает высказывания Адама Бременского, рассказывая о том, что скандинавы в сложных условиях предпочитали быструю смерть мучительному умиранию и самоубийство позорному плену; хронист считает это «обычаем язычников». В целом можно сказать, что скандинавы в эпоху викингов, когда война была повседневностью и входила в жизнь людей Севера как ее важная составная часть, были в основном отважными и безжалостными воинами, смелыми и любознательными мореходами и любителями чужого добра. Только из такой среды могли выйти люди, подобные Эйрику Рыжему («Сага об Эйрике Рыжем»), который открыл Гренландию и провел там три года, или его сыну Лейву, «рослому, сильному и видному человеку, умному и сдержанному», который «поехал искать новые страны, о чем было много разговоров» и в результате доплыл до Америки. Это были суровые люди, о них говорили, что они «редко слушаются и редко извиняются». Среди них был знаменитый датчанин Рагнар Лодборг Кожаные Штаны, который в IX веке воевал в Англии. Или Хрольв Пешеход (герой одноименной саги из саг о древних временах), которого отождествляют с известным викингом Ролло (Роллон), что в 911 году вынудил короля Франции Карла Простоватого заключить с ним мирный договор и дать ему в лен будущее Нормандское герцогство. Кстати, насилие как образ жизни оставалось частью скандинавского характера в Средние века довольно долго, несмотря на то, что христианство к тому времени уже прочно установилось в Скандинавии и, что называется, пустило корни. Некоторые исследователи пытаются списать все особенности военного дела у скандинавов на одно лишь поклонение богам войны. Но во многих смыслах бог войны являлся симптомом культуры насилия, но не ее причиной. Свидетельства принесения в жертву плодов победы путем ритуального их уничтожения встречаются в датских болотах в виде окаменелостей времен Железного века, о них также говорится и во «Всеобщей истории» (Эрозия, жившего в IV–V веках. Жертвоприношение служило у скандинавов инструментом выполнения особых клятв. Иногда захваченные в бою трофеи, будь то вооружение или пленники, посвящались богам в обмен на оказание помощи в выигрыше новых сражений. Убеждение, что поля битв представляли собой области, принадлежавшие могущественному богу войны, оказалось достаточно живучим и сохранялось у северян долгое время после того, как более южные германские племена континента приняли христианство. Имя скандинавского бога войны не всегда одинаковое, и не только потому, что оно часто скрывается под эвфемизмами и метафорическими титулами. Существовало по меньшей мере два такого рода божества, как узнаем мы из подробностей, приводимых Снорри Стурлусоном: это Тюр, если можно так выразиться, узкопрофильный бог войны, битвы, поединков, хранитель воинских правил, и Один, отец богов и также бог войны и военных дружин, покровитель героев, который решает, кому из живущих на земле конунгов даровать победу, а кого обречь на позор (есть мнение, что Тюр был верховным богом до тех пор, когда его культ не был смещен культом Одина). В отличие от Тюра Один более сложная фигура, область интересов которой не ограничивается каким-то одним полем деятельности, а касается всех аспектов властной политики. Религия скандинавов не была проникнута моральным пафосом, нравственные понятия добра и зла в абстрактной форме были им чужды. Но вместе с тем эта религия придавала напряженность жизни. Так, по верованиям скандинавов, умершие попадали в Хель – мрачное царство мертвых, где царят холод, печаль, где все бездеятельны. Но воины, павшие в бою, считались избранниками Одина. Скандинавы считали, что воин должен принять смерть на поле боя с оружием в руках, только тогда он попадет в золоченые палаты Одина – Вальгаллу, где есть место только доблестным воинам, которые будут участвовать в последней битве богов. Такая религия воспитывала в скандинавах непреклонность и бесстрашие даже перед лицом поражения и смерти. Военную удачу скандинавы считали одним из главных признаков благоволения богов.

В древнескандинавском обществе основным воинским соединением являлось, по сути, все племя, которое состояло из родов или семей (в древненорвежском языке для обозначения такой расширенной семьи использовалось слово «aett»). В обществе, где семья или род являлись основополагающей боевой единицей, воинская подготовка была частью повседневной жизни. У скандинавов в то время все поведение человека подчинялось одному требованию, принципу: способствовать благу своего рода.

В начале эпохи викингов в Скандинавии военная подготовка молодого поколения зависела от традиций рода (естественного или искусственного). Старшие члены рода передавали знания и обучали боевым приемам младших как в обычных учебных боях, так и просто путем рассказов о том, как сражались какие-то наиболее заметные персонажи. Примеры из жизни героев и каких-либо выдающихся и бесстрашных воинов рода способствовали повышению чувства ответственности молодого человека перед военным сообществом. В целом можно сказать, что детей мужского пола скандинавы воспитывали как людей, которым предстоит стать воинами уже в самом недалеком будущем. Скандинавские дети играли в полувоенные по природе игры, тем самым пропитываясь духом насилия, что позволяло подросткам быстрее приучаться пользоваться боевым оружием. Большое количество древнескандинавских источников, касающихся искусства владения оружием и не скупящихся на подробности, предлагают нам возможность заглянуть внутрь скандинавского военного сообщества и понять, какую важную роль в жизни викинга-воина играло мастерство бойца. Так, например, малолетний Магнус Олавсон (Добрый) и Олав Трюггвасон, которому было не более девяти-десяти лет от роду, а Эгиль Скаллагримсон и вовсе в возрасте семи лет уже ловко действуют боевыми топориками, расправляясь с врагами намного старше себя. А Харальд Сигурдсон (Суровый) в возрасте пятнадцати лет владеет даже приемами боя двумя мечами одновременно. Со временем постоянными упражнениями и участием в заморских набегах мастерство юных скандинавов все более оттачивалось. Отменным бойцом предстает «конунг-викинг» Олав Трюггвасон, обладавший умением одновременно посылать в цель метательные копья обеими руками. К тому же он был искусным стрелком из лука: на предельной дистанции без промаха сбивал стрелой с головы ребенка маленькую дощечку (согласно сагам, стрельба из лука была у скандинавов одним из умений благородного человека, «истинного мужа»). Не уступал конунгу Олаву Трюггвасону и его сподвижник Эйнар Брюхотряс (982-1050), имевший лук исключительной мощности. Упоминания в саге удостоился исландец Гуннар, умевший биться мечом и одновременно метать дротики.

У скандинавов физическая сила, выносливость и ловкость приобретались и поддерживались постоянными телесными упражнениями. Некоторые из них были весьма оригинальны: бег вверх по крутому склону, наперегонки с лошадью и на лыжах, в подбитых железом башмаках, скалолазание без всяких приспособлений, прыжки в полном вооружении, борьба под водой, пробежки по веслам за бортом корабля во время работы гребцов, уклонение от метательного оружия. Многие викинги достигали в этих «видах спорта» поразительных результатов. Таких воинов организаторы походов за море всячески стремились заполучить в свои личные дружины. Так, например, в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» говорится: «Харальд конунг брал в свою дружину только тех, кто выделялся силой и был во всем искусен. Только такие люди были на его корабле». В дружине Олава Трюггвасона «…ни один человек… не должен быть старше шестидесяти и младше двадцати лет, и они тщательно отбирались по силе и храбрости… как изнутри страны, так и из других стран…» Наряду с воинскими науками, скандинавская молодежь усваивала и методы устрашения, которые викинги обычно применяли к пытавшимся им оказать сопротивление людям. Тонкости своего ремесла юные викинги постигали весьма прилежно. Последующие деяния их– наилучшее тому подтверждение. Кстати, сколь бы ни был высок уровень индивидуальной ратной выучки викингов, он никогда не противопоставлялся ими умению слаженно действовать в упорядоченных боевых построениях, существование которых предполагало некое централизованное управление ими. В опытных военных вождях викинги определенно не испытывали недостатка. Первые уроки военного искусства выходцы из высших слоев скандинавского общества получали в самом юном возрасте. Предпочтение отдавалось практике – отцы отсылали своих отпрысков под опекой искушенных в своем деле военачальников прямиком в пиратские рейды. К примеру, Эйрик Харальдсон («Кровавая Секира») начинает принимать в них участие с двенадцати лет, его тезка, сын ярла Хакона, – с десяти-одиннадцати лет, а Харальд Суровый заставил хлебнуть походной жизни своего сына Магнуса, когда тому исполнилось лишь девять лет.

В эпоху викингов выходцы из высших слоев скандинавского общества должны были владеть такими навыками, как: борьба, плавание, верховая езда, ходьба на лыжах, умение владеть оружием. Причем, например, умение плавать не просто означало способность держаться на воде, но предполагало умение глубоко нырять и плавать на дальние дистанции. А владение оружием включало в себя умение стрелять из лука и в совершенстве пользоваться мечом и боевым ножом. Как высшее достижение в этом виде «фгбШг» (древнеисландский термин «фгбшг» – «искусства» – служит для обозначения разных видов навыков) «Сага об Олаве Трюггвасоне» называет способность Олава балансировать несколькими ножами одновременно (Круг Земной). По-видимому, этот вид искусств вызывал особое восхищение современников. К числу других искусств (фгб «п), которым должен был быть обучен молодой скандинав знатного рода, относились также знание законов, умение вырезать и читать руны, сложение стихов, игра на арфе, игра в шахматы и другие распространенные в Средние века настольные игры, наличие некоторых ремесленных навыков, таких, как, например, ювелирное дело. Но не всякий человек, естественно, мог преуспеть сразу во всех искусствах. По сагам, только конунги и ярлы могли превосходить других сразу в нескольких из них. Конунг Харальд Суровый, как сам он говорит о себе в висе, написанной для Елизаветы Ярославны, своей будущей супруги, отличался в восьми искусствах: езде верхом, плавании, ходьбе на лыжах, стрельбе из лука, гребле, сложении стихов, игре на арфе, знании поэзии. Герой «Саги об Оркнейцах» Кали Кольссон, сравнивающийся в саге с ярлом Рёгнвальдом, преуспел в девяти искусствах: игре в шахматы, знании рун, книжной грамотности, ювелирном деле, ходьбе на лыжах, стрельбе из лука, гребле, игре на арфе и сложении стихов. Упоминание об успехах в искусствах является одним из важных элементов характеристики героев в сагах. Так, в «Саге об Одде Стреле» говорится о главном герое: «он научился всем искусствам, которыми мужчине полагается владеть». Из последующего текста ясно, что к ним относились борьба, участие в играх, плавание, стрельба на скаку из лука, а в перерывах между этими занятиями молодые люди беседовали с мудрыми людьми или говорили на иностранных языках. Кстати, в более поздних произведениях, в частности в рыцарских сагах, количество искусств, которыми могли «похвастаться» скандинавские герои, уменьшается. Здесь упоминаются лишь плавание, игра в шахматы, стрельба из лука, владение оружием (щитом и мечом) и книжные знания (интересно, что в одной из саг, «Саге о Ремунде», к числу достоинств героя отнесено его умение говорить на многих языках).

Какой бы период эпохи Средних веков мы ни рассматривали, привычным и естественным состоянием общества того времени было состояние войны. Тем не менее в ходе исторического развития в характере и содержании тех конкретных сил, вооруженными руками которых осуществлялись боевые действия, происходили достаточно значительные изменения, которые всегда находились в теснейшем контакте с эволюцией самого социума. Поскольку человек-воин, сколько бы ни говорилось о важности прочих аспектов средневековой жизни, бесспорно, находился в центре «линий напряжения» той эпохи, являя собой единственную реальную силу, с которой приходилось считаться всем остальным членам общества. Общеизвестно, что критерием оценки вооруженных сил во все времена является их эффективность. Так вот дружины скандинавских викингов, около трех веков наводивших страх на значительную часть Европы и достаточно серьезно влиявших на ситуацию в государствах, которым не повезло стать их желанной добычей, являлись по этому основному показателю для своего времени если не недосягаемым, то все же образцом воинских коллективов. И даже такие тактические промахи и громкие поражения, как, например, разгром викингов в 890 году в Бретани, в 891 году при Левене, в 1066 году под Стэмфордбриджем, не изменяют общей картины или, что вернее, остаются исключением, подтверждающим правило. Также нет сомнений в том, что отряды викингов бывали достаточно многочисленными. Так, в 810 году Готфрид Датский привел во Фрисландию 200 кораблей викингов; в 837 году король Леона, отразив нападение викингов, сжег 70 их кораблей; примерно в это же время в Ирландию вторглись два флота викингов общей численностью не менее 120 кораблей. И далее: в 845 году– на Сене 120 кораблей; в 849 году– 140 кораблей в Ирландии; в 851 году– 350 в Англии; в 852 году – 252 корабля во Фризии, Фландрии и Франции и т. д. Принимая среднюю численность команды боевого скандинавского корабля в пределах 40–70 человек, мы можем сказать, что уже для первых этапов «движения викингов» армия в 10–20 тысяч воинов не была чем-то экстраординарным. Цифры корабельного состава, приводимые источниками, представляются нам более убедительными, нежели численность воинских отрядов. Скандинавские саги довольно часто оперируют численностью именно кораблей, а не воинов (это, разумеется, не относится к сугубо сухопутным походам). При организации и созыве ледунга именно корабль был основной единицей. Хакон Добрый ввел закон, согласно которому все населенные земли от моря до той границы, куда поднимался по рекам лосось, были поделены на корабельные округа. «Было определено, сколько кораблей и какой величины должен выставить каждый фюльк в случае всенародного ополчения», – говорится в «Саге о Хаконе Добром». Кстати, в этой саге практически нет упоминаний о численности личного состава – лишь количество судов. Две ладьи Хакона разбивают одиннадцать кораблей датчан; в морском сражении с сыновьями Эйрика девять его кораблей противостоят более чем двум десяткам кораблей противника. Судя по всему, эта информация вполне удовлетворяла потенциального слушателя саги и была для него достаточной. Кроме того, корабль выступает здесь совершенно определенно в качестве самодостаточной боевой единицы. Отметим, что сам по себе скандинавский корабль не нес никакого наступательного вооружения. Вся его ударная сила была представлена лишь оружием команды (в основном морской бой сводился к рукопашной схватке на палубах сцепленных кораблей). То есть сам драккар боевым кораблем был только в силу и при условии наличия на нем «морской пехоты», единолично и в буквальном смысле «собственноручно» решавшей исход схватки. Между тем известно, что в начале эпохи викингов Скандинавские страны не представляли собой сколько-нибудь единых организмов; лишь через сотню лет после начала массовых походов викингов можно говорить о результативных попытках первичного объединения северных стран – при конунге Горме Старом (940) в Дании, при конунге Харальде (860–940) в Норвегии. К тому же ни Горм, ни Харальд Прекрасноволосый не блеснули, насколько можно судить, на поприще крупных заморских походов, растратив, вероятно, силы при покорении соотечественников. В целом можно сказать, что в основном все набеги викингов на чужие земли совершались силами профессиональных воинов, составлявших дружины скандинавской знати. Тут нелишним будет отметить, что устойчивость дружинной организации и рост влияния военных вождей происходят в случаях, когда существуют источники богатой добычи (развитые, но слабые соседи или пути транзитной торговли, т. е. возможности для систематического и в перспективе «институализированного» рэкета). В условиях высокой ликвидности военного дела и грабежа все процессы политогенеза резко ускоряются. Итак, дружина (лат. comitatus) появляется по мере накопления в социуме индивидов с девиантным «супермужским» поведением. Появление нового социального слоя, касты спутников военного вождя, претендующих на власть и почести, требует новых форм идеологической консолидации и легитимизации – это добровольное объединение под началом вождя, взаимная верность, кооптация пассионарной молодежи, ритуал принесения клятвы, повышенная мобильность, особые внешние аксессуары, культ оружия и силы. С организационной точки зрения в эпоху викингов в Скандинавии имели место три основных типа воинских формирований, это: народное ополчение, дружина конунга и свободная дружина викингов (боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов называлась словом «хирд»; хирд подчинялся конунгу, ярлу или херсиру; как правило, дружинники-хирдманны полностью повиновались вождю, представляя собой подобие семьи). Народное ополчение было наиболее древним и естественным видом вооруженных сил Скандинавии эпохи викингов. Истоки его происхождения коренились в глубокой древности и были столь же стары, как и сам организованный социум. Во главе народного ополчения, состоящего из всех боеспособных свободных скандинавов мужского пола, стоял вождь. Слово «херсир» (hersir), обозначавшее вождя, происходит от древнескандинавского hen – войско, народ. Быть вождем племени, народа значило возглавлять воинское ополчение. Во время войны вождь пользовался неограниченной властью. Он постоянно требовал от подчиненных ему жителей хранить в порядке необходимое оружие. Существовало понятие «народное оружие», т. е. оружие, которое должен был иметь каждый свободный скандинав. В его состав входили боевой топор или меч, копье, лук со стрелами, щит. Поскольку война сплошь и рядом шла на море, в прибрежных водах, требовались корабли, и население Скандинавии было обязано на свои средства, вскладчину, строить и снаряжать боевые корабли, поставлять провиант и служить на них. В эпоху викингов жители приморских районов Швеции, Дании и Норвегии были организованы в «корабельные округа»; от каждого выставлялся полностью снаряженный военный корабль с командой. В некоторых сагах упоминается, как именно происходил сбор народного ополчения. Так, например, норвежский конунг Хакон Добрый в середине X века упорядочил сбор так называемого морского ополчения. Как сообщает сага, в то время страна была разделена на корабельные округа так далеко от моря, «как поднимается лосось», и было установлено, сколько именно кораблей должен выставить каждый округ при вторжении неприятеля в страну. Для оповещения округов была создана специальная система сигнальных огней, позволявшая за неделю передать сообщение через всю Норвегию. В эпоху викингов в силу специфически заторможенных в Скандинавии процессов исторического развития эффективность народного ополчения на уровне отдельного бойца вряд ли принципиально отличалась от эффективности профессионала-дружинника. Ведь многотысячные армии, осуществлявшие все наиболее массовые походы викингов, состояли в основном из покинувших родной дом скандинавских бондов, масса превратностей повседневной жизни которых заставляла не только поддерживать постоянную боеготовность, но и совершенствовать свои боевые навыки во владении оружием. Кстати, а те победы, которые достигались викингами при прочих равных условиях (численный паритет, отсутствие фактора внезапности или помощи «пятой колонны»), были следствием не только большего мастерства при обращении с оружием в бою, но и более высоким уровнем боевого духа и психологических установок. Стоит напомнить, что многие наиболее воинственные и агрессивные, оставившие яркий след в истории герои саг наподобие Греттира лишь эпизодически входили в состав дружин каких-либо конунгов, по большей же части вели жизнь бойцов-одиночек и предпочитали действовать на свой страх и риск. Основной же функцией ополчения следует считать решение задач местной обороны (в Норвегии, в частности, обороны побережья, чему и служили реформы Хакона Доброго). Также народное ополчение служило, в свою очередь, и источником рекрутирования новых членов в дружины. Скандинавский вождь (конунг, ярл или херсир) эпохи викингов был окружен дружиной, в которую входили молодые люди, искавшие добычи и славы. Такой вождь мог защитить соплеменников от врагов и захватить новую территорию для поселения. Отношения в дружине строились отнюдь не на началах равенства, как может показаться из слов датских викингов («мы все равны!»): дружинники приносили вождю присягу верности, нарушение которой покрыло бы их несмываемым позором, получали от него меч и иное оружие, коня и долю в добыче и считали его своим господином. Слово «herra» – господин– встречается уже в самых ранних песнях скандинавских скальдов для обозначения предводителя дружины. То, что Тацит писал о древних германцах: «Вожди сражаются за победу, дружинники – за вождя», – полностью подходит и к скандинавским дружинам эпохи викингов. Вернуться из сражения, в котором пал вождь, было признаком трусости – одного из самых постыдных пороков, с точки зрения скандинавов. Дружина должна была защищать вождя, служить ему и пасть в бою вместе с ним, если военное счастье ему изменило. Дружинники служили предводителю и в его усадьбе, где они жили. Некоторые дружинники назывались «свейнами» – то были оруженосцы и слуги, обязанные стоять за столом, когда пировали вождь и старшие дружинники, и подавать им питье и еду. Власть вождя над дружинником, пока тот оставался с ним (он мог быть отослан из дружины или уйти сам с разрешения вождя), была чрезвычайно велика. Скандинавское общество, во главе которого стоял конунг, опиравшийся на дружину, отчасти содержало его и его воинов за свой счет. Еще древние германцы приносили вождям подарки в виде скота и земных плодов. С течением времени эти дары неизбежно утрачивали добровольный характер и превращались в дань или кормление, которое все домохозяева обязаны были предоставлять вождю. Усадьбы конунгов, ярлов и херсиров служили местом, куда население свозило продукты для вождя и его свиты. Такие поборы назывались «вейнлой», т. е. кормлением, угощением, пиром. Вождь, имевший несколько усадеб, расположенных в разных частях возглавляемой им области, разъезжал по этим дворам и кормился вместе со своими людьми за счет приношений. Прокормить многолюдную дружину могущественного конунга, ярла или херсира было нелегко, население нередко видело в этой обязанности серьезное для себя обременение. Для того чтобы не истощить ресурсы жителей и не вызвать у них недовольства, вождям приходилось чаще переезжать из одной местности в другую, нигде не задерживаясь подолгу, либо отправляться за добычей к соседям или за море. Когда же они пытались сократить рацион дружинников, те не скрывали своего недовольства. Казалось естественным, что вождь щедр на угощения, как и на браслеты и гривны, которые он дарил своим приближенным.

Дружины конунгов и свободные дружины викингов имеют много общего между собой. В целом можно сказать, что во всех типах дружин культивировался боевой дух, также дружинная среда изначально строилась на принципах военного интернационализма и социальной открытости (меритократических принципах отбора), однако дружины имели свою внутреннюю иерархию, связанную с возрастом, личными качествами, заслугами, опытом, отчасти происхождением ее членов. Так, скандинавские дружины подразделялись на две категории – «старших» и «младших». На материале англосаксонской поэмы «Беовульф» такая дихотомия просматривается особенно отчетливо. Конунг Хродгар, которому суждено было стать великим правителем дворца Хеорот, в молодости возглавлял отряд «молодых воинов», которые потом выросли и стали его дружинниками. То есть наследник престола превратился в конунга, а окружавшие его юноши выросли во взрослый элитный отряд. Сыновей Хродгара также окружают отряды «детей мужей», сидящие на пиру за отдельной скамьей. В «Младшей Эдде» подчеркивается, что среди дружинников, «домашней стражи», выделяются «старшие», «внутренняя дружина». Кроме того, противопоставляются «ярлы и херсиры», обладающие своими владениями и своими дружинами, и дружинники, окружающие конунга. Собственно, история сложения вокруг династий конунгов их военных отрядов – дружин и борьба руками членов этих отрядов за установление власти конунга на возможно большей территории – и есть история генезиса государства. В эпосе северных народов поровну воспевается и верность конунгам, и бесстрашие, следование «северной этике мужества», предполагавшей опрометчивые и явно несуразные, но удалые поступки. Так, гимном верности может считаться датская поэма «Речи Бьярки», где центральный сюжет составляет гибель в бою двух дружинников Бьярки и Хьялти у тела их убитого вождя Хрольфа. Мотив ответственности дружины перед вождем ярко звучит в финальных сценах поэмы «Беовульф», после того как стареющий конунг Беовульф был брошен своими воинами перед битвой с драконом. Как уже говорилось выше, третий тип вооруженных формирований Скандинавии– это свободная дружина викингов. Чаще всего она была временная, на период конкретного похода или этапа жизни своих членов, нередко совмещающих независимые военные действия с наемничеством и с торговлей (felag). Ярким примером свободных дружин викингов могут служить флотилии «морских конунгов» Скандинавии. Кстати, не только в заморских походах, но и в самой Скандинавии эти свободные дружины викингов были в определенное время настоящим бедствием для коренных жителей, становившихся объектом их внимания как источника добычи. Так, в «Саге об Инглингах» есть много упоминаний о постоянных «экспроприациях» данов в Швеции, и наоборот. История свободных дружин берет начало задолго до первых походов викингов. Первоначально, в эпоху Тацита и Великого переселения народов, вообще отсутствовала граница между такими «вольными» дружинами и дружинами конунгов. В условиях, когда не существовало даже зачатков официальной государственности, в принципе не могло быть никаких «побочных» дружинных институтов. Все вожди, обраставшие дружиной, были примерно в равном положении. Позднее, в вендельскую эпоху (VI–VIII вв.), предпринимаются первые зафиксированные попытки создания объединений протогосударственного типа, изначально основанных на сакральной практике – держава Инглингов в Швеции, Скьольдунгов – в Дании. И первый «поход викингов» в 521 году, поход Хигелака-Хуглейка, был, по сути своей, «протогосударственным» мероприятием. Родственник верховного правителя данов самим фактом своего руководства придавал походу статус такового. Что же касается избыточных, маргинальных элементов, то они выталкивались из структуры вендельского социума на пустующие территории, т. е. происходила достаточно крупномасштабная внутренняя колонизация. Наконец, в эпоху викингов свободные дружины окончательно выделяются как особый тип – тип не только воинского формирования, но и особого уклада жизни целой группы людей, группы весьма многочисленной. Комплекс причин – нехватка земли для младших сыновей, недостаточная прибыльность хозяйства для самостоятельных и часто семейных землевладельцев, жажда подвигов и приключений для всех категорий – побуждал сниматься со своих мест значительное количество скандинавов. Для большинства это было сезонным и временным занятием. Безусловно, справедливым выглядит усмотрение в викинге, прежде всего и главным образом, искателя «нового социального качества» – качества феодала (обычно за пределами Скандинавии), королевского дружинника или торговца. Дружины, отправлявшиеся за море, по-видимому, чаще всего имели смешанный состав, где наряду с «профессиональными викингами» присутствовало изрядное количество «викингов временных», которые после похода (или серии походов) возвращались к своему хозяйству. К тому же – если, конечно, отряд не оставался за морем – ремесло викинга оставалось профессией сезонной. Так же обстояло дело и с руководителями; среди конунгов– предводителей этих дружин – были такие, кто имел собственные владения, а были и безземельные отщепенцы, младшие сыновья и т. д. Из них (разумеется, не от одной хорошей жизни, но вынужденно) рекрутировалось сословие морских конунгов, тех, у кого «были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага», – говорится в «Саге об Инглингах». Существенной разницы между этими предводителями и конунгами, боровшимися за власть над всей страной, не было. Видимо, единственным критерием, по которому можно было оценить в глазах современников правомерность притязаний на верховенство, была степень родства претендента с древом прежних правителей – Инглингов или Скьольдунгов.

В целом можно сказать, что свободная дружина викингов представляет собой первооснову и первичную организационную структуру социально подвижной части общества Скандинавии догосударственной и протогосударственной эпохи, единый и самодовлеющий организм с достаточно устойчивой и слабо стратифицированной (что повышало устойчивость) внутренней структурой и обновляющимся составом. Количественный состав дружины викингов мог очень существенно варьироваться. В сагах упоминаются дружины в 12, 20, 30, 60 и 100 воинов. Само «рекрутирование» осуществлялось в силу притягательности образа викинга как такового (дружина с точки зрения критериев социальной психологии – тип референтной группы – группы, в которой престижно состоять). Распространение в дружинной среде культов Одина и особенно Тора; восторженный пафос и само содержание скальдической поэзии, воспевающей культ битвы как таковой; специфичность воздаяния в мире ином в форме весьма своеобразного роскошно-казарменного блаженства в Валгалле, недоступного не-во-инам, – все это демонстрирует сложение определенного ответвления от норм родовой морали в форме дружинной идеологии. Следует отметить, что в стадиально близких обществах Европы, переживавших тот же этап развития– в рамках так называемой Балтийской цивилизации, среди финских и балтских племен, на Руси, возможно, в Польше – формировались сходные формы дружин. Причем скандинавские дружины были именно образцом для подражания– как наиболее эффективные в своем роде примеры. По их образу и подобию сбивались команды из жадной до воинских новшеств молодежи и опытных воинов в сопредельных со Скандинавией странах, их оружием – частью приобретенным, частью скопированным – они вооружались. Идеологическим катализатором данного процесса были особенности воинской психологии, архетип которой, насколько можно судить, не претерпевает принципиальных изменений с течением тысячелетий. Основная ее черта– переплетение на первый взгляд взаимоисключающих тенденций: с одной стороны – обостренной тяги ко всем новшествам оружейного, тактического и стратегического плана; с другой же – чрезвычайного консерватизма многих ценностных и поведенческих характеристик, длительное и устойчивое бытование суеверий [пограничные состояния психики в современных воинских коллективах, острое переживание суеверий, преимущественно в группе риска (пилоты, подводники и т. д.)]. Известно, что свободные самоорганизующиеся дружины викингов частью поглощаются, частью истребляются усиливающимися отрядами скандинавских конунгов, претендующих на единовластие в стране. Судя по всему, эти свободные дружины викингов, базировавшиеся либо на островах, либо в устраивавших их точках страны, не угрожали напрямую власти алчущих единовластия конунгов, но отбирали у них часть потенциальной добычи, взимая ее методом откровенно «догосударственным» и в свою пользу. Да к тому же они явно дестабилизировали обстановку в стране, ибо при всей своей постоянной боеготовности скандинавские бонды все же высоко ценили мир и покой, а соответственно, и владетель, оный мир устанавливающий, имел шансы на успех у скандинавского населения.

Таким образом, основой и главной движущей силой грабительских, завоевательных и отчасти торговых походов скандинавов стала дружина викингов – чрезвычайно эффективная (а в рамках раннего Средневековья – максимально эффективная) форма воинского добровольческого профессионального объединения, бытующая в двух основных вариантах: первый – частично оторванный от традиционной родовой структуры отряд под руководством конунга (морского конунга) и второй – полностью маргинализированный воинский коллектив по типу бандформирования. Кстати, в эпоху викингов во всех типах скандинавских дружин культивировался боевой дух, но независимые и полунезависимые дружины, не имеющие поддержки правителей, в большей мере тяготели к идеологии «смертников», «живых мертвецов», обреченных изначально, в то время как в дружинах конунгов скорее ценилась верность вождю, сюзерену. Хотя в реальности, разумеется, часто случалось наоборот – наемники проявляли завидную осторожность (о чем ехидно повествует «Сага о Йомсвикингах»), а дружинники правителей сражались до конца.

В эпоху викингов скандинавы являлись одними из самых смелых и знающих мореходов средневековой Европы. В отличие от большинства континентальных стран того времени, викинги использовали свой флот больше в военных целях. Помимо банальной перевозки грузов и людей корабли викингов могли совершать длительные рейды по водным путям в глубь вражеской территории, а отряды викингов, размещенные на кораблях, могли сражаться с одинаковой ловкостью как на суше, так и на воде (имеется в виду абордажный бой). Основным типом норманнского корабля был драккар. Это парусно-гребное судно длиной 20–23 м, шириной в средней части 4–5 м. Благодаря эластичности конструкции драккар был устойчив к океанским волнам. Его небольшая осадка позволяла идти по мелководью, что давало возможность кораблям викингов подходить ближе к берегу и плавать по мелким рекам. Пиратские набеги викингов поселили такой ужас в сердца европейцев, что в конце X века в церковную молитву об избавлении от бедствий была включена просьба к Богу об избавлении «от ярости норманнов» («De furore Normannorum libera nos, Domine»). В целом можно сказать, что викинги старались напасть на предполагаемого противника в самое неожиданное для него время, например во время религиозных праздников, появляясь с той стороны, откуда их меньше всего ждали.

Мобильность дружин викингов являлась их огромным стратегическим преимуществом, благодаря которому они свободно действовали на территории противника. Результаты первых набегов викингов порой были невероятными, учитывая обычно малую численность дружин первых рейдеров. Когда же характер деятельности викингов за пределами Скандинавии изменился, когда появились полупрофессиональные армии, вперед выдвинулись другие задачи, состоявшие в том, чтобы удержать завоеванные земли. Так, уже в 876 году предводители войска викингов скрепляют мирное соглашение с Альфредом клятвой на священном кольце в качестве условия их правления в Нортумбрии, чего прежде никогда и никому не удавалось от них добиться. Сочетание передававшихся из поколения в поколение традиций мореходов с передовыми приемами навигаторского дела, отвага и искусство моряков позволяли скандинавам угрожать любой части Европы, где бы хватило воды под килями не требовавшим большой глубины фарватера легким и вертким скандинавским кораблям.

В эпоху викингов обычно морские сражения происходили в непосредственной близости от берегов, причем порой на ход и развитие морского сражения влиял рельеф прилегавшей к участку боя местности. Так, например, в 896 году три корабля викингов попались в ловушку и подверглись уничтожению силами флота короля Альфреда на показавшейся им удобной стоянке у Гемпшира. В целом можно сказать, что должным образом подготовленные и снаряженные воины, защищавшие свои земли, вполне могли противостоять скандинавам, зачастую используя их же хитрости и уловки. Так как основной силой войска викингов была пехота, скандинавы прилагали немало труда для того, чтобы сделать морское столкновение максимально похожим на сухопутное сражение. Для этого викинги выстраивали свои флотилии в линии или даже в клинья, связывая корабли веревками с одной, а иногда и с двух сторон планширь к планширю так, чтобы образовывалась единая боевая система– если угодно, платформа. Самые крупные корабли викингов с наилучшими командами обычно располагались на среднем участке строя, при этом командирский драккар находился в самом центре, поскольку – что естественно – он имел, как правило, самый большой размер и соответственно самую многочисленную команду. Торговые скандинавские корабли с их более высокими бортами обычно дислоцировались на флангах строя. В дополнение к основной боевой формации из связанных воедино кораблей в морском сражении действовали размещенные на флангах или в тылу отдельные корабли, задача которых состояла в исполнении роли застрельщиков и связывании боем также отдельных кораблей противника; в атаках на вражескую платформу, если она наличествовала и если требовалось, а также в преследовании обращенного в бегство неприятеля. Паруса в бою спускались и передвижения осуществлялись только на веслах, а потому утрата весел при столкновении серьезным образом снижала боеспособность кораблей. Тем не менее классический маневр «дикплюс» (diekplus), производившийся для срезания ряда весел вражеского судна носом атакующего драккара, по всей видимости, не являлся особо важной целью, как не был в ходу и намеренный таран. Основной боевой прием на море заключался попросту в сближении с вражеским кораблем с последующим абордажным боем между командами. Естественно, говорить о каком-либо регулярном строе во время абордажной схватки на палубе не приходится. Требовалось попросту истребить противника (это называлось «очистить корабль») – как раз тот случай, когда все решала исключительно индивидуальная выучка скандинавских бойцов. Взяв на абордаж и очистив от врага неприятельский корабль, его нередко – особенно если он находился на краю фланга платформы – отсекали от строя, после чего атаковали другой корабль. На единые формации, или платформы, старались обрушиться всей наличествующей массой. В моменты сближения перед абордажем противники обстреливали друг друга стрелами, на более близкой дистанции метали дротики, метательные копья, колья с обитыми железом концами, топоры и камни, выпущенные из пращи, а иногда и кинутые просто рукой, по каковой причине каждого гребца обычно прикрывал щитом его товарищ, не сидевший в тот момент на веслах. На самой последней стадии перед абордажным боем щиты держали над головой «так плотно, что они прикрывали воинов полностью, не оставляя ни одной части тела открытой». На некоторых кораблях помещался дополнительный запас камней и прочих метательных снарядов. Камни особенно часто упоминаются в

описаниях морских битв викингов, и совершенно ясно, что они являлись предпочтительным оружием на близкой дистанции. Самые крупные камни сбрасывались с высоких судов на палубы вражеских кораблей, оказавшихся у борта (старались кинуть так, чтобы камень пробил не только палубу, но и днище или хотя бы зашиб парочку вражеских воинов).

В ходе рейдов викинги предпочитали вытаскивать свои корабли на небольшой островок или на полуостров в излучине реки, насыпая вал или даже ставя палисад, который бы прикрывал любые подступы к стоянке с суши. Получавшиеся в результате полевые укрепления оборонял небольшой гарнизон, поскольку викинги всегда особенно заботились о том, чтобы сохранить в целости линии коммуникаций и обеспечить себе гарантированную возможность отхода. Пренебрежение таковой необходимостью могло повлечь за собой не только тяжелые потери, но и привести к полному поражению. Подобные лагеря годились и для обороны перед лицом превосходящих сил неприятеля: последнему редко доводилось овладеть ими успешным штурмом, в случае же попытки взять викингов измором в периоды вынужденного бездействия осаждающие обычно начинали разбегаться.

Как уже говорилось выше, в эпоху викингов основной силой скандинавского войска была пехота. Правда, надо уточнить, что в основном пехота викингов во время набегов предпочитала передвигаться по суше не пешим маршем, а верхом на конях, захваченных на вражеской территории. Такая «конная пехота» давала сухопутному войску викингов дополнительное преимущество – мобильность. Поэтому, как только викинги высаживались на вражеский берег, они первым делом захватывали коней, для того чтобы иметь возможность быстро передвигаться, а наткнувшись на неприятеля, «конная пехота» викингов спешивалась и сражалась в традиционном пешем строю. Сколь бы ни был высок уровень индивидуальной ратной выучки викингов, он никогда не противопоставлялся ими умению слаженно действовать в упорядоченных боевых построениях. В полевых сражениях наиболее часто викинги применяли «фюлькинг» – колонна воинов в виде клина, острие и бока которого прикрывала щетина копий и стена плотно сомкнутых щитов. «Стена щитов» называлась у викингов «skjoldborg». Считается, что вначале викинги держали щиты так, чтобы те перекрывали друг друга, что позволяло лучше отразить первый бросок неприятеля, после чего стена из щитов автоматически распадалась, предоставляя пространство для поединков дерущимся. На вершине клина «фюлькинга», который использовался викингами для ведения боя на сравнительно небольших пространствах, стоял вождь и лучшие скандинавские воины. Лучники и пращники располагались по флангам или в центре строя (в эпоху викингов вооруженные метательным оружием люди, хотя и редко решавшие исход битвы, всегда – или почти всегда – присутствовали на полях сражений). Исходя из обстоятельств боя, «фюлькинг» мог разворачиваться во фронтальную линию либо, напротив, замыкать стену щитов, образуя оборонительный круг. Последние, впрочем, представляли собой вполне самостоятельные боевые порядки. Иногда викинги могли образовать два или более «фюлькинга». Примером могут служить битвы при Ашдауне и Миртуне, произошедшие в 871 году, а также сражение при Корбридже 918 года (где один из созданных викингами отрядов держался в резерве на тщательно замаскированной позиции). Несколько отрядов викингов иногда строились так, чтобы оказывать друг другу взаимную поддержку, располагаясь с таким расчетом, чтобы в нужный момент перейти в неожиданную контратаку. В бою викинги умело использовали преимущества рельефа местности, который по возможности в зависимости от боевой ситуации улучшали, возводя различные искусственные препятствия, превращая тем самым свою позицию в хорошее оборонительное укрепление. Так, например, готовясь к сражению против тяжеловооруженной конницы франков, викинги рыли рвы или занимали позиции, недоступные для конных воинов. В целом, конечно, викинги не любили сражаться против тяжеловооруженной конницы, предпочитая отойти и, улучив удобный момент, неожиданно атаковать расслабившегося противника, что обычно приводило к разгрому последнего. Примерно так могло бы закончиться сражение, произошедшее в 881 году на севере Франции при Сокурте. В этом сражении войску викингов противостояла тяжеловооруженная конница франков (считавшаяся в ту пору лучшей в Западной Европе), которая после первой удачной атаки, вместо того чтобы окончательно добить врага, расстроила свои ряды, кинувшись грабить побежденного, как казалось, противника, тем самым позволив викингам прийти в себя и перейти в контрнаступление, которое чуть не сокрушило конницу франков. Лишь повторная атака сплоченного строя конницы франков позволила остановить натиск викингов, которые, неся тяжелые потери, были вынуждены отступить (по некоторым данным, викинги потеряли убитыми в этом бою около 8 тыс. чел.). От полного разгрома викингов спасла жесткая дисциплина, благодаря которой их поредевший строй отступал, сохраняя полный порядок. Помимо столкновений с франкской конницей викингам часто приходилось иметь дело и с конницей Византии – примером может служить битва, произошедшая при Силистрии в 972 году. Для борьбы с тяжеловооруженной конницей противника пешее построение викингов строилось следующим образом: воины строились фалангой (если было мало воинов, то построение было в форме полукруга или круга). Все воины стояли, сомкнув ряды. Воины первого ряда упирали тыльную часть древка копья в землю, чтобы острие наконечника копья нацеливалось в грудь вражеского всадника, тем временем как воины второго ряда нацеливали свои копья непосредственно на боевых коней. Кстати, несмотря на общепризнанный факт, что викинги сражались в основном пешими, иногда они выставляли в поле вместе с пехотой и конницу. Примером могут служить битва, произошедшая в 968 году в Ирландии при Салкойте, и сражение под Монфоконом во Франции 888 года, в описании которого хронист Аббо из Флери отмечал крупный отряд конных викингов, сражавшихся отдельно от пехоты. Однако традиционно викинги применяли коней преимущественно для повышения мобильности в ходе грабительских рейдов. Скандинавы либо собирали лошадей в местности поблизости от лагеря, либо разживались ими у разгромленного в бою врага, о чем рассказывает и «Англосаксонская летопись», повествуя о событиях 999 и 1010 гг. В 866 году отряд викингов обосновался в Восточной Англии, добыл коней и смог быстро добраться посуху до Йорка. Нет сомнения, что лошади, которых они привезли в Англию из Франции в 885 и в 892 гг., были военными трофеями, захваченными у побежденных франкских армий. В результате удачного снятия осады с Рочестера в 885 году викингам пришлось бросить коней. Возможно, именно утрата мобильности на суше в Англии вынудила захватчиков вскоре убраться на континент.

У предводителей викингов были свои боевые знамена (в «Фульдских анналах» знамена викингов описываются как «устрашающие знамена»), на которых чаще всего изображался ворон – птица Одина. Треугольное знамя с изображением ворона викинги поднимали во время набегов, чтобы вселить ужас в противника. Ворон рассматривался как один из «символов войны», как носитель смерти (птица, клюющая трупы). Значение знамени «Ворона» (в «Англосаксонской летописи» говорится об отбитом у викингов еще в 878 году знамени, называемом «Reafan», что означало – «Ворон») для скандинавов было во многом тотемным. Под знаменем с изображением ворона сражался в битве при Стамфорд-Бридже норвежский король Харальд Суровый. Под таким же знаменем в 1016 году в битве при Аингдоне сражались воины Кнута Великого (знамя было сделано из белого шелка, на котором был выткан черный ворон). Если знамя не висело безжизненно, а развевалось на ветру, будто ворон расправлял крылья, это, как считалось, предвещало верную победу викингам. Знамени придавалось большое значение, оно отмечало местонахождение полководца на поле боя и указывало направление атаки. У викингов знаменосцами ставили особенно сильных, мужественных и верных воинов (саги нередко упоминают имена знаменосцев), их старались беречь во время битвы. Но это не всегда удавалось. Так, например, в соответствии с «Оркнейской сагой», мать Сигурда (предположительно была колдуньей), которая соткала для сына знамя с изображением ворона, предупредила его: «Знамя принесет победу его обладателю, но смерть его знаменосцу». Действительно, первый знаменосец Сигурда был убит в самом начале боя, «второй, поднявший знамя, тоже был мгновенно убит; так Сигурд потерял троих знаменосцев, но выиграл битву». Несколько лет спустя это знамя сопровождало Сигурда в сражении при Клонтарфе. В «Саге о Ньяле» рассказывается, как Кертяльфад, приемный сын ирландского короля Брайана Бору, «прорвался сквозь воинские ряды Сигурда прямо к знамени и убил знаменосца. Ярл приказал кому-нибудь из своих воинов поднять знамя, и сражение возобновилось с новой силой. Кертяльфад тут же поверг нового знаменосца и всех, кто был рядом с ним. Сигурд предложил Тростейну Холлссону поднять знамя, и тот чуть было не взял его, когда Аманди Белый остановил воина: «Не трогай знамя, все, кто несет его, погибают». «Храфн Красный, ты возьмешь знамя», – сказал ярл. «Держи сам своего дьявола», – был ответ. «Нищий должен сам нести свой узелок», – произнес Сигурд и, сняв знамя с древка, обернул его вокруг себя под одеждой. Чуть позже Аманди Белый был убит, а затем пал и сам ярл, насквозь пронзенный копьем». Изображения знамен эпохи викингов можно увидеть на вышивке из Байё (конец XI века), на скандинавских рунических камнях с острова Готланд и на некоторых монетах скандинавских конунгов.

В военной практике викингов на суше чрезвычайно важную роль играли долговременные полевые укрепления. Наиболее полное представление о фортификационном искусстве северян дают сохранившиеся на территории Дании остатки «круглых крепостей» (Аггерсборг, Ноннеберг, Оденсе, Треллеборг, Фюркат), отстроенных по образцу и подобию лагерей викингов во второй половине X века. Все они обнесены правильной кольцевой формы рвом и валом с четырьмя воротными проемами. В насыпи уложены деревянные решетчатые конструкции, а внутренний склон укреплял от осыпания глухой заборчик. По гребню вала проходили набранная из вертикально установленных бревен или плах невысокая зубчатая стена и боевая площадка с деревянным настилом. Пространство внутри вала двумя связующими противоположные ворота проездами делилось на равные сектора, в которых размещались кварталы из составленных четырехугольником жилых помещений. Ширина вала датских «круглых крепостей» в основании достигала 17 метров, высота – до 7 метров. Внутренний диаметр большинства составлял 115–130 метров, что позволяло разместить 1–1,5 тысячи воинов (т. е. команды 17–25 кораблей). Конечно, там, где викинги не намеревались задерживаться надолго, подобные лагеря, разумеется, сооружались без архитектурных излишеств. Внутривальные конструкции отсутствовали, зубчатую стену заменял простой частокол, а жилые строения – палатки и землянки.

Проблема снабжения войска викингов решалась весьма просто. Если они не запасали всего необходимого для экспедиции перед ее началом на родной земле, воины вполне могли «прокормиться с земли», занимаясь грабежом, выбивая провизию из местных властных структур или расселяясь на территории, в которой действовали. В качестве военных баз для своих вторжений викинги использовали острова, крепости, укрепленные города и каменные церкви. Долгие осады бывали нечасто, но если таковые имели место, то викинги использовали осадные машины, производили подкопы, в общем, воевали по всем правилам осадной войны. Но больше всего викинги любили во время нападений и обороны прибегать к различным военным хитростям. Мобильность и изобретательность викингов поражали их западноевропейских противников, правители которых старались заполучить в свою армию таких воинов.

В военной практике викингов на суше чрезвычайно важную роль играли долговременные полевые фортификации. Благодаря наличию немалого количества различных укреплений, которые возводились в Скандинавии или перестраивались из старых укреплений, викинги имели большой опыт в фортификационном деле и, находясь в чужих землях, прекрасно разбирались в имевшихся там оборонительных сооружениях. Это проявлялось и при штурме вражеских укреплений, и в способности организовать оборону в полевых условиях, равно как и в умении подобрать защитные сооружения для зимнего постоя или постоянной военной базы. Многие скандинавские фортификации представляли собой сложные инженерные сооружения, однако отнюдь не все они были сугубо скандинавского происхождения. Некоторые из них, несомненно, были построены не без влияния иноземных фортификаций. Если не считать знаменитый вал «Даневирке» (дат. Dannevirke, древнеисл. Danavirki, нем. Danewerk – «Датский вал»), построенный в 808 году по приказу датского конунга Годфреда, который вел войны против Карла Великого, мы не встречаем больше никаких письменных сведений о том, кто именно возводил укрепления в Скандинавии в эпоху викингов, откуда поступала рабочая сила и строительные материалы. Исследователи полагают, что в эпоху викингов в Скандинавии фортификации возводились на основе общественной повинности, связанной с обороной страны или, возможно, периодически воинская повинность сменялась обязанностью участвовать в строительстве фортификаций и поставке материалов для их строительства. Также считается, что большинство крупных фортификаций было построено по инициативе конунгов Швеции, Дании и Норвегии, пресекавших разбой викингов в пределах своей страны, но направлявших, а нередко и возглавлявших походы викингов на соседние государства, придавая этим набегам совершенно иной, более организованный характер. В целом можно сказать, что уже к середине X века для скандинавского воина старая традиция отправляться в набеги в составе сколоченной накануне предприятия малочисленной ватаги утрачивала привлекательность и даже жизнеспособность, поскольку жители Западной Европы научились к тому времени возводить многочисленные оборонительные сооружения, позволяющие их защитникам успешно отражать нападения небольших по численности ватаг викингов. Данные фортификации можно было захватить только усилиями большой армии. А вот незащищенные торговые центры в самой Скандинавии с наличием в них немалого количества товаров становились все более притягательными для грабежей. Поэтому в трех крупнейших скандинавских торговых поселениях Хедебю, Рибе и Бирке были возведены защитные валы наподобие зарубежных. Что касается Хедебю и Рибе, то в возведении укреплений здесь могла сыграть свою роль еще и конфронтация между данами и германцами. Орхус, вероятно, сразу возник как крепость, а вокруг Хедебю постепенно была создана сложная оборонительная система, связанная с валом «Даневирке». Кстати, для своего времени Хедебю был построен очень основательно и отличался четкостью планировки. С севера, запада и юга его окружал полукруглый вал длиной 1300 м. С востока естественной границей служило море – город стоял в бухте Хедебю Hoop, вход в которую из фьорда Шлее преграждали (и, соответственно, охраняли) обширные мели. Изначально город защищал небольшой высоты земляной вал, с частоколом и рвом; но в X веке на его месте был возведен широкий высотой 9, а в некоторых местах 10–11 метров земляной вал с деревянными укреплениями и глубоким рвом с водой. Еще одним валом, построенным несколько позднее, этот вал был соединен с валом «Даневирке». Далее вал Хедебю несколько раз укреплялся и был снабжен еще одним передним валом и системой рвов на юге. Таким образом, со временем Хедебю превратился в сильно укрепленную крепость. Двое ворот вели в город с севера и с юга, третьи располагались в западной части стены, там, где ее пересекала река, которая несла свои воды через город, вдоль укрепленных сваями берегов, к фьорду. Ворота, предназначавшиеся для пеших путников, всадников и повозок, представляли собой проходы в стене, на входе примерно в два метра шириной и суживающиеся к концу. Стены и потолок туннелей были из бревен, а пол вымощен камнем, чтобы всадникам и повозкам легче было там проезжать. Как установили археологи, в период своего расцвета – в X веке – Хедебю занимал площадь около 24 га (в IX веке она была значительно меньше – 5 га). Повсюду между валом и морем теснились дома; пустое пространство оставалось только вокруг «кладбищ», вдоль реки и на узкой и плоской прибрежной полосе, где причаливали корабли и лодки. Там, судя по некоторым находкам, имелись сходни для строительства и починки кораблей: ремесло корабелов явно пользовалось почетом в городе торговцев и мореходов. Крепкий деревянный мол начинался неподалеку от северного края стены: эта 150-метровая дуга рассекала воды Хедебю Hoop примерно в направлении на юго-восток. Мол служил защитой от приливов и использовался в качестве пристани. Раскопки в Хедебю ведутся недавно, но уже сейчас исследователи сходятся на том, что это был красивый, удобный и хорошо защищенный город; хотя, конечно, скандинавский торговый центр, который развивался и застраивался постепенно, едва ли может соперничать совершенством архитектуры со скандинавскими военными фортификациями – Фюркатом, Треллеборгом или Аггерсборгом. Говоря о фортификациях Бирки, можно сказать, что неведомые строители Бирки на острове Бьёркё в озере Меларен хорошо позаботились о том, чтобы в город легко могли добраться друзья и не могли попасть враги. Прежде чем пристать к острову, корабль должен был пройти около пятидесяти километров по лабиринту островков и шхер восточнее Стокгольма, а потом еще тридцать по глади усеянного островами озера. Определить точную дату основания Бирки не представляется возможным, но она уже существовала и была хорошо известна во времена Ансгара, в 830-850-х гг. Первоначально укреплений вокруг города не было, но со временем со стороны берега насыпали земляной вал, семнадцатиметровый отрезок которого, около 20 метров в высоту и от 6 до 12 метров шириной, сохранился до сих пор. Он тянется вдоль невысокой гряды холмов к востоку от города: по верху вала, очевидно, стоял частокол, в многочисленных промежутках, ныне пустых, – деревянные башни. Сохранившийся участок стены был возведен, судя по всему, около 925 года. Поблизости от города располагается небольшой холм, на котором стояла крепость; со стороны суши ее защищала земляная насыпь, укрепленная камнями, а со стороны моря – отвесный тридцатиметровый обрыв. В плане крепость представляла собой овал, в насыпи имелось трое ворот. На участке между крепостью, городом и берегом озера когда-то зажигали сигнальный огонь, но со временем это возвышение сровняли с землей, а на его месте построили дома для гарнизона. Застройка была очень тесной, однако сразу за валом оставалась пустая полоса – разумная мера предосторожности на тот случай, если враги вздумают поджечь город. Среди домов большую часть составляли «мазанки», но встречались и постройки, которые раскопавший их Хольгер Арбман назвал «блокгаузами»: сооружения из толстых вертикальных бревен, промежутки между которыми заткнуты глиной и мхом. То, что на участке между городом и крепостью найдено во множестве оружие и не встречаются женские украшения, указывает, что основная часть гарнизона жила там, но «блокгаузы», судя по всему, были построены полукругом между городом и городским валом. Также к эпохе викингов относится вал Вестер близ Павикена на Готланде. Обращенные к суше скандинавские городские валы имели полукруглую форму. В Хедебю, как, вероятно, и в Бирке, территория гавани, где не было валов, защищалась свайными сооружениями в воде. Предполагают, что нечто подобное могло быть и в Орхусе. Но здесь следы такого рода сооружений могли быть скрыты или уничтожены при постройке современной гавани. На сооружение вала, как правило, шла земля, вынутая при рытье внешнего рва, а также, возможно, камни, облицованные дерном или деревом. По верху валов обычно шел деревянный частокол. Также на валах могли располагаться деревянные башни. Конечно, и в Хедебю, и в Бирке еще до возведения валов существовали способы защиты поселения от нападения неприятеля. Эти торговые поселения были защищены естественными холмами, расположенными непосредственно за чертой города. Близ Хедебю находился холм Хохбург, а близ Бирки – Борг. На этих холмах укрывались жители поселков со своим скотом и имуществом, которое можно было унести с собой во время нападения неприятеля (в «Жизнеописании Ансгария» рассказывается, что население Бирки укрывалось на холме во время вражеского нападения в IX веке; город был тогда захвачен, а его военный гарнизон (если таковой существовал) также укрывался на Борге).

Другие укрепления при скандинавских торговых центрах нам пока неизвестны, поскольку не установлено, относится ли вал в Лэддер-чёпинге, в Сюне, к эпохе викингов. Разумеется, в других местах Скандинавии население также нуждалось в убежищах в периоды междоусобиц, и там, где рельеф местности не создавал естественных укрытий, скорее всего, сооружались некие фортификации, предназначенные для спасения местного населения. Письменные источники сообщают, что скандинавская береговая охрана всегда была начеку, и при возникновении опасности посылалась весть об угрозе нападения с помощью костров, разжигаемых на высоких точках рельефа, откуда можно было увидеть огонь и дым с большого расстояния, и население знало, что пришло время укрыться на холме или в крепости. Кстати, в качестве убежищ население Скандинавии нередко использовало и древние фортификации, которые при необходимости восстанавливались или перестраивались, а викинги в походах использовали в чужих землях в качестве укрепленных пунктов уже имевшиеся там оборонительные сооружения. Одним из самых больших укрепленных убежищ, которое использовалось в Скандинавии в эпоху викингов, является расположенный на восточной стороне острова Готланд, в глубине суши Торсбург, который находится на скалистом плато и занимает площадь 112,5 га. Там, где не было естественной преграды, плато окружала каменная стена протяженностью примерно 2 км. Постоянного населения в Торсбурге не было. С помощью естественнонаучных методов датирования установлено, что Торсбург был возведен в период позднеримского железного века, то есть за много веков до эпохи викингов. Незадолго до эпохи викингов это укрепление было перестроено и снова стало использоваться по назначению. Функция этого укрепленного участка не установлена, но ясно, что здесь было достаточно места для того, чтобы в нем могло укрыться все население Готланда со скотом и кормом для него (это было определено посредством подсчета количества обитателей Готланда в тот период). Если двигаться достаточно быстро, то до Торсбурга можно было добраться за один день с любой точки острова Готланд. А сторожевой пост мог своевременно сообщить о приближении неприятеля со стороны моря. С моря укрепление было почти недоступно, и здесь можно было выдержать примерно двухнедельную осаду, а при достаточном числе воинов в гарнизоне можно было также совершать тактические вылазки, нападая на неприятеля. Помимо Торсбурга на Готланде имеется и другая большая крепость, Бульверкет, расположенная посреди самого большого озера на острове, Тингстеде. Это четырехугольное деревянное сооружение на сваях площадью 170x170 м с открытым пространством в центре. Оно относится к позднему периоду эпохи викингов. Нам неизвестно, построено ли оно жителями Готланда (хотя на это, казалось бы, указывают как местонахождение, так и конструкция сооружения) или людьми, прибывшими сюда из-за моря. Во всяком случае, это самое уникальное оборонительное сооружение, обнаруженное в Скандинавии до настоящего времени. На другом острове, расположенном несколько южнее, продолговатом, узком и пологом острове Эланд в Балтийском море, также была раскопана крепость, функционировавшая в поздний период эпохи викингов. Так же, как Торсбург, Экеторп относится к позднеримскому периоду железного века, то есть приблизительно к 300-400-м годам нашей эры. Около 400 года она была расширена и укреплена, а затем в течение трех веков являлась постоянным поселением. После этого Экеторп, вероятно, использовался периодически, но был заброшен около 1000 года, когда на этом месте возникло поселение. Древняя кольцевая стена позднее была восстановлена и защищена наружной стеной. Строительным материалом, как и прежде, послужил легко поддающийся обработке местный известняк, уложенный без связующего раствора. Стены образовывали круг, причем внутренняя стена окружала площадь диаметром приблизительно в 80 метров. За исключением пространства посредине, крепость была тесно застроена продолговатыми радиально расположенными домами, предназначенными для обитания людей и содержания скота. Эта третья и последняя фаза существования Экеторпа продлилась до 1200-х годов, и, вероятно, здесь находился военный гарнизон. Во всяком случае, это не было только местом убежища. Причиной для возведения подобной крепости могла быть сложившаяся к тому времени ситуация в районе Балтийского моря, связанная с морскими грабежами и нападениями славянских племен, а также с нестабильностью и смутой в самой Дании, особенно после смерти датского короля Хардекнуда в 1042 году. Возможно, на Эланде были и другие крепости такого типа, поскольку природных мест для укрытия от неприятеля здесь было не так уж много, а находки показывают, что несколько большая крепость Гроборг, которая была перестроена в Средние века, использовалась уже в эпоху викингов.

Кстати, из-за того что во многих местах Скандинавии риск нападения с моря был достаточно высок, местным жителям часто приходилось возводить особые сооружения, чтобы защитить местность от внезапной высадки врага на берег. Так, выше уже упоминалось о заграждениях из рядов свай перед гаванями Хедебю и Бирки. Подобные преграды обычно возводились в бухтах и фьордах. Они могли быть самыми разными, но главной задачей их всех было преградить доступ с моря к отдельному поселению или к целому району с помощью вбитых свай, камней или даже затопленных кораблей (как, например, пять кораблей, обнаруженных в Скульделеве). И лишь посвященные могли отыскать узкий проход через эти заграждения. Разумеется, подобные водные заграждения имелись и за пределами Скандинавии. Так, например, часто делались попытки преградить проникновение викингов по европейским рекам с помощью каких-либо преград. В Южной Скандинавии были исследованы некоторые заграждения, в том числе построенные в эпоху викингов и относящиеся к 1000–1100 гг., когда, как уже отмечалось, времена здесь были неспокойные. Часто сооружения достигали очень больших размеров. Для их строительства требовались значительные средства, а также ресурсы в виде строительных материалов и рабочей силы. Адам Бременский сообщает, что такие сооружения не всегда были безопасными для местного населения. «В этом месте расположена бухта того моря, которое называют Балтийским или Варварским. Она обращена на север и образует гавань, полезную для варварских народов, живущих в районе этого моря. Но она крайне опасна для тех, кто не поостережется или кто незнаком с особенностями этого места. Жители Бирки часто подвергаются нападениям морских разбойников, которых тут несметно много, и когда они не могут защититься от них силой оружия, то им приходится прибегать к хитроумным выдумкам. Они преграждают вход в морскую бухту, куда часто наведываются разбойники, на расстоянии 100 или более стадий (один стадий равен примерно 200 м), а то и больше нагромождениями камней, скрытых под водой, и тем самым проход через бухту становится равно опасен как для морских разбойников, так и для них самих».

В эпоху викингов одним из самых больших оборонительных сооружений в Северной Европе являлся знаменитый вал «Даневирке» (Danevirke – буквально «дело датчан»), который ограждал южную границу Дании. Причинами создания этого оборонительного вала были условия рельефа, близость границы и конфликты с народами и государствами, находившимися южнее. Вал «Даневирке», заложенный еще в VIII веке, усиленный в начале IX века и реконструированный в 955–968 годах (по дендродатам), и круглые «королевские крепости» (о которых подробно расскажем позже) образовали единую оборонительную систему, завершившую важный этап государственного строительства, когда при конунге Харальде Синезубом Дания обретает статус раннефеодального христианского государства. Детальное изучение вала «Даневирке» позволяет соотнести этапы строительства этого грандиозного фортификационного сооружения с этапами формирования Датского государства с середины VIII до начала XIII века и определить место и значение в этом процессе собственно «эпохи викингов», заполняющих эту эпоху событий и действующих лиц, прежде всего датских конунгов IX–XI веков. Вал «Даневирке», общей протяженностью около 12 км с востока на запад, был сооружен в несколько приемов в самой узкой, южной части полуострова Ютландия, образующего «ютландский засов» между Северным и Балтийским морями, там, где с востока в побережье Ютладского полуострова глубоко врезается узкий фьорд Шлей, а с запада– залив реки Эйдер; примерно 40-километровая полоса суши между заливами с востока и запада сокращается еще в три раза долинами рек Треене и ее притока Рейдер, входящими в речную систему Эйдера (Eid – «перешеек, волок»). По моренному гребню посреди перешейка с юга на север проходил «Ратный путь», главная государственная магистраль средневековой Дании («Ратный путь» проходит через ворота в валу «Даневирке» близ Хедебю). Столь же важное значение имел волок с востока на запад, из Шлей (от залива Heddebyer Noor) до бассейна Эйдера, по крайней мере, до долины р. Рейдер. В целом можно сказать, что вал «Даневирке», все участки которого в сумме имеют длину около 30 км, является эффективной преградой доступа в страну, поскольку дальше на востоке на пути появляются естественные препятствия в виде рек и широких топких речных долин. Обширная территория площадью до 20 кв. километров от крепостного вала до пограничной реки Эйдер покрыта безлюдными лесными массивами. К югу отсюда жили саксы, к западу– фризы, а к востоку– славяне. Археологические раскопки дали много свидетельств внешнего вида вала «Даневирке», а с помощью дендрохронологического анализа теперь можно точно датировать время строительства некоторых его участков. Письменные источники сообщают сведения о причинах возведения этого оборонительного комплекса, отражающих политическую ситуацию того времени. Три больших участка вала возводились один за другим и сохранялись в течение более или менее длительного времени. Однако сложная история вала «Даневирке» все еще находится в процессе изучения и постоянно пересматривается. На сегодняшний день считается, что первоначальный вал «Даневирке» соединял Готторпский залив фьорда Шлей с изолированной озерной оконечностью фьорда (озеро Даневирке) и долину Рейдера пятикилометровой насыпью, сооруженной, судя по дендродатам, в 737 году. Вал достигал высоты 2 м при ширине до 10 м с бермой шириной 2 м и рвом глубиной 1,5 м. С внешней стороны вал был укреплен деревянной обшивкой из стоек и забранных в них плах, над нею поднималась деревянная защитная стена высотою около 1 м, увеличивая общую высоту фронта обороны до 3 м (от уровня бермы). Общей протяженностью свыше 6,5 км (5 км от озера до речной долины Рейдера), вал обеспечивал контроль над перекрестком сухопутных трасс (Ратного пути и волока), а следовательно, и над соединенными вдоль него водными коммуникациями. Там, где вал проходил через участки с влажной почвой, возводился специальный фундамент для его укрепления, а через болотистую местность прокладывалась гать, дававшая проход вдоль оборонительной линии. Там же, где почва была твердой и сухой, выкапывался предвальный ров. Ни один из имеющихся письменных источников ничего не говорит о военно-политической ситуации, обусловившей возведение этого грандиозного оборонительного сооружения, включавшего еще один ответвленный участок, Восточный вал. Известно, однако, что приблизительно в это время данами правил надменный король по имени Онгендус, который решительно отверг предложение быть окрещенным прибывшим из Франции миссионером по имени Виллиброрд (умер в 739 году). Поскольку наличие пограничного вала подобных размеров предполагает существование верховной власти, то строительство могло осуществляться под руководством Онгендуса, и вал «Даневирке» мог быть сооружен для того, чтобы обороняться против саксов или славян. Вместе с тем не исключено, что вал был возведен из-за политической напряженности, приведшей к военному походу против саксов в 738 году, предпринятому могущественным повелителем франков Карлом Мартеллом. В конце VIII века Франкская империя усилила натиск на Саксонию и Фризию, граничившие с Данией и связанные с ней торговыми интересами, а возможно, и родственными узами. Дания все больше вовлекалась в отношения с империей, что и нашло отражение на страницах франкских анналов. Из них мы узнаем, что датский король (rex Northamanniae) по имени Сигифрид в 777 и 782 годах дал убежище саксонцам во главе с их вождем Видукиндом, но неясно, что понимает хронист под названием Нордмандия. Лишь на рубеже VIII–IX веков первые прямые столкновения с данами заставили франкских хронистов начать более подробно описывать северных соседей. Сигифрид умер около 800 г., и вскоре появилось сообщение о новом короле Южной Дании – Годфреде. Как и раньше, все сообщения о нем связаны с его деятельностью, направленной против империи франков. В 804 году Годфред собрал войско и флот в Слиесторпе (так назывался в латиноязычных источниках Хедебю), на границе с Саксонией; немного южнее, за Эльбой, стояли войска Карла Великого. Противники вели переговоры, результат которых неизвестен, но, вероятно, прямое столкновение было предотвращено. Более активно действовал Годфред в 808 году Он напал на землю ободритов, заключивших союз с Карлом Великим, и опустошил ее так, что ободриты вынуждены были просить его о мире и обещать ему дань. Во время похода Годфред стер с лица земли один из важнейших центров западнобалтийской торговли Рёрик (Мекленбург или Старый Любек в устье р. Траве) и вывез из него ремесленников и купцов в Хедебю, положение которого благодаря этому упрочилось. Сразу же после похода, согласно «Анналам королевства франков», он построил в 808 году укрепления на границе с саксами по северному берегу р. Эйдер: оборонительный вал «от западного океана до восточного залива, ведущего в Балтийское море», с одними воротами, чтобы пропускать всадников и повозки. Это сообщение, бесспорно, относится к той части вала «Даневирке», которая соединила его с также построенными при Годфреде укреплениями Хедебю. Вскоре после этого, по повелению Карла Великого, к северу от Элбена была построена крепость, а славянское племя ободритов возвело крепость в Старом Любеке. Что касается пограничных стычек с заключением разных союзов, то они продолжались еще несколько лет. Таким образом, вал датского конунга Годфреда, готовившегося в начале 800-х годов (до 810 г.) к войне с франками Карла Великого, явился звеном в сложном переплетении политических противоречий, но пока что нам неизвестно, о каком участке вала «Даневирке» идет речь. Ни один из участков вала или этапов его строительства, относящихся к этому времени, на сегодняшний день еще не датирован. Возможно, строительство на самом деле было всего лишь восстановлением прежнего вала, существовавшего с 737 года. Не исключено, что речь идет о так называемой «стене боевых камней». А возможно, имеется в виду вал «Ковирке» (Korte Kovirke), который является лишь этапом в строительстве и возраст которого не установлен. Вал «Ковирке» – это самая южная из фортификаций, 6,5-километровая насыпь, соединившая южную оконечность фьорда Шлей (т. н. «Соленая вода», Selke noor) с началом долины Рейдера (в нескольких сотнях метров от основной насыпи «Главного вала» начальной фазы). Конструктивно вал «Ковирке», проходивший южнее Хедебю, представлял собою усиленный вариант первоначального «Даневирке», правда, с резко заглубленным, остроугольным в сечении рвом глубиною до 3 м. В целом можно сказать, что вал «Ковирке», максимально продвинутый на юг, означал установление полного контроля датчан над «ютландским засовом» между Северным морем и Балтикой, а следовательно, и торговлей фризского Дорестада и Хедебю. Карл Великий противопоставил этой датской экспансии новую крепость франков Эзесфельд у Итценхоэ (809 г.), известны боевые столкновения франков с датчанами в815и817 гг.

Средняя часть вала «Даневирке» протяженностью в 14 км завершает оформление фортификации «Датского вала». Она соединила «Полукруглый вал» Хедебю более чем трехкилометровым «Связующим валом» (Forbindendesvolden) с озером Даневирке. Одновременно был обновлен «Главный вал» (Hovedvolden), достигший сначала ширины 13 м при высоте 3 м, а при последующих перестройках – ширины 20 (30) м и высоты 4 (6) м. Деревянный палисад проходил по гребню этого мощного вала, берма шириною до 6 м отделяла сравнительно неглубокий ров. Составной частью «Главного вала» становится крепость Тюраборг (названная в честь матери конунга Харальда I Синезубого Гормссона Тюры) близ восточного торца насыпи вала над озером; дополнительный двойной вал служил дамбой и защитой обоих озерных берегов, обеспечивая контроль над подходом к крепости с воды, собственно крепостные валы защищали прямоугольную площадку 20x60 м. Продолжением «Главного вала» стал «Кривой вал» (Krumvolden), протяженностью около 5 км, постепенно переходивший в дамбу долины Рейдера. Возведение самого начального этапа «Связующего вала» дендрохронологическим анализом датируется примерно 968 годом. Именно в это время, то есть в период правления в Дании конунга Харальда I Синезубого Гормссона, была, вероятно, возведена преобладающая часть этого ответвления вала. Письменные источники свидетельствуют о распрях данов с королевством германцев как раз в это время, и, видимо, здесь кроется причина возведения столь грандиозного пограничного оборонительного вала. Однако открытое столкновение произошло лишь в 974 году, и, несмотря на то что датский конунг Харальд Гормссон, будучи одновременно конунгом Норвегии, получил в помощь войско Ярла Хокона из Трённелага, вал «Даневирке» не устоял. На пограничной территории утвердилось войско германцев, но затем эта земля была вновь отвоевана у них в 983 году, несомненно, при участии воинов из недавно возведенной конунгом Харальдом Гормссоном «круглой крепости». Затем вал «Даневирке» был восстановлен, а со времен короля Вальдемара Великого (годы правления 1157–1182) у вала появилась фронтальная часть, выложенная камнем. Несколько раз здесь разыгрывались сражения (в 1000-е годы угроза исходила главным образом от славянских племен), и несколько раз пограничный вал оказывался в руках неприятеля. Тем не менее в течение более половины тысячелетия вал являлся реальной границей и часто весьма эффективной защитой южной политической и культурной границы Дании, а значит, и всей Скандинавии.

Как уже упоминалось выше, во время правления датского конунга Харальда Гормссона, прозванного Синезубым, помимо постройки крепости Тюраборг и обновления «Главного вала» «Даневирке» были построены так называемые «круглые королевские крепости» (все эти фортификации образовали единую оборонительную систему Дании), обнесенные земляным валом с деревянными конструкциями внутри, с упорядоченной – и единой для всех – планировкой и типом построек – ладьевидными домами (конструкция домов в крепостях представляет собой дальнейшее развитие типа длинных скандинавских домов более раннего времени). В настоящее время известны три такие крепости: Треллеборг (в Западной Зеландии) – диаметр территории 136 м, ширина вала 19 м, ширина рва 18 м, длина домов 29,4 м; Аггерсборг (на северном берегу Лимфьорда) – диаметр территории 240 м, ширина вала 11 м, ширина рва 4 м, длина домов 32 м; и Фюркат (в Северной Ютландии, к югу от Мариагерфьорда) – диаметр территории 120 м, ширина вала 13 м, ширина рва 7 м, длина домов 28,5 м. Вопрос о том, относится к ним или нет Ноннебаккен, круглый вал в Оденсе (на Фюне), открыт: ныне представляется более обоснованным считать его укреплением самого Оденсе того же времени, что и валы в Хедебю, Рибе и других центрах. Датские «круглые королевские крепости» были построены незадолго до 980 года, а к 1000 году они пришли в упадок. Все они в плане имеют одинаковые строго геометрические очертания (время возведения крепостей Треллеборг и Фюркат точно определено методом дендрохронологии). Единство их планировки и архитектуры предполагает, что они были построены не только одновременно, но и по общему плану для одного владельца, каковым мог быть только король Дании Харальд Синезубый, который за годы своего правления сумел возвести необычайно много грандиозных сооружений (их возведение наверняка сопровождалось строительной повинностью, налагаемой на население страны, и, как сообщают некоторые источники, это послужило поводом для недовольства и волнений). «Круглые королевские крепости» расположены вокруг Еллинга на севере и востоке и вместе с валом «Даневирке» на юге образуют оборонительный пояс датского королевства и контролируют пограничные области. Кстати, далеко не все дома в крепостях были жилые (помимо мужчин здесь обитали и женщины, и дети): в Фюркате лишь четверть из них имела очаги, остальные являлись хранилищами или конюшнями (треть), кузницами (шестая часть) и ювелирными мастерскими (шестая часть). При этом жилые постройки размещались вдоль улицы, протянувшейся с востока на запад, – основной, на что указывает караульная у западных ворот, а мастерские – по улице, ведшей с юга на север.

Схемы датских «круглых королевских крепостей». Вверху слева. Треллеборг. В центре. Фюркат. Справа. Аггерсборг. Самые важные общие особенности «круглых королевских крепостей» таковы: все они окружены кольцевым валом, возведенным из земли и дерна, с бревенчатыми внутренними конструкциями и деревянной обкладкой и наклонными фронтальными частями. На четыре стороны света выходили крытые ворота, возможно, увенчанные башнями. Внутри крепости эти ворота соединялись по двое деревянными настилами – улицами. Такие же проходы шли вдоль внутренней стены вала. Ров, имевший V-образное сечение, был таким же круглым, как и вал, но отделен от него узкой полосой земли. В каждом секторе крепости стояли большие, одинаковые бревенчатые строения продолговатой прямоугольной формы (однако крепости эти не были идентичными). Кстати, возведение крепостей Треллеборг и Фюркат потребовало обширных подготовительных земляных работ, дабы расширить узкое пространство мысов. Но, несмотря на то что на строительство крепостей потребовались огромные средства, много рабочей силы, строительных материалов и усилия инженерной мысли, они через несколько лет оказались заброшенными.

Таким образом, крепости Треллеборг, Аггерсборг и Фюркат представляли собой королевские укрепления, имевшие военные функции и служившие местом сбора и хранения даней и пошлин, производства железных изделий и драгоценных украшений. Поэтому данные крепости могут рассматриваться как центры, контролировавшие экономическую и социальную жизнь датского общества в эпоху викингов. Время же начала их строительства, около 980 г., приходится на один из важнейших моментов истории Дании – завершение процессов образования единого Датского государства. Правда, вскоре крепости были покинуты, со временем превратились в руины, и их существование стало лишь одним из эпизодов в истории эпохи викингов.

Реконструкция датских «круглых королевских крепостей». Сверху вниз. Аггерсборг; Треллеборг; Фюркат.

Викинги являлись одними из самых смелых и знающих мореходов средневековой Европы. В отличие от большинства континентальных стран того времени, викинги использовали свой флот больше в военных целях. Помимо банальной перевозки грузов и людей, корабли викингов могли совершать длительные рейды по водным путям в глубь вражеской территории, а отряды викингов, размещенные на кораблях, могли сражаться с одинаковой ловкостью как на суше, так и на воде (имеется в виду абордажный бой). Когда начались походы викингов в другие страны, морское превосходство скандинавов обнаружилось полностью (мореплавание было известно жителям Скандинавского полуострова с очень древних времен). В эпоху викингов скандинавы безраздельно господствовали на Балтийском и Северном морях, бороздили Средиземное море, смело курсировали в бурных водах Северной Атлантики и даже достигали берегов Северной Америки. Корабли викингов поднимались по течениям рек в глубь континента Европы, плавали по Днепру и Волге вплоть до Черного и Каспийского морей. «Корабль – жилище скандинава». Это выражение франкского поэта очень верно передает самую суть отношения древних скандинавов к своим кораблям. Необычайное богатство морской терминологии и выражений, которые они употребляли, называя свои суда, бесчисленные изображения кораблей, погребения в кораблях – все свидетельствует о том, какое большое место в сознании скандинавов они занимали, об огромной роли мореплавания в их жизни. Для викингов корабли были летними жилищами. Далеко по островам и побережьям разведчики викингов собирали нужные сведения, не пренебрегая и слухами, если они казались им хоть сколько-нибудь правдоподобными и заслуживающими внимания. Торговые корабли, да и боевые тоже, редко отплывали от берега в одиночку, каботажное плавание было здесь не более безопасным, чем в открытых водах. «В то время торговые корабли причаливали в самых различных местах – в реках, устьях ручьев или протоках», – говорится в одной из саг. Викинги прекрасно это знали, и это знание определяло образ их действий. Они поджидали корабли в любом месте, где можно было запастись пресной водой. Особенно тревожно было в узких фьордах и в речных эстуариях. Каждая излучина берега, каждая скала, каждый куст или дерево грозили внезапной бедой. Но они же могли послужить и защитой. Когда ярл Свейн, выступивший в поход на единственном боевом корабле, завидел вооруженный флот конунга, он тут же повернул к густолесному берегу, чтобы переждать опасность: «Они пристали так близко к круче, что листва и ветки деревьев закрыли корабль. Потом они срубили большие деревья и поставили их на борт так, чтобы корабля не было видно сквозь листву. Еще не совсем рассвело, и конунг не заметил их. Ветра не было, и конунг на веслах прошел мимо острова». Легкое судно с малой осадкой могло спастись, зайдя на мелководье, грозившее гибелью кораблю, но его можно было взять измором. В походы викинги выступали чаще всего весной или летом, как только это позволяла сделать ледовая обстановка. Тщательную подготовку к ним они начинали сразу по завершении предыдущей навигации, «а в зимнее время, – свидетельствует сага, – они жили дома с отцами», занимаясь хозяйством и планируя новые операции, способные восхитить своей дерзостью и великолепным исполнением даже флотоводцев нашего времени. Готовить телегу зимой было их неукоснительным правилом, их образом жизни. Так поступал, например, Харальд Прекрасноволосый: «Зимой по его распоряжению был построен большой и роскошный корабль с драконьей головой на носу. Он отрядил на него свою дружину и берсерков (отчаянных воинов, опьянявшихся видом крови и доводивших себя в бою до исступления). На носу во время боя должны были стоять самые отборные воины, так как у них был стяг конунга. Место ближе к середине корабля занимали берсерки. Харальд конунг брал в свою дружину только тех, кто выделялся силой и храбростью и был во всем искусен. Только такие люди были на его корабле, и он мог набирать себе в дружинники лучших людей из каждого фюлька (племенной территории). У Харальда конунга было большое войско и много больших кораблей, и многие знатные люди были с ним». После смерти конунга Харальда около 940 года его сын Хакон Добрый узаконил обычай, введенный отцом: он «разделил на корабельные округа все население земли от моря и так далеко, как поднимается лосось, и разделил эти округа между фюльками. Было определено, сколько кораблей и какой величины должен выставить каждый фюльк в случае всенародного ополчения… Во время ополчения должны были зажигаться огни на высоких горах, так, чтобы от одного огня был виден другой. И люди говорят, что за семь ночей весть о войне доходила от самого южного до самого северного округа в Халогаланде (Холугаланне)». Своих ополченцев фюльк обеспечивал двухмесячным продовольствием (обычно мукой, мясом и маслом). Если же фюльк (допустим, горный) не был в состоянии снарядить корабль, он мог откупиться деньгами или натурой (так называемый «корабельный сбор»). Со временем эти откупы превратились в твердые налоги. Ими откупались и от службы.

Согласно сагам, численность кораблей в эскадре викингов была разной. Так, саги называют самые разнообразные цифры– 5, 9, 11, 20 (или «больше 20»), 60, 71, «около 200». Часто фигурирует один корабль, иногда со свитой из более мелких судов. И на всех этих боевых ладьях царила неслыханная для того времени дисциплина. Каждый скандинавский воин четко знал свое место в походе и в бою (на носу, у мачты, возле конунга и так далее) и добросовестно выполнял свою задачу. Из указаний саг легко вычислить продолжительность дневных переходов кораблей викингов – до 60 км под веслами и вдвое больше под парусом. Отсюда нетрудно подсчитать и скорость. Ночью, когда корабли викингов причаливали к берегу, или днем, когда они останавливались на отдых, у сходней, спущенных с кормы (трапом скандинавы не пользовались), выставлялась стража, охранявшая покой спящих или досуг бодрствующих. Судя по сообщению одной из саг, в караул отряжался каждый третий член экипажа. И горе было тому, кто засыпал на посту! Викинги не знали снисхождения и жалости. Современные романы и фильмы, рисующие их беспечными и удачливыми бродягами, имеют мало общего с действительностью. В целом можно сказать, что именно боевой корабль эпохи викингов, уносящий суровых воинов Скандинавии в морские дали на поиски богатства и славы или героической смерти в бою, является истинным символом «движения викингов». Как уже говорилось выше, для скандинавов их корабли всегда означали нечто большее, нежели обычное транспортное средство. В дальних походах корабль служил викингу домом, кладовой пожитков и добычи, а после кончины своего владельца становился для него последним прибежищем на пути к чертогам Отца Богов – Одина. Те скандинавы, кто был рангом пониже, отправлялись в мир иной на небольшом корабле. Вовсе обделенные судьбой и богатством по смерти удостаивались такой же чести, пусть даже символически, – горсти ладейных заклепок, оставленных при погребении, или подражающей очертаниям судна редкой булыжной обкладки места захоронения. Кстати, наиболее ранние скандинавские захоронения с кораблями датируются примерно 500 г. н. э., т. е. относятся к эпохе «Великого переселения народов». По мнению некоторых археологов, подобная практика в Скандинавии восходила к еще более раннему времени.

Скандинавы дорожили своими кораблями и берегли их. Когда корабль не находился в плавании, его укрывали от непогоды в специальном так называемом корабельном сарае. Викинги считали свои корабли чем-то вроде живых существ. «Морской конунг» Фритьоф утверждал, что принадлежавший ему корабль, который назывался «Эллиди», обладал способностью понимать человеческую речь. В Скандинавии это был воистину культ корабля, уходящий корнями в темные века эпохи бронзы. И тем не менее еще сравнительно недавно судить о том, что собой представляли корабли викингов, позволяли лишь изображения на каменных стелах Скандинавии и гобелене из нормандского города Байё да содержащиеся в сагах отрывочные описания. Только череда археологических открытий, начавшаяся с 1880 года, позволила, наконец, получить точные данные о конструкции и облике боевых кораблей скандинавов, а также проследить их эволюцию.

В 1920 году в июне норвежский фермер Йохан Квальзунд, владелец одноименного хутора к югу от города Берген, при разработке торфяника наткнулся на груду деревянных обломков, оказавшихся, как позднее установили специалисты, деталями малой ладьи и достаточно крупного корабля, получившего в литературе название «корабль из Квальзунда». Его параметры, установленные при реконструкции, оказались следующими: общая длина достигала 18 м, наибольшая ширина – 3,2 м, высота борта (включая киль) в средней части составляла 0,9 м. Каркас корпуса включал массивный, Т-образный в поперечном сечении, дубовый килевой брус, к которому горизонтальной накладкой крепились круто вздымающиеся вверх форштевень и ахтерштевень (носовая и кормовая оконечности киля), вытесанные из цельных кокор (древесина, имеющая природную кривизну) той же древесины, и 13 шпангоутов («ребра» каркаса корабельного корпуса), на изготовление которых пошли сосновые кокоры. Обшивка, выполненная в клинкер (внакрой), включала 8 поясов, составленных из дубовых досок шириной 24–30 см, имеющих с внутренней стороны клампы – выступы для состыковки со шпангоутами. Крепление с килем и между поясами обеспечивалось рядами железных заклепок с клинк-шайбами четырехугольной формы. Щели конопатились шерстью, пропитанной смолой или другой клейкой массой. К шпангоутам пояса обшивки с первого (от киля) по шестой крепились прочной «шнуровкой» через высверленные в клампах отверстия, придававшей корпусу эластичность, необходимую для противостояния сильным ударам волн. Для обеспечения продольной прочности шестой, уже «прошнурованный», и седьмой пояса прикреплялись к шпангоутам деревянными нагелями (массивный корабельный гвоздь клиновидной формы), а восьмой, планширный (верхний пояс обшивки, как правило, более массивный, чем остальные; его доски нередко имели сечения довольно сложного профиля) – железными, с клинк-шайбами. Дополнительно усиливали конструкцию уложенные у шпангоутов, на уровне стыка 4-го и 5-го поясов обшивки, легкие поперечные балки, служившие одновременно лагами предшественника палубы– донного настила, и 11 банок – скамеек для гребцов с вертикальными подпорками – пиллерсами, установленными на уровне седьмого пояса. Ходовую часть составляли 10 пар весел длиной 3,1 метра, струганных из ели. Перед рукоятью каждого имелось утолщение– противовес, облегчающий греблю. По обоим бортам, на планшире, деревянными нагелями было закреплено соответствующее количество «скарм»– уключин, вырезанных из дубовых развилок. Каждая «скарма» имела отверстие для пропуска удерживающего весло ремня. Устойчивость «корабля из Квальзунда» позволяла нести и парусную оснастку, но использовать ее можно было лишь при слабом ветре, поскольку высота надводного борта составляла всего 0,5–0,6 м. Управлялся корабль вытесанным из дуба рулевым веслом-лопастью длиной 2,54 м, снабженным румпелем (длинная рукоять, установленная перпендикулярно плоскости рулевого весла). Рулевое весло располагалось у последнего кормового шпангоута с правой стороны и удерживалось крепежным ремнем, проходившим сквозь конусовидный упор-клоц на внешней стороне корпуса и борт. Грузоподъемность «корабля из Квальзунда», исходя из количества весел, может быть определена в 40–45 человек – две смены гребцов с оружием и запасом продовольствия, то есть около 4–4,5 тонны. Время постройки данного корабля, представляющего ранний тип судов викингов, – приблизительно 750 год н. э. «Корабль из Квальзудна» демонстрирует ряд новшеств, которые не встречались на кораблях скандинавов ранее. Это киль, высокие штевни, наклонные крайние шпангоуты носа и кормы, обшивка из узких досок, усиленный планширный пояс, крепление верхних поясов обшивки к шпангоутам нагелями, размещение весел примерно на одном уровне над водой, румпельное рулевое весло со стационарной подвеской через клоц. Данные конструктивные элементы получили дальнейшее развитие на боевых кораблях викингов, облик которых традиционно принято считать классическим.

В 1903 году летом норвежский фермер из расположенного при входе в Осло-фьорд местечка Осеберг (норв. Oseberg), раскапывая на арендованном участке большой курган, наткнулся на древний корабль, о чем и поспешил оповестить ученых мужей в столице. Проведенными в следующем году квалифицированными археологическими исследованиями было установлено, что под насыпью скрывался превращенный в гробницу корабль «эпохи викингов». Реконструкция определила, что общая длина «корабля из Осеберга» составляла 21,44 м, наибольшая ширина – 5,1 м, высота борта, включая киль, – 1,58 м. Киль того же профиля, что и у «корабля из Квальзунда», но более массивный, завершался штевнями высотой свыше 4 метров. Корабельный каркас включал 16 шпангоутов, перекрытых бимсами – опирающими по линии киля на пиллерсы горизонтальными балками, к которым нагелями крепились доски палубного настила. Со шпангоутами стыковались 10 поясов дубовой обшивки. Два верхних, набранных из более массивных досок, удерживались кницами – продолжающими линию шпангоутов концевыми выступами бимсов. Клинкерное соединение поясов обшивки и ее крепление к каркасу выполнены так же, как и у «корабля из Квальзунда». С внешней стороны планшира нагелями была прикреплена сосновая планка шириной 8 см. Оставленный между ней и планширом зазор в 2 см использовался для размещения деревянных щитов круглой формы вдоль борта в традиционной манере викингов. В планширном поясе обшивки имелись 15 пар весельных портов– отверстий диаметром 9-11 см. На кромках каждого были сделаны, наискосок по ходу корабля, вырезы для пропуска лопастей при спуске весел на воду и уборке их изнутри. Весла были вытесаны из ели и достигали длины от 3,7 до 4 м. Гребные банки отсутствовали: либо были сняты при превращении корабля в гробницу, либо гребцы устраивались на принайтовленных во время плавания к палубе морских сундуках. Располагал «корабль из Осеберга» и парусной оснасткой. Мачта из цельного ствола дерева длиной около 10 м и диаметром у основания 25–30 см была съемной. В средней части киля был укреплен массивный продольный брус с гнездом для нижней оконечности мачты. В створе с ним на бимсах располагался деревянный мачт-фишерс (устройство для дополнительной фиксации мачты) с вертикальным отверстием соответствующего диаметра и направляющей канавкой к нему со стороны кормы. При установке мачта укладывалась основанием в направляющую и выборкой форштага (укрепленный на верхушке мачты трос-растяжка, поддерживающий ее со стороны носа) приводилась в вертикальное положение. Затем направляющая закрывалась специальной крышкой, фиксирующей мачту сзади. Поддержку со стороны кормы, а также с боков и сзади обеспечивали растяжки – соответственно ахтерштаг и ванты. Горизонтальная штанга, к которой крепился парус – рей, – имела специальную муфту (ракс-бугель), позволяющую свободно перемещаться по вертикали. Подъем и спуск осуществлялся с помощью проходившего вдоль мачты фала (ходового троса). О достаточно высоком уровне развития парусной оснастки свидетельствует установка по обоим бортам на седьмом и одиннадцатом шпангоутах вертикальных деревянных развилок для укладки шпиртов – шестов для выноса нижних, шкотовых углов паруса при плавании под боковым ветром. Управлялся корабль рулевым веслом, конструкция которого и способ крепления к борту были такие же, как у «корабля из Квальзунда». Численность команды «корабля из Осеберга» была 60–65 человек, то есть грузоподъемность достигала 6–6,6 тонны. В сооруженном на палубе деревянном склепе покоились два скелета женщин в возрасте 50 и 30 лет, которые были определены как останки скончавшейся около 850 года вдовы южнонорвежского конунга Гудреда Великолепного (7-819/820 гг.) Асы и ее служанки, последовавшей в загробный мир за своей госпожой. Таким образом, время постройки корабля – первая половина IX века. Если осебергская находка представляла собой построенную для вдовы могущественного конунга парадную яхту, копирующую облик боевого скандинавского корабля (прочность конструкции была явно недостаточна для плавания в открытом море), то, безусловно, таковым являлся корабль, обнаруженный несколькими десятками километров южнее, в местечке Гокстад. В 1880 году туда, получив сведения о ведущихся неким фермером самовольных раскопках большого кургана на принадлежавшем ему участке, прибыли специалисты-археологи из столицы Норвегии. Два месяца кропотливой работы профессионалов увенчались небывалым успехом – было расчищено большое мореходное судно с размещенными на его палубе тремя малыми ладьями. Общая длина «корабля из Гокстада» составляла 23,3 м, наибольшая ширина – 5,2 м, высота борта, включая киль, – 2,1 м. Мощный килевой брус длиной 17 м имел Т-образное поперечное сечение и в средней части достигал высоты 37 см. Высоко поднятые штевни крепились к нему вертикальной накладкой с помощью железных нагелей. На киль опирались 19 шпангоутов, перекрытых подпертыми пиллерсами массивными бимсами, служившими лагами палубного настила. Обшивка в клинкер насчитывала 16 поясов дубовых досок шириной 20–28 см, в которых отверстия от сучков были забиты деревянными пробками, укрепленными железными накладками на заклепках. Клинкерное соединение выполнено на заклепках с клинк-шайбами через каждые 1,85 м. Все швы проложены пропитанным смолой толстым шерстяным шнуром. Вплоть до восьмого пояса (от киля) обшивка была «пришнурована» через клампы к шпангоутам ивовыми прутьями, а девятый и десятый (усиленный) пояса крепились деревянными нагелями. Оставшиеся поддерживались кницами бимсов и установленными возле них через один дополнительными «малыми» шпангоутами. Крепление произведено попеременно деревянными и железными нагелями. С внутренней стороны планширного пояса установлен массивный стрингер– дубовый, четырехугольного поперечного сечения брус, по нижней грани которого была пущена планка с множеством продольных отверстий для подвески щитов (остатки 32 щитов, по 16 с каждой стороны, были обнаружены там же) и натяжки тента. В 14-м поясе обшивки были прорезаны с каждого борта по 16 весельных портов той же конструкции, что на «корабле из Осеберга». Для их закупорки при плавании под парусом имелись специальные заглушки. Весла, вытесанные из ели, имели от 5,3 до 5,8 м в длину. Гребные банки, как и в предыдущем случае, отсутствовали. Малая изношенность портов, возможно, свидетельствует, что весла использовались лишь для совершения сложных маневров, в то время как главным движителем корабля служил парус. Схема установки и фиксации мачты в рабочем положении от осебергской отличалась лишь большей массивностью мачт-фишерса, вытесанного из цельного дуба, и надкилевого бруса с гнездом для основания мачты, а также тем, что роль ахтерштага исполнял фал подъема-спуска рея. Парус площадью около 70 квадратных метров особым тросом-линем был «пришнурован» к рею длиной 10,7 м и диаметром в средней части 22 см. Установка паруса производилась системой тяг: брасов, шкотов, галсов и булиней. Применялись для этого и шпирты. С внутренней стороны каждого борта имелись планки с гнездами для фиксации их основания в рабочем положении. Для укладки шпиртов в кормовой оконечности была предусмотрена съемная, а перед мачтой – две постоянные стойки выше человеческого роста с профилированными перекладинами наверху. В нерабочем состоянии парус собирался в бухту и с помощью подшитых к его нижней кромке шлей (гитовых) подвязывался к рею. Для управления кораблем использовалось вытесанное из дуба рулевое весло длиной 3,3 м, подвеска которого была выполнена тем же образом, что и в предыдущих случаях. На задней кромке лопасти имелась петля для пропуска троса, которым весло подтягивалось из воды на стоянках. Грузоподъемность «корабля из Гокстада» составляла 9 тонн, или 70 человек с оружием, снаряжением и запасом продовольствия. Высота надводного борта при этом не превышала 1,2 м. В ходе раскопок под сводом сооруженного на палубе деревянного склепа был обнаружен скелет рослого мужчины, страдавшего тяжелой формой отложения солей в суставах ног. По свидетельству саги, этот недуг между 855 и 860 годами свел в могилу сына Гудреда Великолепного, конунга Олава Альва Гейрстадира, что и позволило идентифицировать захоронение. Исходя из этого, время постройки судна было определено приблизительно 850 годом. Поистине сенсационное открытие ожидало археологов в Роскилле-фьорде (западнее Копенгагена), где впервые были обнаружены скандинавские боевые корабли позднего этапа «эпохи викингов». В 1920 году рыбаки сообщили о замеченных ими под водой, при входе в малую бухту у селения Скульделев, странных конструкциях. По проведении сложнейших исследовательских работ в 1957–1962 годах выяснилось, что в указанном месте на дне покоились развалы пяти судов, из которых два оказались боевыми. Все они были построены на рубеже X–XI веков и, придя в негодность после длительного использования, около 1100 года оказались затопленными с целью помешать прорыву вражеских флотилий в глубь фьорда. Один из боевых кораблей, получивший наименование «Скульделев-5», сохранился достаточно хорошо. Он был невелик: его общая длина составляла около 18 м, наибольшая ширина – 2,6 м, а высота борта, включая киль, – 1,1 м. Каркас оказался более сложной конструкции, нежели у судов раннего этапа «эпохи викингов». Шпангоуты имели на внешней стороне ступенчатые вырезы для плотного прилегания досок обшивки. Бимсы располагались в два яруса с интервалом по высоте в 20 сантиметров, причем нижний (биты) служил лагами палубного настила. В конструкцию входил также и стрингер, на который опирался верхний ярус бимсов. Обшивку в клинкер составляли четыре нижних пояса, набранные из дубовых досок, и три верхних – из ясеня. Доски обшивки не имели клампов и внутренней плоскостью стыковались с вырезами на шпангоутах и кницах битов и бимсов. Все крепления между поясами обшивки, а также между ними и каркасом были выполнены заклепками и нагелями. В массивном планширном поясе с каждого борта имелось по 12 весельных портов. Роль гребных банок, вероятнее всего, исполняли бимсы, возвышавшиеся над уровнем палубы. Судно способно было нести и парусную оснастку.

Другой боевой корабль из Роскилле-фьорда – «Скульделев-2», построенный из дуба, оказался крупнее. Его плохая сохранность позволяла лишь частичную реконструкцию, согласно которой длина корабля составляла около 30 м при ширине 3,8 м, высота борта – 2–2,2 м. Насчитывалось от 37 до 40 шпангоутов, установленных с интервалом в 74 см. От обшивки сохранились лишь 9 поясов, но общая высота борта достигала, вероятно, 2,1–2,2 м. В остальном конструкция корпуса сходна с той, что имело малое судно. Судя по размерам, команда корабля «Скульделев-2» состояла из 60 или даже 100 чел., которые гребли 56–60 веслами. Идя на веслах, даже на больших расстояниях корабль обладал способностью развить скорость в 5–6 узлов. Также имелась на корабле и парусная оснастка – сохранился 13-метровый надкилевой брус с гнездом для установки мачты. Предполагается, что площадь паруса составляла 118–120 кв. м, что позволяло, вероятно, следовать по морю со скоростью что-то в районе 20 узлов (37 км/ч). Несмотря на очень большую длину, устрашающий корабль имел лишь метровую осадку, что давало возможность действовать на нем на мелководье как на малом судне. Тот факт, что такой мощный корабль вполне позволял команде бороздить открытые моря и океаны, получил однозначное подтверждение благодаря проведению лесохимического анализа древесины, из которой он был построен. Опыт показал, что корабль построили из ирландского дуба, вероятно, викинги из города Дублин около 1042 года, и что он совершил по меньшей мере один переход через Северное море в Данию. Несмотря на то что от корабля сохранилось всего 25 %, среди 1800 фрагментов есть даже целый кильсон. К счастью, уцелела и «хвостовая часть» вместе с некоторыми остатками поясов обшивки, которые прикреплялись к корме до высоты планширя. Поскольку основные узлы, дающие четкое представление об устройстве судна, пережили века и сохранились до наших дней, специалисты из Музея судов викингов приняли решение построить полномасштабную реконструкцию корабля, известного как «Скюллелев-2». Работы по изготовлению копии древнего корабля начались в 2000 году. На сооружение копии пошла древесина около 340 деревьев и 400 кг железа, которое понадобилось для производства 7000 гвоздей, необходимых для сколачивания конструкции. Протяженность веревок и канатов оснастки, сделанных из липового лыка, конского волоса и пеньки, достигала 2000 м, площадь льняного полотнища паруса – 118 кв. м. В сентябре 2004 г., после четырех лет тяжелого труда, великолепная полномасштабная реконструкция «Скюллелев-2» была торжественно спущена на воду в гавани Музея судов викингов. После спуска корабль прошел всесторонние испытания в прибрежных датских водах и был опробован в Северном море. Кстати, «Скюллелев-2» оставался самым длинным из кораблей эпохи викингов, обнаруженных в наше время до 1997 года, когда прямо у Музея судов викингов посчастливилось найти остатки еще девяти утопленных в грязи скандинавских кораблей. Удалось установить, что один из них, «Роскилле-6», являлся боевым кораблем невероятной протяженности – 36 м – при ширине корпуса 3,5 м, таким образом, корабль этот следует отнести к классу, давшему начало таким гигантам, как «Длинный Змей» и «Большой Дракон». Построенный около 1025 г., прекрасный боевой скандинавский корабль почти наверняка являлся королевской собственностью, а потому трудно избежать искушения приписать это судно королю Кнуту, который правил тогда в Дании, в Норвегии, в Англии и в Южной Швеции. Дубовый и Т-образный в поперечном сечении киль достигает 32 м в длину, состоит из центральной секции и двух узлов по краям, к которым прикреплялся посредством длинных соединений внахлест. Расположенные на расстоянии 78 см друг от друга шпангоуты покрывали пять первых поясов обшивки, что превращало соединявшие их верхние поперечины (к несчастью, не сохранившиеся) в идеальные банки для гребцов. Легкие полурамы, пригнанные и закрепленные между шпангоутами, добавляли прочности третьему и четвертому поясам. Последний еще усиливался стрингером, к которому подсоединялись нижние бимсы. Уцелел только фрагмент кильсона, покоившегося на шпангоутах и закрепленного с помощью горизонтальных коленцев. Размер паруса судна оценивается в 200 кв. м. Принимая во внимание еще и 78 гребцов с длинными веслами, от вида такого левиафана в эпоху викингов, должно быть, захватывало дух. Настоящий скандинавский корабль из саги, он мог легко вместить 100 воинов, и – вне всякого сомнения – дополнительную грозность и воинственность придавала ему, как всегда, великолепно сработанная драконья голова. В целом можно сказать, что скандинавские боевые корабли «Скульделев-2» и «Роскилле-6» являются прекрасной иллюстрацией характерной для позднего этапа «эпохи викингов» тенденции к наращиванию размеров боевых кораблей. Могучие корабли служили ярчайшим доказательством престижа и амбиций их владельцев – предводителей дружин викингов, ярлов и конунгов. Саги содержат сведения о количестве шпаций – интервалов между шпангоутами, что позволяет, опираясь на промеры каркаса корабля «Скульделев-5», представить их приблизительную длину и число гребцов. Так, например, скандинавские корабли, принадлежащие крупным норвежским землевладельцам Асбьерну Сигурдсону Тюленебойце (10-20-е годы XI века), Ториру Собаке (20-е годы XI века) и сыновьям лендрмана Эрлинга Скьяльгсона (20-е годы XI века), достигали 25–28 метров в длину, несли по 20 пар гребцов и способны были принять на борт до 80–90 человек. Боевые корабли длиной 33–37 метров, рассчитанные на 25–27 пар весел, имели богатый норвежец Рауд Могучий из Халогаланда (конец Хвека), конунги Олав Трюггвасон (999 г.), Олав Толстый (20-е годы XI века) и Харальд Суровый (1062 г.). Еще более крупными кораблями располагали Эрлинг Скьяльгсон (начало XI века) и норвежский ярл Хакон Эйриксон (20-е годы XI века).

Их длина достигала 40–43 метров, а число гребцов– 30–33 пар. В экстренных случаях на борт могло подниматься до 200 человек. Корабль норвежского ярла Эйрика Хаконарсона (конец X века) поражал современников не только необычайной величиной, но и обшитой железными листами надводной частью борта на носу и корме. Сущим монстром выглядел боевой корабль, на котором в заморские походы отправлялся великий датский «конунг-викинг» Кнут Могучий (10-20-е годы XI века). На борту располагались до 45 пар гребцов, а общая длина составила 55–57 метров. Упомянутые выше корабли, которые сами скандинавы именовали «Langskipar», то есть «длинными», в зависимости от размеров подразделялись на несколько типов. Имевшие менее 20 шпаций назывались «ледунгами», от 20 до 32 – «скайдами», еще более крупные – «драккарами». На исходе «эпохи викингов» в составе скандинавских флотилий появляются новые типы боевых кораблей. Между 995 и 1000 годами для Олава Трюггвасона на воду был спущен «снеккер» (от «снек»– змея), которому конунг дал имя «Транин» (Журавль). Корабли этого класса имели обычно длину 20–24 метра, ширину 4,5–5 метров и высоту надводного борта около 0,7 метра. Обводы корпуса были более округлые, нежели у «длинных» судов. Главным новшеством конструкции были надстроенные на палубе башенки для стрелков, форкастль в носовой части и ахтеркастль в кормовой. Основным движителем служил прямой парус. Весла применялись лишь при швартовке и прохождении сложным фарватером, в связи с чем число гребцов по сравнению с нормами, характерными для «длинных» судов, было значительно уменьшено (иногда до 6–7 пар).

Также новым явлением в кораблестроении скандинавов стали и «холкерсы» – крупные суда до 40 метров д линой. Внешне они напоминали предыдущий тип, отличаясь, однако, большей осадкой, высотой надводного борта и числом гребцов, которых могло насчитываться до 10 пар. С холкерсами были связаны также первые попытки оснащения кораблей второй мачтой. Кстати, археологические исследования поселений балтийских славян позволили установить, как выглядели не раз упомянутые скандинавскими сагами «вендские» корабли – боевые ладьи, использовавшиеся западнославянскими, а нередко и скандинавскими (главным образом йомсборгскими) викингами в X–XI веках. Своим внешним обликом, конструкцией корпуса и оснасткой они походили на «длинные» корабли скандинавов. Однако «вендские» корабли были плоскодоннее, большим было также соотношение ширины и длины корпуса. Более скромными оказались и размеры. Так, ладья, обнаруженная в Ральсвике (остров Рюген, у балтийского побережья Германии), имела лишь 9,5 метра в длину, ширину 2,5 метра и высоту борта 1 метр. Движителями служили небольшой прямой парус и 4–5 пар весел. Суденышки такого класса являлись идеальным средством борьбы с противником на прибрежных мелководьях, в узости проливов и небольших рек. Западнославянские ладьи «открытого моря» были покрупнее – около 20 метров длиной и до 4 метров шириной. На борту располагались 13–14 пар гребцов. По своим боевым возможностям такие корабли не уступали ледунгам, малым скайдам и снеккерам скандинавских викингов. Кстати, случалось скандинавам в своих морских походах пользоваться и кораблями древнерусской постройки. Так, Арнор, прозванный «Скальдом Ярлов», упоминал о спущенном на воду в Ладоге корабле с «гардской» оснасткой, на котором Магнус Олавсон отправился весной 1035 года отвоевывать престол Норвегии. Боевые ладьи Древней Руси представляли собой весьма внушительные по северным меркам парусно-гребные корабли, способные, по свидетельству летописей и восточных источников, взять на борт от 40 до 100 воинов. «Повесть временных лет» именует ладьи флота Великого князя Игоря явно заимствованным из скандинавского морского словаря термином «скедии», что, очевидно, должно указывать на их соответствие среднему классу «длинных» судов – скайдам.

Корабли викингов, несомненно, в значительной степени оказались бы лишены своей внешней «узнаваемости», не будь традиции оснащать их весьма колоритными декоративными элементами. У «корабля из Квальзунда» они еще ограничиваются грубоватым орнаментом из цепочек ромбов на планширных досках в носовой и кормовой оконечностях корпуса. На осебергской же парадной «яхте» мастерски исполненная резьба покрывала не только верхний пояс обшивки у носа и кормы, но и штевни, образуя полосы узора из переплетенных тел мифических чудовищ. Форштевень венчал изящный завиток, заканчивавшийся головой змеи. В той же манере, в виде змеиного хвоста, было оформлено завершение ахтерштевня. Не менее искусной резьбой, да к тому же с позолотой, щеголял боевой корабль, принадлежавший некоему Хальфдану Грингсону. Корабль Рау да Могучего, называвшийся «Малый Змей», форштевень которого с резной драконьей головой на конце был вызолочен, на исходе X века считался красивейшим в Норвегии. Сплошная позолота покрывала форштевень и ахтерштевень, оформленные в виде драконьих головы и хвоста, на драккарах «Великий Змей» Олава Трюггвасона (создателем этого чуда судостроительного искусства был знаменитый в Норвегии корабельный мастер Торберг, носивший характерное прозвище «Строгала»), «Великий Дракон» Харальда Сурового и даже судно с «гардской» оснасткой, отстроенное в Ладоге для Магнуса Олавсона. Золотом были расписаны головы драконов, украшавшие носовые штевни гигантского корабля Кнута Могучего и драккара Хакона Эйриксона. А вот Олав Толстый предпочитал, чтобы на форштевнях флагманов его флота красовались резные головы конунгов и зубров, давая судам названия «Человечья Голова», «Большой Зубр»… Старались не отстать от своих скандинавских коллег и викинги-венды. Их излюбленным украшением для форштевней боевых ладей были вырезанные из дерева и искусно раскрашенные головы коней – священных животных особо почитаемого балтийскими славянами бога Святовита. На фоне такого великолепия гокстадский корабль, лишенный эффектных декоративных деталей, выглядит довольно невзрачно. Впрочем, известно, что навершия форштевней на кораблях викингов были по большей части съемными и у родных берегов убирались, дабы не вызвать своим свирепым видом гнева богов. Элементы украшательства, тем не менее, сохранились и в данном случае. На заглушках весельных портов были вырезаны разнообразные символические изображения – вероятнее всего, личные знаки гребцов, закрепляющие за ними определенные места.

В эпоху викингов долгое время единственным украшением темных от постоянной просмолки бортов боевых скандинавских кораблей были ряды разноцветных воинских щитов, навешенных с внешней стороны на уровне планширных досок. Лишь на исходе «эпохи викингов» надводная часть скандинавских кораблей стала перед выходом в море окрашиваться. Для каждого пояса обшивки мог подбираться особый цвет, благодаря чему корабль приобретал особенно нарядный вид.

Также немало внимания скандинавы уделяли и внешнему облику парусов (площадь паруса достигала 70 квадратных метров, а подчас и больше), на изготовление которых шли окрашенное или выбеленное грубое полотно и толстая шерстяная ткань с ворсом (фриз). Наиболее распространенным было чередование сшитых вертикально полос белой и красной материи. Никакой, однако, жестокой регламентации на этот счет не существовало. Драккары Кнута Могучего и Хакона Эйриксона несли паруса из перемежающихся полос ткани красного, синего и зеленого цветов, а те, что велел поднять князь Олег над кораблями своей варяжской дружины, были и вовсе скроены из захваченных пестрых шелков. Определенный декоративный эффект придавала парусу и повышающая прочность подшивка его поверхности «решеткой» полос из кожи или из сложенной в несколько слоев грубой ткани. Но при всех своих эстетических и тем более функциональных достоинствах корабли викингов, лишенные опытных мореходов, оказались

бы не более чем разукрашенными неуклюжими посудинами. Знания, накопленные не одним поколением скандинавов, проведших в плаваниях немалую часть жизни, позволили викингам достичь в искусстве навигации совершенства, которое никому в раннесредневековой Европе так и не удалось превзойти. Им были известны секреты нахождения места своих кораблей вдали от берегов, в открытом море, где географическая широта определялась по возвышению небесных светил над линией горизонта, и по заранее выверенной полуденной тени от вертикально установленной на палубе планки – «солнечной доски», а долгота – по полученному из опыта прежних плаваний счислению пройденного за день расстояния. Направление движения кораблей поначалу определялось по Солнцу и Полярной звезде на глазок. Однако после того как на исходе X века бедному исландскому рыбаку Одди Хельгвасону, по прозванию Стьерни – «Звездный», его необычайная наблюдательность открыла тайну закономерности движения небесных светил, появилась возможность использовать для этого и простейшие навигационные приборы. Викинги стали прокладывать курс по румбам– 32 делениям, нанесенным на край деревянного диска (навигационной картушки), который ориентировался относительно стран света по полуденной тени, по восходу и заходу Солнца или определенных звезд. Также есть основания предполагать, что на исходе «эпохи викингов» скандинавы вплотную приблизились к изобретению компаса. Сага сообщает о том, что конунг Олав Толстый определял положение Солнца при сильной облачности или тумане по плавающему в воде «солнечному камню» – вероятнее всего, кусочку магнитной руды, прикрепленному к дощечке, которую помещали в заполненную жидкостью плошку.

Что касается практического кораблевождения, то в этой области среди мореходов раннесредневековой Европы викингам, пожалуй, не было равных. На реках, в прибрежных ли водах или в открытом море они при любой погоде одинаково мастерски управлялись с парусом и веслами. Кормчие искусно проводили корабли сложными фарватерами среди лабиринта мелей, в узостях проливов, фьордов и речных излучин. Умели викинги при высадке, с ходу, буквально «выкатить» свои корабли на линию прибоя – и отряд отборных воинов в одно мгновение оказывался на берегу…

Можно представить, насколько великолепно выглядела в эпоху викингов скандинавская флотилия направляемых опытной рукой драконоголовых боевых кораблей под развернутыми многоцветными парусами или в ореоле весельной пены. Одна из саг рассказывает о некоем исландце, Финнбоги Сильном, для которого не было лучшего досуга, чем услаждение взора видом проплывающих мимо его обиталища кораблей. Что ж, для истинного викинга, наверное, не было зрелища прекраснее…

Неизвестно, сколько кораблей викингов, ушедших в океан, исчезло в его пучине. Лишь в отдельных случаях мы узнаем о судьбе этих мореплавателей. Так, на камне, воздвигнутом в XI веке в Западной Норвегии в память о погибших скандинавских моряках, сохранилась руническая надпись, повествующая об экипаже корабля, затертого во льдах близ Гренландии; люди покинули корабль и по движущемуся льду пошли к берегу острова, страдая от мороза и голода. «Жестокая судьба погибнуть так рано, – гласит надпись, – ибо удача их оставила». Руническая надпись из Дании говорит о человеке, который «утонул в море вместе со всеми своими спутниками».

Что касается мореходных качеств скандинавских кораблей эпохи викингов, то их проверили на практике (конструкции скандинавских кораблей изучены в основном по материалам около 30 погребений, раскопанных в прибрежных областях Норвегии и Средней Швеции). Копии кораблей викингов строились неоднократно: в 1949 году в Дании был сооружен и спущен на воду корабль, ходивший под парусом и на веслах, в 1950-м – в Швеции, в 1987 году – в Норвегии воссоздали осебергский корабль. А все сомнения в отношении мореходных качеств корабля из Гокстада были развеяны раз и навсегда в 1893 году, когда дотошно скопированная реконструкция, получившая название «Викинг», под командованием капитана Магнуса Андерсена покрыла почти 5000 км от Бергена до Соединенных Штатов, спеша на Всемирную выставку в Чикаго. Пройдя за 27 суток Атлантический океан в условиях меняющейся погоды, но без всяких неприятных неожиданностей, Андерсен с похвалой отозвался о поведении корабля на воде. Восхищаясь его гибкостью, капитан писал: «…посему днище, как равно с ним и киль могли ходить, отвечая на движения корабля, причем при сильном волнении они поднимались и опускались на 2 см, но, как ни странно, протечек все равно не отмечалось. Эластичность корпуса проявлялась и иным образом. При шторме планширь, бывало, танцевал, смещаясь до 15 см. Подобная гибкость, да еще в сочетании с прекрасной формой, конечно же, не могла не отразиться на скорости, и порой мы мчались по волнам, развивая 10, а то и 11 узлов (19–20 км/ч). И это при всей примитивности оснастки и сравнительно малой площади паруса». Также капитан не поскупился и на дифирамбы рулю, который назвал «замечательно восхитительным». При этом отметив большую легкость управления: даже в шторм с рулем мог справиться один человек. Кстати, когда в 1893 году строилась копия гокстадского корабля, оказалось невероятным делом отыскать в Норвегии дуб соответствующих параметров и размеров, чтобы вырубить из него 18-метровый киль, а потому требуемое дерево пришлось выписывать из Канады. Сколь бы невообразимым ни казалось такое положение для страны, известной экспортом древесины, причины нехватки дубов становятся понятными, если провести кое-какие вычисления. Археолог Оле Крюмлин-Педерсен подсчитал, что для строительства ладьи длиной 20–25 м необходимо 50–58 куб. м древесины. Если брать диаметр ствола в 1 метр при высоте 5 м, получается, что придется свалить 11 таких стволов и еще один дополнительный, высотой в 15–18 м, для изготовления киля. Даже если сделать поправку на преувеличенные размеры викингских эскадр, упоминавшихся в сагах и современных событиям документальных источниках, можно предположить, что в эпоху викингов строились многие тысячи подобных кораблей, а потому не приходится сомневаться в том, что дефицитом дуба на исходе XIX века Норвегия, по крайней мере частично, обязана хищническому истреблению ресурсов за тысячу лет до того. Конечно же, в дело шла и другая древесина – в том числе сосна, ясень, липа, ива и береза – обычно для каких-то особых узлов, но иногда и в тех случаях, когда дуб отсутствовал. Предполагают, что в эпоху викингов скандинавский мастер-корабел имел целую бригаду разного рода мастеров, каждый из которых специализировался на выполнении какой-то определенной – или нескольких – задач. Одной из наиболее важных из них являлась способность выделять в лесу деревья, из которых представлялось бы возможным наилучшим образом изготовить те или иные узлы конструкции судна. Высокие лесные дубы шли как материал на кили и доски обшивки, тогда как для мачт, рей, рангоутов и весел более подходила сосна. Отдельно растущие раскидистые полевые дубы с изогнутыми сучьями годились для того, чтобы вырубить из них шпангоуты, концевые узлы кормы и носа, тогда как толстый ствол давал возможность изготавливать из него мачтовые хвостовики и рули. Если позволяло дерево, плотник использовал в своих целях естественные соединения, где ветви росли из стволов, например, чтобы изготовить кильсон с вертикальным поддерживающим рычагом. Меньшие куски древесины с их естественными изгибами шли на выработку всевозможных коленцев и подкосов, а также весельных уключин, все еще требовавшихся «малотоннажным» судам. Процесс высматривания подходящих деревьев приходился обычно на раннюю зиму, когда листва не мешала как следует разглядеть ствол, а подлесок не создавал дополнительных трудностей при транспортировке к «докам». Кроме того, древесина только что срубленных деревьев более стабильна в холодную погоду, когда меньше риск ее пересыхания и образования трещин до того, как она будет использована. Деревья валили аккуратно при помощи секир и топоров, а после устранения веток раскалывали сбоку. Несомненно, нередко мастер-корабел лично приглядывал за действиями рабочих на лесоповале, особенно если дело касалось дерева, которое шло на киль или другие наиболее важные узлы конструкции. Доски делались путем раскалывания стволов по радиальной при помощи топоров, колунов, долот и деревянных или же металлических клиньев. Сначала ствол делили надвое, потом каждую часть еще раз пополам и так далее до тех пор, пока из заготовки диаметром 1 метр не получалось 20 досок. Пилы в подобном процессе не применялись никогда, поскольку, раскалывая дерево вдоль волокон вместо того, чтобы идти поперек них, плотник своими действиями не способствовал снижению прочности материала. Таким образом, он мог производить тонкие и невероятно гибкие доски, которые, когда их использовали еще свежими, довольно легко поддавались сгибанию и формованию в процессе строительства корпуса (например, доски в днище Гокстадского корабля достигали в толщину всего 2,6 см). В Скандинавии редко когда древесина пропадала зря. Она требовалась для изготовления нагелей, деталей такелажа, стрингеров, хомутов и штоков и всех тех опор – «стапелей», на которых строился корабль. Лубяное волокно, находящееся сразу же под корой, свивалось в веревки, тогда как опилки и стружка годились для костров и копчения рыбы, сыра и мяса. Вдобавок ко всему отчасти законченный тес мог быть задействован позднее и обнаруживался в болотах, где строители хранили его, чтобы дерево не высохло.

Подробное изучение материалов, которые шли в ход у скандинавов в эпоху викингов при постройке кораблей, дает возможность установить, что топоры являлись наиболее важными из всех инструментов скандинавских корабелов. То же самое становится очевидным при наблюдении сцен судостроения на вышивке из Байё, на которых мы можем насчитать топоры ни много ни мало четырех разных видов: одни для валки леса, другие для обтесывания веток, третьи для изготовления досок и, наконец, четвертые для окончательной их обработки. Также находили применение струги, долота, рубанки, молотки, стамески, сверла, разного рода гладилки и ножи. Зато почти нет следов пил, хотя и они, вероятно, использовались в каких-то случаях. Бок о бок с плотниками-корабелами трудились кузнецы, задача которых состояла в том, чтобы поддерживать в рабочем состоянии используемые и изготавливать новые инструменты, а также ковать сотни и тысячи гвоздей и шайб, необходимых при строительстве судов. Скандинавские мастера-корабелы не делали каких-то чертежей будущих изделий, они полагались на традиции, которые передавались из поколения в поколение: острый глаз и практический опыт помогали построить скандинавский корабль таким, каким он и должен был быть построен. Для чего бы ни предназначался скандинавский корабль – для войны, перевозки грузов и торговли, – базовые характеристики мало чем отличались от традиционно принятых в том, что касалось длины, ширины и глубины, хотя, конечно, скандинавский корабел мог внести какие-то черты, диктуемые спецификой местных условий или вкусом заказчика. Так, например, очень любопытно указание «Саги о Сверрире» – одной из самых «морских» саг– на модульный принцип постройки скандинавского корабля. Однажды Сверриру построили корабль с «девятью швами» на каждом борту, но по его требованию корабелы разобрали готовое судно, удлинили киль на двенадцать локтей (после чего швы на днище сблизились) и снова спустили на воду. После этого корабль был «крещен» (в нос и корму заложили святые мощи), но он стал слишком узок в своих оконечностях, по меркам викингов – уродливым. В этой же саге упоминается деление корпуса на три отсека – носовой, средний и кормовой. Вероятно, с этим и связаны упомянутые выше цифры – девять (швов) и двенадцать (локтей): они легко делятся на три.

Свои боевые корабли викинги чаще всего называли поэтическими эпитетами – Кеннингами. Например – «конь волны» (при этом конская голова на форштевне вовсе не обязательна), «борона моря», «волк пучины», «древо волн», «дубовый конь», «зверь пучины», «скакун корабельного борта», «лыжи морского конунга». В кеннингах корабля можно встретить упоминания оленей и медведей, чаек и ветра, стапеля, лыж и корабельных катков. Кстати, в отличие от боевых кораблей скандинавов эпохи викингов среди торговых судов, в подавляющем своем большинстве парусных, эволюция более заметна. Для них характерны широкий– до тридцати градусов– развал шпангоутов наружу, что связано со стремлением увеличить грузоподъемность судна, и наличие (иногда) второго рулевого весла. В течение двух веков их длина возросла от 8 (судно из Щецина) до 17,5 м (судно из Эльтанга), ширина – от 2,2 до 3,9 м, осадка – от 0,45 до 1 м, высота борта – от 0,7 до 1,9 м (это именно та высота, на которой обычно возникает оптическая иллюзия хиллингар, непомерно увеличивающая и приближающая предметы). Первое из них было построено в IX веке, второе – в XI веке.

Свои торговые суда скандинавы называли «кноррами» (или «кнорре») и «коггами». «Кнорры» имели заостренные оконечности, палубу с квадратным люком, ведущим в трюм, прямой рейковый парус и широкий развал высоких бортов, очень редко – весла в качестве добавки к парусу, а больше – для маневрирования в узостях и при швартовке. Для регулирования площади парусности были изобретены рифштерты, введенные затем и на боевых кораблях. «Кнорры» появились в северных морях в IX веке, впервые этот тип судна упомянут в песне скальдов, повествующей о битве у Хафсфьорда в 872 году, где «кнорры» были составной частью флотов викингов. Это короткие (от 15 до 21 м), широкие (в среднем 5 м) и пузатые корабли с большой осадкой и высоким фальшбортом. Форштевень их, украшенный головой животного, круто отгибался назад, как на древнеегипетских судах, и когда «кнорр» выплывал из-за какого-нибудь мыса, казалось, что это какой-то причудливый морской зверь рассекает грудью холодные волны. Форма «кнорров» оставалась в основном неизменной, усовершенствования были направлены лишь на повышение мореходности, скорости и маневренности в зависимости от района плавания, который, судя по всему, был у этих кораблей постоянным: различались, скажем, «knorrarnes» («кнорр мыса»), «knorrasund» («кнорр пролива») или «austrfararknorr» («кнорр для плавания на восток», то есть на Русь, где такие суда, размером поменьше своих собратьев, называли этим же именем). В конце того же IX века викинги уже включали в состав своих военных эскадр и торговые парусники еще одного типа – «когги», известные позднее во многих странах Северной Европы и внешне очень напоминавшие «кнорры». Этимология этого слова довольно прозрачна: фризское «соске», древнегерманское «kuggon» или «kukkon», древневерхненемецкое «коско», средневерхненемецкое «коске», кельтское «коскег», средненемецкое «kogge», наконец, голландские «kog» и «kogge» – все это означает одно и то же – «кривой, изогнутый». Подобно «скафе» и всем производным от нее, «когг» получил свое имя за сходство корпуса с формой выпуклого сосуда. Первые «когги», как и «скафы», представляли собой лодки и предназначались главным образом для рыболовства. Такая лодка, датируемая серединой X века, найдена в Зейдерзее – заливе Фризского побережья. Близкое родство «когга» со «скафой» закрепилось в древнескандинавском «скейф» (skeifr) – кривой, изогнутый: так, по-видимому, называли на первых порах «когги» скандинавы. Ширококорпусные и высокобортные, круглоносые и глубокосидящие одномачтовые «коккеры» были рождены во Фрисландии, их упоминает в одном из своих анналов английский король Альфред Великий, сообщая попутно, что эти фризские корабли отличаются своей конструкцией и от пришедших вместе с ними норманнских кораблей, и от противостоявших им английских, близких к «снеккьям». Но слово «когг», по-видимому, тогда еще не было в ходу, оно появилось впервые только полстолетия спустя, в 948 году – в списке кораблей города Мёйден, что возле Амстердама. Первые «когги» были беспалубными, груз защищался от непогоды наброшенными на него дублеными шкурами. Их прямой внутренний киль, выполненный из одного дерева и круто переходящий в прямые штевни, соотносился с шириной всего судна в пропорции 3:1. Днище было плоским, это делало «когг» удобным и для грузовых операций, и для нападений с моря: он подходил к берегу и при отливе плотно садился на ровное дно, а прилив позволял ему продолжить путь. Поэтому «когг» был идеально приспособлен в первую очередь для перевозки «живых грузов». К «коггу» в не меньшей степени, чем к «кнорру», приложимо английское «кел». Округлый, благодаря гнутым шпангоутам, и высокий корпус, прямые крутые штевни сформировали принципиально новый силуэт судна. «Когги» достигали тридцатиметровой длины, имели в среднем семь метров в ширину, осадку до трех метров и грузоподъемность до двухсот тонн. Обшивка «когга» делалась традиционно – внакрой, а в корме на правом борту было румпельное рулевое весло. Крепкая его мачта, тоже цельная, несла один широкий рейковый четырехугольный парус площадью до двухсот квадратных метров, в более поздние времена к парусу, как и у «кнорров», добавились весла в носу и в корме.

В эпоху викингов, отправляясь в торговые рейсы, купцы Севера обычно объединялись в большие флотилии, чтобы успешнее противостоять пиратам. Часто такие сообщества становились постоянными, включали в себя одних и тех же хорошо проверенных в деле судовладельцев и назывались «фелагами». Если же «когги» выступали в военный поход, их снабжали ложной палубой и размещали под ней до сотни вооруженных воинов (точно так же поступали и пираты). Такие «когги» назывались «фреккоггами» («военными», «опасными», «храбрыми»). На носу и корме у каждого «когга» укреплялись деревянные, обнесенные релингами помосты – боевые площадки для воинов на случай отражения морской атаки. Носовой помост был как бы насажен на форштевень, и эта верхняя часть форштевня служила дополнительным прикрытием. Позднее все «когги» стали палубными и обзавелись надстройкой в средней части, а релинги боевых помостов превратились в сплошную, богато орнаментированную зубчатую ограду – имитацию башни. Такие сооружения – форкастль и ахтеркастль – со временем стали самыми настоящими башнями и обеспечивали вместе с «вороньим гнездом» на мачте, где тоже укрывались лучники, пращники и арбалетчики, достаточно надежную защиту. Их переняли и другие народы моря, в том числе скандинавы.

Вверху слева. Серебряная монета IX в., обнаруженная на месте торга в Бирке (Швеция), на которой изображен корабль викингов. Вверху посередине. Изображение скандинавского корабля на рунном камне VIII в. из Четвиде (Готланд). Данный корабль имеет разительное сходство с «кораблем из Осеберга», что, вероятно, должно убеждать нас в том, что королевские погребальные корабли не есть некие уникальные суда и что подобные корабли существовали во многих частях Скандинавии. Обратите внимание на очень низкий надводный борт и на так часто встречающийся узорный парус. Вверху справа. Строительство «корабля из Осеберга» (норв. Osebergskipet) IX в. Реконструкция. Внизу слева. «Корабль из Осеберга», фото 1904 г. Корабль обнаружили с поставленным как для плавания рулем и с носом, направленным на юг к открытому морю. Внутри находились скелеты двух женщин. Корабль зафиксировали внутри захоронения за счет толстого и крепкого перлиня, привязанного к большому камню около носа. Затем камни положили вокруг корабля и на него, после чего покрыли дерном и торфяной породой, насыпав в итоге внушительный курган. Огромный вес кургана – оценивавшийся в 6000 тонн – привел со временем к его оседанию, в результате чего корабль сильно пострадал. Внизу справа. Тщательно восстановленный «корабль из Осеберга» в теперешнем его виде в Музее кораблей викингов в Осло. В зависимости от размеров и особенностей конструкции, известных по археологическим раскопкам, скандинавские корабли определяются специалистами как военные (или боевые), торговые и обычные лодки, имевшиеся, вероятно, на каждом скандинавском хуторе (тем более в прибрежных районах). Таким образом, скорее размер и снаряжение скандинавского корабля указывали на социальный статус погребенного или сожженного в ней человека Страны фьордов, а не простой факт присутствия корабля. В ряде случаев, как оказалось, ладьи (шведский могильник Вальсгерде) или корабли («королевские» курганы Норвегии Гокстад, Осеберг, Туна), обнаруженные в погребениях, довольно долго до того использовались – 10–15 лет.

Великолепная корма «корабля из Осеберга» с широким лопастнообразным рулем. Хорошо виден бобыль, на котором к внешней части корпуса внизу закреплен руль, а также сужающийся к корме деревянный брус, усиливающий планширь, горловину руля на котором удерживает плетеная полоска кожи. В начале IX в. серьезные подвижки в кораблестроении, приведшие к заметному совершенствованию конструкции скандинавских кораблей и их оснастки на протяжении двух предшествующих поколений скандинавов, дали старт набегам викингов на побережье Европы. Набеги осуществлялись командами, которые имели при себе товары для продажи или бартерного обмена, однако когда подворачивалась возможность, викинги применяли силу и отбирали то, что им приглянулось. Можно сказать, что в то время каждый был и торговцем, и воином.

Вверху. «Корабль из Гокстада», фото 1909 г. Посередине. Внутренний вид отреставрированного «корабля из Гокстада», нашедшего пристанище в Зале кораблей викингов в Осло. На переднем плане — огромный мачтовый хвостовик с запирающим клином. Обратите внимание на массивные и прочные коленца, или подкосы, прикрепленные к поперечинам. Весельные порты со ставнями различимы в каждом борту наряду с подкосами и верхними шпангоутами, поддерживающими верхние пояса обшивки. Присмотревшись повнимательнее, можно заметить выемки, или канавки, в поперечинах, предназначенные для накладывания на них элементов съемной палубы, а прямо под планширем – брус, служащий в качестве подставки для щитов. Справа лежат весла, сходня и рангоуты, виден также деревянный блок, в который вставлялись «бейти-ас» (beiti-ass– особое название для рангоутов). Два Т-образных столба предназначены для складирования весел, когда теми не пользовались. Внизу. Крупным планом показан высоко поднятый нос гокстадского корабля. Хорошо видны 16 рядов сшитых внахлест изогнутых досок обшивки.

Корма гокстадского корабля с широким лопастнообразным рулем.

Нос гокстадского корабля.

На иллюстрации показана эволюция скандинавских кораблей, которые расположены в хронологическом порядке сверху вниз (поперечное сечение и вид сбоку), длина в футах указана на шкале внизу. № 1. Датская лодка «хьортспринг» примерно 350 года до н. э., длиной чуть более 18 м и 2 м в ширину у миделя, корпус состоял всего из семи липовых узлов, скрепленных или сшитых между собой кишками животных и проконопаченных смолой. Лодка представляла собой, по всей видимости, крупное боевое каноэ с правильными веслами с каждого конца, приводимое в движение силами 20 гребцов-байдарочников. Днище состояло из единственной слегка вогнутой доски, углубленной в середине и поднимающейся кверху спереди и сзади. По мере того как доска становилась уже, пазы делались более острыми, спереди и сзади специальные детали конструкции с пазами в них пришивались к днищу, образуя нос и корму. Днищевая доска и отдельно вырубленные передний и задний узлы создают любопытную клювообразную структуру, формируя двойной нос и двойную корму, характерные для такого рода судов. Завершают структуру корпуса две нахлестывающиеся одна на другую доски с каждого борта. Доски эти сходятся к носу и корме, но не встречаются между собой непосредственно, а крепятся к снабженным пазами концевым деталям. Внутренними ребрами, или шпангоутами, служили гибкие ветви орешника, тянувшиеся от планширя до планширя на расстоянии в 1 м друг от друга и связывавшиеся с досками посредством выдающихся шпунтов. Сей уникальный способ строительства, обеспечивавший примечательный уровень гибкости всей структуре судна, пережил века и сохранился даже в X столетии. Связующие ребра соединения выступали в качестве банок для гребцов и имели угол, позволяющий сделать направленное вниз движение байдарочника максимально сильным. Двойной ряд подпорок под банками обеспечивал дополнительное усиление корпусу из тонких досок. С точки зрения процесса эволюции хьортспрингская лодка представляет собой случай почти превосходно ужившихся между собой двух принципиальных направлений судостроения – кожанок и долбленок. Свойственные этому симбиозу прочность, легкость и гибкость станут в будущем своего рода «фирменными знаками» скандинавских корабелов. № 2. Нюдамский корабль, построенный примерно в IV в. н. э. в Дании. Как и хьортспрингская лодка, крупнейшее судно, обнаруженное в Нюдаме, являлось, несомненно, боевым скандинавским кораблем, наполненным военным снаряжением и затопленным с сакральными целями примерно в 350–400 гг. новой эры. Судно представляет собой довольно массивный, обшитый внакрой открытый гребной корабль длиной около 23,5 м, шириной 3,5 м и глубиной 1,2 м. Изготовленный целиком из дуба, остов его состоит из днищевой доски, к которой крепятся концевые узлы кормы и носа. Завершается корпус десятью досками обшивки – по пять с каждой стороны. Все десять крепятся к концевым узлам шпунтовыми соединениями. Каждая из них, изготовленная из единого куска древесины, тянется почти вдоль всего корпуса и достигает свыше 20 м в длину при 50-сантиметровой ширине. Несмотря на примитивность концепции, сам факт выработки таких громадных и гибких досок говорит о мастерстве корабелов Железного века. В отличие от случая с хьортспрингской лодкой, «клинкерные» – нахлестом совмещенные между собой доски – не сшиваются одна с другой, а сколачиваются гвоздями, заклепанными внутри конструкции корпуса при помощи небольших квадратных шайб, что, как мы видим, является первым известным нам примером традиции, которая пронесла себя не только через весь период, называемый эпохой викингов, но не исчезла и в наши дни. Массивные шпангоуты вырублены из дерева и пришиваются к корпусу за счет шпеньков, оставленных выступающими из поверхности доски в процессе ее изготовления. Завершают «скелет» 15 предназначенных для гребцов банок, удаленных друг от друга на 1 метр и поддерживаемых соответствующими подпорками. Судно приводилось в движение 30 лодочными веслами, а посему по планширю проходили ряды из сообразного количеству гребцов числа уключин в виде выступающих штырей. Изменение направления движения осуществлялось за счет большого и «разлапистого», как байдарочное весло, руля, находившегося ближе к корме. Никаких следов приспособлений для установки мачты не обнаружено, да и маловероятно, чтобы такое узкое судно со столь крутыми бортами могло бы уверенно чувствовать себя под парусом. Нельзя, однако, на данном основании утверждать, будто корабль не годился для плавания по морям, поскольку на таких же кораблях, как тот, что был обнаружен в Нюдаме и в Саттон-Ху в Восточной Англии, саксонские воины пересекали Северное море, чтобы сначала совершать набеги на Англию, а позднее колонизировать ее. Между тем мы можем не сомневаться, что в некоторых случаях плавания на таких низкобортных и открытых лодках, не имевших килей и склонных разламываться о волну и черпать воду, заканчивались более чем печально. Так или иначе, прогресс в конструкции Нюдамского корабля очевиден: фиксированный руль и лодочные весла вместо байдарочных представляют собой несомненный шаг вперед в том, что касается обеспечения ускорения судну и управления им, кроме того, закрепленные железными клепками доски корпуса делали его более прочным и надежным. Чего, однако, по-прежнему не хватало в том, что касается повышения устойчивости и стабильности лодки, так это киля. Данную проблему по меньшей мере частично преодолели к началу VIII в., как можем мы судить по квальзундскому кораблю. № 3. Построенный около 750 г. н. э. квальзундский корабль представляет собой крупное, открытое, пригодное для плавания в открытом море судно длиной 18 м, шириной 3 м и глубиной 80 см. Как в двух первых случаях, описанных выше, судно достали из болота, в котором его затопили как жертву богам. Интересно, что это первый найденный в Скандинавии корабль, отличающийся наличием киля. Хотя в основе конструкции корабля вновь лежала днищевая доска, она изготавливалась с таким расчетом, чтобы по внешней поверхности ее проходил интегральный полоз, образовывавший рудиментарный киль. Несмотря на примитивность безнадежно далекого от совершенства приспособления, оно все же являлось значительным шагом вперед, поскольку заметно усиливало днище, повышало его устойчивость к воздействию волны и давало возможность сделать корпус более широким, удобным и просторным. Что важнее, однако, возросшая стабильность предлагала шанс установить мачту, поскольку наличие киля обеспечивает кораблю способность не переворачиваться, невзирая на сильный крен. Хотя следов мачты или такелажа обнаружить опять-таки не удалось, строение данного корабля превращает его в судно, пригодное для хождения в открытом море под парусом или на веслах. Внакрой обшитый корпус изготавливался полностью из дубовых досок, которые скреплялись между собой за счет железных клепок или гвоздей. Между тем пояса обшивки стали уже, что вело к увеличению их количества, причем теперь они составлялись из нескольких досок. Подобное нововведение сделало корпус более гибким, а также устранило трудоемкую и, несомненно, крайне сложную задачу производства необходимых прежде очень длинных досок. Шпангоуты вырубались из древесины сосны, но крепились в данном случае не к днищу или килю, что добавляло корпусу гибкости и позволяло ему «работать» независимо от киля при сильном волнении на море. На каждом из планширей располагалось по десять уключин, прикрепленных деревянными колышками, называемыми нагелями, одиннадцать равноудаленных (в метре одна от другой) банок, или поперечин, усиливали структуру и одновременно служили в качестве лавок для гребцов. Высокие концевые узлы носа и кормы имели богатые украшения и пристыковывались к килевому брусу. Кроме того, квальзундский корабль – первый пример ставшего потом классическим способа установки фиксированного руля на корме с правого борта. Конический бобыль прибит к корпусу, а проходящий через руль прут пришит через отверстия, просверленные в бобыле и в корпусе, соединен с внутренней стороны обшивки с треугольным рулевым шпангоутом, который усиливает правый борт в области руля. Шпангоут и соответствующая переборка прибиты к корпусу, причем прилегающая к поверхности обшивки часть вырезана ступенчато, чтобы соответствовать ее наложенным один на другой поясам, повторяя их рисунок. «Шейка» руля зафиксирована на планшире регулируемой крепительной планкой, а для облегчения процесса управления служит румпель. Подобная система позволяет весьма надежно закрепить руль, однако оставляет довольно простора для того, чтобы поворачивать его по его собственной продольной оси. Почти по всем элементам и узлам конструкции квальзундский корабль имеет право уверенно претендовать на звание одного из представителей новой эры в скандинавском судостроении, настоящий расцвет которого наступит в IX и X вв. № 4. Построеный между 800 и 850 гг. н. э. знаменитый осебергский корабль – самый красивый из всех найденных до сих пор скандинавских кораблей эпохи викингов. Его хрупкая конструкция и низкие борта позволяют предположить, что корабль использовался скорее для церемониальных целей, нежели для сражения. № 5. Мощный гокстадский корабль, спущенный на воду примерно в 850 г. н. э., имел прочный киль, большую ширину, а также 42-футовую мачту с квадратным парусом. Рулевое весло располагалось в кормовой части справа. № 6. «Скульдлев-1», обнаруженный в датском фьорде Роксильде, – типичный «кнорр», т. е. торговое судно с высокими бортами, предназначенное для перевозки грузов и скота. Такие корабли, чаще приводившиеся в движение парусами, чем веслами, были настоящими «рабочими лошадками» флота викингов. № 7. «Скульдлев-2», другой корабль, послуживший частью подводного заграждения, представляет собой построенный из дуба настоящий боевой корабль викингов. Длина его достигала, как предполагается, около 30 м при ширине 3,8 м. Доски поясов обшивки– по 12 с каждого борта– достигали в толщину всего 2–2,5 см, а длинный 13,34-метровый кильсон делался с таким расчетом, чтобы служить продольным усилением корпуса. Команда судна состояла из 60 или даже 100 чел., которые гребли 56–60 веслами. Идя на веслах, даже на больших расстояниях, корабль обладал способностью развить скорость в 5–6 узлов. Предполагается, что площадь паруса составляла 118–120 кв. м, что позволяло, вероятно, следовать по морю со скоростью что-то в районе 20 узлов (37 км/ч). Несмотря на очень большую длину, устрашающий корабль имел лишь метровую осадку, что давало возможность действовать на нем на мелководье, как на малом судне. Тот факт, что такой мощный корабль вполне позволял команде бороздить открытые моря и океаны, получил однозначное подтверждение благодаря проведению лесохимического анализа древесины, из которой он был построен. Опыт показал, что корабль построили из ирландского дуба, вероятно, викинги из города Дублин около 1042 г. и что данное судно совершило, по меньшей мере, один переход через Северное море в Данию.

Фрагмент вышивки из Байё, конец XI в., на которой показан корабль эпохи викингов. Внизу. Реконструкция гокстадского корабля. Высоко вздымая над волнами штевень, играя красками желтых и синих щитов, повешенных вдоль бортов, быстро и гордо несся такой корабль под четырехугольным парусом навстречу бурям и неизведанным землям, повинуясь руке опытного штурмана. Казалось, по морю несся сказочный зверь. Резное деревянное изображение головы дракона или змея на штевне давало, по тогдашним поверьям, магическую силу кораблю, защищало его от злых духов и устрашало врагов. Когда викинги приставали к берегу и вытаскивали корабль на сушу, голова зверя снималась, дабы не разгневать местных богов. «Дракон», «Большой змей» – так называли викинги свои корабли.

Слева. Обустройство палубы и оснастка скандинавского боевого корабля IX–XI вв. и эволюция корабельного шпангоута в «эпоху викингов». Посередине (сверху вниз) представлены: «корабль из Квальзунда»; «корабль из Осеберга»; «корабль из Гокстада» и скандинавский «драккар» на позднем этапе «движения викингов». Справа (сверху вниз). Скандинавский «снеккер»; североевропейский «холкерс» и «вендская» боевая ладья. Все корабли викингов были килевыми и беспалубными, управлялись рулевым веслом, укрепленным в корме по правому борту, строились из липы, ясеня, дуба и других прочных пород. Движителем у них служили шестиметровые весла или прямоугольный рейковый парус, крепившийся на единственной откидной или съемной мачте (иногда позолоченной), поддерживаемой вантами и штагами. Площадь паруса достигала семидесяти квадратных метров, а подчас и больше. Он богато украшался и передвигался в вертикальной плоскости вместе с реем. Система бегучего такелажа позволяла судну ходить против ветра и лавировать. Обшивку всех судов делали внакрой, связывали канатом, крепили к шпангоутам железными гвоздями и ярко раскрашивали.

Вверху слева. Строительство скандинавского корабля эпохи викингов. Реконструкция. Вверху справа. Скандинавский кормчий эпохи викингов. Реконструкция. Внизу. Реконструкция основного океанского грузового и торгового корабля эпохи викингов – кнорра. Кнорры обладали отличными мореходными характеристиками. Именно на таких кораблях были открыты и заселены Исландия, Гренландия и Виноградная страна (побережье современной Канады).