Мой отец – крестьянских корней. Я доподлинно знаю о его происхождении, знаю имена своего прадеда, прабабушки, деда и бабушки, поскольку, несмотря на все революционные потрясения и реформы, удивительным образом до наших дней сохранилась подлинная церковная метрическая книга, в которой отмечено число рождений, крещений и смертей в близлежащей округе. На потемневшей от времени плотной бумаге пером и чернилами сделана запись за 1897 год: «Часть 1-ая, о родившихся. Мужескаго пола. 106. Рождения декабря 15. Крещение 16. Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания. Деревни Лодейной крестьянин Степан Иванов Конев и законная жена его Евдокия Степанова. Оба православного вероисповедания».

Название деревни, в которой родился отец – Лодейно. С незапамятных времен ее обитатели строили лодьи (лодки по-старому) на реках Пушма и Волосница, а дома стояли в Лодейно на большаке (на тракте, как любил говорить отец), ведущем из Котельнича в Великий Устюг.

Деревня в конце XIX века входила в состав Никольского уезда Вологодской губернии, а основным богатством этого края был и остается лес. Это лесная Россия, ее суровый север, с потрясающими хвойниками и голубым мхом, который словно ковер устилает тайгу. Такого красивого сочетания красок – глубокой зелени хвои, белых стволов берез и голубизны стелющегося мха – нигде больше я не встречала. И хотя земли Никольского уезда – это действительно Русский Север, но по иронии судьбы их принято называть «поюжьем», обозначая таким образом пространственный ориентир – земли на реке Юг. В бассейне Юга селились в древности племена финно-угров, затем пришли славяне, новгородцы, и в течение долгого времени происходило перемешивание многих этносов.

Я хорошо помню, как отреагировал отец на художественно оформленное писателем Борисом Полевым описание его корней:

Во время отдыха в санатории «Барвиха» мама записала рассказ отца о дореволюционных событиях. Эта запись с небольшими сокращениями публикуется впервые.

«…После демобилизации из царской армии в декабре 1917 года я вернулся в свое родное село Лодейно. В наших краях в то время еще существовали земские управы. Пришлось начинать революцию на местах. Все мы, солдаты, вернувшиеся из армии, большевистски настроенные, взялись за организацию советской власти в своей Щеткинской волости Никольского уезда. Не скажу, что все шло гладко, но у нас было большое желание произвести революционные преобразования, и нам удалось найти правильную линию, хотя теоретически мы были народ слабо подготовленный. Говоря откровенно, всю нашу премудрость получили мы тогда из весьма популярной книжки – “Азбуки коммунизма” под редакцией Бухарина и Преображенского.

В 1918 году был создан боевой революционный отряд, и я был назначен его начальником. У меня до сих пор хранится фотография того первого революционного отряда. Красной Армии тогда еще не существовало, а вооруженная сила была необходима, нужны были надежные люди, которые были бы способны продолжать революцию. Мы набирали в отряд людей наиболее преданных, готовых активно бороться за идеи Октября, в первую очередь тех солдат, которые уже проявили себя, показали свое отношение к революции конкретными делами.

На первых порах в отряде было двадцать пять человек, а в последующем – около ста. С этим отрядом я выехал в волость. Чутье мне подсказало, что, подавляя восстание, нельзя действовать грубой силой, ведь многие из восставших еще не разобрались, что за события произошли в России, что такое революция».

Воевать отцу довелось в незнакомых, чужих местах. В качестве комиссара бронепоезда № 102 он оказался на Восточном фронте, за Уралом и в Сибири.

Созданные специально для ведения боевых действий вдоль железных дорог, бронепоезда отличались великолепной маневренностью и в то время были большой силой, заменяя собой и артиллерию, и танки. Можно только представить, какое впечатление производила мощная стальная махина бронепоезда «Грозный» с «железным экипажем», как писали в революционных газетах, двигаясь на восток впереди наступающего красного фронта. Один невероятный случай из истории того времени отец часто вспоминал как пример подвижничества и риска.

Отступая, отряды Белой армии взорвали железнодорожный мост через Иртыш. А на другом берегу воевали отряды красных, которые перешли туда по замерзшей реке. В ходе тяжелых боев красноармейцы несли потери, нужна была помощь бронированной силы. Мост через Иртыш быстро не восстановить, поэтому было решено переправить бронепоезд на другой берег, проложив рельсы прямо по льду. Невозможную, казалось бы, задачу удалось решить всего за сутки! А когда бои завершились, отец смог вместе с командиром и отрядом осмотреть Омск, отбитый у адмирала Колчака.

Отец рассказывал, что в годы Великой Отечественной войны, когда перед ним вставали, казалось бы, непреодолимые препятствия, он всегда вспоминал этот эпизод на Иртыше.

Уже в молодости отец стремился обрести качества, которые соответствовали его личностному идеалу: целеустремленность, организованность, умение выстроить деловой ритм жизни. Казалось бы, отойдя от дел и находясь в отставке, он мог позволить себе расслабиться, вставать позднее, отказаться от соблюдения отработанного годами режима дня, отвлекаться на какие-то второстепенные и малозначительные бытовые дела, затягивать чаепития или вести долгие телефонные разговоры… На самом же деле он подчинил весь ритм своей жизни решению поставленной самому себе задачи. Как говорила мама, у папы всегда был свой план!

Занимаясь довоенным архивом отца, пролистывая письма, тезисы выступлений, я наткнулась на пожелтевшую от времени папку с надписью «1923 г., Никольск-Уссурийск».

После окончания Гражданской войны отец состоял в должности военного комиссара 17-го Приморского стрелкового корпуса на Дальнем Востоке. Среди прочего мое внимание сразу привлекли написанные редкими в употреблении красными чернилами строчки. Он процитировал понравившуюся ему мысль некоего полковника французской армии: «Взамен технической подготовки я выдвигаю усовершенствование сердца, потому что ведь не пушки и не ружья сражаются, а человек». Зная о перипетиях жизненного пути отца, о своеобразии его полководческого дарования, думаю, что по всей вероятности, эта мысль подкрепила его собственные суждения о значимости человеческого фактора на войне.

Комиссарская работа отца, если судить по сохранившимся документам, была прежде всего воспитательной. Я выбрала для публикации фрагменты из дневников комиссара Конева 20-х годов, с разных сторон раскрывающих важнейшую для него тему «Воспитание красноармейца». Мне кажется, что сформулированные отцом тезисы созвучны и нашему времени. В них – констатация разлома между старым и новым в армейской жизни, энергетика поиска, вскормленная революционным временем жажда всего и сразу.

Молодой комиссар испытывает потребность описать эпоху, особенности политической жизни страны, опираясь на авторитеты, используя мысли своих наставников – большевиков:

Свою будущую жену Анну Волошину отец встретил в 1920 году на Дальнем Востоке. Никто не знает подробностей этой любовной истории, известно лишь, что Анна заслушивалась пылкими речами молодого комиссара бронепоезда – высокого, русоволосого, с яркими голубыми глазами. Он кажется ей очень образованным, начитанным. Вокруг Конева всегда люди, он умеет их выслушать и готов оказать помощь. Не осталась незамеченной и его физическая сила: на воскресниках таскает тяжести влегкую, видно, что привык это делать в родном краю, где и крестьянствовал, и сплавлял лес, и работал в Архангельском порту. Романтический герой, да и только! Впоследствии она как-то сказала: «Он – мой Вронский». Объяснение этому имелось: на тот момент у Анны была другая семья – работая в господском доме, она влюбилась в хозяина и родила от него дочь Варвару.

В 1921 году отец заболел тифом, болел очень тяжело, целый месяц провалялся в госпитале. Анна выхаживала его, отпаивала клюквенным морсом, приносила домашнюю еду – и выходила, спасла. Он был ей благодарен и решил, что, когда поправится, будет просить ее стать его женой. Анна была привлекательной девушкой – энергичной, обаятельной.

Когда заканчивалась Гражданская война, многие состоятельные люди после поражения колчаковских войск эмигрировали в Харбин. Уезжая с дочерью Варей, бывший хозяин умолял Анну отправиться вместе с ними, сохранить семью. Но Анну уже ничто не могло остановить – люблю и все, никуда не поеду! Рассталась и с дочерью, потом, спустя годы, она будет разыскивать ее, но следы дочки затерялись, ходили слухи, что из Харбина она перебралась в Америку…

Анна родила Коневу двоих детей: в 1923 году дочь Майю и через 5 лет – сына Гелия. Но та сила чувств, которая сблизила их в 21-м году, стала иссякать.

Анна была очень независимым и решительным человеком: обожала и умела принимать гостей и была всегда центром притяжения, ее окружали покоренные ее жизнелюбием и шармом друзья. Отец же хотел покоя, тишины, уюта. Стали ссориться, а потом у Нюры случился роман, да еще с его подчиненным. Конев был оскорблен, но продолжал жить с нею ради детей. И на войну ушел с тяжелым сердцем. На обороте фотографии, которую он хранил, рукою Анны было написано: «На память самому дорогому, что может быть в моей жизни, мужу, отцу и другу, который никогда не забудет меня. Горячо любимая тобою твоя Нюра». И действительно, не забыл. До конца жизни он помогал Анне как мог, она ни в чем не нуждалась.

В 1925–1926 годах отец находился на курсах усовершенствования высшего начальствующего состава при Академии РККА. Возможно, занятия на курсах могут показаться кому-то чем-то не очень сложным и даже легковесным, но это впечатление обманчиво. Внимательно изучив конспекты отца, тезисы записанных им лекций, развернутые планы семинарских занятий, я была поражена тем, насколько концентрированные и многосторонние знания получали наши «красные командиры»! Сохранился, например, тщательно законспектированный отцом анализ целей войны по трудам прусского генерала Юлия фон Верди дю Вернуа, сопоставление стратегических воззрений военного теоретика Адама Генриха Дитриха фон Бюлова и генерал-фельдмаршала Хельмута Карла Бернхарада фон Мольтке. Емкие записи многочисленных лекций профессионалов – военных специалистов, преподававших на курсах.

Молодые командиры были очень благодарной аудиторией, с искренней заинтересованностью они погружались в саму суть предмета, стараясь не упустить ни одну важную деталь в речах своих наставников! Наверное даже сегодня не потеряли своей актуальности знаменитые лекции бывшего военного министра Временного правительства профессора Александра Ивановича Верховского, который в середине 30-х годов, рассказывая курсантам о механизмах управления войсками, проводил параллели с методами управления большим производством, и советовал задуматься об инициативе и самодеятельности исполнителей, описанных в книге американского автомагната Генри Форда «Моя жизнь».

Чувство новизны и уважение к традициям были присуще отцу в полной мере. Сохранился текст его воспоминаний об учебе на курсах, проникнутый гордостью и благодарностью своим учителям – людям, сформированным предшествующей эпохой российской истории. Своим молодым слушателям они подарили возможность соприкоснуться с традицией служения Отечеству, взращенной опытом многих поколений русских офицеров. И это была школа не только чисто профессионального свойства, но и школа нравственности, на всю жизнь преподавшая им уроки воспитания и культуры…

Не удивительно, что отец всегда высоко ценил любые проявления культуры и благородства в отношениях между сослуживцами.

Вот что об этом пишет отец в своих воспоминаниях:

Закончив Высшие академические курсы, сняв «ромбы» – знаки различия высшего командного состава и ввернув в петлицы так называемые «шпалы», прямоугольники для старших офицеров, то есть фактически пойдя на понижение в должности, отец стал командовать стрелковым полком. На фотографии Конева – командира 50-го стрелкового полка у него три «шпалы», что соответствовало званию подполковника[4].

Вот что писал в своих воспоминаниях отец о роли комдива:

В архиве отца сохранилась рукопись об учебе в Академии РККА. Я решила впервые опубликовать этот текст с небольшими сокращениями.

Тему 1937 года и репрессий в стране и армии отец откровенно обсуждал с Константином Симоновым. Результатом этих бесед, состоявшихся в Барвихе в феврале 1965 года, стала глава в книге «Глазами моего поколения», изданная уже после ухода писателя из жизни.

Отвечая на вопросы Симонова об уничтожении значительной части руководства армии (Тухачевского, Егорова, Якира, Блюхера, Уборевича и многих других), расстрелах примерно двух третей (от комбригов до комкоров) высшего командного состава, а также воздействии самой атмосферы арестов, страха на моральный дух армии, Конев подтвердил, что все это имело глубоко отрицательное влияние на момент начала войны. А вот об уничтожении военной элиты он высказался более детально. По его мнению, эту проблему нередко педалируют, представляя дело так, что если бы эти военачальники не были бы оклеветаны и не погибли в период репрессий, а стояли бы во главе армии к началу войны, то и вся война выглядела бы иначе.

Конечно, Симонов и сам понимал умозрительность подобных рассуждений, как понимал и право людей, которые в ходе войны «выросли» и оказались у руководства армией, помнить об этом и относиться с известной нервозностью к разговорам о том, что все пошло бы по-другому, если бы были живы те, кто погиб в тридцать седьмом – тридцать восьмом годах. В свою очередь, не уходя от существа вопроса, отец тем не менее считал, что к оценкам уровня командования и военного потенциала этих людей в целом, следует подходить строго индивидуально. По его мнению, представить, чтобы, например, маршал Блюхер справился в современной войне с фронтом – невозможно. Поскольку «по уровню своих знаний, представлений он недалеко ушел от времен Гражданской войны».

Говоря о маршале Тухачевском как о человеке даровитом, волевом, имевшем хорошую теоретическую подготовку, Конев тем не менее отмечал присущий ему дух авантюризма, который проявился еще в польской кампании 1919–1921 годов. По словам отца, он подробнейшим образом изучал эту кампанию, и, каковы бы ни были ошибки Егорова, Сталина на Юго-Западном фронте, сваливать на них вину за неудачу под Варшавой не было оснований: движение армии самого Тухачевского с оголенными флангами, с растянувшимися коммуникациями и все его действия в этот период вызывали немало вопросов. Говорил Конев о проявившихся уже тогда бонапартистских замашках Тухачевского, которые он демонстрировал и впоследствии. Кроме того, Тухачевский не прошел ступень за ступенью всю военную лестницу и, хотя некоторое время был командующим округом, но непосредственно войсками командовал мало. Тем не менее, по мнению Конева, Тухачевский вполне мог бы с пользой для дела занимать один из высших командных постов во время Великой Отечественной войны.

После суда над Тухачевским положение в армии резко ухудшилось, ее захлестнула волна всеобщей подозрительности, истеричного выявления «военных заговорщиков». Однако и в такой обстановке многие военные вели себя достойно. Отец, бывший в те годы командиром корпуса, знал о многочисленных доносах на него. Тем не менее, когда в начале 1937 года на партконференции Белорусского военного округа разгромной критике был подвергнут командующий войсками Уборевич (которого Конев, к слову, впоследствии называл самым крупным военным деятелем из числа репрессированных), отец «в одиночном числе выступил в его защиту и стал его восхвалять как хорошего человека и члена партии». А в начале 1938 года командир дислоцировавшегося в Монгольской Народной Республике Особого корпуса комкор Конев и комдив Коровников «дали нагоняй» командиру и военкому полка «за огульное охаиванье людей». После чего Конев дал распоряжение начальнику финчасти выдать жене арестованного «участника заговора» Прокофьева 700 монгольских тугриков. Тот же Конев назначил на должность командира авиаполка майора Коськина, неосторожно высказывавшего сожаление по поводу ареста начальника ВВС РККА Алксниса.

Эту скупую информацию мне удалось почерпнуть в одном из научных журналов, выходивших уже после войны.

Вот какие воспоминания отец оставил о командующем Белорусским военным округом командарме Уборевиче:

Отец был свидетелем создания буферной республики в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Дальневосточная Республика (ДВР) была образована в очень сложной международной и внутриполитической обстановке, что было обусловлено необходимостью предотвратить военное столкновение Советской России с Японией, обеспечить условия для ликвидации интервенции и Белого движения.

Советская Россия признала ДВР, оказывала ей помощь. При поддержке России была сформирована регулярная Народно-революционная армия (НРА). Войска НРА сражались с атаманом Семеновым и бароном Унгерном[6], с японскими интервентами, которые под натиском наших войск были вынуждены покинуть Приморье. Командующим войсками НРА в 1922 году был В. К. Блюхер, а отец – комиссаром штаба.

В архиве отца сохранились воспоминания о Блюхере. Эти воспоминания, с небольшими сокращениями, я здесь публикую впервые.

Кстати, в первой семье отца долгое время хранилась семейная шкатулка Блюхеров, присланная Анне Ефимовне Коневой после ареста Блюхера как врага народа. Спустя годы эта шкатулка была вновь передана его семье.

С древних времен Смоленщина была твердыней, преграждавший врагам путь к Москве. На этой земле развертывались кровопролитные сражения. Так было в древние времена, в ходе войны 1812 года с Наполеоном, когда 1-я и 2-я русские армии сумели дать первый решительный бой возле Смоленска.

Смоленское сражение в начальный период Великой Отечественной войны стало одним из самых крупных: город оказался на направлении главного удара немцев. В районе Витебска – Могилева – Смоленска действовала группа армий «Центр» под командованием опытного генерал-фельдмаршала Федора фон Бока. Их задачей было уничтожить основные силы Западного фронта и открыть путь на Москву. При обороне Смоленска героически сражались 19-я армия (командующий И. С. Конев), 20-я армия (командующий П. А. Курочкин), 16-я армия (командующий М. Ф. Лукин), 24-я армия (командующий К. И. Ракутин). Во взаимодействии с другими воинскими частями эти армии сковали под Смоленском 20 дивизий противника.

При жизни отца о Смоленском сражении было написано не так уж и много. Помню, корреспондент из Франции брал у него интервью и поинтересовался, какая битва с его точки зрения была своего рода «белым пятном» в истории войны, и он ответил, не колеблясь: «сражение за Смоленск, оно по существу сорвало планы нацистской Германии с ходу захватить Москву».

В предвоенные месяцы на территории Северо-Кавказского военного округа, которым командовал отец, была сформирована 19-я армия. Под видом учений к середине июня 1941 года армия была сосредоточена на Украине (в районе Черкасс и Белой Церкви). Отец, высоко оценивая воинские качества людей, с которыми вступил в войну, писал:

В ответ на предположение многих своих собеседников, что поворот танковых армий на Берлин и взятие столицы Третьего рейха были высшей точкой его судьбы, отец всегда протестовал: «Нет, какая же это высшая точка?! Высшая точка моей военной судьбы – это Москва, Московское сражение, когда терпели поражение от немцев, а потом погнали их от Москвы».

Конев возглавил Западный фронт 12 сентября 1941 года. Сталин приглядывался к командарму 19-й еще во время его действий под Смоленском и, видимо, решил, что молодой командующий сможет успешно защищать столицу.

К концу 1941 года стало ясно, что немцы готовятся к наступлению и создают крупную группировку войск перед Западным и Резервным фронтами под командованием С. М. Буденного. Фронты готовились к обороне, командование фронтов просило усилить их танками и авиацией, но Ставка не располагала в этот период резервами. Поэтому никакого усиления фронты не получили. А в это время Гитлер принял решение о проведении операции «Тайфун», в ходе которой планировалось окружить основные войска Красной Армии в районе Брянска и Вязьмы, и разгромив их с помощью танковых ударных группировок, взять в клешни Москву. 30 сентября немцы нанесли удар по Брянскому фронту, а 2 октября перешли в наступление против войск Западного и Резервного фронтов.

Направлением основного удара был район Холм-Жирковский. Наши войска стойко удерживали позиции, но превосходство в силах врага вынудило их отступить. Второй удар был нанесен на Спас-Деменском направлении. Обозначилась угроза выхода крупной танковой группировки немцев в тыл войскам Западного фронта. Отступление войск проходило в тяжелых условиях: отходить в высоком темпе на новый рубеж обороны, чтобы оторваться от противника, войска были не в силах. 7 октября в районе Вязьмы в окружении оказались 16 дивизий Западного фронта, а также остатки дивизий Резервного фронта.

Начались длительные, изнуряющие бои в окружении.

В 1960-е годы Константин Симонов решил снять документальный фильм о битве под Москвой. Он организовал съемки в подмосковном поселке Красновидово, где находился штаб Западного фронта. Участвовать в съемке фильма Симонов пригласил моего отца и Г. К. Жукова. Оба они, заметно волнуясь, делились воспоминаниями о тех героических днях.

Симонов правильно рассудил, что, находясь в таком историческом месте, невозможно что-то недоговаривать, лукавить, уходить от острых вопросов. Конев откровенно рассказывал о боях в окружении под Вязьмой, когда фронт буквально разваливался, а никаких резервов не было, но войска Западного фронта продолжали сдерживать натиск немцев. Своим упорным сопротивлением, как отмечали оба полководца, они задержали вражеские группировки на 8–9 дней. 28 дивизий немцев были втянуты в сражение против окруженных войск, что впоследствии было документально доказано. «Наши войска дрались, а не бежали, и своими героическими действиями спасли Москву», – и отец, и Жуков именно так определяли происходившее в 1941 году под Москвой.

В качестве доказательства привожу синхронный текст воспоминаний, записанный Константином Симоновым во время съемок в Красновидово. Благодаря фильму он сохранился.

Постижению философии войны, ее причин и следствий, способствовало обращение отца к разнообразным источникам, в том числе и к произведениям Л. Н. Толстого. В статьях и выступлениях отец нередко цитировал великого писателя, его прежде всего привлекали рассуждения Толстого о проблемах нравственного выбора, природе подвига, ответственности за принятое стратегическое решение, о неминуемых потерях среди самых смелых и отважных, о товариществе и предательстве, о личности полководца.

Не раз отец перечитывал эпизод в «Войне и мире» об отводе русских войск в 1812 году. Осенью 1941 года, в самый тяжелый период боев в Подмосковье ему как командующему Западным фронтом пришлось уже в иных обстоятельствах принимать одно из самых трудных за всю войну решений – об отходе войск на новый оборонительный рубеж. Вспоминая об этом эпизоде своей биографии, он мысленно возвращался к Толстому, который писал в своих дневниках: «Необстрелянные войска не могут отступать, они бегут». Отец находил суждение классика очень точным.

И в мирное время, во время прогулок, либо в ходе домашних посиделок, отец много рассказывал нам о таланте Толстого изображать войну, о фельдмаршале Кутузове, знаменитом Совете в Филях, на котором в ходе битвы с Наполеоном решалась судьба Москвы. В тот трагический момент Кутузов, а также Барклай де Толли, Раевский, Дохтуров, и другие опытнейшие военачальники должны были сделать выбор, от которого зависела судьба России: принять сражение под стенами Москвы или сдать ее неприятелю? Выслушав все соображения своих боевых соратников, главнокомандующий Кутузов принял решение оставить Москву. «С потерей Москвы не потеряна Россия» – его фраза. Со временем стала ясна правота Кутузова. Войну с Наполеоном он выиграл.

Понятна аналогия, по которой «Советом в Филях» отец называл совещание, состоявшееся 10 октября 1941 года в Красновидово под Подольском, куда в штаб Западного фронта, которым он тогда командовал, съехались представители ставки Верховного Главнокомандования. Отец записал в дневнике:

Рукопись о боях на Калининском фронте отец завершил в последний год жизни. Последовательность воспоминаний была особой: он начал с описания больших стратегических операций завершающего года войны, что и вместила книга «Сорок пятый год», затем работал над «Записками командующего фронтом», воспоминаниями о 1943–1944 годах.

О Московском сражении 1941 года отец успел подготовить большую статью для журнала, а воспоминаниями о боях под Калининым стал заниматься, когда из-за болезни готовить публикацию уже не было сил. В итоге в архиве осталась полностью готовая рукопись, которую, воспользовавшись хорошим отношением с редакцией, мама хотела опубликовать в «Новом мире». К сожалению, на тот момент не было рядом тех людей, которые поспособствовали бы публикации. Эту «калининскую» часть в журнал не взяли, а Константин Симонов, узнав, что существует такая работа Конева, пытался помочь и даже написал в редакцию письмо поддержки. Он поддерживал маму, как мог, а она берегла его письма и поздравления. В конце концов, с небольшими сокращениями мы с мамой передали рукопись в журнал «Знамя». В то время его возглавлял писатель-фронтовик Григорий Бакланов. Он во времена «перестройки» и заполнения «белых пятен» истории опубликовал и распечатки из архива Конева и текст, посвященный Калининской операции.

В работе отца много деталей, интересных в первую очередь для военных специалистов: как выстраивались оперативные планы, принимались решения, выдвигались войска, – но есть и подробности, важные в человеческом плане. Как произошло его назначение на фронт, которого еще как такового не было, что увидел в осажденном Калинине, как складывалось общение с людьми, непосредственно осуществлявших операцию.

Я выбрала несколько эпизодов из этой рукописи, которые, как мне кажется, хорошо передают драматизм событий, происходивших зимой 1941–1942 годов, а также – несколько писем к отцу простых солдат, оказавшихся в эпицентре боев.

Отец прибыл в Калинин утром 12 октября 1941 года, тогда еще в должности заместителя командующего Западным фронтом, который возглавил Г. К. Жуков. Калинин не был занят врагом, но в городе была паника, немцы бомбили город, а наших войск поблизости не было. Отец пишет о том, как ему удалось хотя бы на время уменьшить панику и подготовить город к обороне.

Во время войны, за исключением трех первых месяцев, Конев командовал фронтами, нацеленными на решающие направления. Под Смоленском и под Москвой, в Курской битве, а затем на Украине (от Харькова до Львова). С 1944 года крупные фронтовые операции отец проводил уже в Европе – на Сандомире, в Польской Силезии, на Эльбе, под Дрезденом. Ему довелось штурмовать Берлин, а затем освобождать Прагу. По мнению ряда историков, в качестве командующего фронтом Конев провел самое большое число стратегических операций, включая и немалое количество окружений противника – «клещей» и «котлов», – как иногда называют этот венец полководческого искусства профессионалы.

Мастерство маневра – одно из важнейших проявлений стратегического таланта командующего. Еще до войны на учениях Московского военного округа начальник округа Б. М. Шапошников, после того как отец вместе со своим полком вышел на командный пункт «синей» дивизии, похвалил молодого командира: «У вас есть задатки к вождению войск, чувствуется, что вы можете стать мастером маневра». Отец признавался, что ему было и приятно, и страшновато слышать оценку Шапошникова, поскольку это «как бы налагало ответственность за будущие мои действия». Будущее подтвердило слова Шапошникова. Яркий пример справедливости такой оценки – полководческое мастерство Конева, проявленное в битве на Курской дуге.

История Курской битвы неизменно входит во все школьные программы изучения истории нашего Отечества. Помню, как на одном из уроков наша учительница, рассказывая о сражениях на Курской дуге, вдруг сказала: «Роль Степного фронта под командованием Конева в Курской битве была велика». К счастью учительница – представитель старой гимназической школы – никогда не выделяла меня за принадлежность к известной фамилии, за что я была ей очень благодарна. А название «Степной фронт» мне запомнилось и даже показалось оригинальным – ведь другие фронты получали свои названия в основном по территориальному признаку. Возникла у меня ассоциация и с любимой папиной песней «Степь да степь кругом…». Много позже мне, уже студентке МГУ, папа рассказал историю о том, как появилось это название.

В июне 1943 года Сталин вызвал отца в Ставку и назначил командующим Резервным фронтом. Характеризуя положение дел на этом фронте, Сталин упоминул и о том, что его войска разбросаны на больших степных просторах. В конце концов, несколько раз повторив слово «в степях», Верховный Главнокомандующий сказал: «Так и назовем его – Степной фронт».

Одной из самых сложных, но очень эффективных операций отца была Корсунь-Шевченковская. Именно за эту битву в феврале 1944 года, названную «вторым Сталинградом», ему было присвоено звание Маршала Советского Союза. По мнению историков, эта операция убедительно доказала, что наша армия овладела высшей формой оперативного искусства – искусством окружать и уничтожать противника.

Немецкое командование стремилось во что бы то ни стало удержать так называемый Корсунь-Шевченковский выступ (в среднем течении Днепра, на стыке 1-го и 2-го Украинских фронтов). Немцы собирались использовать этот выступ в качестве плацдарма для наступления, чтобы восстановить оборону вермахта по Днепру.

Эту задачу должна была выполнить группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала Эриха фон Манштейна. Немцы надеялись, что с началом весенней распутицы наши войска не смогут наступать в прежних темпах, они старались создать в районе Корсунь-Шевченковского устойчивую оборону.

Чтобы не дать противнику возможности укрепить оборонительные позиции, необходимо было как можно быстрее начать ликвидацию выступа, это и стало первоочередной задачей 1-го и 2-го Украинских фронтов.

Погодные условия для подготовки операции были неблагоприятными, застревали в грязи даже танки.

В соответствии с планом, одобренным Ставкой, 2-й Украинский фронт под командованием Конева нанес удар 24 января 1944 года. В созданную стрелковыми войсками брешь устремилась танковая армия 2-го Украинского фронта. Навстречу ей (к Звенигородке) была введена в прорыв танковая армия 1-го Украинского. Немцы контратаковали, пытаясь ликвидировать танковые прорывы, но тщетно: 28 января ударные группировки двух фронтов соединились в районе Звенигородки, взяв в кольцо около 80 тысяч человек.

Манштейн, потерпевший в свое время фиаско в попытках вызволить из Сталинградского котла свои армии, действовал энергично, стремясь восстановить свой авторитет. Он отправил радиограмму генералу Вильгельму Штеммерману, возглавившему окруженную группировку, о том, что прорвется к нему силами танкового корпуса. Командир этого корпуса также радировал Штеммерману: «Во что бы то ни стало держитесь. Мы придем, несмотря ни на что». Обещание поддержать окруженную группировку дал командующий 1-й танковой армией немцев: «Я вас выручу. Хубе». Да и сам Гитлер послал радиограмму: «Можете положиться на меня как на каменную стену. Вы будете освобождены из котла, а пока держитесь до последнего патрона». Поверив обещаниям, окруженные немецкие войска продолжали упорно сражаться, предпринимали атаки с целью вырваться из окружения. 11 февраля немецкие армии нанесли самый мощный удар на внешнем фронте окружения. Одновременно навстречу им пошла на прорыв окруженная группировка.

Расстояние между частями Штеммермана и войсками Манштейна, наступающими на внешнем фронте, сократилось до 12 километров. Это был самый кризисный момент всей операции, вспоминал отец.

Несмотря на то, что переступать разграничительную линию между фронтами в ходе действий не принято, Конев самостоятельно решил помочь соседнему фронту и выдвинул в район образовавшегося прорыва части танковой армии и кавалерийского корпуса, чтобы обеспечить стык и задержать противника в котле.

События в районе Корсунь-Шевченковского встревожили не только фронтовое командование, но и Ставку.

12 февраля днем в штабе фронта раздался звонок по ВЧ. Отец очень внимательно, не перебивая, слушал говорившего на противоположном конце провода. Всем, кто был в комнате, было понятно – это Верховный.

Вот как об этом эпизоде рассказывал отец в своих воспоминаниях:

В кабинете отца на стене, над кушеткой, где он любил отдыхать, висела вышитый гладью знаменитый сюжет художника Юрия Непринцева «Отдых после боя». Обычно картину называют «Василий Теркин», именно этот образ стал основой композиции. На маленькой табличке – надпись о том, что картину вышивали жены офицеров Прикарпатского военного округа, которым после войны командовал отец. В советские времена на здании штаба округа во Львове была установлена мемориальная доска в память о командующем, а одна из улиц, что вела к старинному живописному Стрыйскому парку, была названа его именем. На этой улице стоял особняк, где жила наша семья, на нем также некогда была доска с барельефом Конева и надписью на украинском языке. Львов, где прошли несколько лет жизни семьи, остался в памяти.

Освобождение Львова, точнее – проведение Львовско-Сандомирской операции, стало яркой демонстрацией полководческого «почерка» моего отца. В архиве осталось несколько документов и писем, которые свидетельствуют об особом отношении к этому сражению, отозвавшемся и в личной судьбе отца: после успешного завершения операции он стал Героем Советского Союза.

Один из сохранившихся документов в архиве, – письмо Борису Полевому. В год написания письма Борис Николаевич выпустил повесть о Коневе под названием «Полководец». В письме отца содержится на нее своего рода рецензия, но одновременно и заметки, изложенные по многолетней военной привычке по пунктам. На первом месте – оценка событий, связанных с освобождением Львова.

«Двенадцатого января 1945 года войска 1-го Украинского фронта, которым мне выпала честь командовать, приступили к проведению Висло-Одерской стратегической наступательной операции, – вспоминал в своих мемуарах Конев. – Я назвал 12 января, день начала операции, но, чтобы рассказать об этой операции действительно с самого начала, придется вернуться на полтора месяца назад – к концу ноября 1944 года.

Тогда меня вызвали в Москву с планом операции, разработанным командованием фронта. Я доложил его в Ставке Верховного Главнокомандования И. В. Сталину в присутствии членов Государственного Комитета Обороны.

Я хорошо помню, как обстоятельно И. В. Сталин изучал этот план. Особенно внимательно он рассматривал на карте Силезский промышленный район. Здесь было огромное скопление предприятий, шахт с мощным оборудованием, расположенным на земле, различного вида промышленных построек. Все это, вместе взятое, представляло очень большие препятствия для маневренных действий войск при наступлении.

Даже на карте масштабы Силезского района и его мощь выглядели внушительно. Сталин, как я прекрасно понял, подчеркивая это обстоятельство, показал пальцем на карту, обвел этот район и сказал:

– Золото.

Сказано это было так, что, в сущности, не требовало дальнейших комментариев.

Для меня, как командующего фронтом, уже и без того было ясно, что вопрос об освобождении Домбровско-Силезского промышленного района надо решать по-особому. Надлежало принять все меры к предельно возможному сохранению его промышленного потенциала, тем более что после освобождения эти исконно польские земли должны отойти Польше.

План со стороны Ставки возражений не встретил и был целиком одобрен. Не теряя времени, я вернулся на фронт. Началась подготовка к операции.

Сроки наступления приближались. Нам предстояло пройти от Вислы до Одера, на глубину до 500 километров. Противник заблаговременно подготовил на этом пути семь оборонительных полос.

За спиной врага был Берлин: выбора уже не оставалось. Не устоять – значит подписать себе смертный приговор. Мы понимали это, и твердая решимость, несмотря ни на что, опрокинуть противника сказывалась на тщательности нашей подготовки к наступлению.

Наступило 9 января. До начала операции осталось 11 дней. Все основное сделано, но, конечно, как всегда перед большими событиями, дел еще невпроворот.

9 января мне позвонил по ВЧ исполнявший обязанности начальника Генерального штаба А. И. Антонов и сообщил, что в связи с тяжелым положением, сложившимся у союзников на западном фронте в Арденнах, они обратились к нам с просьбой по возможности ускорить начало нашего наступления; после этого обращения Ставка Верховного Главнокомандования пересмотрела сроки начала наступательной операции. 1-й Украинский фронт должен начать наступление не 20, а 12 января. Антонов говорил от имени Сталина. Поскольку операция уже была одобрена Ставкой и полностью спланирована, никаких изменений, кроме срока, и никаких вообще иных принципиальных вопросов в этом разговоре не возникло.

Я ответил Алексею Иннокентьевичу, что к новому сроку, установленному Ставкой, фронт будет готов к наступлению.

Не хочу задним числом ни преувеличивать, ни преуменьшать трудностей, вставших тотчас же перед нами в связи с передвижкой срока. В основном мы были готовы к операции, потому-то я так, не колеблясь, и ответил Антонову. Но восемь с лишним суток, которых нас лишили в один миг, надо было восполнить напряженнейшей работой, уложив всю ее в оставшиеся двое с половиной суток. Чтобы довести подготовку до конца, от командования всех степеней потребовалась огромная организаторская работа».

В нашем домашнем архиве хранятся два уникальных снимка о встрече на Эльбе союзников – советских и американских войск. Фотокамера запечатлела обмен подарками командующих войсками: маршал Конев подарил американскому генералу Брэдли красавца коня-дончака, а Брэдли Коневу – автомобиль «Виллис». В этой же папке хранятся и другие документы о событиях на Эльбе. Официальные – это прежде всего копия приказа Верховного о салюте в честь встретившихся на Эльбе войск 1-го Украинского фронта с американскими, а также вырезанные из газеты «Правда» тексты обращения по радио Иосифа Сталина, Уинстона Черчилля и Гарри Трумэна. Сталин и Черчилль высказались лаконично, а Трумэн был более многословен, и отвел теме сотрудничества довольно много места. Эти слова и сегодня выглядят актуально: «Народы, которые могут вместе разрабатывать планы и вместе сражаться плечом к плечу перед лицом таких препятствий – расстояния, языка и затруднений связи, какие преодолели мы, могут вместе жить и вместе работать в общем деле организации мира для мирного времени» – говорил, в частности, президент США Трумэн.

Эти архивные листочки привлекательны своей подлинностью – так было!

Однако с особым чувством я прикасаюсь к пачке пожелтевших и соединенных железной скрепкой листов, – личным воспоминаниям отца о памятном апреле сорок пятого.

Об исторической встрече на Эльбе написано много, в том числе, в мемуарах отца. Я хочу привести фрагмент письма Джозефа Половски, американского ветерана встречи на Эльбе, который приглашает отца поддержать «Организацию американцев чествующих День г. Сан-Франциско и Встречи на Эльбе» (Americans for San Francisco-Elbe river day).

«Будучи рядовым роты «Дж», 273 пехотного полка, 69 пехотной дивизии, 1-й Армии, 12-й группы армий под командованием Ходжеза, Хюбнера, Брэдли и Эйзенхауэра, я являлся членом первого американского патруля, который преодолел нейтральную полосу между американскими и русскими войсками, прошел по балкам разрушенного моста через Эльбу у немецкого города Торгау, и с радостью жал руки русских солдат, которые сбежали вниз к мосту, чтобы встретить нас. На берегу реки у места нашей встречи было разбросано около 200 убитых солдат. И мы, солдаты обеих сторон, поклялись делать все возможное, чтобы построить лучшую жизнь, основанную на доброй воле, уверении и мире между нашими двумя странами, мире, необходимом нашим детям и всему человечеству. Я помню клятву на Эльбе над телом убитой маленькой девочки, которая держала в одной руке куклу, а в другой – цветной карандаш. И обещание, данное 25 апреля 1945 года, должно быть сохранено».

В заключении Половски написал: «Уважаемый Маршал Конев: Примите пожалуйста это послание с самими теплыми и хорошими пожеланиями мира и процветания Вам, Советскому правительству и народу».

О знаменитой встрече советских и американских войск на Эльбе весной сорок пятого года я знала не понаслышке. На государственной даче, на которой после войны отец прожил большую часть своей жизни, в гараже стоял тот самый автомобиль «Виллис», подаренный ему Брэдли… На капоте «Виллиса» были отпечатаны белой краской слова на английском языке: «Commander in chief marshall Konev»[18].

Когда на военной кафедре университета мы учили специальную лексику английского языка, я эту фразу умела проговаривать особенно четко – на всю жизнь запомнила.

Порулить историческим автомобилем мне довелось лишь однажды. Я посещала курсы вождения и собиралась сдавать экзамен в ГАИ. Личной автомашины у нас в семье в то время не было, а тот самый подарочный «виллис» пылился в гараже как экспонат. Грех было этим не воспользоваться. Я уговорила отца на поездку, чтобы попрактиковаться. Вместе с папиным водителем мы машину завели, почистили, покрасили, поставили на учет и я выехала на ней на «трассу» – нашу проселочную дорожку. Прокатилась с восторгом. На память об этом пробеге осталась фотография.

Я с большим интересом читала главу воспоминаний отца о спасении картин Дрезденской галереи, одной из лучших галерей мира, которая обладала и обладает признанными шедеврами, в том числе старых мастеров – от античности до знаменитых полотен эпохи Возрождения, эпохи Просвещения, классицизма и т. д. Помню удивление, с которым я разглядела на рабочем столе отца книжку Герхарда Гауптмана, известного драматурга, творчество которого мы изучали в курсе истории немецкой литературы на филологическом факультете МГУ. Оказалось, отец специально просматривал книгу и нашел там воспоминания Гауптмана как живого свидетеля бомбардировки Дрездена авиацией союзников в 1945 году. Он процитировал Гауптмана в своих мемуарах: «Я лично пережил гибель Дрездена под грохот Содома и Гоморры английских и американских самолетов».

Прибыв в Дрезден после его освобождения войсками 1-го Украинского фронта, Конев увидел ужаснувшие его разрушения, ощутил жуткий трупный запах – множество жителей города тогда погибли под бомбами, сброшенными союзниками без всякой стратегической необходимости. Особенно пострадал исторический центр, где были расположены здания знаменитой галереи. Отцу к тому времени уже доложили, что ее сокровища были куда-то вывезены и спрятаны.

Я осознаю, как важно сохранить для истории ценные свидетельства военного времени, сделав публичным достоянием то, что хранилось в шкафах отцовского кабинета: например, катушки с диктофонными записями его бесед с К. М. Симоновым. Распечатки этих записей – это, по существу, стенограммы, они звучат своими особенными интонациями, спецификой выбора слов, оборотов речи…

При подготовке этих воспоминаний к печати были исправлены ошибки и оговорки, неверно понятые при перепечатке с диктофона на бумагу. Вполне очевидно, что диалог ведут люди большого масштаба, зрелого интеллекта, неравнодушные к истории.

Впервые Симонов записал рассказ Конева о Берлине на встрече в Центральном доме литераторов в феврале 1964 года, где по случаю празднования Дня советской армии маршала пригласили выступить.

Литераторы и журналисты любили с ним встречаться, отец был хорошим рассказчиком. Присутствующий в зале Константин Михайлович занес важные фрагменты выступления отца в записную книжку, и вскоре прислал Коневу в подарок этот текст с сопроводительной запиской:

После взятия Берлина для войск 1-го Украинского фронта война еще не закончилась. Фронту Конева была поставлена новая задача: разгромить группу армий генерал-фельдмаршала Фердинанда Шернера и освободить Чехословакию. Шернер командовал группой армий «Центр» и в те дни был наиболее крупной фигурой, его авторитет зиждился на реальной военной силе. Пражская операция не носила, как позволяют себе рассуждать некоторые историки, символического характера. Нашим войскам предстояла серьезная борьба.

Преемником Гитлера стал гросс-адмирал Карл Денниц. Сформировав правительство, он делал все, чтобы прекратить военные действия на Западе, но продолжал вести борьбу на Восточном фронте, стремясь продлить существование Третьего рейха. Шернер решил обороняться, опираясь на Судетские и Рудные горы, на старые чешские укрепления, построенные еще перед войной.

Английский фельдмаршал Монтгомери в своих мемуарах, изданных после войны, рассуждал о том, что союзники «могли бы захватить все эти три центра раньше русских», подразумевая Берлин, Вену и Прагу. Но к моменту получения директивы Ставки из трех названных Монтгомери городов под властью немцев оставалась только Прага.

При планировании операции Ставка отводила главную роль 1-му Украинскому фронту, так как у него было выгодное по отношению к группировке Шернера положение. Конев мог использовать освободившиеся на берлинском направлении две танковые армии Рыбалко и Лелюшенко и несколько танковых механизированных корпусов. Операция была рассчитана на быстроту, на высокий темп наступления. Важно было не застрять в горах – борьба в горах, считал Конев, – может быть вызвана только самой жесткой необходимостью. На подступах к Чехословакии – горы, их надо как можно скорее преодолеть, обеспечив свободу маневра для танковых и механизированных войск.

4 мая в штабе фронта состоялось совещание с командармами. Им была поставлена задача наступать на Прагу в высоких темпах, не просто преодолеть Рудные горы и Судеты, а чуть ли не «перелететь» через них, как впоследствии вспоминал отец. Армии действительно наступали стремительно, но решающим фактором была сила: на Прагу ринулись десять танковых корпусов, около 1600 танков.

В 20 часов 8 мая по радио было передано обращение ко всем немецким войскам, находившимся на территории Западной Чехословакии, с предложением о безоговорочной капитуляции. Одновременно всем командармам было дано указание: в случае, если немцы к 23 часам 8 мая не капитулируют, следует продолжить военные действия и разгромить противника. Ответа от немцев не последовало. В 23 часа войска фронта возобновили наступление.

В ночь на 9 мая войска 1-го Украинского фронта совершили неимоверный по темпам восьмидесятикилометровый бросок. Утром 9 мая танкисты 1-го Украинского фронта ворвались на улицы Праги, а к 10 утра город был полностью занят и очищен от противника. Днем в Прагу вошли головные части генерала Кравченко (2-ой Украинский фронт), а к 18 часам – части 4-го Украинского фронта. Кольцо вокруг отказавшейся сложить оружие группировки Шернера было замкнуто. В нем оказалось более полумиллиона немецких солдат и офицеров. Войсками танкового корпуса Фоминых была пленена власовская дивизия Буйниченко. Когда танкисты стали ее разоружать, выяснилось, что в одной из легковых машин находится сам Власов, обнаружить которого помог его собственный шофер. Власова привезли в штаб 13-й армии, а оттуда на командный пункт фронта. Отец встречаться с ним отказался и отдал распоряжение доставить его сразу в Москву.

После того как Прага была освобождена, отцу предстояло составить доклад в Ставку. Однако неожиданно связь со штабами армий, освобождавших Прагу, оборвалась. В течение нескольких часов связисты, как ни бились, не могли соединиться ни с Рыбалко, ни с Лелюшенко.

После Победы отец оказался в Вене. Войска 1-го Украинского фронта покинули Чехословакию, где они завершили войну, и перебазировались в Австрию, заменяя войска маршала Ф. И. Толбухина, которые уходили в Болгарию и Румынию. В Австрии Конев был назначен главнокомандующим Центральной группы войск, одновременно он исполнял должность Верховного комиссара Австрии.

Вена была освобождена 13 апреля 1945 года, но еще до этих событий советское правительство выступило с заявлением, в котором указывалось, что наше государство не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии и будет проводить в жизнь Декларацию о независимости Австрии, выработанную вместе с союзниками.

Находясь в Москве в связи с предстоящим Парадом Победы, отец и Толбухин обсуждали проблему Австрии с советскими руководителями: по примеру Берлина в Вене создавались четыре оккупационные зоны, хотя ни одна из стран – союзников не принимала участия в тяжелых боях по освобождению австрийской территории.

Более того, обладая, судя по всему, информацией о том, что после раздела города на оккупационные зоны западную его часть будут контролировать союзники, союзная авиация усиленно бомбила восточную часть Вены. Политическое решение советского руководства военными было воспринято болезненно, поскольку в Австрии союзникам кровь проливать не пришлось, а к разделу сфер влияния они были допущены. Но приказ есть приказ, и отец с Толбухиным по-деловому обсудили проблему передислокации подчиненных им войск.

Кстати сказать, в истории войн не было примеров четырехстороннего управления городом.

В качестве главкома Центральной группы войск отцу пришлось заниматься многими вопросами, далеко не только военными. Было необходимо создать структуру управления территорией. Спорные вопросы неминуемо возникали, и их было немало – главкому приходилось искать общий язык с представителями командования США, Великобритании, Франции. Со временем дипломатические усилия отца по налаживанию мирной жизни дали свои плоды, со многими представителями возникли хорошие личные отношения. В архиве сохранились переписка, приглашения на вечера, концерты, торжественные ужины, совместное фотографирование.

Ради особых случаев, когда он должен был выполнять дипломатические функции, отец даже заказал у лучшего венского портного фрак с крахмальной манишкой и галстуком-бабочкой, но так его ни разу и не надел: в мундире ему было как-то привычнее.

Конев на практике учился искусству вести переговоры и в этом деле весьма преуспел. Когда в Вену приехал другой командующий и что-то в его деятельности не заладилось, из Москвы последовала реплика: «Вот Конев умел спорные вопросы с союзниками решать самостоятельно, не звонил без конца в Москву, чтобы ему прислали что-то или посоветовали».

В ходе переговоров с союзниками, в которых отец тоже принимал участие, наше правительство настаивало на том, чтобы Австрия стала свободным государством и власть временного правительства под руководством канцлера Карла Реннера распространялась на всю Австрию, независимо от того, в чьей зоне находится тот или иной район страны. Тогда в каждой из четырех зон действовала своя комендатура, кроме того была создана Межсоюзная комендатура, которую по предложению отца должны были поочередно в течение одного месяца возглавлять союзные коменданты. Над Межсоюзной комендатурой (Дворцом юстиции) 15 сентября 1945 года были подняты четыре национальных флага.

В результате координации усилий жизнь в Вене быстро вошла в нормальное русло: население получило электричество, воду, тепло, ожили промышленные предприятия, восстанавливались разрушенные дома, дети начали учебу.

В австрийской столице снова стала звучать музыка в кафе, концертных залах… В домашнем архиве, к слову сказать, сохранилась подписанная представителями творческой интеллигенции Вены благодарственная грамота отцу за помощь и покровительство австрийской культуре. Она выполнена рукописно на средневековом пергаменте в змеином переплете.

Отец не только находил время для культурных мероприятий, но даже инициировал их. Однажды он звонил Сталину с просьбой отправить в Вену артистов, которые продемонстрировали бы свое профессиональное мастерство и поддержали концертами классической музыки освобожденных от оккупации австрийцев. 15 июля 1945 года на венском аэродроме представители штаба встречали Г. Уланову, Н. Шпиллер, А. Иванова, Д. Ойстраха, Л. Оборина и других выдающихся мастеров советского искусства.

Концерт состоялся в императорском дворце Хофбург. В тот вечер зрители, заглушая музыку, восторженно аплодировали Галине Улановой. Несколько раз огромный зал вставал и стоя приветствовал нашу балерину. Рассказывал отец и о забавном случае: когда объявили, что солист Большого споет народную песню про Стеньку Разина, зал радостно загудел, а канцлер Реннер шепнул Коневу, что если солист перед пением пропустит рюмочку, то тогда они услышат настоящего «Стеньку Разина»! Отец подозвал ответственного за этот концерт дипломата и с хитрой улыбкой сказал: «Не препятствуй певцу!». Исполненная песня вызвала бурю восторга.

На следующий день Конев распорядился предоставить артистам транспорт, чтобы они могли посмотреть город, посетить знаменитые венские музеи.

Штаб Центральной группы войск находился в Бадене, курортном городке недалеко от Вены. Мама была в Вене вместе с отцом. Для нее это было особенно счастливое время. Остались позади бомбежки, лишения, вечный страх потерять на войне самого близкого человека. И вот теперь красивый старинный город с кружевными башенками готического собора, казалось, явился ей прямо из сказки. Как и многие сослуживцы отца, мама тоже не упустила возможность побывать на экскурсиях в самой Вене. Остался памятный снимок: мама в шляпке и плащике по европейской моде стоит на крыше дворца в знаменитом венском парке Шенбрунн. Могла ли она подумать зимой сорок второго, когда впервые увидела отца в запущенной и неуютной избе под Калинином, что в сорок пятом окажется рядом с ним в самом сердце Европы? Мама вспоминала, как поразили ее стильные австрийские женщины – не успели стихнуть звуки бомбежек, а они уже принарядились и вышли на улицы города – с аккуратными прическами, в хорошеньких шляпках, туфельках. Как непривычно это было для наших женщин, прошагавших в сапогах и военной форме пыльными дорогами войны.

Вена казалась маме городом вечного праздника. В кафе играла музыка, на площадях и улицах люди танцевали польки и вальсы Штрауса. Маме очень хотелось приобщиться к этой жизни, в мечтах она видела себя в вечернем платье, с крошечной сумочкой – элегантной и, главное, любимой Тосей, Тонюсей, как нередко называл ее папа. Ей так хотелось пройтись с ним, таким знаменитым, под ручку. Но судьба уготовила им обоим еще одно испытание: отец тяжело заболел – открылась и закровоточила старая язва. Встал вопрос о резекции желудка. После долгих лет тяжелейшей войны пружина здоровья, поддерживаемая могучей энергией, волей к победе, словно лопнула. В Вену приезжали на консилиум наши врачи, мнение светил медицины было однозначным: «Немедленно ехать в Москву, на операцию». Отец тянул с принятием решения, хотя боли были изводящие. Наконец он решил воспользоваться преимуществами пребывания в Европе и призвать для консультации австрийского врача. Вскоре этого человека доставили в его резиденцию в Бадене. Врача не предупредили, что везут к Главкому, но, увидев в вестибюле на вешалке китель с маршальскими звездами, он сразу все понял. Прошел в комнату, поприветствовал, по-военному щелкнув каблуками. Отец попросил врача дать медицинские рекомендации, поскольку имел сведения о том, что приехавший доктор известен как очень крупный специалист.

Ознакомившись с историей болезни и с рентгеновскими снимками, врач неожиданно сказал: «Я, господин фельдмаршал, был членом партии национал-социалистов и работал на Гитлера. Наши специалисты никогда не довели бы вас до такого состояния. У вас плохие врачи!». Отец ответил резко: «Господин доктор, если вы можете помочь – помогите, но не читайте нам нотации. Я позвал вас как врача, а не как партийца». Врач действительно оказался не просто толковым специалистом, но и тонким психологом. Ему стало ясно, что пациент находился все эти годы в состоянии жутких перегрузок, был сосредоточен и нацелен на решение ответственных задач, а когда наступил мир – его энергия иссякла, и, сам того не ведая, он поддался болезни. Значит теперь его могут спасти только строгий покой и отдых на больничной койке под наблюдением врачей? Но вердикт врача был совсем иным: «Не вижу необходимости вас оперировать. Вставайте, поезжайте на рыбалку, на охоту, настройтесь на то, что вы непременно поправитесь». Совет оказался очень дельным. Отец вскоре пошел на поправку и впоследствии решил разузнать о судьбе этого врача. Ему сказали, что он был осужден Нюрнбергским трибуналом как военный преступник, экспериментировавший на людях в концлагере.

Во время болезни отца мама постоянно была с ним рядом. Она всегда умела собраться, не раскисала и делала все ловко, без лишних слов и невероятно самоотверженно. На нее действительно можно было положиться.

Все пережитое на войне и в послевоенные месяцы сыграло свою роль в том, как отец определил свою дальнейшую жизнь. Он сделал свой выбор вполне сознательно, ведь в 48 лет вряд ли возможно руководствоваться только эмоциями. Его жизненный опыт подсказывал, что эта молодая женщина – настоящий друг, светлый и чистый человек, который его искренне любит, их судьба – быть вместе.

Весной 1946 года в доме в Бадене раздался звонок из Москвы – отцу было предложено отправиться в отпуск на воды в Карлсбад. Позднее отец узнал от А. И. Микояна, что Сталин на одном из заседаний бросил реплику: «Анастас, что-то наши полководцы, я слышал, прибаливать стали. Что же ты их не отправишь отдыхать?». Вскоре действительно было принято решение: командующим фронтами предоставили три месяца отдыха, правда, таким длительным отдыхом никто из них, насколько мне известно, не воспользовался.

Путешествие из Вены в Карлсбад осталось в памяти родителей на всю жизнь. Отец сам сел за руль автомобиля. Вдоль дорог, по которым они ехали, вовсю цвели бело-розовыми ароматными шапками фруктовые деревья – родители любовались пейзажами, вспоминали забавные случаи из фронтовой жизни, пели. Весна, Победа, обретенное счастье – все сошлось в тот послевоенный год!

Фотоснимки сохранили память о тех днях. На фото мама уже дама, в стильном костюме с цветком на лацкане, у нее прическа волной, на столе – шляпка с темной лентой. Даже папа впервые сфотографировался в гражданском костюме и галстуке! Впоследствии он носил костюм с удовольствием, а галстуки привозил отовсюду, где бывал в командировках или на отдыхе. На память о том отдыхе осталась еще одна милая фотография: мама примеряет туфли в обувном магазине Карлсбада, а отец, что само по себе уже немыслимо, зная его характер и вообще мужскую нелюбовь к примеркам, терпеливо ожидает рядом. Глядя на фото, я невольно улыбаюсь: мама словно Золушка надевает свою туфельку, ведь впереди у нее – замечательный бал!

Но долгожданный совместный отдых оказался очень недолгим. В Карлсбад позвонил Н. А. Булганин, в то время заместитель министра Вооруженных сил, и передал приказ отцу срочно вылетать в Москву на заседание Высшего военного совета, того самого, на котором Сталин намеревался не то что снять с должности, но даже репрессировать Г. К. Жукова.

Позиция военных, приглашенных на Совет и защищавших Жукова, безусловно сыграла свою роль. Но из Москвы в Вену отец уже не вернулся. Его назначили главнокомандующим Сухопутными войсками и заместителем министра Вооруженных сил СССР.

2 июня 1946 года он пишет маме письмо: «Тонюсенька, милая! Вчера состоялось решение, и меня назначили вместо Жукова. Хозяин предложил остаться в Москве и приступить к работе. В связи с этим тебе, моя детка, нужно тоже прекратить лечение, все собрать, расплатиться и выехать на машине в Баден. Там, в Бадене, погрузить все ценные вещи в самолет и самой вылететь в Москву.

В самолет обязательно возьми мой сейф с документами, чемодан с парадным мундиром, чемодан с гражданскими костюмами и моими кителями, шинель. Много у тебя будет хлопот, но что делать, так нужно. Передай мою благодарность всему медперсоналу, который нас лечил и обслуживал. Я, видимо, в Баден не приеду, а если и прилечу, то заранее тебе позвоню. Ну, моя родная, будь осмотрительна и строга во всем. Соскучился по тебе. Буду ждать тебя с нетерпением.

Целую тебя крепко, твой Ваня».

Меня всегда увлекали рассказы отца о «больших» людях истории, полководцах и правителях. Петр I и Мазепа, Екатерина и Суворов, Наполеон и Кутузов, знаковые фигуры из XX века – Ленин, Сталин, Молотов, Хрущев, Жуков, другие военные и политические знаменитости, их деяния, высказывания и даже связанные с ними исторические анекдоты со временем стали важной частью моей жизни. Я охотно присутствовала, если была такая возможность, на встречах отца, во время интервью, которых у него было предостаточно. Научилась, сама того не подозревая, жить в контексте живой истории – я даже не читала, а слушала ее в исполнении самого лучшего для меня в мире рассказчика, в меру серьезного, в меру ироничного.

Разумеется, в силу возраста мне трудно было в полной мере оценить всю значимость рассказов отца. Думаю, что тогда главным для меня была подлинность, свидетельства реального присутствия героя в тех или иных исторических обстоятельствах, а не пересказ услышанного или прочитанного кем-то, как бы из «вторых» рук. Нить отцовского повествования о делах «давно минувших» вилась причудливо, оно не могло не быть в ряде случаев субъективным, но очарование пережитого всегда подкупало. Мнение отца по-прежнему остается для меня ориентиром: узнавая о новых фактах, документах и доказательствах, я все равно держу в памяти его оценки исторических событий и людей, эту историю творивших.

Сказанное относится и к оценкам такой личности в истории, как Иосиф Сталин. Рассказывая о нем, отец всегда напоминал о необходимости помнить и учитывать время происходивших событий, тот «бульон» истории, ее контекст…

До войны у отца была весьма примечательная личная встреча со Сталиным в 1937 году. В качестве командующего Особым 57-м корпусом Конев, по указанию вождя, был направлен в Монголию для выполнения важной миссии – была поставлена задача не допустить захвата Монгольской народной республики японскими войсками и выхода японцев к границам СССР в районе озера Байкал, сохранить независимость дружественного государства.

Чем запомнилась отцу эта встреча в Кремле? Он рассказывал, что глубокое впечатление на него произвели данные Сталиным аналитические оценки не только военного, но и политического аспекта, происходившего в МНР. Были четко поставлены задачи, которые предстояло решать. Докладывая летом 1938 года на Главном военном совете о результатах своей деятельности в МНР, Конев был удивлен, что Сталин не только услышал и воспринял его доклад о военно-политической ситуации в Монгольской республике, но пытался глубоко вникнуть даже в частные проблемы, скажем, быта комсостава. Он испытывал любопытство по поводу обычаев и нравов монголов, их национальных традиций. Видимо, рассказывал отец убедительно, живо, не скупясь на подробности, и это произвело на Сталина хорошее впечатление.

Нередко официальные встречи имели неофициальное продолжение – обед или ужин на даче Сталина. Отец подтвердил, что быт вождя был скромен и прост, во время трапез еду не разносили – она стояла на большом столе, каждый из присутствовавших подходил к нему и брал еду сам. Нередко во время обеда в более спокойной обстановке затрагивались и обсуждались очень важные проблемы, которые не были решены на официальном заседании. Отец отмечал, что Сталин умеет расположить к себе людей, вызвать их на откровенность. Отец даже употребил применительно к Сталину слово «обаяние».

Еще одна очень важная для отца встреча со Сталиным состоялась в сентябре 1941 года. Обстановка в тот момент была чрезвычайно напряженной, армия отступала, возникла угроза захвата немцами Москвы. Сталин принял решение назначить молодого генерала, который хорошо проявил себя в боях под Смоленском, командующим Западным фронтом. Конева вызвали в Кремль. Спустя годы отец сделал несколько набросков воспоминаний о деталях той встречи. Назначая его на фронт, Сталин не вдавался в детали чисто военного характера, не сказал и о том, какие силы и средства будут приданы фронту, каковы главные задачи Конева как командующего. Возникло ощущение, что в тот момент для Сталина был особенно важен психологический настрой нового комфронта – сможет ли тот выдержать натиск врага, сможет ли выстоять в предстоящем «тайфуне»? В заключении встречи Сталин поинтересовался, как Конев относится к учреждения полководческих орденов – Суворова, Кутузова. Отец ответил, что, разумеется, поддерживает это предложение. Подтекст был понятен: ты сражайся, Конев, воюй на совесть, потом наградим сполна…

События на Западном фронте, которым отец командовал с 12 сентября по 12 октября 1941 года, в тот период, когда «Тайфун» (таково было кодовое название немецкой операции), действительно обрушился на Москву, стали невероятным испытанием в его судьбе. Это был грандиозный и трагический опыт боев в обороне, в окружении, и грандиозная ответственность – удержать, не развалить фронт в условиях возникшего «котла» под Вязьмой.

В тот период Конев чутко уловил явную утрату привычного волевого начала, которое прежде исходило от Сталина. Верховный не согласился принять предложение командования фронта своевременно отвести войска на Можайский рубеж, а когда обстановка стала крайне тяжелой и даже катастрофической, позвонил в штаб фронта и в весьма эмоциональном тоне заговорил с отцом от третьего лица. «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин честный человек, он слишком доверился кавалеристам, но сделает все, что в его силах, чтобы исправить положение», – произнес он и положил трубку. Размышления о Сталине отец готовил для включения в текст своих мемуаров «Сорок пятый год»:

В 1950-е годы отцу в качестве первого заместителя министра обороны, Главнокомандующего Сухопутными войсками и одновременно Главнокомандующего Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора пришлось заниматься техническим и организационным переустройством армии. Огневая и ударная мощь нашей армии усиливалась благодаря создаваемым ракетным войскам. Испытывая опасения по поводу монополии США на атомное оружие, руководство страны форсированными темпами стало создавать атомную промышленность.

После знаменитой «фултоновской» речи Уинстона Черчилля конфронтация Восток – Запад резко усилилась. В 1949 году создается блок НАТО. В условиях возрастания военной угрозы (создание военных баз НАТО, войны во Вьетнаме и в Корее) наша страна наращивала систему безопасности, был создан оборонительный союз государств, входивших в зону влияния СССР, так называемый Варшавский Договор, подписанный 14 мая 1955 года.

Отец стал первым командующим Объединенными Вооруженными силами стран – участниц Варшавского Договора и председателем Военного Совета. Этот пост он занимал до июня 1960 года, работал с полной отдачей. В эти годы был создан пояс безопасности: объединение вооруженных сил дружественных СССР государств. На этом посту отцу весьма пригодился богатый военный опыт.

В архиве хранится значимый и сегодня документ: тезисы его выступления на Главном военном совете, состоявшемся в 1962 году.

За сравнительно небольшой период времени в стране были созданы качественно новые Вооруженные силы – Ракетные войска стратегического назначения, оснащенные самой современной техникой. Они были любимым детищем Никиты Сергеевича Хрущева. Зная об этом, многие в Министерстве обороны стремились выказать поддержку его радикальным взглядам на сокращение авиации и надводного флота (кстати, очень серьезное противодействие решениям Хрущева оказал адмирал флота Н. Г. Кузнецов, за что и пострадал, был снят с должности). Отца тревожило, что на учениях даже некоторые командующие армиями стали делать упор на применение ракетно-ядерного оружия и упускать из виду обычные средства борьбы: танки, артиллерию, авиацию, средства ПВО, как будто их вообще не существует. «А если восторжествует голос разума народов и ядерное оружие будет совсем запрещено? – задавался вопросом отец. – Тогда тем более решающую роль будут играть армии, оснащенные современным вооружением и техникой».

Особую роль, с точки зрения отца, призваны играть Сухопутные войска, в них наше преимущество перед Западом, которое необходимо было сохранить. На Главном военном совете отец утверждал, что исход войны на любом отрезке истории предопределяется разгромом вооруженных сил противника и захватом его территории. Победы нельзя достигнуть, не разгромив армию, флот, авиацию и другие военные силы противника. Можно с полным основанием полагать, прогнозировал отец, что в будущей войне будут развертываться ожесточенные сражения с применением всех видов вооруженных сил и средств борьбы на театрах военных действий. Теория ведения войны в век бурного развития науки и техники, доказывал он, не терпит шаблона и схем. Завершая дискуссию, он вновь говорит о необходимости творческого подхода к планированию и ведению современных операций. Для него, как и прежде, в годы войны, вдохновение и творчество командующего – залог успешных действий войск.

В ходе проводившейся во время правления Н. С. Хрущева реформы армии предусматривалось существенное сокращение численного состава Вооруженных Сил, что было болезненно для увольняемых в запас кадровых военных. В значительной степени под сокращение подпадали те, кто вынес на своих плечах всю тяжесть войны. Отец очень переживал, что не по чьей-то злой воле, а в силу чисто формальных обстоятельств (выслуга лет, обозначенный в документах возраст) приходилось, следуя политической необходимости, ломать судьбы бывших фронтовиков. При этом многие из них не имели жилья, и отец, я помню, рассказывал о спорах в правительстве, где он отстаивал квоты по жилью для военных: «Как же так – не выделять военным квартиры? Кто будет рисковать своей жизнью, зная, что его семья не устроена?».

Не соглашаясь с Хрущевым в вопросах строительства и использования авиации, надводного флота, а также некоторых видов вооружений, отец высказывался порой весьма резко. На одном из совещаний Хрущев спросил его: «Чего же ты документ не подписываешь? Министр уже подписал!» – и в ответ услышал: «А я подписывать не буду, у меня свое мнение». Споры с Хрущевым по принципиальным вопросам не способствовали формированию между ними дружеских или просто теплых отношений.

Характер, привычки Хрущева, его манеру общения отец хорошо знал, поскольку во время войны тот был членом Военного совета (ЧВС), «партийным оком» на фронтах, которыми отец командовал. Однажды в ходе развернувшегося сражения Конев бросил Хрущеву, пытавшемуся в тот момент что-то выяснить или посоветовать: «Не мешайте, Никита Сергеевич, разберемся!».

Хрущев, судя по всему, надолго запомнил резкость этих слов, хотя они и были сказаны сгоряча, вырвались у отца в один из острых моментов на войне. Да и вообще на фронте действовал принцип: при проведении стратегических операций советоваться необходимо, но окончательное решение принимает тот, кто несет ответственность за сделанный выбор – то есть командующий фронтом. Впоследствии отец сожалел о том, что «бывал резок с некоторыми представителями Ставки и не позаботился о том, чтобы объяснить необходимость тех или иных своих действий в накаленной обстановке боев». Думаю, что он имел в виду прежде всего Хрущева, который к тому времени приобрел большой опыт работы в качестве члена Военного совета и привык к большей почтительности со стороны подчиненных и коллег.

В 1961 году Хрущев решает использовать авторитет отца в ходе возникшего кризиса вокруг Западного Берлина. В тот период в центре Европы вызревала опасность третьей мировой войны. Танки стран НАТО, прежде всего США, стояли против танков группы наших войск в Германии, что называется «дуло в дуло». Любой незапланированный, «шальной» выстрел мог послужить поводом для начала полномасштабных боевых действий. Ситуация в Германии стала угрожающей к августу 1961 года.

В Москве в это время отмечали успех полета космонавта номер два – Германа Титова. По этому поводу в Кремле состоялся торжественный прием, на котором присутствовал отец. На приеме, рассказывал он позже, Хрущев, зная о чрезвычайно острой ситуации в Берлине, принял решение назначить его командующим группой наших войск в ГДР и, обыграв фамилию, произнес: «Нужно сделать ход конем». О состоявшемся решении отцу должен был сообщить А. А. Гречко, в то время Главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств – участниц Варшавского Договора, но он, по-видимому, использовав какие-то достаточно убедительные аргументы, упросил Хрущева проинформировать отца о назначении лично. Хрущев сделал это и далее предоставил отцу свой личный самолет, чтобы ускорить его прибытие в Берлин. Прямо с приема отец позвонил маме и предупредил, что получил задание срочно вылететь в Германию, а за вещами пришлет позже адъютанта. Так отец снова оказался в Берлине, который он штурмовал со своими войсками в апреле 1945 года.

Боевой опыт отца, его решительность, организаторские способности оказались востребованными в условиях чрезвычайно опасного для мира кризиса в Европе, для ликвидации которого, как известно, в считанные дни выросла знаменитая Берлинская стена. Записей или заметок отца о событиях того лета почти не осталось – лишь вырезки из публикаций западной прессы да небольшой набросок, который я цитирую далее, поскольку в нем воссоздана живая атмосфера того времени: «В августе 1961 года правительство ГДР при поддержке правительств стран – участниц Варшавского Договора провело мероприятие по установлению государственной границы с Западным Берлином и ввело необходимые меры ограничения в пропуске через государственную границу для иностранцев.

Эти законные мероприятия ГДР, как любого суверенного государства (укреплять свою границу и устанавливать необходимый режим), вызвали угрозы и провокации со стороны руководства НАТО. Американское командование в Западном Берлине двинуло танки в Восточный Берлин для того, чтобы силой завоевать право для бесконтрольного проезда в демократический Берлин. Мы предвидели эту вооруженную провокацию и выдвинули свои танки к проходу на Фридрихштрассе. Стояли танки друг против друга сутки, в полной боевой готовности, и дело кончилось благополучно только потому, что мы наши танки отвели, американцы через 40 минут отвели свои».

Многие обстоятельства благоприятствовали отцу и способствовали успешному выполнению возложенной на него миссии: слава полководца недавней войны, способного решать проблемы, противопоставляя силу силе; способности переговорщика и умение убеждать в правильности своей позиции, что отмечали многие его западные коллеги. Но были и моменты везения – например, главнокомандующий сухопутными войсками США в Европе генерал Б. Кларк был хорошо знаком отцу еще по Вене, где он был комендантом американской оккупационной зоны, а отец – советской. В Берлине в 1961-м году им суждено было встретиться вновь. В 1945-м году им удавалось решать многие острые проблемы путем переговоров, удалось и теперь.

Умение вести взаимный диалог – субъективный фактор, который нельзя недооценивать. Когда отец завершал свою службу и покидал Берлин, генерал Кларк прислал ему личный подарок. С тех пор настольная зажигалка фирмы «Ролсон» в деревянном корпусе с дарственной надписью всегда стояла на почетном месте в отцовском кабинете. Кларк выбрал такой подарок не случайно – он помнил, что в 1945-м отец был страстным курильщиком.

Тогдашние власти ГДР наградили Конева грамотой Почетного гражданина Берлина. Вот такая ирония истории: отец стал Почетным гражданином города, который брал штурмом в 1945-м, а затем в конце 1980-х, после объединения Германии, быть лишен этого звания…

Когда Конев в апреле 1962 года покидал Берлин, западные СМИ активно комментировали это событие. Многими журналистами и политиками его отъезд воспринимался как знак того, что кризис в Берлине миновал, миссия отца как «кризисного управляющего» завершилась. А обозреватель одной из западногерманских газет предположил, что для возглавлявшего ГДР в 1960-е годы Вальтера Ульбрихта «близость влиятельного полководца Второй мировой войны, в течение долгих лет занимавшего пост главнокомандующего Вооруженными силами Варшавского пакта, в период до и во время создания Берлинской стены являлась психологическим прикрытием, своего рода тылом».

Во время знаменитой встречи на Эльбе в апреле 1945 года, среди участников которой были командующие союзническими армиями маршал Конев и генерал Омар Брэдли, после официальной церемонии в штабе фронта состоялся обмен подарками. Помимо автомобиля «Виллиса» (о котором я уже рассказывала выше) генерал Брэдли вручил отцу карабин «Манлихер». Этот карабин много лет был любимым оружием отца. У него, как у любого военного такого ранга, было много охотничьих ружей от разных фирм и изготовителей. Был даже автомат завода имени Сталина, мы с мамой сразу же после кончины отца передали его в Музей Революции. Как говорят знатоки, этот уникальный автомат, подаренный отцу в честь одной из громких побед на фронте, был изготовлен в весьма ограниченном количестве экземпляров. К концу жизни все свои ружья отец передал в музеи и раздарил родственникам, а одно – знаменитой немецкой фирмы – было преподнесено врачу-хирургу, который сделал отцу очень сложную операцию. В нашей семье рождались одни девочки и, к сожалению, традицию воинов и охотников продолжать было некому.

Ездить на охоту отцу удавалось редко: он был страшно загружен работой, при Сталине приходилось работать не только днями, но и по ночам, поэтому поездки на охоту случались или в праздники, или во время отпуска, который папа из-за болезни желудка предпочитал проводить на водах, чаще всего это был Карлсбад (Карловы Вары). В Чехословакии охота всегда была организована на очень высоком уровне. Отцу доводилось ходить с ружьем на косуль, кабанов, оленей, уток, вальдшнепов и даже фазанов.

На старой государственной даче отца, построенной уже после войны, если подняться по очень крутой, красивой деревянной лестнице на второй этаж, то помимо малозначительных с художественной точки зрения картинок на стенах, можно было увидеть великолепное чучело фазана – крупного, с черными крапинками на переливающемся янтарно-желтом оперении, с аккуратной головкой и острыми перьями хвоста. Это подлинное украшение старой дачи было охотничьим трофеем папы, со всем тщанием изготовленным мастерами из Чехословакии и привезенным ему в дар на юбилей. Всякий раз, проходя мимо, мы невольно засматривались на птицу, гордо восседавшую на ветке. Конец ее был печален: появившийся в доме кот в порыве охотничьего азарта всего одним виртуозным прыжком взлетел и оказался верхом на фазане. Вся эта конструкция, с котом и фазаном на ветке, рухнула с высоты, по комнатам разлетелись пух и перья; кот был наказан, но с тех пор никаких чучел птиц в доме не водилось. На почетное место были водружены рожки дикой козочки, тоже трофей отца, по понятной причине непривлекательный предмет для кота, остававшийся на своем месте до конца, до нашего отъезда с госдачи.

Охота на фазанов сегодня выглядит экзотично. Не знаю, много ли этих птиц осталось в Западной Чехии, где отец на них охотился, но в середине 1950-х годов их было много, и охота на них не выглядела некой «царской забавой». В нашем семейном архиве хранится альбом с фотографиями, запечатлевшими процесс подготовки охоты на фазанов, выставку трофеев и так далее. Этот альбом сам по себе несет печать эпохи, когда к охоте еще относились как к важнейшему деянию, унаследованному от средневековых рыцарей. В светлом изящном кожаном переплете, со страницами из твердой качественной бумаги, с цветными глянцевыми фотографиями альбом чрезвычайно репрезентативен, это ценное историческое свидетельство (образцы оружия, форма, охотничьи рожки, ритуалы, сохраненные, по всей видимости, со времен Австро-Венгерской империи). Разумеется, привлекают внимание и личности почетных участников охоты: маршала Конева, маршала Рокоссовского – облика очень европейского, в брюках гольф и кепке, и чешского генерала Людвига Свободы, боевого друга моего отца, с которым он воевал в Карпатах.

В Чехословакии, надо заметить, к отцу очень дружелюбно относились и простые люди, и, что называется, люди «элиты»: они всегда помнили о чудесном спасении города-музея Праги от разрушения благодаря правильно выстроенной советским маршалом стратегии. Во время его приездов папины друзья всегда вовлекали его в какие-то праздничные действа: то домну звали разжигать, то производство стекла посетить, то украшениями фирмы Яблонекс полюбоваться, то продегустировать пиво на заводах Пльзеня, ну и, конечно, в охоте поучаствовать. По этому случаю ему даже подарок привезли – охотничье, суконное, цвета хаки пальто с костяными пуговицами и шляпу с маленькими полями и с прикрепленными к ленте фазаньими перышками, даже с размером угадали: у отца был весьма внушительный, шестидесятый объем головы. Шляпа ему очень нравилась, она долго жила в его гардеробе, хотя в силу возраста он перестал выбираться на охоту, Только перья с тульи снял, чтобы шляпа не выглядела слишком нарочито. Пальто же он нередко надевал, гуляя по саду – легкое, на теплой подкладке, оно дарило ощущение комфорта, и будила воспоминания о пережитом, тех ярких и острых эмоциях, которых так не достает на закате жизни.

Папа был в молодости охотником умелым. В тех краях на севере России, где он родился, умение охотиться – важнейший жизненный навык. Суровая природа, большие расстояния между поселками и деревнями, много зверья – так просто из одной деревни в другую по тайге и без оружия можно и не добраться. В этих условиях поневоле становишься человеком, способным защитить себя, да и пищу добыть. Помню, как папе из родной деревни Лодейно прислали фотографию: на ней молодой крепкий парень с охотничьим ружьем, у его ног убитый медведь, а парню этому всего-то четырнадцать лет… Вот таких богатырей вырастила эта земля. Папа очень любил этот снимок. Он напоминал ему о малой родине, о молодости, о том азарте и страсти, которые испытывает человек, сражающийся с сильным и коварным зверем.

Азарт на охоте отец испытывал в своей жизни не раз. Однажды в Карпатах он собрался охотиться на диких коз, поехал с кем-то из друзей и решил прихватить нас с мамой, чтобы мы, пока он будет охотиться, полюбовались красотами горной местности. Через некоторое время мы с мамой подъехали к условленному месту встречи на узкой горной дороге и вдруг увидели, как мимо нас пронеслась коза, которая была основательно подранена отцом. Это произошло к концу охоты, и почти все участники уже подтянулись к автомашинам, но тут появился отец. Он был в брюках галифе, сапогах, кожаной черной куртке на молнии, с ружьем в руках и стремительно стал подниматься по склону горы. Все, наблюдавшие эту картину, начали кричать и уговаривать его прекратить преследование, но отец был неумолим. Бросил на бегу: «Подранок, все равно погибнет». Уже где-то выше, на склоне он догнал и добил несчастное животное, чтобы не умирало в мучениях. Меня, помню, поразило, что отец, к тому времени уже очень не молодой человек, был так энергичен и азартен.

Уже на седьмом десятке отец, отойдя от дел, все реже отправлялся на охоту на крупного зверя – кабана, косулю, лося, и стал отдавать предпочтение рыбалке. Но в 1961 году ему довелось снова взять в руки оружие, можно сказать, и в прямом, и переносном смысле. Приняв по решению Хрущева командование Группой советских войск в Берлине в дни кризиса, отец предчувствовал, что его служба в Германии не будет долгой. Кризис закончится и неминуемо потребуется «смена образа» военной власти – вместо «крепкого орешка» Конева Хрущев предложит на этот пост другое лицо, символизирующее более мягкий, дипломатический характер взаимоотношений с Западом. И пока была такая возможность, отец старался показать маме и мне достопримечательности Берлина: музеи, выставки, театры, природу, автобаны, замки, городки, ну и даже ритуал охоты.

Отец получил приглашение от тогдашнего министра обороны социалистической Германии принять участие в охоте в окрестностях его резиденции. Меня поразил домашний зоопарк генерала: дикие животные и птицы были размещены в клетках и вольерах и содержались в идеальной чистоте и порядке. Это сегодня трудно удивить кого-то подобными вещами, встречаются в наших краях и более экзотические животные и птицы, обитающие в подмосковных усадьбах и парках, но в те времена это было необычно. А пока мы с мамой и членами семей немецких генералов гуляли по дорожкам парка, по зоопарку, высокие военные чины отправились поучаствовать в турнире стрельбы по тарелочкам. Я помню, очень волновалась, попадет ли отец, который какое-то время не тренировался в меткости, по этим взлетавшим в небо мишеням, но он стрелял хорошо и удостоился искренней похвалы немецкого генералитета.

Глазомер, острую реакцию отец сохранял долгое время.

В 1950–1960-е годы чаще всего ему доводилось охотиться на уток. Открытия сезона охоты на уток мы с мамой ожидали с тревогой, поскольку хорошо знали, что охотничьих трофеев будет много, придется ощипывать этих птиц, завязав косынкой волосы, нос и рот, чтобы в них не набивался пух. Хорошо помню, как женщины нашего дома усаживались на табуретках в саду и выщипывали перья птиц в стоявшие перед нами высокие тазы. Я, как могла, отлынивала от этих занятий, старательно изобретая любой удобный повод неучастия, вроде подготовки к предстоящим ответственным контрольным, но отец был так проницателен, что сочинять уважительную причину не очень-то и удавалось.

На госдаче, которую мы все так любили и прожили там двадцать пять лет, в столовой висела картина, о которой мы, члены семьи, вспоминаем с ностальгией – это была хорошая копия знаменитого полотна Снайдерса «Возвращение с охоты». В детстве и юности, сидя за обеденным столом, я постоянно упиралась глазами в этот сюжет. В сознании отчетливо и навсегда запечатлелись каждый оттенок цвета, каждая деталь. На картине охотник входит в дом, где его ждет дородная хозяйка – и дом, и стол изображены со всем фламандским изобилием и щедростью: дичь, рыба, фрукты, цветы, даже белый лебедь с изогнутой шеей – все говорит, вопиет: вот она, радость и полнота жизни!

Картина Снайдерса в комнате с обшитыми деревянными панелями стенами и потолком, со столом из дубовых досок, за которым сиживала вся наша семья, – часть ускользнувшего, давно ушедшего в небытие времени, когда были живы мои родители, когда отец, как тот фламандец на полотне, возвращался с охоты… И заставляют сжиматься сердце даже не героические истории о добытых трофеях, не предметы из прошлого, немые свидетели другого времени, что висят теперь на других стенах, но те глубоко прочувствованные с детства уроки жизни: возвращение мужчины к родному очагу и, конечно, его любовь к женщине, которая этот очаг хранит, а также верная рука и меткий взгляд, ловкость и сила, энергия и жажда победить в схватке с природой – все то искусство жить, что пришло в мир, когда человек стал охотником.

Увлечение рыбной ловлей пришло к отцу на склоне лет. Сборы на рыбалку были приобщением к таинственному ритуалу: он раскладывал снасти, распутывал катушки лесок, извлекал из стола наборы немыслимой красоты – сверкающие блесны. А крючки?! Каких только дивных образцов «крючкового искусства» не было раскассировано по многочисленным коробочкам и ящичкам с разновеликими ячейками. Грузила, поражающие своими красивыми геометрическими формами в виде бомбочек, грушек, конусов, гирек. Крючки были его особой страстью, отец привозил их из всех своих поездок и командировок и, наверное, имел достаточно полную коллекцию. Помню, один из знакомых отправлялся с деловой поездкой в Японию (в те времена это была какая-то почти недосягаемая даль – дальняя, экзотическая страна, на землю которой редко ступала нога советского человека). Счастливчик предложил отцу привезти из Японии какой-нибудь полезный сувенир. И тот, почти не задумываясь, ответил: «Привези крючки! Японцы – прекрасные рыбаки, они мастера создавать красивые изделия для рыбалки». Просьба не была забыта, и спустя какое-то время коллекцию отца пополнили позолоченные крючки для ловли какой-то особо мелкой рыбы. Катушки, удочки, спиннинги, какие-то мормышки и даже пешня, чтобы дырявить лед во время зимней рыбалки, – все это представало взору наблюдающих за церемонией отъезда отца на рыбалку.

Обстоятельность, умение распланировать и дифференцировать все, что могло пригодиться в процессе рыбной ловли, сделать ее успешным предприятием, выдавали способности отца как организатора, вне зависимости от того, что необходимо было выстроить во времени и пространстве.

Две рыбацкие истории особенно памятны, они, к счастью, удостоверены сохранившимися домашними кино– и фотосъемками. Один сюжет: поездка на зимнюю рыбалку на Учинское водохранилище вместе с генералом Ивановым, бывшим командармом и заядлым рыбаком. На исполненной юмора фотографии запечатлен отец в военной бекеше и папахе, сидящий на деревянном ящике, на котором бутылка водки (отец, вообще-то, был непьющим, но тут уж без «сугрева» не обошлось), похлебка в тарелке, а лицо явно излучает удовольствие от трапезы. На другом снимке отец радуется какой-то жалкой плотвичке, попавшей на крючок.

Еще один эпизод – рыбалка на озере в Бад-Заарове, маленьком немецком курортном городке, где отец смог в течение нескольких дней немного расслабиться и отдохнуть, прихватив за компанию и нас с мамой. Дело было в 1962 году, в период моих зимних каникул. Озеро, на котором располагался Бад-Зааров, зимой замерзало, и отцу захотелось побывать именно на зимней рыбалке. Мне это казалось ужасным занятием: часами сидеть на льду, опустив в лунку удочку и подергивая леску, в надежде на клев. Где-то в городе в это время шла настоящая жизнь, работали магазины и кафе, звучала веселая музыка, прогуливались нарядно одетые люди, работали музеи – а я? Обутая в солдатские валенки 43-го размера, чтобы не замерзнуть, коротаю время, укутанная, как в кокон, в шубу, на забытом богом озере. Мороз, солнце, ветер, какие-то немецкие спортсмены проносятся мимо на санях под парусом. Родители счастливы, они вместе. А я хмуро смотрю куда-то вдаль. Таким и остались в памяти тот день, то настроение, сохраненное на немецких фотографиях.

Спустя годы я вычитала у известного французского писателя Мишеля Турнье в его маленьком философском трактате «Зеркало идей» весьма любопытные суждения о рыбалке. Он подводит читателя к мысли о том, что охота и рыбалка привлекают людей совершенно разного склада. Мало в ком уживаются рыбак и охотник, но это как раз тот случай, мне думается, характерный для моего отца. Турнье считает, что в охоте есть агрессивность, открыто выявленное мужское начало. Охотясь, следуют определенному ритуалу, который являет собой роскошное зрелище, наполненное пальбой, треском, ревом стаи гончих собак, охотничьих рожков. А ловле рыбы сопутствуют тайна и тишина. Никто не знает, что там, в глубине, что творится под зеркалом вод. Есть в этом процессе что-то мистическое и завораживающее, – размышляет классик.

Образы французского писателя о тайных смыслах выглядят, быть может, несколько литературно, порождая ассоциации с картинами аристократических забав у воды, но рассуждения о том, что рыбак склонен предаваться мечтам, размышлять, а сам процесс ловли рыбы – лишь повод побыть наедине с самим собой, мне думается, точны. «Рыбак – это созерцатель, склонный к медитации», – хочется согласиться с Турнье.

Конечно, современному рыболову и в голову не приходит размышлять о ритуалах, рыбной ловле, но сами по себе такие умозрительные вещи обогащают нашу жизнь, и, поддавшись литературной игре, можно позволить себе построить метафору о ловцах и охотниках.

Как-то раз мама сообщила, что собирается навестить свою старую знакомую на 1-й Мещанской улице. «Комната у меня там была до войны», – добавила она коротко, словно не желая обсуждать подробности. Я, в те времена занятая своими собственными проблемами, и не пыталась вникать в историю какой-то тети Фриды и дома, в котором началась московская жизнь моей мамы, когда она, семнадцатилетняя, очутилась «на заработках» в столице и должна была «снимать угол», как она говорила.

Мама устроилась в Наркомат леса, в буфет. «Сыта будешь, Тонечка», – советовала с крестьянской практичностью бабушка. Девушкой мама была толковой, делала все легко и ловко, благо в деревне ей приходилось выдерживать куда более серьезные физические нагрузки. Завершив работу в буфете, она бежала с подружками гулять по Москве, в кино или в парк на танцы под духовой оркестр. В ту последнюю довоенную весну жизнь казалась ей яркой и радостной.

Даже хлопоты по наведению порядка в квартире хозяйки: стирка, глажка, уборка и пресловутая штопка (тогда этому занятию – ремонту одежды – приходилось отдавать много времени) – не омрачали светлого настроения, да и тетя Фрида, со слов мамы, была женщиной отзывчивой и требовательных окриков в адрес молоденькой жилички себе не позволяла. Для мамы же домашняя повинность казалась естественным знаком внимания и благодарности к приютившей ее хозяйке. В теплое время года, рассказывала мама, чтобы никому не мешать, она удалялась ночевать на балкон. Там было вполне сносно, никто маме не мешал, не было слышно голосов хозяйки и ее домочадцев: это было ее отдельное, личное пространство. Рассказ мамы о ее житье-бытье на хозяйском балконе меня тронул.

Она не роптала, не высказывала никаких сожалений об этом вынужденном, в поисках уединения, пребывании на «свежем воздухе», напротив, много лет спустя, поддавшись ностальгии, отправилась взглянуть на этот балкончик, чтобы оживить воспоминания о днях своей молодости.

Вообще ее отличали удивительная жизнестойкость, умение отстраняться от давления и тягот холодного и неустроенного быта. Оставив в прошлом хорошо знакомый и любимый мир деревни, с его крестьянской уравновешенностью и размеренностью бытия, свою избушку в три окошка, девушка сумела выстоять в новых, не привычных для нее условиях уже тогда суматошного, живого столичного города и полюбить его с первого взгляда.

В то время ей не приходило в голову излагать свои мысли на бумаге. Свободного времени всегда было мало, она за день страшно уставала, но, наскоро перекусив и покончив с домашней работой, торопилась уехать на трамвае в центр, где горели огнями хорошо освещенные улицы, по которым прогуливались привлекательные, модно одетые люди.

Позднее, оказавшись на фронте, мама запишет в дневнике свои впечатления о предвоенной Москве: сдержанность, чистота и искренность этих строк подкупают. Она осознает свою привлекательность, женственность, но ни в каких предосудительных отношениях с мужчинами состоять не желает. Родители много раз в письмах предупреждали о необходимости для порядочной девушки «блюсти честь», а она была послушной и преданной дочкой. Поклонники у нее были, но серьезных чувств никто из них в ней все же не пробудил.

Но вдруг началась война…

Со слов «но вдруг война…» начинается фронтовой дневник моей мамы. Она испытала потребность записывать в него свои впечатления от увиденного, свои размышления о жизни на войне. Удивительное дело – молоденькая 18-летняя девушка захотела что-то оставить после себя, осознавая, наверное, хрупкость человеческой жизни.

«Все-таки война… и время идет, и такие годы… Если буду жива, буду иногда вспоминать прошлое, читая воспоминания».

Мама со своей подругой из родной деревни пошли в военкомат и попросили отправить их на фронт. «31-я армия формировалась в Москве, и мы с ней так и поехали на фронт. Меня направили в военсовет 31-й армии, в столовую готовить, работать санитаркой в штабе армии».

Дело было подо Ржевом, во время осеннего немецкого наступления 1941 года. «Ржев бомбили и день и ночь. Нужно было копать траншеи». Мама и все девочки, работавшие с ней рядом, отправились рыть траншеи. «Они были неглубокие, прыгнешь в траншею, но приходится нагнуться, присесть, чтобы в ней спрятаться. Помню майора Владимира Ивановича Костылева – тоже прыгал с нами в эти траншеи». Мама рассказывала, что уже в конце войны она встретила бывшего майора, а теперь уже генерала и начальника оперативного управления фронта Костылева. Он любил при встречах с мамой вспоминать об этих событиях: «Помнишь, как мы бегали во время воздушной тревоги в траншеи прятаться?». «Конечно, помню, разве можно такое забыть», – отвечала мама.

Однажды ночью на расположение штаба армии под Ржевом был страшный налет вражеской авиации. «Мы, девочки, – пишет мама в дневнике, – жили у старушки в деревенской избе, с нею жила ее маленькая внучка. И вот лежим, спим, слышим – гудят моторы. К этому времени мы научились распознавать бомбардировщиков по звуку. Я так устала за день, что не хотелось покидать теплую постель. Я сказала, что в бомбоубежище не пойду, а бомбоубежище-то – обыкновенный бабушкин погреб. Я не пошла, а все убежали прятаться. Бабушка мне говорит: «Что же ты, доченька, не идешь, ведь у тебя мать есть, не гневи Бога!». Но я была тверда, не пойду, да и все тут, будь что будет. По звуку слышу, самолет все ближе, ближе, начал бомбить город. Совсем рядом рухнул разбомбленный дом, а в нашей избе все стекла вылетели вместе с рамами. У меня возник страх от того, что я не послушалась бабушку и прогневила Бога. Взрывной волной меня поднимало и опускало, поднимало и опускало. Так ужасно. Да еще я дома одна… Я была оглушена и после этого случая стала хуже слышать, контузия осталась на всю жизнь. Всех прятавшихся в погребе присыпало землей, но они остались живы, вылезли из погреба и страшно меня ругали. Бомбы были крупные, дома рядом разрушены, а возле них большие воронки.

Немцы снова стали наступать. Войска 31-й армии отходили. Командующий оказался не на высоте, растерялся, но комиссар организовал отход, взрывая мосты после отступавших войск, а нам дал грузовую машину и приказал направляться в Москву. Несколько девушек и офицеров доехали на этой машине до Москвы. Время было очень тяжелое, дорогой нас бомбили. Тогда немецкие самолеты хозяйничали в воздухе безнаказанно, бомбили наши эшелоны и колонны. Спускались на небольшую высоту и бомбили, обстреливали наши войска из пулеметов. У наших паника тогда была: боялись этих самолетов. Если идет колонна, обязательно кто-то следил за воздухом. В Москве 31-я армия была расформирована».

Вернувшись в Москву, мама с подружкой отправились в военкомат и стали снова проситься на фронт. Им предлагали работу в Москве – на заводах, фабриках тоже нужны были руки, но они решительно отказывались. В конце концов мама оказалась в 30-й армии на Калининском фронте. Она записывает в дневнике слова, напомнившие мне заметки барышень из альбомов – так не вяжутся они с буднями, что окружали молоденькую девушку Тоню: «К вечеру пришел Иван Борисович (начальник) и привез мне благодарность, а Шура была обижена, не знаю почему, но ей благодарность не объявили. Я всем нравлюсь. И мне весело».

Фотографии, полевые цветы на окне в кружке, – минуты счастья и надежды. Хотя война рядом, но от нее так хочется отгородиться.

Мамина подруга Маша Герман не смогла убежать от судьбы. Ее историю мама записывает в дневник как свидетель: «Был налет немецкой авиации на штаб армии, очень много наших пострадало. Убили мою подругу Машу, веселую, добрую, все песни пела, что бы ни делала, всегда была весела. Когда мы вернулись в свое расположение с работы, Маша постирала свое бельишко и побежала на речку полоскать, а в это время немецкий самолет снизился и расстрелял ее из пулемета. Штаб, как сейчас помню, находился на пригорке, а внизу протекала речка. Вот туда и отправилась Маша. Это было так ужасно, верить всему этому не хотелось, многих мы там похоронили…»

Из 30-й армии мама попала в штаб Калининского фронта, которым командовал мой отец. За ней приехал адъютант отца Александр Саломахин и отвез в деревню Сорокино, где находился деревенский дом и в нем – штаб фронта. «Когда я вошла в дом, – записывает мама, – мне показали комнату командующего. В доме все выглядело так, как бывает у мужчин, да еще в походном режиме. Стояла солдатская кровать, под которой пылились сиротливо заброшенные тапки, видно было, что их редко надевают, стоял стол с военными картами, около печи – большая скамейка, наверное, на ней отдыхал кто-то из адъютантов. Ножи, вилки, кастрюли не почищены, на кухне грязь. Я начала все чистить, мыть, убирать. Солдаты из штаба приготовили мне для жилья уголок кладовой или сарая, даже помнится, побелили стены и потолок.

И вот первый раз я увидела командующего. Он куда-то спешил, на ходу надевал шинель, поздоровался, пожал руку и сказал: «Будь хозяйкой». Мне показалось, что он высокий, с волевым выражением лица, но очень худой, измученный, страшно усталый от забот. Я оробела, но он мягко так попросил, чтобы приступала к своим обязанностям».

Впоследствии она часто вспоминала о том, что с ним не было страшно. Конев был готов воевать, в нем жила воля к победе.

Именно такой настрой уловил приезжавший на фронт под Смоленском писатель Евгений Петров. Тот самый, что сочинил с Ильей Ильфом свои искрометные романы.

Пока командующий был на передовой, мама все привела в порядок.

Отец все больше привязывался к этой милой, кроткой с виду, но с сильным характером, девушке. Молоденькая Тоня обладала той женской преданностью и надежностью, теплом и добротой, которых ему не хватало в другой жизни, с женщиной, что «не умела ждать».

Близкие отношения родителей начались спустя полгода после встречи. Он к ней долго присматривался, расспрашивал о родных, о ее жизни до войны. Она с самого начала понимала, что приглянулась командующему.

В дневнике мама рассказывает о своих чувствах сдержанно, лаконично, но искренне и просто: «5 апреля 1943 г. Мы едем на Северо-Западный фронт. Хорошо, когда тебя любят. Илья Корнилович Смирнов пригласил нас к себе. И.С. очень хотел, чтобы я призналась ему в любви в присутствии боевого друга. Я отказалась, мне было так неудобно, а И.С. рассердился как мальчишка, хотел уйти. Пришлось, чтобы успокоить, произнести заветные слова. И.С. подхватил меня на руки и повторял: “Обнимая тебя – обнимаю весь мир”».

1944 год, Украина. Мама записывает: «Я все равно не спокойна. Он пишет письма Анне Ефимовне, и хотя они далеко не любовные, я все же страдаю. Радует одно – берем города! Он меня любит, но возится со мной как с куклой. Но я ведь не кукла. Скорей бы кончилась война, и было бы все определенно».

Мама прошла с отцом всю войну. По семейной легенде, когда войска маршала Конева обнаружили в подтопленных штольнях картины Дрезденской галереи, отца поразило сходство черт простой девушки и Сикстинской мадонны. Мама была красива. Правильные черты лица, неброская красота, тихое сияние очень хорошего женского лика. За внешней кротостью и немногословностью мамы проглядывал очень волевой характер. В конце жизни, когда мама тяжело заболела, меня поразило, с каким достоинством, с какой силой духа она несла свой крест. На войне мама обычно носила гимнастерку и кирзовые сапоги, редко – строгие туфли, в условиях фронта сапоги – самая удобная обувь. Они потом еще долго у нас хранились. К сожалению, когда на дачу забрались воры, они прихватили с собой и мамины сапоги тоже. Но конечно, не как историческую реликвию.

Официально мои родители, как говорили раньше, расписались в 1960-е годы, но с пометкой «фактически в браке с 1942 года». Они прожили вместе 31 год, и столько же – 31 год – мама была вдовой.

Мама посвятила себя сохранению его памяти. Встречалась с людьми, которые хотели знать о нем из первых уст. Много читала. Мне в юности казались безумно скучными книги, над которыми она сидела. Это были военные мемуары, исторические исследования. Только потом я поняла, что она хотела разбираться во всех событиях, в которых участвовал отец. После войны мама закончила курсы медсестер, кройки и шитья, машинописи – все эти умения она стремилась применить с пользой в своей семейной жизни, помогая отцу.

Последние странички маминого дневника – свидетельства ужаса потери, той катастрофы, что она пережила в дни его ухода из жизни. У отца началось внутреннее кровотечение из-за разросшейся злокачественной опухоли. В больнице на Грановского, куда его привезли, стали переливать кровь: «Ночью опять перелили 500 грамм крови. Я звоню в 4 часа ночи, ему переливают кровь, состояние тяжелое. Пульс 120. С воскресенья на понедельник пишу в 5 часов ночи. После звонка в больницу. Спать не могу».

Последние фрагменты записаны уже после ухода отца из жизни. Мама в течение двух недель не прикасалась к своей тетрадке. «Не могу прийти в себя. Его уже нет… Мой любимый, мой родной ушел, ничего не сказал. Легкая у тебя смерть, ты и не знал, что умираешь, умер во сне. Ты сделал людям много добра, и тебе было легко. Хотя все три месяца ты страдал, но молчал. Ты любил жизнь и хотел жить. Как это несправедливо. Ты был такой сильный, такая сильная основа заложена была с детства. Не могу смириться с этим. Не могу!»

После этой записи прощания мама вновь возвращается к последним часам жизни отца: «О смерти надо написать еще. Я все время вижу это перед глазами. В воскресенье вечером 20 мая все время была с ним. В 10 вечера Иван Степанович говорит мне, что он собирается спать и просит меня идти домой. «Что ты себя изнуряешь, Тоня, иди!» – произнес он. В 11 часов я ушла, а в 12 позвонила в больницу, врач ответил, что Иван Степанович спит, сделали переливание крови. В 4 часа утра я опять позвонила – врач сказал, что состояние тяжелое, кровотечение продолжается. Спать я уже не могла, но в больницу меня не пустили, а в 8-м часу утра мне позвонила медсестра и сказала, что Ивану Степановичу плохо, приходите. Но я никак не думала, что это конец, я прибежала, Иван Степанович только глазами чуть поводит. Я заплакала, стала звать: «Ваня, родной, держись, не оставляй меня!». Приехал Чазов, пришли профессора, но Иван Степанович так и не пришел в себя. Стал дышать трудно, а потом тише и тише… Два раза как будто пожал мне руку. Я держала его за руку, потом он остановил на мне глаза, сестра сказала, что он видит меня. Не знаю, он ничего не сказал. И все, и все, не стало моего родного и любимого, моего защитника в жизни. Как я буду без него?».

Возвращаясь к маминым дневниковым записям, нельзя не упомянуть любопытные фрагменты, касающиеся ее послевоенных встреч с папиными друзьями и соратниками, писателями и журналистами. Например, она описывает свой визит в больницу на Грановского, где находился на лечении уже тяжело болевший Г. К. Жуков. Мама посетила Жукова в мае 1974 года, а спустя месяц его не стало. Вот несколько строк из маминого дневника:

«Да, уходит эпоха! Я была у Жукова перед праздником 1 Мая. Он принял меня в больнице, сидя в кровати, посетовал, что левая рука не работает и голос плохой, но я его подбодрила. Он всеми вещами интересовался, даже тем, как государство меня как вдову обеспечило. Принесла ему фотографии с Иваном Степановичем, сделанные во время войны. Я видела, что он плох, хотя и говорил “вот поправлюсь”… Подписал мне свою книгу».

На мой взгляд, это очень важное свидетельство силы духа, который сохранял этот человек даже в такой трудной ситуации.

Но особенно запомнилась маме совсем другая встреча с Жуковым. Было это во время войны, на фронте. Конев в тот момент был на передовой. Жуков попросил Тоню приехать в штаб, прислал за ней машину. Просьба Жукова была не случайной: в Москве Сталину уже докладывали, что у командующего фронтом Конева появилась молодая подруга. Важно было не допустить отношений, которые могли помешать делу – маршал должен хорошо воевать, а не предаваться лирике. По заданию «хозяина» Жуков призван был побеседовать с девушкой и пресечь нежелательные отношения. Но Тоня Жукову понравилась, он расспрашивал ее о родных, о фронтовой жизни, а потом спросил: «А ты знаешь, что у Конева жена, семья?». Она с достоинством ответила, что знает все, и о трудных отношениях с женой тоже знает. «Ну ладно, смотри, будь умницей. Читай побольше, да-а, энциклопедию читай», – добавил Жуков и уехал, Георгий Константинович был проницателен, он понял, что эта девушка, проявившая столько достоинства и не оробевшая перед самим Жуковым, – не случайный эпизод в жизни маршала, она сможет быть и настоящим другом, и поддержкой этому человеку. Запомнила и мама совет Жукова «ума набираться», чтобы «соответствовать». Ей, тогда молодой девушке, еще только предстояло очень многое узнать о жизни. Мама действительно оказалась хорошей ученицей и стала во всех отношениях достойной спутницей для такой масштабной личности как мой отец.

Настоящий дом появился у отца спустя два года после окончания войны. До этого они с мамой жили в военном санатории «Архангельское», выстроенном еще в 1930-е годы на территории усадьбы князей Юсуповых. Земля под строительство дома в сосновом лесу на берегу реки Вороний брод (действительно очень мелкой, так что ворон вброд перейдет!) находилась вблизи бывшей княжеской деревни, она была главной наградой отцу за успешные действия на войне.

Отец задумал строить дом на собственные средства. Не обошлось и без советчиков – по их мнению, чтобы достойно принимать высоких гостей и размер дома, главных его комнат должны быть соответствующими. В итоге размах строительства достиг размеров, которые заставили отца пересмотреть свои планы и в конце концов передать почти построенный дом государству. Но и к государственной даче на выделенной ему земле отец относился с большой любовью, она стала «его домом, его крепостью», его семейным гнездом.

С архитектурной точки зрения это было очень красивое строение. Папа как-то раз рассказал мне о придуманной им форме дома-корабля: расширенный вдоль основной оси двумя приделами залов, с открытыми балконами и бельведером, завершающимся деревянным шпилем, как мачта с флагштоком, – дом всегда был выкрашен белой краской и действительно напоминал корабль. На чердаке, куда можно было подняться по крутой винтовой лестнице, хранилось множество ненужных вещей, с которыми было жаль расстаться. А затем, открыв дверку, можно было выйти на балкон бельведера, откуда открывался живописный вид. На цокольном этаже дачи обустроили кухню со всякими новинками бытовой техники того времени, вроде немецкого холодильника, а также бильярдную (к этой игре отец пристрастился после войны). В доме были две красивые парадные комнаты с высокими овальными окнами. Одна из них, с дубовыми панелями и потолком, была столовой, украшенной камином из изразцовой плитки шоколадного цвета и дверками из слюды. Эти дверки я в детстве пыталась проковырять, такими хрупкими они казались. В комнате, украшенной лепниной, была гостиная, там стоял рояль, а третья комната, выходившая окнами на площадку перед домом, служила кабинетом. В ней находились шкаф, забитый книгами и старыми журналами, среди которых попадались экземпляры 1930-х и 1940-х годов и стол, за которым отец работал.

Вокруг дома росло множество сосен, это был настоящий лес. Легко понять, что отцу, рожденному в лесистой северной России, этот ландшафт был особенно приятен, поэтому он и не пытался его облагородить. Путешествия по этому лесу с вместе с отцом – дорогие воспоминания детства. Мы неспешно протаптывали тропинку между ягодниками, папоротниками, а нередко и в зарослях крапивы, мама в таких случаях надевала на меня ужасные сатиновые шаровары, чтобы «не жгло». Папа научил меня разбираться в грибах, рассказывал об обитателях нашего леса (на нашем участке было дупло, где белка регулярно мастерила себе жилье), научил отличать ягоду костянику, которая сейчас наверное уже не водится в Подмосковье, от ядовитой волчьей. Самым любимым маршрутом была дорога через узкий деревянный мостик над оврагом в домик-баню, которую построили одновременно с домом, но топили редко, и вскоре она приобрела заброшенный вид: бревна почернели, окна были затянуты паутиной. Когда темнело, поход туда, на окраину большого участка, по шаткому мостику был любимой «страшилкой» моего детства.

Почти одновременно с завершением строительства дома в 1947 году папа посадил яблоневый сад. Помогал ему мой дед Василий с материнской стороны. Саженцы привезли из Мичуринска и они хорошо прижились. Вид молодого, бодро растущего сада приносил отцу огромное удовольствие, он даже сфотографировал его и хранил в архиве этот снимок. Когда сад окреп и стал плодоносить, отец всегда с нетерпением ждал того весеннего утра, когда почти одновременно все яблони раскрывали свои бело-розовые соцветия. Я же запомнила этот сад в двух обличьях: весеннем, окутанным дымкой тумана, абсолютно романтическим, и осенью, когда разноцветные яблоки – зеленая антоновка, ярко-малиновый пипин-шафран, розово-полосатый штрейфель, – как мозаика устилали папину зеленую плащ-палатку, на которую мы ссыпали созревшие плоды. Он любил работать в саду: что-то вскопать, порыхлить, подрезать, благо садовый инструмент у него был первоклассный. На его 60-летие один из друзей подарил замечательный набор инструментов, который мне запомнился, так как был размещен в большом ящике, обитом синим бархатом, этот ящик потом достался мне для хранения игрушек.

Папа очень хотел, чтобы я не выросла «белоручкой», как он выражался, и решительно приобщал меня к занятиям в саду. Я делала это послушно, но без вдохновения – гораздо больше меня привлекали книжки из отцовской библиотеки. Отец это приветствовал и чтение каких-то «взрослых» книг никогда не запрещал.

Заведенный порядок на даче во многом напоминал усадебный. Не то чтобы отец настаивал на такой патриархальности, но как-то само собой сложилось – на даче подолгу гостили семьи детей, родились внучки, часто приезжали гости и родственники. Все большое дачное хозяйство держалось на маме. Приходилось много готовить, убирать.

Навсегда остался в памяти, как символ домовитости, процесс приготовления мамой папиного любимого варенья. Как там у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Обряд известный угощенья: несут на блюдечках варенья». Папа любил земляничное, а ягода эта и тогда в ближайшем Подмосковье не очень-то и водилась. Мама отправлялась на колхозный рынок, закупала землянику, а потом начинался и сам процесс – неторопливый, уютный. Все происходило на улице, варенье мама варила в медном тазу, после оставшемся мне в наследство, на маленькой электроплитке – ее ставили на подоконник, а рядом отец затевал кипячение самовара с трубой на шишках. Дымок от самовара и аромат земляники – чудесные образы мирной и счастливой дачной жизни.

Царство тишины, закатов и рассветов, шума сосен, пения птиц, кваканья лягушек перед дождем, стрекота кузнечиков, мерцания светлячков. Для меня все это – мир, где протекали детство, юность, когда был жив отец, мир, окрашенный ностальгией. Навсегда перед глазами: накрытый в столовой огромный дубовый стол, на столе букет ландышей или полевых цветов, хотя мама очень любила пионы. Здесь мы гоняли чаи с вареньем и сушками, бегали летом купаться на пруд, а зимой вставали на лыжи. А вот мама напевает, раскачиваясь в гамаке: «Ах, Самара-городок, неспокойная я, неспокойная я, да успокой ты меня…». Покой, семья, счастье – все это переживали мы здесь, на даче.

Мне представлялось важным собрать фрагменты нашей богатой семейной истории – события, документы, мемуары, письма, свидетельства очевидцев, фотографии.

Без семейных архивов немыслимо создать достойную «оправу» образу человека, с неизбежностью переместившегося в пространство публичного мифа. Тяжело ли, легко ли быть дочерью, внучками, правнуками человека, состоявшегося в истории? Даже если пытаться избежать мыслей на эту тему, помимо воли приходится жить с ощущением ответственности «за имя, тебе переданные», как писал Пушкин, и это ощущение – такая субстанция, которая растворена в существовании каждого из нас.