Художник — Алексей Трегубов

…Из пункта А в пункт Б — помните, в школьном учебнике? С какой скоростью? На какое расстояние? За какое время? И так всю жизнь: скорость, время, расстояние. Правда потом вопросов становится больше: куда? с кем? зачем? во имя чего?

От Анатолия Борисовича Чубайса я часто слышал о спортивных экспедициях по бездорожью в разные экзотические уголки планеты и даже смотрел видеофильмы о путешествиях в Центральную Африку или на Полярный Урал, когда бывал у него в гостях. Если смотреть хорошо смонтированный фильм, возникает полное ощущение «клуба кинопутешествий» — сразу представляешь себе интереснейшую туристскую поездку, где взору все время открываются новые прекрасные виды, а ты сам лихо преодолеваешь препятствия на настоящем внедорожнике и чувствуешь себя немножко первооткрывателем… Очень красиво и очень заманчиво! Находясь под воздействием кино в таком эмоционально-возбужденном состоянии, я несколько раз говорил Анатолию Борисовичу, как хотелось бы поучаствовать в такой экспедиции. И вот как-то в марте, буквально через пару дней после покушения на главу РАО ЕЭС, мне позвонили из приемной Чубайса и сообщили, что Анатолий Борисович хочет со мной поговорить. Я, естественно, думал, что речь пойдет о прошедших неприятных событиях, тем более, что на эти события отозвался и дал небольшой комментарий «Независимой газете». Вместо этого Чубайс сказал мне, что приглашает в экспедицию в Узбекистан.

Я очень обрадовался, хотя об Узбекистане мало что помнил — точно знал только, что там есть Аральское море. Но воображение уже рисовало дивные картины, как я кручу баранку спортивного джипа, овеваемый теплым ветерком пустыни, и один великолепный кадр сменяет другой.

Подготовка к экспедиции началась с того, что мне вручили список необходимого личного снаряжения. Надо сказать, что список этот уже начал вызвать некоторую тревогу, потому что помимо знакомых и естественных вещей — майка, рубашка, брюки, фонарь, — вдруг появились такие пункты, как «легкое термобелье для квадроциклов» или «мультиинструмент». Упоминалось еще много незнакомых мне вещей, но особенно меня озадачило, что после пункта «термобелье для рафтинга» в скобках было написано: «выдавалось в прошлом году». В конце этого странного списка было рекомендовано «по всем вопросам обращаться к Александру Давыдову». Я немедленно к нему обратился. Саша Давыдов оказался легким контактным человеком и спортсменом, гонщиком, который блестяще владеет искусством преодолевать самые сложные внедорожные маршруты и противостояние незнакомых людей, будь то таможенники, пограничники или продавец на бухарском рынке, торгующий керамикой ручной работы. Он и был спортивным и административным руководителем грядущей экспедиции.

Все «творческое руководство» осуществлял Михаил Анатольевич Абызов — человек разнообразнейших дарований: человек-оркестр, человек-электростанция, человек-понятие. И понятие это наиболее точно сформулировал наш главный начальник Чубайс. Он поэтично и образно изложил мне подробности биографии Михаила Абызова в области большого бизнеса, большого спорта, большого искусства кино— и фотосъемки, не говоря уже о достижениях Михаила Анатольевича в деле создания семьи — его жена Катя, одиннадцатилетний сын Данила и только что родившийся Никита требуют отдельного и подробного повествования. Букет талантов и возможностей Абызова Чубайс определил одним словом: «абызовщина».

Художественная идея Абызова заключалась в прохождении самых разных участков маршрута на самых разных средствах транспорта и НЕ транспорта. В Узбекистане обещали сплав по горной реке на плотах, прохождение пещеры, куда можно было спуститься только на веревках, форсирование дюн в пустыне на джипах и пробивание дороги в горах на квадроциклах.

Возникает извечный вопрос «Кому это нужно» или «Зачем искать себе приключений на одно место?»

Мы все чем-то занимаемся, кто бизнесом, кто культурой, но за нашей суетливой, хотя и полезной деятельностью, теряется изначальный смысл существования на этой земле. «Земле» в данном случае в самом буквальном значении: «земля» как почва, «земля» как грунт, как то самое твердое, отделенное от жидкого и газообразного, на котором ты стоишь. Поэтому, мне кажется, очень правильно не только вспоминать о том, что ты оттуда возник и туда уйдешь, лежа на крымском или турецком берегу… не просто ощущать, что ты живешь в конкретном городе или идешь по конкретному полю, а оказаться в таких местах, где ты можешь сказать: я стою на планете Земля, я стою на земном шаре. Забегая вперед, скажу, что во время экспедиции мне это удалось.

Полное ощущение тебя и этой планеты — никого и ничего больше…

И тогда не возникает вопросов, почему именно в это место ты должен был попасть, и почему именно этой дорогой, точнее этим бездорожьем…

Мы прилетели в Ташкент ночью, и наш конвой сразу двинулся за город. Конвой, как я узнал, совсем не обязательно должен конвоировать и охранять. Это слово значит движение людей или одинаковых транспортных средств друг за другом через равные расстояния.

Я был в экипаже с Анатолием Борисовичем, за рулем в тот день сидел он, а я водрузился в штурманское кресло. Быстро пролетели освещенные проспекты, улицы и пригороды Ташкента, и совсем скоро наши джипы остались единственным источником и носителем света. Дорога пошла по очень сложной горной местности, и, глядя перед собой, я не понимал, как машина может это пройти. То есть я понимал, что она НЕ может это пройти. Впереди виднелись каменные глыбы, скалы, склон, по которому любой внедорожник должен просто скатиться вниз… Но джипы почему-то шли и шли по почти вертикальному склону, и меня просто вдавливало в кресло. Я окончательно убедился, что если начало пути такое непростое, то впереди нас ждет отнюдь не прогулка… Это чувство усугублялось еще и тем, что после перелета я был очень расслаблен — мы летели спецрейсом «со всеми удобствами» — прекрасный салон, прекрасная компания, замечательная еда, кино на большом плоском экране, в общем, все радости жизни на борту. У меня было чувство, что я уже в раю и лечу в некий дополнительный рай. И тут такой контраст.

Прямо в аэропорту замечаешь напряженное недоброжелательное отношение к людям из России. Это проявляется, в основном, у тех, кто наделен хоть какой-то властью — паспортный контроль, таможня. Бесконечно разглядывают, проверяют, тормозят…

А когда наш конвой из семи серебристых спортивных джипов, увешанных «люстрами» и всевозможными прибамбасами, раскрашенных надписями «ТРАНСУЗБЕКИСТАН 2005» колонной двинулся по трассе, буквально через триста метров возникли узбекские гаишники. Впоследствии оказалось, что автоинспекторов в Узбекистане чрезвычайно много: такое ощущение, что население разделилось строго пополам — на автоинспекцию и остальных. Очень долго у Саши Давыдова, который как спортивный руководитель экспедиции шел во главе колонны, проверяли письма, документы, карту маршрута… Наконец, разрешили ехать. Через километр нас снова остановили, и снова Саша предъявил им целый ворох бумаг и разрешений, с которыми автоинспекторы знакомились подробно и придирчиво. Такие остановки ждали нас буквально на каждом посту милиции, но постепенно мы стали замечать, что времени на объяснения с представителями власти Саша Давыдов тратит все меньше и меньше. На очередном посту Саша просто приоткрыл окно, сказал что-то автоинспектору, тот отдал честь, и мы поехали. Чубайс даже связался с ним по рации, чтобы узнать, что все это значило. Саша ответил:

— Мы нашли универсальную формулу общения с автоинспекцией.

— Какую?

— Как только они подходят, мы говорим: «Международная экспедиция, с министром согласовано».

И все.

Правда, через три или четыре дня пути один из местных гаишников все-таки поинтересовался:

— С каким министром?

Саша отреагировал очень быстро:

— С вашим министром.

Самый любопытный из узбекских автоинспекторов оказался этим ответом вполне удовлетворен.

Той ночью мы шли по горам, пересекали под очень острым углом наклона русла горных рек, заваленные каменными глыбами, и, наконец, остановились в первом лагере. Там уже работала группа подготовки: в непроглядной темноте фонариками светились палатки, и было очень красиво. Где-то совсем рядом шумела горная речка. Все, кроме ночного дозорного, быстро разошлись по палаткам и уснули.

Утром я встал очень рано, ощущая при этом, что отлично выспался. Единственное, что меня несколько беспокоило ночью — это громкий храп, который раздавался из соседней палатки. Я даже решился сделать замечание Чубайсу, но не успел, потому что он вышел мне навстречу и сразу же сказал:

— Слушайте, вы так храпели всю ночь!

— Странно, — удивился я, — я только что хотел сказать вам то же самое…

— Да? Значит, это было горное эхо вашего храпа…

Вид, который предстал передо мной, был в буквальном смысле немыслимый. Ровное зеленое плато, очень тепло, а вокруг горы со снежными вершинами, метрах в десяти от лагеря горная река, мощная и небыстрая, уже потерявшая свою стремительность. А с другой стороны — отвесные скалы, на которых наши спелеологи и альпинисты готовили тренировку по прохождению пещеры.

Тренировка началась. В юности я занимался немного альпинизмом в Крыму, куда мы ездили из Одессы, хотя это, скорее, была пародия на альпинизм… Практически я впервые осваивал эту очень сложную технику. Нас тренировали специально приглашенные инструкторы. Один из них носил очень подходящую для альпиниста фамилию Провалов.

Надо сказать, что в спортивной подготовке всех превосходил Данила Абызов, сын Миши и Кати. Данила поразил меня тем, что в свои одиннадцать лет он лихо водит джип, гоняет на мотоцикле и квадроцикле, и скалы ему нипочем. То есть стало совершенно очевидным, что во второй половине жизни поздновато уже начинать прыгать по горам и пытаться опуститься в пещеру. И тем не менее я научился и спускаться, и подниматься. Чтобы научиться делать это хорошо, нужно было бы, наверно, тренироваться все десять дней, отпущенные на экспедицию. Поэтому, освоив самые необходимые навыки, я решил следующий день посвятить освоению квадроцикла.

Мы переехали в другой высокогорный лагерь, и там уже стояли девять квадроциклов и четыре или пять мотоциклов — до сих пор не могу понять, как их туда заволокли. Там были сопки, и если в первом лагере все вокруг казалось красивым, домашним и туристическим, здесь уже с самого начало стало страшновато: пройдешь десять метров, и там пропасть, поедешь в одну сторону — обрыв, поедешь в другую — можешь нарваться на сильный камнепад. Словом, опасности подстерегали со всех сторон. Наш экипаж № 1 прибыл в лагерь одним из первых, и мы с Анатолием Борисовичем решили сразу заняться квадроциклами. Впервые я очень подробно облачился во все доспехи — это оказалось невероятно сложно, — и только потом понял, насколько это необходимо! Мне казалось, что это все-таки немножечко маскарад: чтобы было красиво, чтобы быть похожими на настоящих автогонщиков… Ничего подобного!!! Очень важно правильно надеть подшлемник, шлем, налокотники, наколенники… очень хорошо, что мне нашли сапоги, которые вообще… железные. Ну больше их никак определить нельзя…

Потом, когда меня привезли сильно побитого, Володя Платонов, о котором я чуть ниже скажу самые восторженные и пламенные слова, снял с меня эти сапоги, носки оказались порванными просто в клочья. А сапоги целы. Я так и не смог понять, что же такое надо вытворять ногами, чтобы привести носки в такое состояние… ощущение было, будто кто-то специально рвал их, как газету, на мелкие-мелкие кусочки.

Я впервые сел на квадроцикл. Управление этим средством перемещения далось мне довольно быстро — это не сложно, но столь же быстро я ощутил и его коварство. Коварство заключается в том, что тормоз находится на ручке газа. И поэтому когда ты сжимаешь тормоз, одновременно инстинктивно подворачиваешь газ, тормозишь, и в это же время прибавляешь скорость. Во всяком случае, у меня так получалось. К тому же, нужно научиться чувствовать себя с квадроциклом единым целым: непросто новичку находить баланс, чуть больше перевес вправо или влево — и ты падаешь. Единственное, что меня радовало, что падал я не один. Тот же Володя Платонов сел на квадроцикл, и через две минуты мы увидели, как с противоположной горы, переворачиваясь через себя, летит четырехколесная махина, а параллельно с ней так же кувырком летит Платонов. Поразительно, что эти квадроциклы практически не бьются: то есть у людей могут быть серьезные ушибы и переломы, а им хоть бы что. Ну, может быть, царапина или ссадина…

Сев на квадроцикл, я взлетел на какой-то пригорок, и увидел, что навстречу движется на мотоцикле Анатолий Борисович Чубайс. В эту секунду я осознал, что столкновение неизбежно, но он каким-то невероятным рывком в сторону меня обошел. А я, вместо того, чтобы выехать на некую плоскость, неожиданно оказался на очень крутом спуске, и понял, что это конец, что сейчас разобьюсь. Я мчался вниз, и видел перед собой большую яму. Точно конец! Хотел затормозить, но по неопытности вместо того, чтобы нажать на тормоз, стал прибавлять газ. И это, как выяснилось, меня спасло. Чубайс потом рассказывал, что был потрясен таким мастерским преодолением препятствий. Тормозить стал бы дилетант, а я, прибавив газу, пролетел над коварной ямой, приземлился на другом пригорке и молодцевато въехал в лагерь, затормозив возле палаток. Внутри было ледяное ощущение ужаса, трагедии, смерти.

Ко мне стали подходить ребята и спрашивать, откуда у меня такие замечательные навыки. Я сразу вспомнил историю про Михаила Ромма, который во время съемок фильма запустил в клетку со львом артиста Черкасова. Тот легко погладил его по загривку, все это сняли, и все стали спрашивать Ромма: «Как вы могли?!! Слушайте, это же тренировки, это же должна быть особая психологическая установка!» «Да нет, — ответил Ромм, — просто у этого артиста нет воображения!».

У меня до этого момента тоже не было воображения. Я не знал тогда всего коварства этого квадроцикла.

Почти в это же время Анатолий Борисович на мотоцикле лихо преодолевал сложнейшие подъемы и спуски, и я стал с завистью за ним следить. И тут произошло вот что. На гребне подъема, когда Чубайс очень сильно разогнал мотоцикл, я вдруг увидел, почти в замедленной съемке, что мотоцикл его высоко взлетел, и в этот момент, как в космическом корабле, произошло отделение тела Чубайса от мотоцикла. Мотоцикл полетел дальше, а Анатолий Борисович остался на мгновение в воздухе и рухнул на землю. Произошло это в какие-то доли секунды. Все побежали вызволять его из этой ситуации, и действительно вызволили. Надо отдать должное Чубайсу — он не подал вида, что с ним что-то произошло, и только потом выяснилось, что он очень сильно ушиб колено и… часть спины… совсем нижнюю часть спины…

Через пару дней мы оказались в Самарканде, в частной гостинице, то есть в цивильных условиях. Пропыленные и пропотевшие, все, естественно, сразу полезли в душ и потом встретились за ужином. Анатолий Борисович как-то загадочно спросил у меня:

— Скажите, вы смотрели на себя в зеркало?

— Ну да, я сейчас брился, конечно смотрел…

— Нет, а целиком вы себя осматривали?

— Не-ет…

— А я осмотрел, — задумчиво сказал Чубайс.

— И что?

— Увидел, что сбылась мечта всего российского народа — Чубайсу хорошо отбили задницу!

Но здесь я опять забегаю вперед.

А пока в лагерь подтянулась группа, которая тренировалась в пещере, и на следующий день решено было попытаться «пробить горы».

На 29 апреля по графику экспедиции был назначен «старт квадрового маршрута», и в скобках: «сложный горный off-road». Но я не осознавал, насколько он сложный и насколько горный. «Пробить горы» означает проложить маршрут до следующего лагеря по прямой, через горные вершины, скалы, там, где никто никогда не проходил.

Мы встали утром и начали облачаться: возникли все эти многочисленные «над» и «под»: коленники, локотники; наключичники, щиты на грудь, белье опять же «на» и «под»… Шлем, подшлемник. Очки, рация. Было ощущение, что летим в космос.

…Мы шли по сложнейшему маршруту. Потом говорили, что это «четыре с плюсом». Для сравнения; финал гонки Париж-Даккар — шестая категория сложности. Мы поднялись на высоту 800 м, периодически на разных уровнях возникали пастухи со стадами — как они туда пробираются, я себе не представляю! Саша спрашивал у них, можем ли мы пройти дальше. Старики-пастухи совещались и говорили, что нет, нельзя: «тропинка есть, я могу пройти, ишак может пройти, твой машина не может пройти…»

Но мы упорно пробивали горы.

В этот день я окончательно убедился, насколько важна психологическая установка.

Передо мной все время ехал Данила Абызов — мальчик, который с квадроциклом сжился, как с частью своего тела. Он ехал просто, как на трехколесном велосипеде, легко, глазел по сторонам, и я все время недоумевал, как же так?! Я, толстый противный дядька, боюсь повернуть голову вправо или влево, а мальчик едет на этой махине, как ни в чем не бывало!!! К слову сказать, смотреть по сторонам было очень страшно — справа я видел обрыв, и когда туда срывался камушек, становилось понятно, что это не обрыв, а бездна…

Я упал. Совсем чуть-чуть, летел всего метра два-три, ударился спиной и почти что на меня приземлился квадроцикл. Лежу на спине и поддерживаю его ногой. 650 килограмм. Подбегает Миша Абызов, который шел за мной, и я понимаю, что сейчас наступит освобождение из этого металлического плена. Вместо этого Миша кричит: «Вася! Скорее сюда! Здесь очень хороший кадр!»

Вася был врачом нашей экспедиции. И по совместительству оператором. Сперва он меня отснял, потом вместе с Мишей они сняли с меня квадроцикл. И стали потихоньку проверять целостность рук и ног. Все оказалось целым.

Мы поднимались все выше и выше в горы. Прошли высоту 1300 метров, поднялись на несколько сот метров, и ужас все больше и больше сдавливал мне грудь. Очередной пастух со стадом сказал, что уже НИКУДА нельзя пройти — это предгорья Тянь-Шаньского хребта, и все-таки Саша Давыдов «взревел» своим квадроциклом и повел нас дальше. Мы взлетели на плато, со всех сторон окруженное пропастью. Куда оттуда можно было пройти, или даже как развернуться и спуститься назад, я не понимал. А все почему-то понимали. Все нормально…

Мы идем дальше вверх. В определенном месте Саша останавливает конвой, поднимает глаза к небу и начинает шевелить губами. «Молится, — подумал я, — значит, дела совсем плохи». Саша переводит взгляд на монитор навигатора, снова смотрит вверх и еще раз на монитор… Оказалось, он сверял данные компьютера с положением спутника в небе — самые точные данные навигатор выдает, когда спутник пролетает непосредственно над местом действия, и Саша тщетно пытался определить, где он находится. Не увидел, наверно, потому что четко и определенно произнес: «Нет, не проходим, нужно возвращаться».

Буквально метров через триста падает и выворачивает себе ключицу Саша Чикунов, один из заместителей Чубайса, мастер спорта по каким-то единоборствам — открытый, легкий и, как оказалось, легкоранимый. Еще через десять минут начинается бешеный град, которого я никогда раньше не видел — с неба летели камни. И их удары были ощутимы даже невзирая на нашу космическую амуницию.

Дорога, по которой мы идем — так называемая «полка», на которой снег и камни. Слева отвесная скала, справа обрыв. Ширина полки максимум три метра, и плоскость ее наклонена к скале. Для того чтобы ровно держать квадроцикл, нужно все время свешиваться в сторону ущелья, а подсознание требует прижиматься к скале. Но это значит — упасть.

Мысли мои зациклились на одном: никакой больше экспедиции НИКОГДА!

Небольшая остановка, мы перекусили и подпитались волшебной «живой» водой, которая была у всех в рюкзаках за плечами и действительно восстанавливала силы.

Дорога уже чуть-чуть подсохла после града. До лагеря оставалось совсем немного, и тут я увидел солидную рытвину. Решил притормозить, прижал ручку тормоза и в это же время прибавил газ… Дальше — «жизнь моя, иль ты приснилась мне»! Секунды, когда ты быстро-быстро вспоминаешь все, что в этой жизни с тобой случалось.

Подробности мне рассказывали.

Я помнил только то, что увидел пропасть. Что лечу туда на квадроцикле. Похоже, уже в бессознательном состоянии развернул квадроцикл прямо в воздухе и оттолкнулся от него ногами. Подлетев на несколько метров, я бабахнулся об скалу всей своей мощной грудной клеткой, а квадроцикл при этом, продолжая работать, скатывался назад, плавно устремляясь ко дну ущелья.

Моя красивая красно-бело-зеленая рубашка оказалась как будто прострелянной из пулемета — это были следы от острых камней. Первая мысль после «приземления» была про квадроцикл: грохнется он на меня или нет? В какие-то доли секунды я сообразил, что, слава богу, он пролетел мимо. А вторая мысль была такая. Когда я уезжал, Миша Али-Хусейн, режиссер нашего театра и мой товарищ, все время твердил: «Ты уезжаешь, напиши завещание!» Клянусь, что вспомнил Али-Хусейна!!!

Еще я прочувствовал, что медальон с именем и фамилией, который надели мне на шею перед стартом — я тогда недоумевал, зачем? — очень, очень полезная вещь… Через пару лет по нему легко опознали бы мои останки, найденные на дне ущелья…

Потом я повернул голову и глянул вниз. Квадроцикл, скатившийся туда, казался маленьким-маленьким, как крохотная игрушечная модель…

Конечно же, весь конвой остановился. Рядом оказались Вася, Миша, Саша, начали меня щупать и о чем-то спрашивать. Кажется, что-то вкололи, причем пытались сделать укол в вену, но я сопротивлялся и говорил, что мне не надо вообще ничего и все нормально. У артистов часто бывает такое — они могут сломать во время спектакля руку или ногу и доиграть его до конца, не подозревая, что их персонаж по всем медицинским показаниям не может нормально двигаться… Говорят, что и у хоккеистов, и у других спортсменов такое бывает. В состоянии предельного напряжения с человеком много что бывает.

Кто-то вовремя вспомнил, что у нас есть контрольное время прибытия в лагерь, и к этому времени обязательно нужно вернуться. Мой квадроцикл достали со дна ущелья — Саша Давыдов и его напарник каким-то хитрым способом спустились и вывезли это четырехколесное чудо, с которым ровным счетом ничего не случилось. Я снова сел в седло, и через десять минут мы въехали в лагерь. Тут я понял, что почти мертв, и рухнул в палатку.

Платонов предельно осторожно снял с меня «доспехи». Я был очень удивлен: было здорово разбито все тело, но ни одно володино движение не причинило мне боли. Потом уже я спросил у Чубайса, как Володе это удается, и Анатолий Борисович объяснил, что Платонов не раз привозил из Чечни тяжелораненых солдат, и кому, как не ему знать, как отзывается каждое прикосновение к прострелянной, раздробленной, растерзанной плоти.

И вот этот суровый полковник абсолютно поразил меня тонким юмором, благороднейшими манерами и великолепным голосом! Он так замечательно пел под гитару Окуджаву, Галича, Визбора, что я начал всерьез уговаривать его выйти на сцену нашего театра.

Пошел дождь, стучал по крыше палатки. Я не очень понимал — это на самом деле, или снится. И еще всю ночь перед глазами стояла картина маленького квадроцикла на дне ущелья. Такой психологический штамп.

Наутро Чубайс рассказал о разговоре с моей женой Мариной. Я ушел спать в палатку, а он остался в машине: за штурманским сиденьем был оборудован деревянный ящик, любовно прозванный «гробиком», выстланный внутри спальниками, а сверху прикрытый выгнутым листом тонкой фанеры. Предназначался он для отдыха в пути, но Чубайсу там так понравилось, что он часто спал в нем и ночью. В ту ночь его разбудил звонок мобильного телефона, как выяснилось моего, потому что я оставил его заряжаться от аккумулятора, хотя шанс оказаться в зоне действия сети был очень невелик. Он посмотрел на аппарат, увидел, что на экране высветилось имя «Марина» и ответил. Марина услышала не мой голос и тут же забеспокоилась:

— Анатолий Борисович, что с Иосифом?

— С ним все нормально, у нас тут дождь сильный идет… Он спит в палатке, это я вот лежу в гробике…

В этот день мы должны были сплавляться по горной реке — это называется рафтинг. Болело все, и в рафтинге, к сожалению, я участвовать не мог, но не раз уколотый, обрызганный заморозкой, постоянно жующий какие-то таблетки, залез в кресло джипа, пристегнувшись всеми возможными ремнями. На водительское место сел номер первый нашего экипажа, тоже еще ощущавший последствия падения с мотоцикла. В описании маршрута переезд из лагеря к месту сплава был обозначен как «легкая горная дорога». Не могу сказать, что я был с этим согласен: местность оказалась сильно пересеченной, приходилось переезжать небольшие горные речки, то и дело попадались неровности и кочки, и даже в прекрасном супермегатехнологичном кресле, умеющем принимать форму тела при любом незначительном повороте, ушибленные ребра и прочие части организма давали о себе знать.

Что меня поражало — это как среди многочисленных «природных объектов» Саша Давыдов умудрялся находить дорогу. Ты едешь и видишь воочию: дальше дороги нет, дальше река, или каменные глыбы, или скала, или какой-то непонятный ров — проехать невозможно, но он с упорством вожака стаи, знающего все секретные тропы в джунглях, вел конвой в нужном направлении. Я понимал, что в машине у него навигатор, работающий через спутниковую связь, но все равно это было непостижимо.

Сплавом по реке Ангрене руководила команда из Нижнего Новгорода — абсолютные профессионалы в этом деле. Сперва мы долго смотрели, как наши товарищи надевают надежные водонепроницаемые костюмы и садятся на плоты и в байдарки, потом совсем не быстро пошли параллельно реке и вскоре добрались до подвесного мостика, который сильно раскачивался, и казалось, вот-вот сорвется и упадет в бурный поток. На этом мостике мы ждали ребят, которые в ледяной воде боролись с сумасшедшим течением, чтобы запечатлеть в кадре прохождение порогов. Мне казалось, что скорость передвижения по реке должна быть равна скорости течения, но убедился, что это не так. Всего 8–10 километров в час. Так что ждать пришлось долго. Анатолий Борисович по чудовищно острым и скользким камням спустился с фотоаппаратом вниз, прямо к реке. Первой из-под моста выскочила байдарка, в которой оказался наш врач-оператор Вася. Лихо подрулив к берегу, он распаковал камеру, и уже два объектива следили за тем, как люди на плоту работали веслами, пытаясь противостоять водно-каменной стихии горной реки. Стоя на мостике, я вдруг подумал, что даже на экране смотреть это будет жутковато — ощущение опасности в записи лишь слегка притупится, но не сотрется.

Чуть позже мы оказались в прекрасном месте, где река входила в плавное течение. Во дворе на берегу были накрыты столы, нас ждала узбекская еда и зеленый чай. Светило белое солнце пустыни, под навесом было прохладно, и после нескольких напряженных дней все быстро расслабились. Начались неспешные разговоры, в том числе о театре и актерах, и я неожиданно так увлекся, что прочел почти полноценную академическую лекцию по теории режиссуры… К счастью для всех, неумолимый график удержал меня от того, чтобы перейти к практике. Мы отправились в Самарканд.

30 апреля. Канун Пасхи. Мы ехали довольно долго и тяжело — все-таки 400 километров. На месте оказались часов в десять вечера, и остановились в очень красивом доме. Мне сказали, что ночевать будем в гостинице, и я был уверен, что здесь мы ненадолго, а ближе к ночи придется переезжать. Тогда я еще не знал, что большинство частных гостиниц в Узбекистане — это большие жилые дома. Во дворе ко мне подошел человек, подвел к двери и сказал: «Вот ваш номер». Я вошел, и оказался в чьей-то квартире. На крючках висели узбекские халаты, стояли чьи-то чемоданы, лежали вещи… Было полное ощущение, что за полчаса до нашего приезда человека, занимавшего эту комнату, попросили съехать ненадолго, потому что здесь должны переночевать гости… Зато очень порадовала удобная, широкая и только что заправленная чистая постель. Вторым приятным сюрпризом стало наличие душа, куда я немедленно и направился. Стоя под струей почти холодной воды — горячая почему-то не шла, — я слышал где-то рядом голоса и смех, было полное ощущение, что кто-то моется вместе со мной. Оказалось, что окно в ванной комнате открыто и выходит прямо во двор, где сидят люди и, не обращая на меня никакого внимания, ведут веселый разговор.

К ужину все вышли цивилизованными. Впервые с начала экспедиции мы цивилизованно сидели за большим столом, и, встречая Пасху под крышей настоящего дома, вкушали настоящий плов, диковинную и очень вкусную конскую колбасу, всевозможные сыры, зелень, большие спелые узбекские помидоры… Обещали принести еще лагман, но почему-то не принесли.

Наутро мы гуляли по Самарканду. Были в мавзолее Тамерлана, или, как называют его в Средней Азии, Тимура. Этот огромный дворец произвел на меня впечатление не как архитектурное сооружение, а, скорее, как свидетельство времени. Вот трон Тамерлана, строителя могущественной восточной империи, и именно на нем семьсот лет назад он сидел и думал царские думы. Здесь жили, там ходили… И чувствуешь это только потому, что много раз слышал о Тамерлане в раннем детстве, или в школе на уроках, или еще в связи с чем-то. То же происходит, когда оказываешься в предгорьях Тянь-Шаня, у широкой реки Амударьи или в пустыне Кызылкум. Школьные абстрактные географические названия вдруг приобретают реальное воплощение, и ты осознаешь, насколько твои фантазии об этих местах многообразнее, ярче и любопытнее, чем реальность… Вот оно перед тобой — место, занесенное пылью веков, хранящее память о грозных и великих временах, вот цветная плитка на дорожке, через трещины которой пробивается трава, и понятно, что не раз эту плитку пытались реставрировать, и уже неизвестно, как именно она выглядела во времена Тамерлана. Но место, и воздух, и расположение звезд — те же… И это дает сильнейшее ощущение времени, истории, величавости и ничтожности всего земного одновременно.

Побывали в обсерватории Улугбека — очень интересное место. «Ушибленные», то есть Саша Чикунов с поврежденной ключицей и я, подустали и сникли. Раны болели сильно. Решено было отправить нас в больницу на такси. Но 1 мая найти такси в Самарканде невозможно. Обнаружили «копейку», водитель которой согласился отвезти нас в главный травматологический пункт к самому главному врачу. Этой машине было лет тридцать, а рука человека касалась только ее баранки! И она все-таки ехала… долго… на другой конец города… по ямам и рытвинам… в сорокоградусную жару… без кондиционера…

То место, куда нас привезли, сильно напомнило мне послевоенное социалистическое одесское детство: полубараки с обшарпанными стенами и обвалившейся штукатуркой, пыльные стекла. Почему-то только один кусочек дома был аккуратно покрашен и возле него росли цветы. Очевидно, это был центральный вход, потому что на выкрашенной стене красовалась вывеска «Центральная клиническая больница города Самарканда. Травматологическое отделение». А над ней висела мраморная мемориальная доска с гордым барельефом какого-то человека. Текст гласил:

Смеяться было физически невозможно, просто больно, и нас повели к тому, кто теперь занимал место академика Ройтмана. Это был настоящий узбек, при виде которого я все-таки засмеялся, несмотря на жуткую боль. Его широкая открытая улыбка живо напомнила мне историю, которую незадолго до этого рассказал Чубайс.

На первой полосе одной из очень желтых газет — может быть, «СПИДИНФО» или «ЖИЗНЬ», — появилась фотография огромного оскалившегося пса и заголовок: «Чубайс вставил своей собаке золотые зубы». В статье на эту тему подробно рассказывалось, как у собаки Чубайса заболели зубы, и ведущие специалисты одной из самых дорогих стоматологических клиник вживляли ей в пасть золотые имплантанты, а восемь охранников (по два на каждую лапу) в течение нескольких часов держали этого монстра…

Естественно, Анатолий Борисович рассказывал об этом шутя… Но два ряда золотых зубов узбекского доктора не были шуткой. Доктор — уважаемый человек, а чем больше в Узбекистане уважают человека, тем больше у него золотых зубов. Еще светило узбекской травматологии отличалось огромными размерами и не меньшей приветливостью:

— Ну, где эти русские, которые экспедиция? Сейчас будем лечить! — и он направился к нам с распростертыми объятиями и сверкающей золотом улыбкой.

В полной уверенности, что сейчас нас поведут на рентген, я спросил:

— Куда проходить?

— Ко мне проходить, — ласково сказал доктор и сжал меня огромными ручищами…

В глазах потемнело. Показалось, что я снова ударился о скалу.

— Что, больно? — спросил эскулап, — Это хорошо, есть трещинки.

— Может все-таки рентген?

— Зачем рентген? Я сам рентген… Если больно, значит есть трещинки. Но ребра не сломаны, просто трещинки.

Саша, который ждал своей очереди, загибался от смеха. Доктор ткнул ему пальцем в ключицу, сказал, что все хорошо, и мы можем идти.

— А сколько заплатить? — спросили мы, пытаясь отдать доктору специально выделенные на наше лечение деньги.

— Ничего не надо, — ответил золотозубый врач, и мы ушли.

Как только мы оказались на улице под мраморной доской, человек, который нас провожал до машины, попросил отдать деньги.

— Так доктор же сказал, что ничего не нужно!

— Это он вам сказал, ему у вас брать неудобно. Давайте мне, я ему отнесу.

До сих пор пребываю в неведении: отнес или нет?

Мы еще успели догнать наших в городе и присоединиться к экскурсии на частную мельницу. Оказывается, когда в Узбекистан пришла советская власть, все частное, в том числе и мельницы, стали безжалостно искоренять и уничтожать. И люди, спасая свое имущество, засыпали песком целый квартал мельниц под Самаркандом… Арыки, в которые поступала вода из горных рек и крутила жернова, спрятали в трубы, и все это стояло курганами в степи с двадцатых годов до самой перестройки! Когда в конце восьмидесятых разрешили мелкое частное предпринимательство, вдруг выяснилось, что живы еще те, кто помнит, как молоть муку, и мельницы стали потихоньку откапывать и запускать снова. На одной из таких уже работающих мельниц мы познакомились с потрясающим хозяином-мельником. Он артистично перетряхивал зерна в большом сите, и после трех-четырех взмахов рукой вся грязь и чернота, которая была перемешана с пшеницей, оказывалась сверху и от нее легко можно было избавиться. Наши пробовали сделать то же самое, но ни у кого не выходило, так и оставалась в сите смесь чистого и грязного… Вот уж поистине, не всем дано отделить зерна от плевел.

День отдыха в Самарканде подходил к концу и, чудовищно уставшие, мы пришли в частный дом, где во дворе нас торжественно встречал ансамбль народного танца. По движениям трех женщин было понятно, что основу ансамбля составляют местные повара, занимающиеся художественной самодеятельностью. Они были разочарованы, потому что собирались показать целый концерт, но сил наших хватило только на то, чтобы поздороваться и пройти в прохладную гостиную, куда принесли ужин. Хотелось попробовать лагман, нам обещали приготовить, но предупредили, что лагман — зимняя еда, а сейчас очень жарко. Изможденные жарой и перегруженные впечатлениями, все стали погружаться в дремоту. Раньше всех заснул Чубайс — ему вообще свойственна гениальная способность быстро и крепко засыпать, где придется и как придется. Мы решили не мешать, и потихоньку вышли во двор. Выяснилось, однако, что народные песни и танцы предназначались именно для Анатолия Борисовича. Обнаружив, что большой человек из Москвы один лежит на подушках и, отвернувшись к стене, спит, местные акыны оскорбились и начали обиженными голосами петь громче и настойчивее, заглядывать в окна, яростно стучать в бубны, но большой человек не просыпался! Мы немножко подождали, и решили все-таки разбудить почетного гостя. Чубайс моментально включился, понял, что возникла какая-то напряженность, приосанился и, выйдя во двор начал жать всем руки и благодарить дорогих узбекских друзей за гостеприимство:

— Спасибо! Великолепный обед! Все прекрасно! Благодарю!

Не дождавшись лагмана, мы организованной колонной покинули Самарканд и направились в Бухару. Переезд прошел без приключений, если не считать инцидента на узбекско-казахской границе.

Для того, чтобы сократить путь и проехать по более прямой дороге, нужно было заехать в Казахстан и потом снова пересечь границу с Узбекистаном. И вот тут, на казахской границе, мы, уже привыкшие к постоянным остановкам на постах автоинспекции, задержались дольше обычного. Вокруг сновали пограничники со списками и документами, Саша Давыдов что-то долго им объяснял и жестикулировал, потом с Володей Платоновым они несколько раз подходили к нашей машине, переговаривались… Я расслышал слово «паспорт» и зачем-то полез в карман. Витя с досадой произнес:

— Да не в вашем паспорте дело!

А потом подошел к Чубайсу и сказал:

— Анатолий Борисович, вы не могли бы выйти из машины? Пограничники не верят, что это вы… Хотят удостовериться.

Чубайс вышел, и тут начался непонятный ажиотаж. Люди в форме и погонах целым подразделением направились к нему. Оказалось, они и вправду не верили, что живой Чубайс может сидеть за рулем автомобиля, но, убедившись в этом, радостно прибежали за автографами. А как только мы переехали границу, за автографами двинулись уже казахские пограничники.

Тут мне вспомнился анекдот эпохи застоя, который я рассказал Анатолию Борисовичу. Про то, как Брежневу захотелось покрутить руль, он посадил рядом охранника и на хорошей скорости выехал на шоссе. Гаишник остановил машину, нагнулся к водителю и чуть не проглотил свисток от удивления… Отдал честь. От машины генсека уже и след простыл. Напарник милиционера поинтересовался, кто же там ехал, и тот, перепуганный насмерть, ответил: «Не знаю, кто это, но водитель у него — сам Брежнев». Через день, по графику, водителем у меня был сам Чубайс!

В Бухару прибыли поздно ночью. Город необыкновенно красив, и в нем много удивительного. Почти в самом центре есть старый-старый пруд, вокруг которого растут огромные, в три обхвата, деревья. И почти у каждого дерева таблички с «годом рождения»: 1285, 1347, 1514… Еще удивила открытая канализация. Улица, дома, современные вывески, тротуары — и вдоль тротуаров канавы со сточной водой. Наверно, обычное для востока, но непостижимое и нелепое для меня сочетание пришедшей с запада цивилизации и древних азиатских корней.

Обедали в доме бухарских евреев. Хозяин дома давно продал его, но о бывшем владельце говорило убранство: повсюду были заметны знаки иудаизма, а в восточные орнаменты на стенах вплетены шестиконечные звезды. Мы опять просили лагман, но нам его опять не принесли.

Следующим утром был дан старт «пустынному» участку маршрута. Два дня мы пробирались через дюны и барханы Кызылкума, и это было нелегким испытанием. Другие участники экспедиции уже имели опыт вождения в песках Африки и Монголии, я же до этого в пустыню ступал только одной ногой, то есть как турист у пирамид в Египте.

Нужно очень точно держать расстояние между машинами в конвое, чтобы не стукнуть впереди идущего при движении вниз по склону и не скатиться назад, когда поднимаешься вверх. При подъеме возникает иллюзия, что двигаться лучше чуть вкось, то есть по более пологой траектории, но в этом и заключается подвох — машина легко может перевернуться. Поэтому подниматься надо на пониженной передаче строго перпендикулярно основанию склона. В общем и целом у меня получилось: всего пару раз не смог удержать машину и откатывался назад, и тогда наши спортивные руководители «вели» меня по рации: «Откат, еще откат… Переключай передачу… Газ! Подъем. Торомози! Стоп!»

Песок под шинами мог быть твердым, поросшим верблюжьей колючкой, разветвленные корневища которой скрепляли песчинки в плотный слой грунта, или мягким, рассыпающимся, и тогда разной высоты дюны напоминали песочные часы — легко можно было представить, как песок перетекает через узкие впадины между ними, уменьшая одну и скапливаясь возле другой, олицетворяя непрерывность бытия. От метафизических размышлений отвлекала необходимость все время быть начеку, чтобы не забуксовать и не увязнуть. В какой-то момент песок стал настолько вязким, что машины не могли сдвинуться с места, и тогда пришлось почти полностью выпустить воздух из шин. Казалось, что машины идут на ободах, но песок покорился, и мы безболезненно добрались до следующего твердого участка.

После первого дня в пустыне мы остановились на ночевку в лагере. Все очень устали, и даже не хотели ужинать. Наскоро сообразили чай. Кругом темнота, лагерь освещался фарами джипов и квадроциклов. Я шагнул из этого небольшого освещенного круга во тьму, и неожиданно испытал сильнейшее эмоциональное потрясение — настолько мощным было небо, настолько яркими — звезды… Постепенно мозг расшифровывал и укоренял в сознании эмоциональные импульсы: это земная твердь, это купол неба, это моя планета. Как будто мне объясняли это на лекции в планетарии… Я физически ощутил, что Земля — это сфера, а вселенная бесконечна. Самые банальные сравнения оказались совсем не банальностью: да, я — частица вселенной…

…В конце следующего дня лагерь разбили в потрясающем месте, у горячего источника. Занесенные песком и сильно пропотевшие на немыслимой жаре, мы с радостью кинулись в воду. Вода была действительно горячая — сорок градусов. Но нам было все равно: хотелось купаться, а самое главное, что у источника нас ждало холодное шампанское!!! В каком термосе Миша Абызов сохранил заготовленный лед, который не растаял за двое суток под палящим солнцем, я не понимал. И еще он выставил редкий, особой очистки и настойки самогон. Почему-то решено было сделать «северное сияние», то есть смешать шампанское с самогоном. Сорок три градуса в тени, которой нет, почти шестьдесят на солнце, сорок — в источнике и северное сияние!

У воды стоял Володя Платонов, и у каждого выходившего оттуда очень серьезно спрашивал:

— Ты в каких войсках служил?

Среди нас оказались танкисты, десантники, артиллеристы, ракетчики… И за каждый род войск Витя предлагал выпить «до дна и с уважением». Когда дошла очередь до меня, пришлось честно признаться, что я вообще не служил.

— А что у тебя в военном билете написано?

— Написано: «Райхельгауз. Рядовой необученный».

Витя с сочувствием протянул мне стакан:

— Тогда до дна и с уважением!

В лучах «северного сияния» мы обнаружили, что среди нас нет Чубайса. Он, как всегда, быстро уснул и на шумы не реагировал. И очень удивился с утра, когда, проснувшись, не заметил в лагере никакой активности. Никто не готовил завтрак, не проверял машины… Мертвая тишина. Спали все. Анатолий Борисович решил, наконец, искупаться в источнике и выскочил оттуда даже не «как ошпаренный», а просто ошпаренный: никто не предупредил его, что температура воды сорок градусов…

Конечно, выехали мы с опозданием, но вовремя добрались до города Учкудук, где увидели знаменитые «три колодца». Многократно пропетая в уши песня сослужила дурную службу: представлялась широкая степь, или пустыня, или долина, на горизонте которой виднелись очертания гор. В реальности Учкудук оказался унылым поселком, в центре которого громоздились бетонные кольца. Не то правда колодцы, не то памятник эпохи шестидесятых… В Узбекистане часто перемещения в пространстве превращались в перемещения во времени.

В Учкудуке перенос во времени удался по полной программе. Сильно проголодавшись, мы решили поесть прямо на местном рынке. Рынок — на востоке, правда, все говорят «базар» — был невозможно грязным, к нашим джипам немедленно устремилась толпа местных любопытных безработных, наверно, в надежде что-нибудь заработать или выпросить. Оказывается, в поселке находится большой горнообогатительный комбинат, который давно остановился, а люди остались… На рынке я обнаружил облепленные мухами и пчелами и давно забытые стеклянные колбы с газированной водой и сиропом, который когда-то давно продавался по три копейки… Внешность и одежда людей — абсолютно вне времени… никаких свидетельств произошедших за последние двадцать лет событий. Готовая натура для съемок исторически достоверного фильма о советской жизни конца пятидесятых.

Частью этой «натуры» был небольшой открытый павильончик, где подавали еду. Мы попросили лагман. Миша Абызов обучал официантов делать салат:

Купите на рынке свежих помидоров! И огурцов! И зелени! Все тщательно вымойте, крупно порежьте и заправьте маслом!

Принесли салат. И суп. Не лагман, потому что его не оказалось, а что-то с горохом. Но вкусное. Ко всему этому на стол поставили самое европейское пиво, которое было в наличии в соседнем магазине — «Балтика № 3».

…Пустыня кончилась и мы вышли к большой полноводной реке. Мне сказали, что это Амударья. Далеко за рекой начинались предгорья.

Ночевка была в Ургенче, и там нас ждала самая цивилизованная гостиница. Это было приятной неожиданностью, потому что все вокруг было бедно, но чисто. Чистая бедность или бедная чистота. Как и во всем Узбекистане.

Наутро был недолгий переезд в Хиву — город, где древний центр с узкими улицами, лавками, мечетями сохранился в наиболее цельном виде. Всю первую половину дня мы гуляли по городу. Самые спортивные и бодрые товарищи залезали на каждый минарет и заходили в каждую открытую дверь. Мне не удавалось залезть всюду, потому что ушибленная грудная клетка все еще сильно болела, но зато мы с Чубайсом зашли в интереснейшую ковровую лавку. Перебрали десятки ковров, торговались, сбивали цену, но почему-то ничего нас не устроило. Тогда хозяин лавки сказал: «Я пойду в свою квартиру и сниму ковры со стены». Что удивительно, он и вправду пошел и принес два замечательных старых ковра. Было понятно, что он взял их не со склада, не откуда-то еще, а именно снял со стены, потому что по краю были пришиты кольца… Мы снова яростно торговались, и я сбил цену вдвое!!! В результате с двумя коврами под мышкой вышли из лавки и я, ожидая похвалы, спросил у бывшего вице-премьера и министра финансов:

— Ну как я торговался?

— На четыре с минусом, — «похвалил» меня Чубайс.

Это был наш последний день в экспедиции — Анатолий Борисович улетал по делам, я не мог пропустить важное мероприятие в театре 8 мая. К 16 часам мы должны были оказаться в аэропорту города Ургенча, где нас уже ждал самолет.

Мотор. Взлет. Мы сидим в самолете, тихо о чем-то говорим, что-то едим, немножко выпиваем… Усталость. Физическая и эмоциональная. Большая радость, что лечу домой. Большая радость, что побывал в экспедиции и прошел свой путь. Клонит в сон. Я ложусь на диванчик. Засыпаю крепко и быстро. Открываю глаза оттого, что диванчик подо мной вздрагивает. Такое ощущение, что я в комнате, только не понимаю, в какой. Окно круглое, и в нем много огней. Передо мной стоит красивая стюардесса и красивым голосом говорит: «Мы прилетели».

P.S. Хорошо настоянный лагман мы поели в Москве, когда вся команда встретилась после экспедиции в ресторане «Узбекистан».

Экспедиция: «Транс Кола».

Цель: пройти Кольский полуостров от Белого до Баренцева моря по прямой, преодолевая морскую, речную, озерную воду, тайгу, гравий, болота, водопады, гати, скалы, песок, броды, камни…

Задачи: 1) удержать прорисованный на карте маршрут;

2) уложиться в график;

3) максимально сохранить здоровье и технику.

Техника: джипы, гидроциклы, квадроциклы, мотоциклы, рафты, кайаки, вездеходы…

Действующие лица:

Михаил Абызов, бизнесмен

Катя Сиротенко, жена Михаила Абызова, бизнесвумэн

Анатолий Чубайс, энергетик

Иосиф Райхельгауз, режиссер

Карстен, немец

Саша Давыдов, спортивный руководитель

Вася Мозжухин, врач и кинооператор

Друзья, родственники, приятели бизнесмена и энергетика. Инструкторы на маршруте, механики, летчики, пограничники, местные жители.

Москва. Зной. Гарь. + 32°.

Сегодня улетаем. Сказали, что самолет будет в 16.00. Я поверил. Сбор труппы по случаю окончания сезона назначил на 12.00. Коротко подвел итоги, рассказал о планах, поздравил с началом отпуска. Взял две тяжелых сумки с выданным снаряжением и отправился во Внуково-3.

В Москве рекордная жара и рекордные пробки. Очень боялся опоздать. Оказалось, боялся напрасно: два основных участника экспедиции, Анатолий Борисович Чубайс и Михаил Анатольевич Абызов, еще не закончили важные совещания перед отпуском и будут позже. Ждем их в самолете.

Наконец, все собрались. Летим. Кто-то читает сегодняшние газеты, кто-то работает с ноутбуком, кто-то пробует наладить мобильную связь, чтобы догнать, не забыть, успеть, проконтролировать… Самолет монотонно гудит, и в терцию к его гулу прорезается чье-то посапывание-похрапывание. Потом чуть водки, сок, потом чай-кофе, потом опять немного водки и Москва со всей ее работой-работой-работой отступает…

Сели неожиданно быстро, и вышедший из кабины пилот объявил: «Мы в Архангельске». Если бы это был Хабаровск или Казань, ничего бы не изменилось. Среднестатистический провинциальный аэродром. Полуржавая техника, одинокие фигуры ее хозяев. Проросший сквозь трещины в бетоне бурьян, пыль… Лето.

У трапа нас встречает делегация «Архангельскэнерго»: три человека в костюмах и галстуках, по каким-то своим тайным каналам узнавших о месте пересадки «главного». Взяв под козырек, они пытаются отдать рапорт сходящему с трапа полусонному Чубайсу в спортивном костюме. Рапорт принимается. Мы пересаживаемся в вертолет, и наш МИ-8, окончательно оторвавшись от цивилизации, мягко плывет над тайгой, озерами, путиной рек.

На аэродроме остается Миша Абызов. Он полетит грузовым вертолетом, на котором к Белому морю перебросят гидротехнику и прочее снаряжение.

Летим совсем низко и разглядываем детали. Вот выгоревшая черная полоса в тайге, а рядом гора сплавленных, наползающих друг на друга бревен, брошенные дома рыбаков на берегу, брошенные полусгнившие полузасыпанные песком лодки, какие-то остатки бывшей жизни. Вот показался маяк. Похоже, он обитаем. Да, вокруг хозяйство: корова, собака, белье на веревке. А мы снижаемся, зависаем, выбирая для посадки островок между многочисленными речками и проливами, стекающими в море, и наконец приземляемся.

Дикий берег. Ощущение лета сменилось чем-то неопределенным. Очень холодно и очень много солнца. Северный парадокс.

Телефон не ловит, связь с миром — только через рации. Переход от цивилизованной и парализованной жарой Москвы к величественной дикости и спокойному холоду Белого моря сродни погружению в бассейн с холодной водой после хорошей парилки.

Расставляем палатки, перекладываем в рюкзаках и сумках вещи. Те, что из Москвы — подальше, все спортивное — поближе. Кто-то пошел по дрова, но дрова здесь многометровые, кругляк — длинные гладкие стволы, причем куда подевались ветки — неизвестно. Из этих «дровишек» главный энергетик Чубайс разжигает костер. В юности, во время студенческих походов он приобрел огромный опыт по разжиганию костров в самых разных климатических зонах из самого разнообразного и нестандартного материала, и даже хотел написать пособие. Что-то вроде «Как разжечь из искры пламя в неблагоприятных условиях».

Слышен звук мотоцикла. Кто, откуда, как? С вертолета отчетливо были видны потоки воды, со всех сторон отгородившие путь к нашей первой стоянке… Оказалось, это смотритель маяка с женой и сыном. Гости рассказали, что пробрались сюда через русла рек и ручьев, обезвоженные отливом, и что это место называется Инцы. Так звали его староверы, бежавшие от реформ патриарха Никона. И.Н.Ц.И. — буквы, написанные на кресте. Иисус Назарей Царь Иудейский.

Сейчас здесь остался только маяк, возле которого живут мужчина, женщина и мальчик. Живут и светят. Втроем они не просто уместились на двухколесном «коне», но еще привезли с собой мешок свежей, чуть присоленной рыбы, домашние пироги и что-то молочное от своей коровы. Наши в долгу не остались, и начался общий ужин. Прямо к ужину «подлетел» Миша Абызов. Свежую рыбу окрестили «суши». Решили во избежание проблем запить местное суши столичной водкой. Получилось хорошо, и мы продолжили.

Гости заторопились домой — надо успеть до прилива. Чубайс начинает объяснять смотрителю маяка про принцип работы «приливных» электростанций, а тот с детским восторгом осматривает и ощупывает высокотехнологичный, легкий и прочный складной стул, на котором сидит. «Возьми на память», — предлагает Чубайс. «Ну тогда уж распишитесь на спинке, а то подумают, что я его украл. Никто не поверит, что вы здесь были».

Прощаемся. Гости возвращаются на маяк, рассекая на мотоцикле быстро прибывающую воду.

Казалось до вечера далеко, а по часам — два ночи. Светло, солнце зависло над горизонтом. Расходимся по палаткам. Всю ночь (или все утро?) ветер треплет суперпрочную палаточную ткань. Засыпаю с ощущением, что кто-то лупит мокрой тряпкой по крыше и стенам нашего укрытия.

Солнечно. Прохладно. Время сбилось.

Первый переход на гидроциклах — на остров Моржовец. Это 80 километров от лагеря. Но погода ухудшилась, сильно штормило, и выходить в море стало небезопасно. Гидроциклы все-таки решили опробовать у берега. Подготовка, а именно облачение в гидрокостюмы, оказалась делом долгим: термобелье, две пары шерстяных носков, шлем, и сам гидрокостюм — тяжелый, неудобный, труднонадеваемый, с бесконечными молниями и очень тугой резиной вокруг шеи, от которой надолго оставались сине-черные следы. На берегу группа людей в непромокаемых оранжевых скафандрах походила на марсиан, но на воде ощущение неуместности такой одежды пропало мгновенно: гидроциклы при движении поднимают фонтаны холодной морской воды, и ты летишь вперед в бесконечном коридоре брызг.

Мне достался мощный трехместный агрегат. Управлять им несложно. Нужно как можно скорее забыть автомобильные навыки, потому что повернуть или развернуть гидроцикл можно, только резко нажав на газ. Решили пойти конвоем, то есть друг за другом, но волны разбросали всех в разные стороны, получилась вынужденная индивидуальная тренировка. Один гидроцикл выбросило волной на берег и вывернуло руль так, что вернуть его в рабочее состояние оказалось невозможно.

По сводкам погоды на завтра шторм должен был утихнуть, и решили переходить горловину Белого моря напрямую, без захода на остров.

Вечером устроили огромный костер: весь берег усеян бревнами-плавунами, и во время прилива волна гоняет их, как спички. Осознаешь масштаб нашей планеты и нашей жизни в космическом измерении: некто высыпал в лужицу коробок спичек и забавляется, глядя, как беспомощно деревянные палочки крутятся и сталкиваются в поднимаемых им волнах.

У костра хорошо выпили и хорошо отдохнули. Сын нашего товарища Юра Платонов, молодой офицер, вдруг настойчиво стал интересоваться у немца Карстена, зачем НАТО вплотную подошел к нашим границам. Карстен, не слишком хорошо говоривший по-русски, приводил аргументы порядочного западного гражданина, поддерживающего политику Северо-Атлантического союза. Юра все яростнее взывал к исторической справедливости, и в конце концов решил разобраться с «противником» здесь и сейчас. Противостояние на этот раз закончилось победой НАТО, потому что Юра, попытавшись применить хитрый борцовский прием, не устоял на ногах.

К вечеру, как оказалось по времени, снова попытались выйти в море и снова вернулись из-за шторма. С воды были хорошо видны несколько одиноких рыбацких домиков, оставшихся от некогда большого рыболовецкого совхоза. Пошел к одному из них. Дом выглядел так, будто там кто-то есть: дверь не заперта, у крыльца аккуратным колодцем сложены дрова. Я постучал, покричал, и, не услышав ответа, вошел. Печка, застеленная кровать, стол, на подоконнике — банки с крупой, соль, сахар, чай в пачках, спички. И газеты «Север» за 1991 год, агитирующие голосовать против Ельцина… То есть, с того времени здесь, кажется никто не появлялся, а если и появлялся, ничего не трогал.

Наверное, утро. Солнечно. Холодно. Ветер.

Шторм усилился.

Баржу, которая должна была забрать оставшееся на берегу снаряжение, волной занесло в реку, впадающую в море недалеко от нашего лагеря. Веревкой затащили ее обратно — просто картина «Бурлаки на Волге»! Но поставить баржу на якорь не удалось, первая же большая волна развернула и выбросила на берег мощный стальной корпус. Промокшие в ледяной воде, грязные, усталые и обессиленные, мы пытались подпереть баржу бревнами, но каждая новая волна все глубже и глубже загоняла ее в прибрежный песок.

Миша Абызов пошел охотиться на уток.

Увидел утку с утятами — выстрелить не поднялась рука. Потом заметил спокойно сидящих на воде птиц, долго подползал ближе, стараясь не их не спугнуть, прицелился и сообразил, что утки — деревянные… Местные охотники вырезают таких птиц и сажают на воду, чтобы привлечь стаю. На их жаргоне такая подмена называется «чучело», с ударением на последний слог.

В это время командование совещалось, стоит идти на гидроциклах или нет. Решили все-таки не идти, но после обеда провести серьезную тренировку, чтобы рассчитать, за какое время при такой волне можно преодолеть необходимое расстояние. Саша Давыдов нарисовал на песке, кто за кем стоит в конвое, все зарядили рации и ракетницы, стали пробовать связь. Все работало отлично. Заняв позицию строго в соответствии с планом, участники экспедиции выстроились «свиньей». Впереди, конечно же, Саша Давыдов. Он махнул рукой, и мы выдвинулись в море. Но уже метров через сто повторился вчерашний сюжет — гидроциклы раскидало волнами, и наш строевой порядок был разбит. Никого не было видно, кругом — только фонтаны брызг. Покрутившись еще чуть-чуть около берега, я решил прекратить бессмысленную тренировку, а когда высадился, обнаружил, что все остальные поступили так же. Мы помогли друг другу расстегнуть гидрокостюмы, разбрелись по палаткам, переоделись и начали стягиваться к костру. В ожидании ужина выпили водки, расслабились и подобрели. Вдруг кто-то спросил: «А где Чубайс?». Действительно, мы не сразу заметили, что Анатолия Борисовича у костра не было. Решили, что он в палатке, и пошли звать. Никто не ответил. С некоторой тревогой стали выяснять, кто видел Чубайса последним. Выяснилось, что на берегу его не видел никто, и тревога усилилась. Кто-то побежал к морю и стал вглядываться вдаль, как будто там можно было хоть что-то увидеть кроме волн и серого неба, падающего у горизонта в серую воду. Саша Давыдов немедленно оседлал гидроцикл и выдвинулся на поиски Чубайса. Доплыл до «Маяка», по рации сообщил Абызову, что Чубайса не видно, прочесал прибрежную акваторию, вышел в открытое море, снова передал по рации неутешительные вести. Дали сигнал на баржу — не ту, которая застряла у берега в песке, а другую, пережидавшую шторм вдали от берега. Новостей не было. Мимо них Чубайс не проплывал.

Уже прошло больше двух часов с момента начала злополучной тренировки, уже поднялся в воздух наш вертолет и вертолет МЧС, вызванный из Мурманска, когда сообщили, что по рации слышали голос Чубайса. Одновременно вдалеке — вовсе не со стороны маяка, откуда все ждали возвращения пропавших гидроциклистов, и куда направился их искать Саша Давыдов, — показались две точки, стремительно приближавшиеся к берегу. У берега точки материализовались в гидроциклы Чубайса и сопровождавшего его спасателя. Даже не притормозив у кромки воды, искатели приключений вылетели на песок. Чубайсу помогли снять шлем и расстегнуть гидрокостюм, поднесли стакан водки, и, выпив, он выразился о происшедшем крайне резко, ненормативно и непечатно. Я понял, что выражение его лица описать словами невозможно, и пошел за фотоаппаратом…

Оказалось, что связь дала сбой, а спасатель, специально приглашенный для тренировок в открытом море и видевший Чубайса второй раз в жизни, испытывал перед ним такой трепет, что шел от «шефа» на почтительном отдалении. И пока председатель РАО ЕЭС России рассекал штормовые волны на «табуретке» (так назывался легкий гидроцикл, категорически не пригодный к использованию в сложных погодных условиях), считал, что начальству виднее, и если оно рвется в открытое море, то так и надо. В это время Анатолий Борисович из последних сил удерживал руль и не мог взять в толк, почему «тренер» не дает команду вернуться в лагерь…

Потом уже, выпив горячего чая и горячего вина, все немного расслабились и стали вспоминать, как Катя Сиротенко уверенно повторяла: с Чубайсом ничего не может случиться, потому что он «живее всех живых».

Холодное утро. Яркое солнце. Ветер.

Волны слегка улеглись, хотя до штиля еще далеко. Гидроциклам такие не страшны, и Саша Давыдов дает команду к переходу. Собираем лагерь — каждый свою палатку. Снова упаковываемся в гидрокостюмы, пока наполовину: верхняя часть отогнута, рукава болтаются ниже колен, и мы напоминаем каких-то четвероногих. Эта небрежность в одежде имеет сугубо практический смысл: стоит только влезть в рукава и застегнуть молнию сзади, как ты оказываешься запечатанным в резиновую оболочку и без посторонней помощи не можешь даже справить нужду.

Лагерь собран. Весь накопленный за эти дни мусор сгребаем в одну кучу. Саша Давыдов заливает ее бензином и поджигает. Снаряжение упаковываем в «именные», подписанные фамилией и номером экипажа непромокаемые мешки и грузим на баржу. С собой на гидроциклы берем только контейнер с водой и рацию, надежно упрятанную в водонепроницаемый чехол. Многие разбавляют воду энергетической добавкой: на вид сироп, на вкус — что-то лекарственное. Мне не понравилось.

Саша еще раз оглядывает местность: не осталось ли мусора. Кострище засыпают землей, и место нашей стоянки приобретает первоначальный, экологически чистый вид.

Все, кроме Чубайса, который по понятным причинам охладел к своей «табуретке», стремятся сесть на уже «объезженный» гидроцикл.

Перед тем, как спустить машины на воду, окончательно запечатываем гидрокостюмы, застегивая на спинах друг у друга молнии. Пробуем рации. Связь в порядке.

Волоком втаскиваем гидроциклы по песку в воду, и каждый следующий — все тяжелее, потому что народу на берегу все меньше и меньше. Первый пошел… Второй пошел… Последний — Саша Давыдов. И он же первый в «свинье».

Двинулись!

Давыдов резко газует и улетает вперед. Мы пробуем не отстать, и становится по-настоящему страшно. Идти нужно наперерез волне, которая нам, автомобилистам, кажется «лежачим полицейским», неожиданно возникшим на пути при скорости километров сто пятьдесят в час…

Довольно быстро намеченный строй рассыпается, потому что в потоке брызг, свиста — тут уж не до строя, лишь бы к кому-то пристроиться. Я обнаружил, что волны, идущие от соседа, отбрасывают в сторону, поэтому резко ушел влево, почти догнал лидера — Сашу Давыдова, и сам стал гнать волну.

«Свинья» превратилась в «змею». Саша Давыдов резко затормозил. Я не понял, что случилось, остановился и спросил его об этом по рации. Саша сказал, что слишком растянулись и нужно всех собрать. Последнего ждали минут десять. За время перехода таких остановок было несколько.

Страшновато, потому что берега нет, ты в открытом море. С дорогой проще, понятно, куда она ведет. Здесь направление определяет впереди идущий. Давыдов по рации просит кого-то всех сосчитать. Я понимаю, кого он просит, потому что слышу гул мотора. А потом появляется вертолет. Он-то нас и считает.

Вертолеты во всех экспедициях появляются невесть откуда и исчезают незнамо куда. У них свои графики, диспетчеры, заправки, коридоры. Никогда не знаешь, когда прилетят, когда улетят… Все это каким-то образом соотносится с нашим маршрутом, но каким именно — знают только господь Бог и Саша Давыдов.

Проходит полтора-два часа, и тут начинают посещать нехорошие мысли, что гидрокостюм может оказаться мокрым не только снаружи. Берега не видно, и конца страданиям тоже. Потом мы обменялись впечатлениями, и оказалось, все думают, что такая неприятность только с ним, а у остальных все в порядке. Вертолет возвращается, и по рации у него спрашивают, виден ли берег. Скорость повышается, несколько раз вдали мерещится берег. Потом оказывается, что это мираж, а когда очередной мираж не исчезает, гидроциклы уже не скользят по воде, а летят. Выпрыгнув на берег, на ходу срывая с себя перчатки и шлемы, путешественники молча и нервно расстегивают друг другу молнии на спине и пулей устремляются в ближайшие кусты. Один из нас устремился настолько стремительно, что забыл про молнию сзади и через несколько секунд еще стремительней выбежал из кустов, жестами призывая бегущих навстречу немедленно ее расстегнуть.

Мы перешли горловину Белого моря («горло», как говорили наши профессионалы), и после короткой остановки двинулись вдоль берега. Саша Давыдов рванул с максимальной скоростью. Саша, не гони!!! Дай увидеть берег! Посмотри как красиво!

А смотреть было на что…

Деревеньки, избушки, церквушки…

Все похоже на старую графику в картинной галерее. Деревянные домики, которые в течение веков продувал соленый морской ветер, приобрели серый графитовый цвет, с разной интенсивностью проступающий на фоне сероватого неба.

К концу перехода волны улеглись, наступил штиль, и через разрывы в облаках мощно, как прожектор, выстрелил солнечный луч. Всю дорогу я держался за Сашей Давыдовым, но усталость дала о себе знать, руки занемели от напряжения, и я немного отстал. Рядом притормозил Миша Абызов и сказал: «Не торопись, давай полюбуемся закатом». Я слышал этот «пароль» не впервые и понимал, что закат ни причем, тем более здесь, на Севере, где день никогда не клонился к вечеру. Абызов достал фляжку, из которой мы хлебнули чего-то очень крепкого и очень вкусного. Так было каждый раз, когда кто-то рядом идущий предлагал «полюбоваться» небом, облаками, морем, горными вершинами, туманом или радугой.

На самом деле солнце зависло над горизонтом, чтобы скоро снова подняться в зенит, и прочертило на воде широкую световую дорожку. По ней мы неспешно подошли к берегу.

Залив, несколько домов на пригорке, старая церковь, колокольня без купола и сельский погост. Деревня казалась давно покинутой, и мы, вышедшие из моря, в оранжевых скафандрах, шлемах и высоких сапогах, выглядели как космические пришельцы, обнаружившие следы древней цивилизации. Однако, жизнь на этой планете существовала: на холме неожиданно возникли двое мужчин, явно в веселом хмелю, причем один поддерживал другого. Тот, которого поддерживали, ничуть не удивился, увидев нас, и представился местным губернатором. Этому очень удивился Чубайс.

«Губернатор» толково объяснил, что все законно: в деревне всего семь человек — он сам с женой, Володька и четыре старухи от восьмидесяти пяти до девяноста семи лет. Никто ими не управляет, поэтому он выдвинул свою кандидатуру самостоятельно, и никто не возражал. От него мы узнали, что неподалеку есть турбаза, на которой отдыхал сам король Швеции, и чтобы туда добраться, нужно пройти вглубь залива метров на 300. Добрались. Вытащили гидроциклы на песок. Турбаза оказалась не королевской, но очень приличной: отреставрированные деревянные домики и, самое главное, с душем. Это была незапланированная возможность воспользоваться благами цивилизации.

Неорганизованно поужинали и неорганизованно уснули. Каждый дошел до первой незанятой кровати.

Даня Абызов раздевался по дороге, и по очереди ронял на землю куртку, свитер, рубашку… Все зверски устали.

Переменная облачность. Промозглый морской ветер. Температура + 15°.

Утром, которое давно перепуталось с вечером и ночью, как обычно, позавтракали, собрали снаряжение, надели рюкзаки и пошли к воде. Сегодня по плану — переход на Варзугу.

На берегу обнаружили, что гидроциклы стоят метрах в двухстах от воды — думали, что пошутил «губернатор». Оказалось, отлив. Большой воды придется ждать еще шесть часов. Все разбрелись. Меня потянуло в деревню. Проходя мимо одного из домов, услышал:

— Милок, заходи в гости!

На крыльце, гостеприимно распахнув дверь, стояла одна из местных старушек. Я зашел. Старушка угощала чаем и расспрашивала, кто мы и откуда. На время я заменил ей газеты, радио и телевидение. Потом рассказывала свою жизнь: про семью, про детей и про умершего лет тридцать назад мужа, чей портрет висел в красном углу под образами. Они с соседкой зимой живут в поселке, а сюда приезжают летом, потому что здесь огород, рыба и мужья на погосте.

Распрощавшись с хозяйкой, направился вдоль деревни к берегу, и тотчас же увидел на пороге следующего дома «губернатора». Тот был еще веселее, чем при нашей первой встрече:

— А ко мне чего не заходишь? Заходи! У меня на приеме Чубайс!

Действительно, у «губернатора» сидел Анатолий Борисович. Посреди стола красовалась бутылка «Путинки».

— Самого дорогого не пожалел для дорогого гостя! — похвалился губернатор.

Магазинная водка здесь редкость, магазины тоже. Об этом, похоже, и разговаривал губернатор с представителем «центра». Я застал конец их дискуссии по экономике и политике. Чубайс всерьез предлагал заняться промышленным ловом, заготовкой и переработкой рыбы, которой в море и местных реках хоть отбавляй. Объяснял, как это поможет создать инфраструктуру региона и поднимет уровень жизни. Губернатор, выпив еще рюмочку, ответил, что инфраструктура у них сложилась лет триста или даже больше: что выпить всегда найдется, а рыбу ловим, когда закуска кончается.

«Путинку» допить не успели — осталось чуть-чуть на донышке. Пора было торопиться на берег, чтобы не пропустить прилив. Вода прибывала стремительно, так же стремительно добрались до турбазы, стащили вещи на берег, снова запаковались в тяжелые одежды и начали сталкивать гидроциклы в воду. У погоста, на противоположном берегу залива, появилось все население во главе с губернатором. Чубайс попросил кого-то из спортсменов сгонять на тот берег и отвезти им изъятые из запасов Миши Абызова гостинцы — сыр бри, испанское вяленое мясо, коньяк сорокалетней выдержки, конфеты, засахаренные фрукты в роскошной импортной упаковке и другую заморскую мелочь.

Бабушки стояли на пригорке в праздничных светлых вышитых платьях и платках. Когда мы отходили от берега, над заливом поплыли высокие печальные голоса — старушки затянули медленную пронзительную песню, скорее напоминавшую молитву или плач, которым обычно провожали уходящих в море.

За несколько часов мы преодолели оставшийся морской путь и оказались в устье реки Варзуги. Здесь, на Варзуге, начиналась сухопутная часть экспедиции. Дальше пойдем на север по Кольскому полуострову, и скоро пересечем полярный круг…

Пришли баржи и КАМазы с техникой. На берег выгружены квадроциклы — на спортивном жаргоне «квады», мотоциклы и джипы.

Поздний вечер. Солнечно. Прохладно. Комары.

Прошли 120 километров. Бездорожье, скальные участки, болота. Наконец, поселок Варзуга — столица районного масштаба. Нас встречает группа местных руководителей в черных официальных костюмчиках с обязательным галстуком. Здороваются с Чубайсом, наклонив голову, — ни дать, ни взять гоголевские чиновники из «Ревизора». Городничий — маленький коренастый человек, ловко поднимающийся на цыпочках, чтобы казаться выше. И встречу он устроил для Чубайса, и даже местный клуб, в котором играют свадьбы, проводят торжественные собрания, выпускные вечера и похороны превратил в ресторан. Нас, пыльных и забрызганных болотной жижей, усадили по одну сторону длинного стола, по другую сторону — они. Девочки в возрасте, в белых, еще советского образца официантских наколках, обносят дорогих гостей водочкой и закусками. На столе — только рыба. Жареная, запеченная, соленая, с капустой, с картошкой, с кашей. Бутерброды — с рыбой, пирожки — с рыбой, пельмени — с рыбой. Рыба с рыбой… Мы поедаем бесконечную рыбу, городничий с подчиненными съедают глазами Чубайса.

Очень вкусно. Очень сытно. Засыпаем.

Непривычно тихо. Светит солнце. Поют птицы.

Проснулись на турбазе, где нас любезно приютила местная администрация. Позвали завтракать. Стол ломился от блюд. Вчерашних. Рыба, рыба, рыба… За завтраком городничий рассказывал, что именно на эту турбазу приезжал рыбачить шведский король. И Ельцин. А может быть даже вместе.

Выйдя из столовой, мы обнаружили разновозрастную компанию местных мальчишек, столпившихся вокруг техники. Джипы, квады и «наш» вертолет, появившийся, как обычно, без видимых причин, были почти целиком облеплены детворой. Заметив нас, мальчишки сбились в кучку. Вид у них был сплоченный и полный решимости перейти в наступление, если вдруг будут ругать за излишнее любопытство.

— Смотри-ка, какая команда! — заметил кто-то из наших, — Может в футбол?

На цивилизованной турбазе нашелся почти новый мяч. Наверно, до нас его пинал только шведский король. Матч состоялся тут же, на поляне. Силы, однако, оказались не равны. У нас были отличные игроки и отличный играющий тренер — Чубайс. Анатолий Борисович побегал пять минут, вышел за боковую линию и продолжил тактическое руководство игрой. Мы повели в счете 8:0. Мальчишки расстроились.

В это время с очередной рыбалки возвращался Юра Платонов. Он немедленно примкнул к местным, перевел в свою команду брата Гену и кого-то из спортсменов. Получились две примерно равные по мастерству сборные поселка Варзуга, причем капитаном второй сборной оказался Карстен. Противостояние «наших» с «НАТО» продолжилось.

Отправились обратно в поселок. Оказалось, вечером накануне мы проехали до турбазы километра четыре по камням и скальным выступам, но в памяти это не отложилось.

На центральной площади Варзуги, ровно через дорогу от того «ресторана», где вчера нас принимали местные начальники, возвышалась поразительной красоты деревянная церковь. Почему-то накануне ее никто не видел, наверно, спали уже за ужином.

Как нам рассказали, церковь построили в XVII веке поморы. Местный батюшка — бывший офицер-подводник. Окончил Военно-морскую академию в Ленинграде и служил на Северном флоте, потом ушел на гражданку, постригся и теперь служит в храме. Поднялись на звонницу, и отец Митрофан рассказал, как строили заново колокольню, разрушенную в советские тридцатые годы. Расколотые и изувеченные колокола погрузили на лодки и свезли в Устье, чтобы отправить на переплавку. В ожидании погрузки на бот их вывалили на песчаный берег реки. Ближайший прилив смыл большую часть ценного груза. Пока решали, как копать, да чем вытаскивать, следующий прилив поглотил оставшиеся колокола. И как потом ни искали со щупами — не нашли. Позже приезжали на это место ученые и археологи с приборами, металлоискателями, пытались обнаружить, — бесполезно… Шесть лет назад, когда поднимали над селом новые колокола, вывешивали и настраивали, внезапно налетел шквальный ветер, дождь и непонятный для августа холод и мрак. От храма все равно никто не ушел, даже маленькие дети, а вместе с первым звоном наступила тишайшая, прекрасная солнечная погода. Из таких рассказов, наверно и возникали библейские притчи и житийные истории.

Все потихоньку стянулись к машинам, собираясь ехать, и еще долго ждали Чубайса, который беседовал с батюшкой. Позже, когда мы уже вели по маршруту наш борт-001, Анатолий Борисович, у которого я никогда раньше не замечал симпатии к церкви, неожиданно сказал:

— Храм надо восстановить. Он четыреста лет держится… Я решил дать денег.

— Вы? Или РАО?

— Я, — ответил Чубайс, — РАО есть, куда вкладывать деньги. Видите, опоры электропередач, а проводов нет!

Я пригляделся, действительно: на равном расстоянии друг от друга стояли опоры бывшей ЛЭП, огромные металлические вышки без проводов. Еще в девяностые их срезали местные умельцы и продали как цветной лом.

Меньше, чем через год к восстановленному храму в Варзуге подвели электричество от восстановленной ЛЭП.

Холодно. Ветер. Солнце. Абызов долго разглядывает свои командирские часы и спрашивает:

— Сейчас полседьмого или 18.30?

Только что закончился длинный переход. Шли весь вечер и всю ночь — нагоняли отставание от графика. Разделились на три группы: наши спортсмены и техники — на джипах, вторая группа, в том числе и я, — на квадроциклах, а самые отчаянные — среди них, конечно, Даня Абызов — на мотоциклах. Снова пришлось долго и подробно облачаться в специальные костюмы, надевать защиту, пристегивать и проверять рации. Навыки вождения квада вспомнил довольно быстро, хотя после годичного перерыва побаивался общения с этим зверем — еще давали о себе знать результаты прошлогоднего путешествия в Узбекистан. К счастью, в этот раз обошлось без аварий и трещин в ребрах.

По пыльной дороге, которая то вдруг резко обрывалась и превращалась в болото, то абсолютно терялась в зарослях, а иногда петляла среди скал, прошли километров 180 или 200. По хорошей трассе на это хватило бы двух-трех часов, а здесь — весь вечер и почти вся ночь…

Остановились у озера. Рядом — безжизненная деревня. Называется Муна. Ни одного человека, только дома с выбитыми окнами. Непонятно, почему в одних деревнях этого края жизнь идет своим чередом, рождаются дети, родители работают и строят дома, а из других — бегут, бросают родные места и оставляют заколоченные жилища?

Неожиданно ветер стих, и в воздухе образовалось невозможное количество комаров и прочих мелких тварей, мешающих двигаться, говорить и даже дышать. Саша Давыдов открыл специальный «антикомариный» чемодан, и стал выдавать всем баллончики с репеллентами и накомарники. Репелленты не действуют. В накомарниках члены экспедиции похожи на бригаду пчеловодов. В руках у «пчеловодов» не соты и бидоны с медом, а бутылки, бокалы и бутерброды… Мы кричим «Ура» и открываем шампанское: как сообщил Михаил Абызов, только что пройден Северный полярный круг.

Спасибо, Михаил Анатольевич!

Спасибо, Анатолий Борисович!

Теперь я еще и полярник…

Спасибо всем… всем… всем спать…

Не холодно, не жарко… Голова болит…

Давыдов каждый день объявляет подъем в девять утра, но «режим» соблюдать не удается: несмотря на усталость после этапа яркий полярный день мешает заснуть, и лишь к утру погружаешься в сон, из которого трудно выбраться по сигналу. Собираемся медленно, но постепенно движение в лагере становится все более интенсивным: снова грузимся, сворачиваем палатки, надеваем костюмы. Сегодня идем к поселку Октябрьский — это всего лишь 50 километров. Саша Давыдов сказал, что джипы пойдут по хорошей дороге, а мы — по настоящей. Это значит по болоту, камням, гатям. Но собственно, именно за этим мы здесь. Именно ради этих камней и болот был самолет, потом вертолет и гидроциклы. Мы выбираем бездорожье.

По «хорошей» дороге нагруженные до предела джипы шли с трудом, и к месту остановки прибыли черными почти по самую крышу.

Катя Сиротенко, решив, что мы двигаемся слишком медленно, стала обгонять колонну, промчалась мимо меня, на скорости налетела на большой камень и поставила свой квадроцикл практически на дыбы. Чтобы избежать столкновения, я резко вывернул руль и вылетел «на полосу» — поросшую небольшими деревьями и густым кустарником обочину. Такая «авария» где-нибудь в Подмосковье была бы для участников и очевидцев большим событием, здесь же — легкая заминка, на которую никто и внимания не обратил.

Еще через какое-то время, в очередном болоте, вырубился один из ведущих мостов квада, и только на полном газу удалось выбраться из засасывающей жижи. Я перестал различать, где кто. Все были облеплены толстым слоем грязи, и каждый напоминал сосиску в тесте, только сильно подгоревшую.

Уже почти в конце перехода я сбился с пути и заехал в тупичок. Стал разворачиваться, на какое-то мгновение потерял бдительность и обнаружил перед собой большое и, очевидно, крепкое дерево, которое приближалось с предельно допустимой скоростью. Резко свернув влево, налетел на поросль молодых березок. Их гибкие стволы распрямились и образовали естественный трамплин: я совершил затяжной прыжок на кваде. Вася Мозжухин решил, что это — сознательно срежиссированный номер, и показал большой палец — ну, молодец! Хотя даже при огромном желании я не смог бы этот трюк повторить.

Вокруг болот — то ли тайга, то ли сосновый бор. Ландшафт и погода на Кольском полуострове меняются чуть ли не поминутно. Из болота неожиданно выскакиваешь на песчаную дюну, где между стволов высоких сосен пробиваются вкось лучи солнца, как в Юрмале или Ниде. Так же вдруг, ниоткуда, возникают деревушки и поселки, и там, где, казалось, нет ни души, видишь сидящих в избе рыбаков, которые ничуть не удивляются нашему вторжению. Стены сплошь увешаны сетями, а под потолком рядами вялится рыба. Рыбаки нам рады и спрашивают, нет ли пива, чтобы опохмелиться. Несу им бутылку финской клюквенной водки. В знак благодарности они собирают с потолка рыбу. Такое ощущение, что рыба здесь водится прямо в колодце возле дома…

Опять болота, гати, песок, камни…

Мы стоим на переправе через реку и ждем мотоциклистов. Им труднее всего даются броды и серьезные болота — иногда дорога буквально впадает в мелкие илистые озерца, и даже на квадах с четырьмя ведущими колесами проскакивать такие места очень тяжело.

Наконец появляется первый мотоцикл. Кажется, это Абызов, как всегда, впереди всех. Он рассказывает, что мотоциклы на самых вязких участках пути приходилось переносить на руках. Вот и остальные подтянулись. Надо продолжать путь. Впереди поселок Октябрьский. Говорят, там есть аэродром. Почему-то мне становится неудобно появляться в цивилизованном месте в такой грязной одежде и с совершенно с черным лицом. Вымыться негде. Вода в реке — восемь градусов. И даже не это страшит. Можно зажмуриться, вдохнуть поглубже и броситься с разбегу в холодную воду. Страшно раздеться — тебя немедленно атакует туча комаров. Интересно, что они здесь едят, когда нас нет?

…Вот он, аэродром! Тайга резко обрывается, и до самого горизонта расстилается взлетное поле. Ровное, твердое, пустое. После полного бездорожья, где за час можно продвинуться не на километр даже, а на несколько десятков метров, мы не могли удержаться от соблазна «погонять». Без всякой команды квады выстроились в одну линию и помчались к горизонту. Каждый закручивал ручку газа до предела, выжимая максимальную скорость. Кажется, еще чуть-чуть — и можно взлетать!

Взлет остановил Чубайс. Он остро чувствует ситуацию, близкую к катастрофе и пытается ее разрядить… Наверно, это от профессии или от жизненного опыта.

Мы могли бы разбиться — на скорости квадроциклы становятся неуправляемыми.

Цивилизации, вопреки моим ожиданиям, никакой. Чубайс рассказал, что в шестидесятые годы этот аэродром был суперзасекреченным. Отсюда с прицелом на Скандинавию взлетали истребители: «отсель грозить мы будем шведу…». В те самые шестидесятые он видел это собственными глазами, потому что бродил недалеко от Октябрьского с группой студентов-походников. На взлетное поле их, правда, не пустили и даже пытались задержать…

Сейчас здесь пусто, и не отпускает ощущение чего-то инопланетного.

Низкое небо. Сумерки. Ветер иногда разгоняет облака, и тогда становится ясно, что сумерки — это иллюзия.

Дальнейший путь — через ручьи, речушки, реки, болота и мелкие озера. Такая своеобразная подготовка к рафтингу. Форсируем многочисленные водные преграды.

Каждый раз, когда подъезжаем к быстрой каменистой реке, упираемся взглядом в вывороченные течением опоры мостов и принимаем решение идти вброд, я отбрасываю сомнения, потому что абсолютно уверен: дальше пройти нельзя никак. Но вопреки доводам разума чувствую, что раз мы здесь, значит Саша Давыдов либо уже переправлялся на тот берег, либо все промерил, просчитал, выверил… и это значит, что нельзя не идти. Все могут, а ты нет? Зачем тогда в это ввязываться?

Первый и главный в колонне — Саша Давыдов. Вода поднимается до середины колеса, до порога, до капота. Уже должен захлебнуться мотор, или колеса соскользнуть с невидимой подводной колеи, но… пройдена самая глубокая точка, и постепенно машина начинает выныривать: над водой появляются капот, колеса, пороги.

Я — следующий.

Решительно не понятно, как все-таки двигатель не глохнет. Скоро убеждаюсь, что глохнет. Правда, не у меня. Экипажи по очереди останавливаются, зачерпнув воды или поскользнувшись на подводных камнях, и тогда приходится пускать в ход лебедку, вытаскивая застрявший джип на более гладкое и мелкое место. Понять, что произошло с машиной и как ее легче вытащить, можно только нырнув. Наши спортсмены и техники похожи на водолазов, обследующих поврежденный киль корабля. Вынырнув, они забираются на капот плывущего джипа, как на капитанский мостик, и командуют буксиру: право руля, лево руля!

Я не заглох!!!

Ура!

Чубайс вернул меня на землю, пояснив, что дело не в моем супермастерстве, а в суперколесах, которые он вывез из некой автолаборатории. Кажется, в этой же лаборатории разрабатывали резину для луноходов.

Добрались до стоянки. Это Умб-озеро, один из красивейших водоемов Кольского полуострова. Над водой поднимается то ли утренний, то ли вечерний туман. Время перестало делиться на день и ночь, и единицей измерения стали отрезки пути.

Кто-то полез купаться голышом. Кто-то ловил рыбу. Механики спешно приводили в порядок джипы, пострадавшие в этом водном марафоне. Миша Абызов разложил на капоте своей машины мокрый паспорт, мокрые права, еще какие-то документы и развесил сушиться мокрые банкноты. Его джип довольно долго проторчал «по шейку в воде», и когда они с Даней, выбравшись на берег, открыли двери, было ощущение, что подняли шлюз небольшого водохранилища. Вода, хлынувшая из машины, выбрасывала на песок книги, диски, вещи, пластиковые стаканы, очки, карты, рыболовные снасти. Потом Абызов признался, что чувствовал себя карасиком, которого несут с рыбалки в оцинкованном ведерке с водой…

Сохнем, выпиваем-согреваемся.

Борода, наш повар, варит супчик. Чубайс первым не выдерживает, берет половник и наливает себе миску горячего ароматного супа. Кто-то тут же протягивает ему свою миску, и Анатолий Борисович наливает вторую. К нему выстраивается небольшая очередь — приходится взять на себя функции дежурного по кухне.

А тут еще звонок по спутниковой связи. Отставив суп, Чубайс отходит в сторону, долго разговаривает и возвращается с мрачноватым выражением лица. Объяснений долго ждать не надо — кто-то снял его с маршрута и вызвал на работу. Теперь остается ждать вертолета с Большой земли.

Обычный ужин превращается в проводы. Тосты и напутствия.

Вертолет прилетает довольно быстро, и Анатолий Борисович, глядя на остающихся без присмотра веселых членов экспедиции, поручает мне важную миссию:

— Вы, как работник культуры, должны остаться ответственным за нравственность.

Я был полон решимости выполнить его поручение, но стоило вертолету подняться в воздух, как Миша Абызов предложил отметить мое назначение.

Отказываться было безнравственно, и я согласился.

Праздновали весь долгий светлый полярный вечер, незаметно переходящий в такую же светлую ночь.

Горят костры, сохнут вещи, одиночки бродят по лагерю; кто-то отдыхает, кто-то допивает, кто-то засыпает…

Итоги этапа: один внедорожник остался без тормозов, другой — только с двумя ведущими колесами, а третий пришлось списать. Даже наши механики, умеющие чинить все — от примуса до КамАЗа, — не справились. Мы лишились одного экипажа, одного главы РАО ЕЭС и части крепких напитков.

Неожиданно настало лето. Ясно, солнечно, жарко.

Направляемся к реке Кутсайоки, где нас ждет рафтинг и крупнейший в Европе водопад — Маманя. Дорога, точнее ее полное отсутствие, снова пошла по грязи и болотам. Почему-то здесь, в отличие от города, где любая лужа или яма сразу отзывается у водителя нервами, матом, стрессом, это вызывает запланированную радость, азарт и чувство полной свободы, как в детстве, когда мама купила резиновые сапоги и разрешила ходить по всем лужам. А в ботинках было нельзя…

Вернемся к сюжету.

Инструкторы по рафтингу — сплошь мастера спорта и чемпионы по прохождению водных маршрутов высочайшей категории сложности. Их стихия — пороги и водопады.

Навыкам пилотирования нас обучают на берегу. Важно уметь жестко зафиксировать тело в рафте, зацепившись ногами за надувной валик, одновременно служащий сиденьем для впередисидящих — никакой страховки, веревки, ремня безопасности не предусмотрено, ибо «в случае крушения тело должно легко отделиться от рафта для свободного падения в воду». Важно синхронно работать веслами, то есть руками и корпусом. Из-за малейшей несогласованности в движениях можно закрутиться на месте, перевернуться, нырнуть.

Облачаемся в водонепроницаемые костюмы, делимся на экипажи и в воду! Весь маршрут по реке, до самого водопада — быстрое течение, водовороты и пороги. Вовремя оттолкнуться веслом от препятствия, отдаться течению, где это возможно, лавировать между скалистыми выступами и, наконец, устремиться вниз с непрогнозируемым, неуправляемым, непредсказуемым валом падающей воды — все это мне пришлось испытать впервые.

У водопада Маманя река затихает, становится спокойнее и ровнее, как будто набирает дыхание перед прыжком. Здесь мы причаливаем, и инструкторы ведут нас вниз по высокому каменистому берегу — ринуться вниз на рафтах с 20-метровой высоты даже им кажется небезопасным. Рафты спускают на веревках, и там, где вода перестает бурлить, собирая брызги водопада в новый поток, опять пускают их в плавание. Следующий водопад — Оба-на, и это препятствие мы должны пройти уже на рафтах. Всего каких-то 7–10 метров… И нас снова ведут вниз по берегу, объясняя, показывая и разжевывая многократно, где именно нужно работать правым веслом, где левым, и между какими камнями лучше проскочить к кромке водопада, чтобы «упасть» правильно. Долго спускаемся по склону, и я вижу многотонную низвергающуюся массу воды снизу. Эта стихия шутя может раздавить, бросить с размаху на камень или разбить наш «утлый челн» о скалы. Именно об этом как бы между делом, непринужденно и весело рассказывают инструкторы. Они уверены, что точный расчет и четкость действий смогут эту махину обмануть. Я сомневаюсь.

Может, из-за уважения к моим годам, а может, физической или общественной весомости, инструкторы предлагают:

— Иосиф Леонидович, давайте вы нас внизу подождете?

Чувствую себя бойцом, которого не берут в разведку. Возмущаюсь и настаиваю. Все соглашаются, но Саша Давыдов собирается сидеть рядом, чтобы не терять мою фигуру из поля зрения.

Какое там поле зрения!

В долю секунды ты оказываешься внутри бурлящего потока, как муравей, случайно попавший под струю водопроводного крана, как Ной, наблюдающий разверзшиеся хляби небесные… Хотя нет, Ной — это тот, кто веслом пытается направить падение в нужное русло, а я, скорее, кто-нибудь из тварей его ковчега…

Всеобщее ликование: мы внизу! мы сделали это!

В фильмах в такие моменты всегда звучит патетическая музыка, и на лицах героев появляется усталая улыбка.

В нашем случае патетики не получилось, потому что уже на ровном месте, после того, как все подняли весла вверх и прокричали «ура», наш рафт напоролся-таки на острый камень, и именно подо мной с треском лопнула, точнее сказать, взорвалась одна из резиновых камер. Нас перевернуло и накрыло уже совсем не опасной, легкой волной.

Снова на берег, и пока заклеивают сорокасантиметровую дыру (а это непросто — в ход идут газовые баллоны, горелки, специальный клей, наждак, тальк и другие ингредиенты и приспособления), команда разбредается. Кто-то пьет чай из термоса, кто-то фотографирует водопад Оба-на с нового ракурса… Миша Абызов обнаруживает, что его прекрасная фотокамера с набором уникальных объективов утонула, и придется воспользоваться новой.

Я записываю впечатления. Подходит Саша Давыдов и предлагает глоток виски. Удивительный человек и потрясающий профессионал! Не понимаю, как можно удерживать в голове столько информации! Маршрут, транспорт, снаряжение, обеспечение «тылов», связь с большой землей… Пока мы идем на джипах по Кольской тайге, он уже думает о сплаве по реке, рассчитывает, когда к месту стоянки у Баренцева моря должен вылететь вертолет из Архангельска, делает поправки на неизбежные изменения в графике движения, погодные условия…

Глоток виски, глоток чая, глоток кофе… а кто-то еще и закусил… Все расслабились, и разом ощутили, что вновь работать веслом будет ой как трудно. Видимо, водопад отобрал последние силы…

Где-то в десяти километрах от места вынужденной стоянки нас ждут машины, готовые преодолеть последний сухопутный участок пути. Сегодня непременно нужно до них добраться, поэтому весла на воду! Никогда у меня так не болели мышцы, никогда элементарное движение плечом не давалось с таким трудом, как будто мозговой импульс, дающий команду рукам, плутает в усталом теле, теряется на нервных перекрестках, и так и не доходит до места… Я пригляделся: устали все. Нет синхронности и параллельности движений, рафты закручивает и несет на камни, кому-то приходится спускаться в ледяную воду и сталкивать с мели плот… Прошли всего километра два, а казалось, что все двадцать. Думали, что цель близка, а тут руководители стали чаще и все более нервно переговариваться по рации, и по обрывкам фраз стало понятно, что джипы совсем не в том месте, где должны быть, и непонятно, сколько же еще грести… Каждый втайне надеялся, что сосед, напарник, товарищ сдастся и закричит во все горло: «нет больше сил!», но сам не решался. С джипами по-прежнему неясно, Абызов и Давыдов что-то кричат в приемники, связь обрывается то и дело…

И вдруг на высоком берегу мы видим палатку, и уютный костерок, и чью-то куртку, сохнущую на ветру, и хозяин куртки приветствует нас и призывно машет рукой.

Кто-то, не помню кто, предложил: давайте спросим у этого человека! Все с невероятным энтузиазмом подхватили — давайте! давайте! — и направили рафты к берегу.

Человек на берегу почему-то добрался сюда на «Жигулях», и Саша Давыдов, одолжив у него транспорт, метнулся вдоль реки на поиски наших джипов.

Сидим на траве. Больно кусает комар, но нет сил поднять руку и прихлопнуть кровопийцу… Комаров здесь тучи несметные…

Через полчаса появляются знакомые «Жигули» и два наших, родных, джипа. Саша их разыскал и привез. До места ночевки добираемся уже не по воде, а по дороге. И не мы ведем джипы, а они везут нас.

Спать повалились, кто где.

Утром по обыкновению встал рано, и обнаружил, что наш лагерь похож на табор или колонию бомжей: все, что должно быть вымыто, сложено и упаковано, разбросано в полном беспорядке.

Вечером никто этого не заметил.

Низкая облачность и моросящий дождь. + 12 °C.

Деление суток на утро, день, вечер, ночь не наблюдается.

Последний участок пути — 500 километров. Цель — полуостров Рыбачий, где в назначенной точке, в назначенный час нас возьмет на борт вертолет.

Как указано в описании маршрута, дорога грунтовая, относительно ровная, большей своей частью идущая вдоль границы с Финляндией и Швецией.

Дорога действительно ровнее, чем пересеченная местность со множеством болот, бродов, поваленного леса, нагромождений камней и принесенных ледником валунов, по которой нам приходилось идти раньше. Но… 500 км — это расстояние от Москвы до Орла, которое нормальный водитель покрывает максимум часов за пять. По графику последний перегон мы должны были преодолеть за сорок часов. То есть расчетная скорость примерно тринадцать километров в час — вот такая ровная дорога! Плюс время на короткие остановки, плюс десять часов на сон. Из-за потерянных на Белом море «штормовых» суток мы должны были ужаться до тридцати часов. Как?!

Это был главный вопрос общего собрания участников экспедиции у въезда на пограничную заставу. Возле шлагбаума стояли давно потерявшие столичный лоск, некогда серебристые, с яркими надписями измученные джипы, окруженные не менее потрепанными, грязными, усталыми людьми.

Итоги собрания:

Решаемся на бросок без сна.

Пытаемся срезать путь, где это возможно.

«Срезать» путь помог Михаил Анатольевич Абызов, которому удалось договориться, что нашу колонну пустят прямо вдоль границы. Это прямее, чем по намеченному маршруту, а значит, быстрее.

Пока мы были заняты обсуждением своих дел, к джипам стянулось почти все взрослое и детское население заставы. Видимо, недоверие к незнакомцам у пограничников в крови, по крайней мере, нам сначала показалось, что местные настроены недружелюбно. По мере того, как все больше мальчишек обтирали рукавами налипшую на двери джипов грязь, чтобы рассмотреть рисунки на борту, обстановка менялась, и «холодная война» в конце концов завершилась обменом подарками и прощальными объятьями.

Мы двинулись дальше.

По границе шли впритирку к распаханной контрольно-следовой полосе. Иногда мы видели солдат в дозоре — ничего общего с бдительными пограничниками на советских плакатах. Идут не торопясь, беседуют, не обращают на нас никакого внимания… Хотя, им, конечно же сообщили о прохождении колонны… Через колючую проволоку, натянутую на тоненькие столбики, улыбались финские пограничники. Может быть, они были бы рады принять нас на своей территории…

Где-то поблизости во время войны проходила линия Маннергейма, и можно было заметить остов немецкого орудия, гильзу от гаубичного снаряда, или смятую каску… Все это было настоящим и покоилось здесь со времен войны, только сейчас казалось киношным реквизитом, а пейзаж за окном машины — декорацией. Реальность ограничивалась рулем, звуком мотора, сцеплением шин с дорогой.

В какой-то момент мы вдруг выехали на твердый грунт, и, почувствовав возможность прибавить скорость, дали по газам. Из-за поломок, полученных на «водном» этапе, часть джипов пришлось снять с маршрута, и оставшиеся пять машин шли нагруженными до предела. Экипаж состоял теперь не из двух-трех человек, а из четырех или даже пяти; на верхних багажниках крепили снаряжение или части покалеченных мотоциклов. Пыль, пот, грязь, прилипающие к рулю руки… Устали, но едем, едем, едем…

Пейзаж меняется часто — то скалы, то песчаная дорога, то подлесок. Очертания размытые и нерезкие, взгляд фокусируется только на том, что видно в лобовое стекло и зеркало заднего вида. «В зеркале» вдруг произошло нечто, что заставило меня усомниться в собственной адекватности. Над джипом Васи Мозжухина высоко в воздух взлетело колесо и, описав красивую дугу, исчезло в лесу. Вася при этом продолжал ехать на трех колесах, и только через несколько секунд остановился, аккуратно посадив джип на ступицу.

Колесо удалось найти по примятым и сломанным верхушкам деревьев — наверно, так же нашли Тунгусский метеорит.

Вынужденную короткую остановку используем для короткого отдыха. Дольше — по прямой до конца. Этот финишный спурт ознаменовался моим личным рекордом — 23 часа за рулем.

Как правы были те, кто выбирал, определял, прочерчивал маршрут! Не знаю, где еще на земле можно на одном полуострове найти такую частую и взаимоисключающую смену пейзажей, рельефов и стихий, как на Кольском — кино, кино, кино… И вот по законам киномонтажа после крупного плана — колеса, руля, ближайших метров дороги, резко открывается широчайшая панорама, самый общий план до Баренцева моря, до горизонта.

И уже совсем ибсеновские пейзажи — скалы и фиорды. Глядя на эту красоту, буквально ощущаешь ее рукотворность, будто действительно мосфильмовские бутафоры специально лепили этот рельеф, подбирали оттенки серого и зеленого, подкрашивали воду темно-синим.

Еще чуть-чуть…

Остается несколько километров. Мы идем по высокой гряде и ищем место, где можно спуститься к воде, на галечный берег, куда и должен приземлиться вертолет. Уже кажется, я его слышу… Монотонность величественных пейзажей, сменяющих друг друга, как однотипные декорации на поворотном круге, усыпляет. Никто не балагурит, как обычно, в эфире, не пытается веселить попутчиков: только бы дотерпеть, доехать, дожать…

Штормовое Белое море, вязкие болота, камни, валуны, Кольская тайга с поваленными деревьями и вечными палками в колеса, и теперь, наконец, ровная и ясная дорога. Катимся к финалу.

И вдруг одна из машин, медленно идущих караваном, делает незапланированный зигзаг, валится на бок, перекатывается на крышу, на другой бок, сминая деревья и крупные кусты. Эти деревья и кусты, и конечно, мощная внутренняя рама не дали джипу набирать скорость, падая с крутого склона, и спасли тех, кто был внутри.

Мгновенно взорвался эфир, все проснулись и ринулись выяснять и помогать… Оказалось, что за рулем четвертого экипажа уснул водитель М. А. Абызов. Рядом дремали его жена Катя и сын Даня.

Несколько раз перевернувшись, помятый, с выбитыми стеклами джип встал на колеса на ровной площадке у самой воды, идеально подходившей для посадки вертолета. В результате происшествия никто, кроме джипа, не пострадал. Экипаж № 4 закончил экспедицию чуть раньше других.

Буквально в нескольких десятках метров от злополучного места мы нашли съезд с гряды и выехали на берег. Вертолету сообщили координаты, а они сообщили, что прилетят за нами через час-полтора.

Из каких-то самых тайных тайников Миша Абызов извлекает самое неприкосновенное и вкусное шампанское, но перед этим мы снимаем с себя и сдаем Давыдову шлемы, перчатки, очки, сапоги, системы индивидуального водоснабжения и много-много всего. Без чего нельзя было пройти эту непростую и замечательную дорогу и что совсем не понадобится через каких-то пару часов. Все это снаряжение вместе с джипами, квадроциклами, мотоциклами, гидроциклами, рафтами, будет ждать следующей экспедиции. Перед тем, как переодеться в «гражданское», самые отчаянные, а таких немало, совершают прощальный заплыв в Баренцевом море, которое сейчас, в июле, прогрелось до 5–6 градусов.

Потом снова шампанское, или что-то покрепче… Костер. Прощание. Погрузка в вертолет.

Над морем по-прежнему солнце, и хоть море уже не Белое, а Баренцево, этот бесконечные белый день продолжается. Когда-нибудь и он закончится, как закончилась наша экспедиция. Здесь, говорят, наступит полярная ночь, а на нас с неотвратимостью полярной ночи наступит Москва.

данная спортивным руководителем экспедиции

Александром Давыдовым своим ближайшим соратникам, благодаря которым мы оказались в белые ночи на Белом море и дошли до Баренцева, записанная автором на одном из привалов и цитируемая в точности, без вмешательства редактора.

Реально уникальный человек. Единственный в мире, который упал с высоты один километр и остался жив, при этом продолжает активно заниматься экстремальными видами спорта. По призванию он — бейс-джампер.

Бейс — это прыжки с парашютом с неподвижных объектов. В самом названии зашифрованы первые буквы этих объектов — скалы, мосты, высотные здания. Денис в этом высокий профессионал и входит в десятку лучших бейс-джамперов мира. Бейс-джамперы, как саперы, ошибаются только один раз, поскольку прыгают они без запасного парашюта. Поэтому готовиться к прыжку и выполнять трюк нужно предельно четко. С Денисом был случай во Франции, когда он прыгал со скалы и, неверно оценив расстояние до земли, поздно дернул за кольцо. Парашют выскочил, но не раскрылся, и Денис, как говорят джамперы «вытянул на тряпке». Помогло ему то, что он был в костюме «летучей мыши» и шел по касательной к земле, и так упал в глубокий снег, прямо к ногам своей будущей жены. Его жена, тоже бейсер, снимала прыжок на камеру…

Живет он в подмосковном Протвино и руководит там станцией мототехники.

На Кольском он был навигатором на маршруте с группой мотоциклистов, фактически — палочкой-выручалочкой, особенно для тех, кто не слишком хорошо был знаком с техникой.

Наш бессменный механик-водитель, обладающий правами всех категорий. Участвовал в испытаниях автомобилей на полигоне в Дмитрове. Вести машину он может сутками и почти без отдыха. Единственное, что ему для этого требуется — постоянно пополняемый запас кока-колы. Вместе со вторым механиком… они за ночь привели в рабочее состояние затопленные машины.

Человек по-своему уникальный. Физик-оптик. Закончил МГУ и почти защитил кандидатскую диссертацию. Профессиональный экстремал и обладатель уникального рекорда — прыжка на кайаке с 32-метрового водопада в Мексике. В российском экстремальном кайакинге его почитают как гуру. Он никогда не ошибался, что в экстремальном спорте очень важно. Кстати, он же первым в России прошел водопад Маманя, который наша экспедиция осторожно обошла.

В экспедициях мы обычно передвигаемся параллельными группами — мотоконвой и конвой джипов. На Кольском Арсений отвечал за джипы. Как правило, моторизованная группа уходит вперед, без технической поддержки, без еды, без какого-либо полезного груза. И вот тут очень важно, чтобы автомобильный конвой приходил в нужную точку маршрута через минимальный срок, потому что от этого иногда зависит даже жизнь людей. С этим Арсений всегда справлялся блестяще.

С Арсением и Васей мы много работали для телеканала «Русский экстрим» и сняли порядка 15 передач в Мексике, Лаосе, Камбодже, Марокко, Замбези.

В команде гидов Арсений, пожалуй, самый молодой и самый опытный. Как профессиональный кайакер, он «на ты» с горной водой, а еще является профессиональным инструктором по внедорожному вождению джипов и мотоциклов, летает на вертолете, обладает солидной спелеоподготовкой… В общем, и на воде, и на земле, и в небе, и под землей…

Тоже интересный человек. Как и Верещак, представляет «дмитровскую группировку». Вообще, большинство наших ребят из Подмосковья — Протвино, Дмитров, Серпухов, Красногорск… Лёша — профессиональный мотокроссмен, которого посадили на мотоцикл в раннем детстве, и он всю свою жизнь провел, не слезая с этого агрегата. У него довольно удачно сложилась спортивная карьера — в списке его травм более сорока переломов, за что профессионалы Лешу очень уважают. Служил он на Севере, в морской пехоте, в элитном подразделении «Белый медведь».

Для нас он мото-гуру, непререкаемый авторитет во всем, что связано с мотоциклами. Он и нас обучил ездить на мотоциклах. Сейчас в нашей команде он выполняет роль механика и полностью отвечает за подготовку всей мототехники — мотоциклов, квадроциклов, гидроциклов, снегоходов…

Он не из Подмосковья, а из Питера, и его мама делает знаменитое «северное сияние» — фантастический, вкуснейший самогон, который во всех экспедициях берегут для самых торжественных случаев. Он — создатель дизайна и стиля, который для каждой экспедиции разрабатывается специально, и разработчик креативных проектов на маршруте. Например, ледовый городок на Байкале — его идея и воплощение. Слава — наш шеф-повар. Много занимаясь дизайном, он и на еду переносит дизайнерский подход: в самых невероятных местах ухитряется раздобыть свежайшие местные продукты и соединяет их в блюдах в невероятных сочетаниях. Просто высокая кухня! Еще в школьном возрасте родители увезли Славу в Германию, но к счастью через пять лет им отказали в выдаче вида на жительство. Страшно подумать, что мы могли бы не познакомитья.

Уникален тем, что сочетает в себе несочетаемые качества. Будучи далеко не самым аккуратным человеком в быту, в наших экспедициях он выполняет две функции, требующие предельной аккуратности. Вася — профессиональный хирург и занимается у нас починкой людей. В каких бы условиях он этим не занимался, операции проходят со строжайшим соблюдением санитарных норм. Как только он открывает свой волшебный чемоданчик, мгновенно перевоплощается из обычного Васи в Доктора Мозжухина. Вторая его профессия — оператор, причем Васин творческий рост от посредственного владения любительской видеокамерой до высочайшего мастерства и знания новейшего оборудования произошел на наших глазах. Васю Мозжухина знают как оператора и на телевидении, где он время от времени проводит мастер-классы. Западные партнеры зовут его Mr. Spicy — Вася в состоянии есть настолько острую пищу, что любой другой посчитает ее несовместимой с существованием.

По основной профессии Саша — кузнец. Человек, который работает с металлом и творчески самовыражается посредством ковки. Занимается промышленным альпинизмом. Для экспедиции важен его «кайакерский бэкграунд» и великолепные навыки скалолаза. Если на какой-то части маршрута требуются веревки и страховки, то это к Саше. И еще он очень хороший механик. Парк нашей техники все время растет. Она очень хорошая, но эксплуатируется в таких условиях, что без Сашиных рук вряд ли пережила бы одну экспедицию.

Окончил авиационный техникум по специальности «авиационное вооружение». Никогда по специальности не работал. С детства занимался путешествиями и походами. Позже увлекся кайакингом, продолжал путешествовать и развил эту тему до профессионального экстрима. В 1996 году поучаствовал в проекте CAMEL-трофи в Аргентине, Парагвае и Чили. Нашу команду из двух человек отобрали из пяти тысяч претендентов. На всех отборочных этапах я набирался навыков внедорожного вождения и сильно привязался к автомобилям. После CAMEL-трофи пришел к организации путешествий и уникальных экспедиций, чем и продолжаю заниматься до сих пор.

Как обычно, экспедиция отодвигается, и вылет переносят с 23 февраля на 8 марта. Но за четыре дня до старта Анатолий Борисович Чубайс попадает в больницу с воспалением легких, и мне показалось, что все отменят. Однако, позвонили от Абызова, сказали, что экспедицию отменять не будут и даже не перенесут на 1 мая. Потому что мы должны перейти Байкал с юга на север по льду, а к тому времени лед может растаять.

Наконец дату вылета определили окончательно — 16 марта. Потом еще раз окончательно — 17-го… Время, как всегда, уточнялось в последний момент. Семь утра, потом девять вечера, одиннадцать, снова девять, девять тридцать. Остановились на последнем варианте. О месте сбора информация доходила самая противоречивая — то ли Внуково-3, то ли Внуково-1. Когда я уже ехал в машине хоть в какое-нибудь Внуково, позвонили и сообщили, что надо оказаться в VIP-зале между Внуково-1 и Внуково-3.

Все собрались вовремя — И Миша Абызов, и Карстен, и Борис Вайнзихер — новый человек в нашей команде. Нам сказали, что самолет ждет, но на посадку не пускали, потому что Лёша Чубайс вез с собой опасный груз: несколько баллонов с кислородом, необходимых для запланированного погружения под байкальский лед. И хотя самолёт чартерный, специально зафрахтованный, надо получить особое разрешение на провоз такого багажа. Снова задержка. В конце концов разрешение получено, и мы поднимаемся на борт. За большим столом в салоне уже накрыт первый экспедиционный ужин.

За спинкой диванчика Лёша увидел надпись «Кислород». Он приоткрыл дверцу и обнаружил точно такие же баллоны, которые пыталась задержать бдительная служба безопасности. Лёша спросил у бортпроводника, есть ли в этих баллонах кислород. «Конечно». — «А зачем?» — «Так, если кому-нибудь из пассажиров становится плохо, мы включаем кислородное питание».

Раздался звонок по мобильному — из больницы звонил Чубайс. Он пожелал всем счастливого пути, а мне, памятуя наши узбекские провалы в «провалы» и всю историю с квадроциклом, сказал: «Иосиф, я вас очень прошу, остерегайтесь Абызова, потому что без контроля с моей стороны он будет устраивать самые невероятные провокации и экстремальные эксперименты. Держитесь Вайнзихера, он — интеллигентнейший человек. Собственно, я на вас двоих надеюсь. На всю экспедицию осталось два интеллигентных человека: вы и Вайнзихер». Я тут же сообщил об этом Боре, и он остался очень доволен.

Ужин прошел быстро и нешумно. Заметно было, что каждый, как всегда, начинает перестраиваться с ритма бесконечной московской круговерти на нечто совсем другое, на свободную поездку, где только от тебя зависит, удержишь ли ты руль, нырнешь ли с аквалангом, устоишь ли на доске, которая волочит тебя по льду или снегу, выберешься ли из песка или трясины… В обычной жизни, в работе, мы всегда зависим от кого-то и от чего-то, и многие зависят от нас. Постоянная взаимозависимость, необходимость соотносить и соотноситься, решать не только за себя, просчитывать последствия, знать, что каждое твое движение будет замечено, прокомментировано, разнесено эхом, постепенно вытесняет нашу истинную сущность и заменяет реальную жизнь, реальные ощущения должностными обязанностями и функциями. Это справедливо в отношении почти каждого публичного человека, и особенно в отношении постоянных участников наших экспедиций. Выход в стихию, где стихийно возникающие задачи требуют предельной концентрации сил, снова делает начальников просто мужчинами, а отношения между ними — ясными и свободными от условностей. Поэтому переход из городской суеты в соприкосновение, даже во взаимодействие с природой вокруг и внутри себя начинается уже у самолёта, когда все встречаются в аэропорту в специальном обмундировании, на котором написано название экспедиции. Нынешняя называется «Айс-Байкал». И в этой экипировке все одинаковы и равны, как посетители бани или пациенты в больнице.

У меня полная сумка разных приспособлений: и какая-то мини-печка, которой можно отогреваться на морозе, и стельки, которые работают на батареях и «сохраняют теплоизоляционные свойства при температуре воздуха до –75 °C». Я, правда, не знаю, есть ли на земном шаре такая температура, но стельки такие есть. И самые разные гели, жидкости, которыми нужно смазывать отмерзающие части тела. И ты понимаешь, что ближайшую неделю или две придётся жить другой, натуральной, реальной и редкой жизнью, где потребуется выживание и преодоление.

После ужина за общим столом занимаем свои места: диванчики в комнатках-купе, на которых можно растянуться и заснуть. Я оказываюсь в одной комнате с Абызовым. Приходит бортпроводница, расстилает постели. Миша за что-то ее отчитывает, и она понимает, что, очевидно, это очень большой начальник. Утром девушка нежно теребит меня за ногу и говорит, показывая на Абызова: «Извините, я не решалась вас будить. Самолет буквально через 15 минут должен сесть в Иркутске. И, как вы думаете, стоит ли будить товарища?» Я сквозь сон еще отвечаю, что не стоит. Она тихо уходит. А самолет действительно через некоторое время плавно и мягко опускает шасси на взлетно-посадочную полосу. Абызов, привыкший, очевидно, не только спать, но и жить в самолётах, точно в этот момент, как по сигналу будильника, открывает глаза, одевается, мы выходим в соседний салон. Там, оказывается, уже все в сборе, уже состоялся завтрак. И мы в Иркутске.

Практически сразу же пересаживаемся на Ми-8 и летим на базу, на берег Байкала. База — это несколько деревянных «спальных» домиков и отдельно стоящая, тоже деревянная, столовая. Вокруг сопки, снег, Байкал покрыт льдом. Говорят, что лед этот разной толщины: от метра до десяти сантиметров. Мы расположились, еще раз позавтракали, переоделись, и приступили к выполнению программы — на сегодня была назначена тренировка погружения под лед.

Прямо в метрах двадцати от берега, может быть чуть побольше — в пятидесяти, прорублено четырехугольное отверстие, и видно, что толщина льда — сантиметров 70–80. Абсолютно черная, жутковатая, вода. Рядом с прорубью стоит палаточка. Мне сказали, что она обогревается внутри, и там надлежит переодеваться. Должен сказать, что мне всё это очень не понравилось. Во-первых, температура: на улице днем градусов 20 мороза, а ночью, говорят, бывает до сорока, иногда до пятидесяти. Во-вторых, гидрокостюм, в который меня запаковывали три инструктора, объясняя по дороге, зачем нужна каждая резиночка, застежечка, клапан. Владеть телом, по крайней мере, на суше, в нем совсем не просто.

Уже перед тем, как подключить аппарат для дыхания, мне дали листок бумаги с обязательством, в котором очень много пунктов: обязуюсь выполнять все инструкции тренеров; обязуюсь не импровизировать в воде; обязуюсь двигаться точно по намеченному маршруту; обязуюсь при нехватке воздуха немедленно поднять палец правой руки вверх, что означает просьбу помочь выбраться на поверхность. И самое главное: в случае потери здоровья обязуюсь не иметь никаких претензий к устроителям моего погружения под воду, а в случае смерти гарантирую, что мои родственники не будут иметь никаких претензий к тренерам, к водолазам, в общем, ко всем, кто меня погружал. Я обреченно подписал все обязательства, и испугался, что подставлю родственников. Они же не знают о том, что не смогут предъявить никаких претензий!

Дальше мне объяснили, как дышать, попросили зажать зубами трубку, навесили на спину тяжелейший, по-моему, двадцатикилограммовый баллон с кислородом. И, чтобы я погружался быстрее, надели пояс из кусков свинца, похожих на болванки на металлургических заводах. Со всем этим обмундированием двигаться я мог только в сопровождении двух инструкторов, которые доставили меня к полынье и еще раз повторили сигналы: если кончится воздух, ребром ладони дотронуться до шеи; если надо выплыть наверх, поднять большой палец, а если всё хорошо, показать о’кей — кругляшечку двумя пальцами. После этого меня безжалостно спихнули в воду.

Большего кошмара, казалось, я еще не испытывал. Тренеры предупредили, что вода сегодня не холодная, нормальная, практически ноль градусов. А мне казалось, что я совершенно голый, и всех этих чудовищных килограммов, пряжек и застежек на мне нет… Голову просто насквозь промывала ледяная вода. Если учесть, что все это случилось сразу после шестичасового перелета, то можно очень приблизительно представить тяготы моего положения. На берегу мне успели сказать, что я увижу красоты байкальского дна. В темной воде действительно болтались какие-то водоросли и зелёные кусты. Я знал, что здесь неглубоко, каких-то там метров 20, а вот если отплыть чуть дальше, там уже 140, а еще дальше — будет полторы тысячи метров, но туда точно плыть не надо. Захотелось вынырнуть как можно быстрей. И тут я с ужасом увидел перед собой страшное чудовище, какие бывают в научно-фантастических фильмах. Я уже стал неуклюже разворачиваться в своем скафандре с целью немедленно ретироваться, но вдруг осознал, что чудовище приветливо машет рукой. Оказалось, что это Вася, наш доктор-оператор, который все время, пока меня инструктировали и готовили к погружению, сидел в «кустах» и ждал, когда кто-нибудь туда опустится, и можно будет снимать. Я был первым, если не единственным, потому что все остальные в это время пошли пробовать снегоходы. После встречи с Васей я окончательно понял, что воздуха не хватает и нужно выбираться. Поднял вверх большой палец — этот жест я запомнил лучше других. И практически в тот же момент ткнулся головой в ледяную толщу. Состояние испуга, охватившее меня, было сродни ощущениям во сне, когда начинаешь задыхаться от ночного кошмара и кажется, что проснуться нельзя. На какие-то доли секунды показалось, что я замурован, и тут почти случайно чуть правее от себя увидел просвет — это был выход из ледяного плена, свет в конце тоннеля. Возможность всплыть, выйти, вырваться из круга, отклониться от заданного маршрута всегда была для меня одной из самых важных и необходимых свобод. Можно двигаться вместе с толпой, но это должно быть осознанное движение. Невыносимо, когда ты зажат и зафиксирован со всех сторон, а желание изменить направление упирается в непробиваемую стену, будь то реальная ледяная толща или политические, религиозные, идеологические и прочие догмы. Наверно поэтому мне не нравятся подземные переходы, пробки в тоннелях и замкнутое пространство. Наверно, поэтому, когда я впервые оказался в метро, меня так поразила надпись «выхода нет». Выход должен быть…

Меня вытащили, сняли тяжелейший свинцовый пояс и завели в палатку. Нервное напряжение и послеполетное недомогание давали о себе знать так сильно, что я переоделся, выбрел на базу, добрался до койки и, взяв в руки не то диктофон, не то телефон, отключился и заснул. До сих пор не могу понять, что же я собирался с этим устройством сделать…

После обеда все снова пробовали снегоходы. Борис Вайнзихер успел перевернуться, и не он один. Я решил в один день много не экспериментировать и ограничился подбором необходимого снаряжения.

Сегодня восемнадцатое марта, день рождения моего папы, моего замечательного папы — гонщика и спортсмена. Я сижу в углу деревянного домика на Байкале, здесь уже глубокая ночь, и время на пять часов опережает московское. Зашел Саша Давыдов. Договорились, что завтра я встану как можно раньше и самостоятельно до завтрака опробую снегоход: поднимусь на сопку, пройду по чистому льду, по торосам, по пересечённой местности. Надо потренироваться, потому что сразу после завтрака начинается очень длинный переход.

Будем идти по центру Байкала. Сейчас мы находимся в районе Листвянки, рядом с тем местом, откуда вытекает Ангара. Вначале пойдём точно на север, и завтра придется одолеть на снегоходах 200 километров. Наши опытные мастера говорят, что снегоход — это нечто среднее между гидроциклом и квадроциклом. И на том, и на другом я вроде бы много уже накрутил, намотал, наездил. Что ж, попробуем и этот гибрид!

Лёша Чубайс преподал мне краткий теоретический курс управления снегоходом: «Смотрите, ноги втыкаете сюда — там есть 2 отверстия, — и ни в коем случае не вынимаете, потому что, видите, какой острый край снегохода! Даже если будете падать, ни в коем случае ногу не вынимайте — в лучшем случае вам её отрежет». Я говорю: «А в худшем?» Лёша задумался и сказал: «Ну, в худшем, сломает». Дальше он мне объяснял, как нужно всем телом наклоняться при повороте, естественно, во внутреннюю сторону поворота, и какие углы удерживать. Мы выехали на небольшую тренировку, прямо на Байкал… Сразу начало запотевать стекло шлема. Как мог, я его протирал. По снегу ехать было легко, а вот некоторые ледовые участки оказались труднопроходимыми.

После часовой тренировки вернулся в лагерь, поставил снегоход. Заканчивались общие сборы, я тоже отнес свои вещи в вездеход. С собой возьму только маленький рюкзачок с самым необходимым. Переход длинный, и мы можем не дойти до пункта назначения. Вначале говорили, что до него 200 км, сегодня уже 220. Понимаю, что все эти километры будут наворачиваться в зависимости от возникающих на пути трещин: их надо обходить, и, естественно, километраж увеличивается. Если мы до темноты не доберемся до лагеря, нас заберет вертолёт. Технику оставим прямо на льду, с вертолётом уйдём на базу, а наутро вернёмся, чтобы продолжить движение. Во всяком случае, такой план объявил Давыдов. Сейчас опять надо надеть на себя все морозоустойчивое обмундирование и — по снегоходам!

Колонна состоит из 8 джипов, 16 снегоходов, 3 вездеходов, нескольких мотоциклов. Мотоциклы и снегоходы меняются в зависимости от возможности прохождения трассы, вездеходы не проходят там, где проходят снегоходы, и джипы тоже иногда от нас, снегоходов, отстают.

Я подумал: на чем, куда и как передвигались мои предки? Знаю про дедушку моего дедушки — он был погонщиком скота, — и естественно, его жизнь проходила в постоянных кочевках верхом на лошади или каком-нибудь буйволе. А вот предки в сороковом поколении? Это же 16 век! Какими маршрутами их носило по Земле? А если взять сорок поколений вперед? 25 век? На чем тогда будут перемещаться мои будущие родственники? И как будет выглядеть бездорожье?

Мы идем к красивейшему и очень любопытному месту — острову Ольхон, самому большому на Байкале. Семьдесят километров в длину и около двадцати в ширину. Там живёт полторы тысячи человек. Но до Ольхона ещё нужно дойти. Сейчас самое главное — пройти по льду так, чтобы трещина тебя не подловила. Оказывается, лёд трещит и трескается и от мороза, и от подводных течений, и от сейсмической активности дна. Отчего он только не трещит!

Движение началось довольно резво, активно, скорость на снегу хорошая. Я впервые веду снегоход, и пока у нас дружественные отношения не складываются. Через некоторое время начался чистый лёд. Представьте себе: идеальная поверхность, которая днём от солнца чуть-чуть подтаивает. Это как будто вы движетесь по стеклу, но стекло ещё сверху смочено подсолнечным маслом. Малейшая перегазовка или недостаток газа — начинает заносить и вращать, как волчок, и ты с бешеной скоростью ударяешься о другие снегоходы, переворачиваешься, падаешь и все равно несешься по льду, на спине или на боку, а снегоход тем временем летит в другую сторону. Поэтому на всех надета мощная защита, и конвой старается двигаться очень аккуратно.

Джипы вышли чуть раньше. Естественно, работали рации, и минут через сорок мы услышали в эфире: «Трещина! Большая трещина! Машина почти погружается! Что делать?». Я даже не понял, чей это голос, зато сразу узнал ответившего Сашу Давыдова: «Ну что, спасай свою жизнь!» — «Машину жалко и вещей много», — переживал кто-то. «Тогда проскакивай», — приказал Давыдов. Очевидно, тот, кто был за рулём, проскочил.

Трещина была не единственная, и еще мы штурмовали ледяные торосы. Торосы возникают, когда ветер из трещины выбрасывает воду, и она застывает слоями льда. Лед на Байкале похож на, на огромные хрустальные плиты, нагроможденные одна на другую, а когда ветер сдувает снег, то сквозь них видна чёрная толща воды, за которой угадываются очертания подводного мира — того, что я не оценил, когда погружался. Продольные и поперечные трещины создают причудливые, неправильные узоры.

Вся эта красота сильно замедлила наше продвижение к Ольхону. Тем не менее, мы туда стремились, понимая, что нужно всё-таки к ночи успеть на остров, где есть договорённость о ночлеге на очередной полуспортивной базе. Над нами закружился вертолёт, который всё время сообщал по рации, что ледовая обстановка неудовлетворительная, много трещин и выехать будет трудно. Мы метались вправо-влево в поисках безопасного льда, расстояние до Ольхона бесконечно растянулось, а преодоление препятствий снизило среднюю скорость до разрешенных в населенных пунктах шестидесяти километров в час.

День стал уходить, все кроме Давыдова, который, как всегда, был спокоен, и Абызова, как всегда потягивавшего сигару, несколько занервничали: мы реально оказывались посреди Байкала. По плану в этой ситуации надо оставлять технику на льду и перебираться на вертолете на Ольхон. Но оказалось, что вертолёт маленький, а лететь до Ольхона долго, ненамного быстрее, чем ехать. И поднять в воздух можно было только четырех человек. Ночь сгущалась, мы остались на льду и расставили палатки. Днём припекало солнышко, день был почти весенним, и гонки на снегоходах казались беззаботной прогулкой. А когда посреди Байкала наступает ночь, и ночь морозная, и когда понимаешь, что не то что туалета, а просто безветренного места не найти, это уже не приключение, а испытание. По лагерю мрачно бродил Карстен с зубной щёткой и с сильным акцентом спрашивал: «Где здесь умыть зубы?». Понятно, что зубы можно «умыть» в расколе, в трещине, и в эту же трещину можно провалиться.

Единственное, что оправдывало наше пребывание в морозную ночь на льду Байкала, это ярчайшее небо. Я вспомнил небо в пустыне Кызылкум, когда вот такое же ощущение, что находишься не в каком-то конкретном месте, будь то поле, пустыня или озеро, ты находишься на планете Земля. Невозможное количество звёзд! На небе, что называется, нет свободного места. Нереально, необъяснимо, непередаваемо…

Мы с Лёшей Чубайсом поставили большую палатку, считая, что будем в ней спать одни. Но пока мы её раскладывали, к нам как-то так мягко присоединился Карстен, потом Боря Вайнзихер, потом еще кто-то. После чая и ужина, приготовленного на примусах, заснули вповалку.

Перед тем, как заснуть, мы отчетливо слышали лай собак. Наш проводник Юра, который 30 лет водит по Байкалу всякие экспедиции и знает здесь каждый залив, косу, прибрежную гряду гор, говорил, что это места абсолютно безлюдные, и на берегу никого не может быть. Нам же казалось, что вдали брезжит какой-то огонёк, но в силу усталости приняли его за мираж. И про лай собак я тоже думал, что мне послышалось. А кто-то из наших сказал: «Лёд жутко трещит. Знаете, ребята, здесь очень опасно спать».

Когда мы выбрались поутру из палаток, обнаружили метрах в десяти от лагеря довольно большую полынью. Получалось, что мы находимся на почти оторвавшейся льдине, и с большим льдом ее связывает только узкий перешеек. А Юра, оказывается, успел сходить на берег и действительно встретил там людей — охотников в зимовке, и, конечно же, у них были собаки. Охотники рассказали, что ночью на Байкале произошло одно из многочисленных землетрясений, и именно по этой причине лед так разошелся. Задача на ближайший день — добраться до Ольхона, — еще больше осложнилась.

Движемся медленно и через некоторое время выезжаем на идеально чистый лёд. Вот тут наши снегоходы и джипы стали по большей части крутиться и вращаться вокруг своей оси, а не двигаться вперед. Ехать стало почти невозможно. Несколько раз я довольно серьёзно упал. Правда, стыда не испытывал, потому что падали все, даже бывалые, а не только те, кто, как я, сидел на снегоходе второй раз в жизни. Тем не менее, я пытался удерживать агрегат в устойчивом состоянии и рулить, но это получалось, мягко говоря, не всегда.

На одной из коротких остановок я ещё раз подошёл к своему «тренеру» Лёше Чубайсу и все же спросил, отчего я все время скольжу и падаю. Он говорит: «А что вы делаете?». Отвечаю: «Я делаю ничего. Вы мне сказали, что, как только начинается занос, не сопротивляться, а только молиться. Может быть, я падаю, потому что молиться не умею?» — «Нет, молиться надо только тогда, когда вы понимаете, что точно упадёте. До этого нужно всё-таки пытаться удержать руль и снегоход выпрямить». Кажется, я усвоил урок, потому что на следующем участке шёл пусть далеко не первым, но уже в середине конвоя.

А дальше началось сплошное ровное снежное поле — идеальное пространство для гонок на снегоходах. С ужасом поглядываю на спидометр: 120, 140 километров в час. Обошел всех, кроме Давыдова и Абызова. Они «главные», и должны идти первыми. Саша Давыдов идеально чувствует дорогу, идеально проскальзывает между торосами, идеально пролетает трещину в том месте, где другой бы притормозил и влетел в ледяную байкальскую воду.

Ледяной ветер, многократно усиленный скоростью, поднимает из-под колес снежные вихри, и по строгим законам аэродинамики вокруг тебя образуется реальная, осязаемая труба, которая двигается вместе с тобой или двигает тебя, оставляя для обзора пространство лишь впереди. Не оглядываться, не смотреть по сторонам, вперед!

Я снова вспомнил отца: думал ли когда-нибудь мой любимый папа, прошедший тысячи километров военных дорог на танке и на мотоцикле, что его сын выберет гонки по бездорожью как вид отдыха? Бездорожье для танка — это и есть дорога, и я слышал от папы, как неуверенно себя чувствовали наши танкисты, въезжая на гладко вымощенные улицы европейских столиц. А в побежденном Берлине командование союзных войск устроило мотогонки, и мой папа, которому был тогда всего двадцать один год, пришел к финишу первым. Он видел перед собой спины французов, англичан и американцев, как я сейчас вижу спину Саши Давыдова, и обходил соперников. О чем он в тот момент думал, о чем мечтал? Знал ли, что у него будет сын, хотел ли научить его гонять на мотоцикле? И был бы он сейчас доволен тем, что я установил свой личный рекорд и один из главных скоростных рекордов всей экспедиции?..

Снова натыкаемся на очень большую трещину — может быть, это результат землетрясения, может быть, результат подводных течений, о которых нам рассказывал проводник Юра. Здесь очень много рек впадает в Байкал, и лёд ведёт себя по-разному, иногда очень коварно. Бесконечно долго объезжаем опасные места, и второй день экспедиции растягивается надолго.

Даня Абызов, маленький, юркий, сильный, увлеченный всем, что движется на колесах, гусеницах и лыжах, очень хотел попробовать на льду специальный супермощный мотоцикл. В процессе испытаний он довольно сильно навернулся и ударился головой, к счастью, без последствий. Зато этот повод Даня решил использовать для того, чтобы еще раз полетать на вертолете. Ссылаясь на травму, он стал просить Мишу: «Папа, вызови вертолёт, пусть меня отвезут в лагерь, я не могу дальше двигаться». Папа Миша посчитал, что такое поведение недостойно и сообщил сыну, что он может остаться посреди Байкала и ждать помощи до рассвета, когда за ним прилетит тот самый вертолёт. Даня быстро смекнул, что хитрость не удалась. К тому же все стали давать советы, как лечить ушибленную голову. Я предложил приложить лёд. Но поскольку лёд нужно было выпиливать, то лучше приложить голову ко льду. В общем, все шутили, как могли. Даня остался на снегоходе.

Опустилась ночь, опять возникли звёзды. Неожиданно показалось, что звёзды легли на землю. Я поднял голову вверх, что в шлеме делать очень неудобно, но звёзд над собой не увидел, а увидел их впереди: они собрались плотным облаком. А вдруг это жильё, вдруг это люди? Я подумал: ну вот, слишком рано у меня начались галлюцинации, ведь до острова Ольхон ещё долго. Туда ведут Ольхонские ворота — дорога, соединяющая Большой Байкал и залив Малое море. Возле Ольхонских ворот должна быть скала, похожая на лошадиную голову. Она так и называется — Лошадиная Голова. Оказалось все же, что скалу мы уже миновали, и все яснее становилось, что впереди — огни острова.

Наконец прибыли на ту самую базу, где должны были ночевать. Усталость даже не валила с ног, а не давала этой ногой пошевелить, чтобы сойти со снегохода. Боря Вайнзихер, который впервые пошёл в такую экспедицию, страшно переживал и восклицал: «Мне очень стыдно! Вы, наверное, опытные спортсмены, а я не в силах даже подняться». На самом деле, ничего стыдного в этом не было, мы прошли очень долгий и сложный участок маршрута.

Я уже знал, что Борис — главный инженер РАО ЕЭС, автор серьезных книг по энергетике и не менее серьезных проектов строительства и реконструкции электростанций. И еще знал, что уже двадцать лет он каждую субботу играет Гришку Отрепьева в «Борисе Годунове», в студенческом театре Ленинградского политеха. И с тех пор, как его перевели работать в Москву, ездит в Питер специально на спектакли. Зачем ему все это — закоченевшие руки, гул в ногах, ночевки под звездами и постоянно подстерегающая опасность провалиться под байкальский лед? Что забыл он в этой ледово-снежной пустыне? Что забыл здесь я и все, кто шел в конвое? Дремлющий мозг формулировал смутные, блуждающие мысли. Выстроилось режиссерское видение сюжета: творческому человеку недостаточно комфортной среды, недостаточны предлагаемые жизнью обстоятельства. Он, как актер на сцене, провоцирует и обостряет их. Ему всегда хочется попробовать другую еду, познакомиться с другим человеком, испытать другое чувство, увидеть другой пейзаж. Именно такие люди хотят познать вкус бездорожья.

Неожиданно для «диких степей Забайкалья» обнаружили на базе двух иностранцев, шведа и ещё какого-то скандинава, которые жгли костерок. Тут же наши знатоки иностранных языков с ними поговорили. Иностранцы рассказали, что хотят зимой пешком пересечь весь Байкал, идут чуть ли не с декабря, и хотя уже март, ещё не дошли до середины. Мы пожелали им счастливого пути. Давыдов тут же договорился, что они присмотрят за нашими снегоходами и джипами. Хотя непонятно, от кого здесь сторожить, потому что впереди пустынный Байкал, а тут небольшой посёлочек, где все всех знают. Интересно было бы на этом маленьком острове угнать джип или снегоход.

Хозяин базы — им оказался бывший школьный учитель — растопил замечательную баньку. Попарились. Поужинали. Наутро, двадцать первого марта, назначен переход на другую сторону Байкала, от острова Ольхон по направлению к Бурятии. Саша Давыдов обещает нам остановку в каком-то особенном ледовом лагере. Я удивлен: здесь кругом, до самого горизонта один сплошной ледовый лагерь.

Утром снова сборы, проверка раций, и в путь. Ловлю себя на том, что еду и вижу вокруг и дорогу, и перспективу — как говорил папа, хороший водитель смотрит вдаль, а не под колёса. Тут только не колёса, а лыжи. Действительно, когда идешь на средней скорости 100–110 километров в час, многих обходишь и при этом видишь дальнюю перспективу, то возникает главное чувство — чувство владения техникой, полного слияния с ней, чувство владения собой и своими возможностями. Как говорит Абызов, это вызывает некоторую внутреннюю гордость.

Мы шли вдоль острова Ольхон к его северной части, к мысу Хобой. Это больше пятидесяти километров. Вообще, Ольхон — это сакральное место для буддистов. Здесь в течение многих веков собирались съезды бурятских и монгольских шаманов. На этом острове в советское время был рыболовецкий колхоз, где жило несколько десятков рыбаков, их жёны и дети. Когда уже окончательно утвердилась советская власть, перед рыбаками поставили задачу: создать парторганизацию и выбрать секретаря, парторга. Кого они могли выбрать? Естественно, самого уважаемого человека, шамана. Он и партсобрания проводил, и шаманил, лечил, заговаривал, предсказывал, участвовал в шаманских сходах и республиканских партийных конференциях. Советская власть закончилась, а шаманство — нет.

Мы дошли до шаманских пещер, утопленных в выразительных, красивых скалах. Входы в них очень узкие. Даня Абызов не мог не влезть в такую пещеру и вместе с Юрой Платоновым скрылся в темноте. Наши товарищи-шутники тут же забаррикадировали вход глыбами льда, а Вася приготовился снимать. Когда смельчаки-спелеологи стали возвращаться из пещеры и уперлись в заваленный вход, они стали подавать сигналы о помощи, но им крикнули: разбирайте лёд. Жутковатое зрелище: вначале во льду показалась чья-то рука, потом раскрасневшиеся лица. Всё это наш оператор Василий, он же доктор, с удовольствием отснял, после чего мы двинулись дальше — к самой глубокой точке Байкала.

Проводник Юра вычислил эту точку по навигационным приборам, и вот мы здесь. Приборы Давыдова давали расхождение в 30–40 метров, и два наших байкальских гуру долго сверяли какие-то показания, цифры и координаты. Все-таки точное место было найдено, и мы решили пилить прорубь для того, чтобы в это самое глубокое место Байкала бросить монетку. Первым взял бензопилу Миша Абызов. Боря Вайнзихер пошутил, что напиленные куски льда Абызов тотчас отправит на продажу как чистейшую в мире воду.

Прорубь называется по-местному «майна». Сейчас самые отчаянные будут в эту майну опускаться, и для них уже несут полотенца, спирт и закуску. Объявлено, что эта акция приравнивается к переходу экватора, и побывавшие на Байкале в такой серьёзной экспедиции, естественно, не могут не окунуться в байкальские воды, да ещё и в ледяную прорубь в самом глубоком месте.

Начали нырять. Я не решился из-за простуды, хотя надо было. Пока ныряли, вертолёт поднялся высоко, прямо над лагерем, и Денис Линчевский, один из главных спортсменов в команде Саши Давыдова, прыгнул с вертолёта с парашютом. Долго очень летел, не открывая парашют, потом дернул за кольцо и приземлился под раскрывшимся куплом почти в самую прорубь.

Во время стоянки я беседую с Юрой, который рассказывает про Байкал массу интересного.

Оказывается, глубина озера с точностью до сантиметра не определена, на дне очень большой слой ила, и знакомые юрины академики, погружавшиеся ровно в том месте, где мы сейчас стоим, говорили, что метров десять вниз можно еще пройти по илу. Только никто этого не делал. Американцы наверняка бы эти метры учли для рекорда.

Оказывается, наша экспедиция уникальна, потому что еще ни разу такая большая группа людей и техники не пересекала Байкал по льду. Наш маршрут проложен так, чтобы посетить самые значимые и красивые места Байкала, при этом невозможно выстроить траекторию движения точно. Ледовая обстановка меняется крайне быстро. Бывают становые трещины, из-за особенностей рельефа возникающие каждую зиму примерно в одном и том же месте, и местные жители даже пугаются, если не обнаруживают привычного разлома — всегда был и вдруг нет? Их наличие можно предсказать, предвидеть, предугадать, а во всем остальном можно полагаться только на собственную интуицию: из-за ключей и течений в совершенно неожиданных местах лед может быть очень тонким, или вода вовсе не замерзнет. Землетрясения вроде того, которое случилось в первый день экспедиции, бывают чуть ли не каждый день. В девятнадцатом веке тряхануло так, что целый поселок вместе с жителями ушел под землю. Это место называется Посольский провал. Байкал, несмотря на его древность, еще не сформировался и поэтому является идеальным местом для изучения земной коры. Раньше здесь было более двухсот сейсмостанций, и они фиксировали по 5–6 землетрясений в неделю, а бывало, и по нескольку в день. Сейчас работают только три или четыре.

Оказывается, поселок, в котором мы останавливались на Ольхоне, называется Хужир — это административный центр острова, и помимо него, есть еще семь небольших поселений. Почти по нашему маршруту в семнадцатом веке пересекал Байкал протопоп Аввакум, оставивший первое художественное и естественнонаучное описание озера. В его текстах есть и заметки о священнодействиях местных шаманов. Говорят, с тех пор ритуалы общения с духами огня, леса, гор и даже с духами свободы — и такие есть у шаманов! — мало изменились.

Самый рыбный залив на Байкале называется Чиверкуйский. А помимо пресноводного омуля — его нигде в мире больше нет, и нерпы — она тоже живет только на Байкале, озеро славится тем, что на его берегах сохранились уникальные растения, появившиеся на земле сотни миллионов лет назад.

После обеда все быстро собрались, и началась новая гонка, к полуострову Святой нос. Гонка уже буквальная, где каждый стремился обойти соперника. Я подумал, что это очень рифмуется с гонкой по жизни. Очень важен старт: квартира, в которой ты родился, твои мама и папа, школа, в которую ты ходил. Важно, ведомый ты или ведущий. Есть ли перед тобой кто-то, прокладывающий дорогу между препятствиями, есть ли надежная спина. И еще важно, на каком транспорте ты движешься.

Скорости достигли верхних пределов. Я несколько раз косился на спидометр, потому что посмотреть на него толком нельзя — нужно крепко держать руль, и даже голову наклонять и поворачивать осторожно, чтобы держать равновесие. Чем ближе тело к земле, тем больше ты сливаешься со снегоходом, и тем легче преодолевать заносы и скользкую, припорошенную снегом дорогу. Дух соперничества гнал нас вперед и уже в сумерках мы дошли до обещанного ледового лагеря. Он возник вдруг, как мираж посреди пустыни. Сложенный из ледяных глыб дворец, в большом круглом зале которого стоял огромный ледяной стол, стулья изо льда, покрытые шкурами. Горели свечи, и их оранжевое пламя многократно отражалось в прозрачных ледяных стенах, на потолке, на полу.

Такой же резкий контраст ярко-оранжевого и кристально-белого я помню из детства. Мне было лет шесть или семь, и я первый раз в жизни попал в больницу с какой-то детской инфекцией. Папа работал тогда на севере, в снегах, маму в инфекционное отделение не пускали, и даже не принимали передачи. Я лежал в огромной белой палате на втором этаже и несмотря на то, что соседей было много, ёжился от одиночества и безотчетного страха. Была зима, шел снег, окна были заклеены белыми полосками бумаги. Мама приходила ко мне, вставала под окном, и мы разговаривали через форточку. Однажды на свою маленькую-маленькую зарплату она купила апельсин. Я не знаю, что сейчас может меня так потрясти, как тот апельсин в шершавой оранжевой корочке. Мама решила забросить его в окно. Апельсин падал в снег, только с третьей или четвертой попытки, наконец, залетел в форточку и… упал между рамами. Оранжевый шар лежал в белом стеклянном аквариуме. Я видел, как мама смахивала слезы. Когда ушли врачи и медсестры, мальчики, которые все были старше меня и с детской безжалостностью подтрунивали надо мной как над малолеткой, включили свет и принялись выуживать мамин подарок какими-то веревочками, палочками, веником… Когда достали, пятнадцать голодных ртов и тридцать рук набросились на мой апельсин и превратили его в сок. Мне досталось лишь несколько капель. На полу валялись клочки бумаги, сорванной с оконной рамы, и кусочки апельсиновой корки. Мне было очень себя жалко, и я плакал, как никогда…

…Вокруг самого большого, главного дворца стояли настоящие бурятские юрты, предназначенные для ночевки, огромные, уютные и теплые. Рядом построена ледяная баня, и даже туалет был изо льда. Все это царство Снежной королевы возникло по заказу и по мановению волшебной палочки Абызова, и мы не переставали восхищаться безудержной фантазией и инженерным гением его строителей.

На следующий день — это был день весеннего равноденствия, 22 марта, часть моих товарищей опробовали склоны прибрежных гор на сноуборде. Естественно, это были самые молодые и отчаянные и среди них, конечно же, Миша Абызов. А мы, как умные, в гору не пошли, и поехали в объезд на джипах. Прошли вдоль пещер, обнаружили горячие источники в которых с удовольствием искупались. Проводник Юра рассказал, что эти источники почитались издавна как целебные, и наши предки делали здесь для омовений купели с гладкими деревянными полами. Сейчас следов цивилизации мы не заметили, и, может быть, это даже хорошо. Вообще не ясно, насколько цивилизация хороша для Байкала.

Вернулись в ледовый лагерь. Наши рыбаки наловили рыбы и жарили ее на шампурах. Завтра с утра идем в сторону Северобайкальска, и по дороге запланирована еще одна ночевка.

Дорога к Северобайкальску долгая и, на первый взгляд, однообразная. Кто-то из наших устал на снегоходах и пересел на джипы. Я пока не сдался. Уже предпоследний день экспедиции, а я не хочу в тепло. Мне нравится эта бесконечная дорога. Везде ровно, везде бело, глазу не за что зацепиться, и скорость, часто предельная, почти не ощущается. Никакой проложенной колеи. Солнце яркое, воздух настолько прозрачен и чист, что не создает никакой дымки. Ощущаешь со всей полнотой, что это одно из немногих мест на земле, где все как было всегда, как когда-то кем-то сочинялось. Возникает крайне редкое чувство, что ты открываешь этот многообъемнейший мир, постигаешь, что перед тобой и над тобой, во все стороны от тебя, и остро чувствуешь, что существует нечто, чего нельзя ни познать, ни определить, ни назвать — можно только ощутить. Это предвестие некоего восторга, и ты побаиваешься возникающего в тебе чувства, успокаиваешь себя и говоришь: ничего-ничего, так и должно быть, все нормально, я за этим сюда и приехал, я этого и хотел. Именно в таких поездках понимаешь, что твоя жизнь — действительно миг по сравнению с самим Байкалом, с этими горами, с этим снегом, с ледяной вечностью. Понимаешь это со всей ясностью и конкретностью. И тогда не страшно жить. А может быть, даже умереть.

Со мной случалось подобное на могиле папы. Когда его хоронили, у меня, кроме чувства отчаяния и безнадежности, возникло ощущение ясности и покоя. Я почувствовал и понял вдруг, что пройдет несколько дней, лет или десятилетий, и точно так же мои выросшие дети проводят меня в тот самый «последний путь», и гроб мой, точно как у папы, будет стоять на двух табуретках под дубами, во дворе нашего дома в Жаворонках, правда, рядом на стуле вряд ли повесят пиджак с рядами орденов и медалей «За взятие…», «За оборону…», «За победу…» А потом повезут совсем недалеко, на тихое сельское кладбище, между лесом и озером, и камень найдут такой же — булыжник с именем и датами. И от этой ясности, определенности, конкретности возникают так нужные в этой жизни умиротворение и покой.

Суббота, 25 марта. На сегодня намечено два маршрута. Один, так называемый «радиальный» — в горы, к озеру Гитара. Погода солнечная, безветренная. С горки на горку, все весело, и ничто не предвещает неуспеха. Но мы проскакиваем нужный поворот и никак не можем выехать на озеро. Решаем, что нужно ехать в обратную сторону. Едем. Скоро выясняется, что нужно было все-таки не в том направлении двигаться, а в прежнем. Снова поворачиваем, причем даже мастера вождения начинают по пути переворачиваться, падать, въезжать в деревья. Через несколько часов борьбы с бездорожьем начальники принимают решение возвращаться на базу. Так мы и не увидели озеро Гитара. Это был единственный невыполненный пункт плана экспедиции.

После обеда нам оставалось преодолеть последний участок пути — 70 километров до базы в Северобайкальске. Тронулись в шесть, понимая, что до семи вечера, ну, в крайнем случае до половины восьмого мы домчимся до места, ведь средняя скорость передвижения 100–110 километров. Единственное, что было неприятно — туман над Байкалом. Кто-то еще сказал: «Ерунда, скоро рассеется». Но мы стали двигаться вглубь озера, и туман не рассеивался, а сгущался. Я в жизни не видел такой мглы, буквально не мог разглядеть ладонь вытянутой руки. И не ясно было, как ехать, все постоянно останавливались, пытаясь сгруппироваться и держаться близко-близко от Саши Давыдова, чей мощный противотуманный фонарь еле-еле пробивал ледяную тьму.

Стали запотевать стекла шлемов, и вскоре мы поняли, что бешеный туман сопровождается бешеным морозом — градусов сорок, не меньше. Нужно было поднять стекло шлема, подставить лицо обжигающему на скорости ветру, чтобы видеть впереди идущего, не потеряться, дойти до цели. Наша легкая прогулочка обернулась тяжелейшим финальным переходом.

Наконец, слева появились огни. Это Северобайкальск. Джипы нашли выход на расчищенную грунтовую дорогу и победно въехали в город. Там был даже светофор, который кто-то из водителей от неожиданности проскочил на красный. А снегоходы по грунтовке идти не могли, и снова мы пошли в объезд, отдалились от берега, от призывных огней, сулящих тепло. Все ощущения усилились многократно: темнота была темнее обычного, мороз крепче, ветер сильнее, усталость тяжелее. Наконец, мы на улочках города, и вот уже рядом база, где нас ждет ужин и поздравления с завершением пробега.

Физически и технически это был самый сложный маршрут из тех, по которым я проходил. Горжусь тем, что до последнего метра шел на снегоходе. Кажущаяся монотонность пути рождала самые разнообразные мысли, неизбежно связывающие дорогу, движение — с жизнью. Движение есть развитие, ведущее к абсолютному покою. К этому определению я пришел, за этим ощущением приехал, и еще раз хочу поблагодарить судьбу, что все это можно было проверить собой, почувствовать, увидеть, запомнить и, может быть, в какой-то степени понять. Но главное все-таки — почувствовать.

Сегодня 26 марта, утро, начавшееся с маленького недоразумения: оказывается, часы перевели на летнее время, и завтрак, назначенный на девять, должен был начаться на час раньше. И уже самолет летит за нами в Северобайкальск, а дальше мы полетим в Иркутск, куда уже тоже мчится самолет, и он уже доставит нас в Москву. Обещают, что времени в пути мы не потеряем, потому что разница с Москвой — 5 часов, и именно эти пять часов займет перелет. Вылетим в полдень, приземлимся тоже в полдень. Есть возможность соотнести пространство и время.

В зале аэропорта Внуково-3 я долго смотрел на огромный светящийся глобус. Наконец вместе с Андреем Раппопортом, подойдя ближе, крутанули его, и Раппопорт показал наш маршрут: через Северный полюс и Америку в Мексику, куда из разных точек земного шара слетались участники экспедиции, чтобы проехать, пройти, проползти на джипах и других средствах передвижения по интереснейшим местам этой страны. Получалось, что нам предстояло пролететь практически треть глобуса, то есть треть земного шара. Это захватывало само по себе, но еще больше манила Куба, где мы собирались провести пару дней перед стартом экспедиции.

Куба — это не только пляжи Варадеро, революция, ром и сигары. Это прежде всего Хемингуэй, которого я боготворил будучи совсем молодым человеком, как боготворили его миллионы граждан великой страны Советский Союз. Страна занимала 1/6 часть суши и была отгорожена от остального мира прочным железным занавесом. Заграница воспринималась как нечто абсолютно фантастическое, нереальное, придуманное, сочиненное. И любой выход за границу советского бытия, размеренного, предсказуемого, ясного и скучного образа жизни, возможен был только через литературу. Тогда были особенно популярны два журнала: «Новый мир» и «Иностранная литература». «Новый мир», как мог, раздвигал границы нашего понимания внутреннего пространства, «Иностранка» дозированно, но постоянно знакомила с пространством внешним. На ее страницах мелькали имена героев — Джон, Кэт, Саймон, и понятно было, что к Джонам и Кэт нельзя подходить с нашими обычными социалистическими мерками. Исподволь закрадывалась мысль, что мерки могут быть и другими…

Слава богам, что американский писатель Эрнест Миллер Хемингуэй в какой-то момент выбрал местом жительства Кубу и на заре кубинской революции поддержал ее и даже встретился с Фиделем, что автоматически относило его к прогрессивным зарубежным писателям. Если бы он нашел другой остров в океане и поселился, скажем, на Гаити и там не произошло судьбоносной революции, мы в то время могли бы так и не узнать, «по ком звонит колокол…»

Уже в самолете, проснувшись среди ночи, я выглянул в иллюминатор и вдруг увидел красивейший город, залитый огнями. Не мог понять, что же мы пролетаем, в голове был Северный полюс, о котором говорил мне Андрей Раппопорт у глобуса в аэропорту. Просто неземное зрелище представляла собой земля под нами! Огни, огни, какие-то мосты, берег океана. И все было так высвечено, будто специально, вроде театральной подсветки. Оказалось, это Нью-Йорк, а именно — Манхэттен. Невероятно… Куба находится в блокаде, Америка не дает ей возможности принятия грузов и пассажиров; но при этом диспетчер в Америке посылает частный самолет, который летит из Москвы в Гавану не в облет, не над океаном, а напрямую над Нью-Йорком, чтобы тем, кто в самолете, было удобнее. Я следил за нашим маршрутом, и дальше мы пролетели над Вашингтоном, над штатом Флорида, и тогда стало понятно, что приближаемся к Кубе.

Посадку совершили около половины четвертого утра. Первое, что я увидел, сойдя с трапа, — убитый ржавый микроавтобус, который нас привез в так называемый зал ожидания: что-то такое обшарпанное, самодеятельное, не виданное уже давно. Вообще на Кубе почти всё вот так. Постоянное ощущение, что тебя вернули лет на тридцать назад, в какую-нибудь провинцию Советского Союза, куда не доходили ни руки, ни ноги, ни краска, ни желание сделать хоть что-то удобным для человека.

Несколько вялых кубинцев смотрели дурной сериал по дурному телевизору, который орал на весь маленький зал. Кстати, зал оказался — я прочитал — для дипломатов и вип-гостей. На нас смотрели, если выразиться строчкой из Маяковского, «как в афишу коза», потому что не очень понимали, как вообще кто-то может на свободную Кубу прилететь своим собственным самолетом.

Последовала типично советская волокита: множество бумажек и копий к бумажкам. Все наши документы и фотографии проверяли и перепроверяли много раз.

Старинная гостиница, в которой нас поселили, напоминала гостиницу «Москва» до сноса. Там все было богато, торжественно, по-сталински, но очень уж неудобно для жизни. Занавеска в ванной падает и обрывается, раковина засоряется… Типично советское сочетание помпезности с обшарпанностью. Но мне было интересно, ведь именно здесь останавливался Эрнест Хемингуэй, и по этому случаю в гостинице до смешного много мемориальных досок: вот тут великий писатель пил кофе, вот тут он любил сидеть по вечерам, вот тут… По надписям я понял, что старина Хэм вел себя как нормальный постоялец: ел, пил, ходил на прогулки, встречался с друзьями…

Вообще, кажется, Хемингуэй — это единственный крупный деятель культуры, которым нынешняя социалистическая Куба может гордиться. Они им и гордятся на каждом шагу. Нас водили в бар, где Хемингуэй часто бывал. Вот бульвар, где он прохаживался… И основные экскурсии на Кубе — это экскурсии в дом Хемингуэя и в места, связанные с ним.

Впрочем, как было у Пушкина: «Но солнце южное, но море… Чего ж вам более, друзья?» И действительно, более ничего не нужно, когда в первых числах ноября — синее и теплое море, ярчайшее солнце. Под этим жарким солнцем мы отправились гулять по старой Гаване.

А она в самом деле старая. Видно, какой она была много лет назад, до того как сюда приплыл Фидель со своими ребятами. Их знаменитый катер сейчас стоит в специальном стеклянном саркофаге, как у нас — паровоз, на котором Ленин приехал в Санкт-Петербург. И вокруг — советские танки, какие-то пожарные машины и вообще все, на чем они приехали и привезли сюда свою свободу, которая до сих пор давит этот бедный симпатичный народ, отрезая его от всего мира.

Главный город Кубы производит впечатление, сравнимое с нашими городами периода Гражданской войны или сразу после нее. Здания облуплены, обвалены. Некоторые постройки выглядят как после бомбардировки: стоят остовы стен, выломанные окна, зашитые кусками картона, фанеры или ржавой жести. Словно это декорация, воссоздающая разрушенный город. Мы обращали внимание на замечательные дома дореволюционной архитектуры. Они окружены строительными лесами; леса эти такие давние, что покрылись растительностью. Лес на лесах. Можно подумать, что стройка искусственно украшена лианами и всякими вьющимися растениями, однако — нет, просто леса поставлены несколько десятилетий тому назад для реставрации, а денег все нет. Красивое зрелище, но…

Люди на улицах, во дворах крайне приветливые, все улыбаются, подмигивают, хотят заговорить с тобой. И такое ощущение, будто все они чего-то ждут. Раппопорт высказал предположение, что ждут смены режима, которая вот-вот случится. Все происходящее сильно напоминает наш путь, здесь уже объявили о создании кооперативов, разрешают кое-где частное предпринимательство. Дай им Бог, потому что сегодня это остров резкого контраста свободы с несвободой.

Бросается в глаза огромное количество старых машин, причем действительно очень старых — это практически музейные экспонаты! В Москве их уже продавали бы коллекционерам, потому что представлены все фирмы мира — от «форда» и «BMW» до «фольксвагенов» и невероятных автомобилей 50-х, 40-х, 30-х годов. И советский автопарк во всем разнообразии: «жигули», «москвичи», первые модели «волги». А главное, что они действительно разъезжают повсюду, они все на ходу. Хотя, конечно, по сравнению с любым большим городом, машин в Гаване очень мало. Никаких регулировщиков, никаких инспекторов я не заметил. Хотя они здесь, наверное, и не нужны. Кубинцы ездят, как хотят, однако аварий не видно, ведь столкнуться практически невозможно — машины проезжают редко, экспансивные водители все время кричат что-то в открытые окна… Такая вот типично латиноамериканская атмосфера. В этом смысле Куба напоминает и Чили, и Перу, и Боливию. Там примерно такие же разваливающиеся автомобили, которые не уступают друг другу дорогу, но каким-то образом и не сталкиваются.

Удивляет полное отсутствие магазинов. За многочасовую прогулку я один раз увидел мясную лавку, где продавались какие-то обрубки, кости, жир. Правда, есть так называемый гаванский ГУМ, центр торговли. Мы зашли туда, думали хоть что-то купить. Открывшееся зрелище было очень странным. Внутри торгового дома — много разных магазинов, но там какие-то полуразваленные велосипеды, старомодные вентиляторы и прочий хлам. Может быть, это результат блокады? По всему городу мы искали цветы, собираясь на ужин с послом и его женой, однако купить цветы на цветущей земле оказалось невозможно. Признаки социализма: должно быть все, а нет ничего. Нам еще рассказали, что крестьяне здесь не имеют права зарезать корову и продать мясо. Они обязаны сдать животное государству, которое само зарежет и продаст.

Повсюду много людей, которые сидят или лежат на скамейках. Они пытаются встретиться с тобой глазами, заговорить и в результате — получить что-нибудь, заработать… Соль, спички… — все распределяется по карточкам. В стране практически нет заработной платы, как нет и самой работы. Ходят какие-то легенды о том, что вот зато замечательная медицина и что-то еще замечательное. Но мне все-таки кажется, что нашим родным коммунистам и всем, кто призывает к этому обществу равных возможностей, необходимо приехать на Кубу, чтобы увидеть здесь пример общества равных невозможностей.

Днем мы обедали в одном из немногочисленных дорогих, по здешним меркам, ресторанов. Хотя по сравнению с Москвой, цены просто смешные. А готовят вкусно, особенно свежие морепродукты.

После прогулки по Гаване отправились в резиденцию российского посла. Его зовут Михаил Леонидович Камынин, он оказался очень симпатичным дядькой, который считает, что на Кубе все прекрасно и Фидель с Раулем ведут страну к светлому будущему, это не то, что у нас там, какие-то изыски. При этом сам Михаил Андреевич с семьей живет в просторном красивом доме, который раньше принадлежал какому-то русскому магнату. Замечательная веранда, работают кондиционеры, вокруг — бассейны и пальмы.

Естественно, за столом во время ужина возник идеологический спор. Андрей Натанович Раппопорт не мог удержаться и доказывал послу преимущества рыночной экономики и демократического пути развития. А Михаил Леонидович отвечал — нет, Куба идет своим путем, и они правы, что идут медленно, но уверенно. Конечно же, я стоял на стороне Раппопорта, который был совершенно убежден, что буквально через полгода-год здесь будет такой же сильнейший социальный взрыв, какой случился у нас в 90-х, после чего прекрасная Куба станет всемирным курортом, и тогда Раппопорт обязательно построит здесь яхт-клубы и гостиницы.

Следующим утром мы поехали в гости к Хемингуэю. Его дом стоит на берегу океана, на холме, у подножия которого небольшая рыбацкая деревня. Писатель купил этот участок земли с домом в тридцатые годы и прожил здесь много лет. Обзавелся бассейном, яхтой. Тут состоялась «историческая» встреча Хемингуэя с молодым Фиделем Кастро. Интересно, что встречались они только один раз, но фотографии Фиделя рядом с великим писателем развешаны повсюду, отчего создается впечатление, что они были закадычными друзьями.

В годы начала кубинской революции Хемингуэй вернулся в Америку и там застрелился. И после смерти стал главной достопримечательностью Кубы. Здесь быстро сообразили, что такой знаменитый писатель, лауреат Нобелевской премии должен быть национализирован. И дом Хемингуэя со всеми вещами и картинами превратился в музей.

Дом вообще выглядит так, словно его хозяин вышел на полчаса и вот-вот вернется.

Увиденное произвело двойственное впечатление. Тут жил гений, легенда, кумир моей юности. И в то же время становилось понятно, насколько земным, мужским, обыкновенным и приспособленным для жизни был его быт. И понятно, как любые внятные человеческие проявления талантливой личности могут превратиться в легенду и казаться возвышенными, многозначащими и осмысленными.

Старина Хэм любил плавать по утрам, поэтому возле дома — большой бассейн. И ходить в океан ему было интересно, у него был катер с креслом для рыбной ловли. Спускался в деревню, спрашивал, как рыбалка, слушал неторопливые рассказы. Один из таких простых рассказов, воспроизведенный на бумаге с непревзойденным художественным мастерством и драматизмом, принес писателю всемирную славу. Рыбак, ставший прототипом героя повести «Старик и море», прожил долгую жизнь и умер чуть ли не в 90-е. Кстати, местным рыбакам власти потом запретили заниматься своим ремеслом, так как боятся, что они уплывут на лодках в Америку.

У дома стоит автомобиль Хемингуэя, совершенно проржавевший, накрытый куском брезента. Научные сотрудники рассказывают, что скоро его восстановят. Гараж сейчас напоминает большой летний дом, в нем находится контора музея, и его тоже обещают восстановить.

В туалете у стенки — медицинские весы, старые, такие же, как были в советских поликлиниках и санаториях. Хемингуэй очень не хотел поправляться и каждый день записывал свой вес. Совсем как я. Или я, как он. Раньше мне было приятнее думать, что это я, как он. Сейчас — что он, как я. И здесь же, в туалете, огромное количество книг. Я помню, как во времена моей юности в Советском Союзе ходили рассказы об этой необычной библиотеке великого Хемингуэя и многие наши интеллигенты, подражая Эрнесту, вешали в туалетах своих крошечных хрущевок полочку с книгами.

Вот самая известная фотография Хемингуэя, та самая, которую в 60-е можно было увидеть в каждой третьей советской квартире. Такой символ мужественности. Была и у меня на стене такая фотография. Старина Хэм был для нас образом, символом другой жизни, всего необычного, далекого. Эта другая жизнь такая мужественная — охота, опасность, ром… По стенам дома развешаны охотничьи трофеи, привезенные из Африки — головы быков, косуль и прочих животных. Конечно, мы не могли воспроизвести эту причуду писателя в своих квартирах…

Я не так уж много знаю о Хемингуэе, и мне было интересно послушать экскурсовода, который рассказывал о нем как о национальном герое, который прославил их замечательный остров. Американскому писателю и нобелевскому лауреату суждено было стать символом не Америки, а Кубы.

Из дома Хемингуэя мы поехали на самый цивилизованный пляж. Контрасты продолжались: прекрасный, белоснежный, чистейший песок, чистейшая вода непередаваемого океанического цвета, прозрачная и теплая. Тут же рядом грязные заросли и никаких раздевалок, не говоря уж о туалетах и душе. Вместо этого почему-то по пляжу бродили два оркестра, самых настоящих, человек по десять в каждом. Они пытались играть для нас, как и для остальных явных туристов, чтобы собрать хоть какие-то деньги.

В последний день в Гаване мы побывали на рынке народных промыслов. Он расположен в специальных припортовых постройках, практически в центре Гаваны. Там, в общем-то, всё в центре — старая Гавана небольшая. На рынке продают сувениры ручной работы и огромное количество музыкальных инструментов, сделанных из всяких овощей — кастаньеты, звенящие бубны и стучащие палочки, барабанчики. Много украшений, самых банальных, пластмассовых. Естественно, как и в любой социалистической стране, — ничего нет на витрине, но всё есть «под полой». К какому бы торговцу мы ни подходили, он тут же начинал рассказывать, что у него что-нибудь там имеется, какой-нибудь специальный черный жемчуг, которого нигде нет, но вот он достал, или черепаховые гребешки и черепаховые ожерелья, и вообще всё у него есть.

За совершенные копейки мы скупали разные штуковины. Я приобрел какие-то коробочки, которые открываются специальным нажатием, и красивых кубинских бабочек под стеклом, и еще что-то… В результате увозил с Кубы целый пакет сувениров.

И еще, в придачу — одно странное ощущение. Видимо, я так проникся духом Хемингуэя в его доме, вообще в этом городе, что теперь я и сам чувствовал себя его потомком… По крайней мере впереди нас ждала уже настоящая экспедиция, настоящее мужское занятие, опасности, загадочная и неизвестная Мексика.

На маленьком живописном островке Косумель, в пустом аэропорту, нас окружили таможенники, пограничники, служащие. Мало того, с ними еще были собаки. Мы словно попали в разгар военной операции. На жаре, под палящим солнцем, пришлось разложить на асфальте ручную кладь. Все вещи обнюхивали безумные собаки. Они действительно безумные, ведь, чтобы по запаху находили наркотики, их специально делают наркоманами. Разумеется, у нас никаких наркотиков не нашли, но все-таки потребовали снова проследовать в зал, заполнять какие-то бесконечные бумаги. Вот так Мексика боится кубинской революционной контрабанды.

Потом мы оказались в Канкуне, и сразу стало ясно, что здесь все иначе — не так, как на Кубе. Все было похоже на Америку, причем на калифорнийскую ее часть. Огромные рекламные щиты, указатели, чистейшие идеальные дороги, даже пальмы ухоженные — то есть понятно, страна не социалистическая.

Ночевали в роскошной гостинице. Рано утром я вышел на балкон и увидел лазурную воду и белоснежный берег. Волны переливаются всеми красками, рукой можно дотянуться до пальм с огромными кокосами, летают попугайчики. Странная тишина. Картина пасторальная и величественная. Я подумал, что так, наверное, выглядит рай… и понял, что в этом раю мне было бы ужасно скучно! Казалось бы, все вокруг — настоящая экзотика. Но только не та, о которой мы грезили, перечитывая Хемингуэя. А значит, не та, которую мы ищем.

И все же я не успел заскучать — мы сели в «форды», взятые напрокат, и отправились к храмовому комплексу Чичен-Ица.

Здесь был древний город майя. Потом ацтеки завоевали майя и смели их с лица земли. А после уже эту землю отвоевали испанцы. У ацтеков существовали древние предсказания, в которых говорилось о боге Кецалькоатле. Весь белый и бородатый, он должен был прийти со стороны океана. И вот, когда явился испанский мореплаватель Кортес, седой человек с бородой, ацтеки сразу увидели в нем ожидаемого бога. Практически без боя они сдали всю свою территорию.

Чичен-Ица — это действительно картина. Высочайшая пирамида называется Кастильо, что значит «замок». Пирамида членится на 12 частей — 12 месяцев в году, которые в свою очередь разделены на 52–52 недели в году. И дальше все это делится на дни, на часы. На некоторые грани этой пирамиды никогда не попадает солнце, но на других, наоборот, весь день солнечный свет. До сих пор никто не может всего это понять и разгадать. Именно благодаря пирамиде Кастильо какие-то ученые сделали вывод, что на декабрь 2012 года предсказан очередной конец света, и даже точную дату рассчитали. Когда нам это сообщили, Чубайс сразу посмотрел календарь в своем айфоне и сказал: «Нет, нет, в этот день я никак не могу, у меня очень важное совещание».

Мы побывали на специальном стадионе, где у древних ацтеков проходили игры в мяч. Мяч был каучуковый, весом в семь килограммов, и его нужно было забросить в каменное кольцо. А выигравшим отрубали головы — такое было жертвоприношение богу Солнца. Ведь победители достойны того, чтобы как можно скорее оказаться рядом с главным божеством.

Мы оказались лицом к лицу с этими загадочными, давно вымершими цивилизациями. И не как простые туристы, а как любопытные и дерзкие исследователи. Мы ехали на джипах по ночной дороге, следующим пунктом был древний колодец-сенот на полуострове Юкатан.

На Юкатане множество таких подземных озер, они совсем небольшие в диаметре, но уходят глубоко вниз и в самом деле похожи на колодцы. Самое страшное и интересное — то, что спрятано на их дне. Нам предложили спуститься вниз в гидрокостюмах, поплавать глубоко под землей. Далеко не все решились на это. Я подумал, что Хемингуэй ни за что не упустил бы такую возможность, и согласился.

Внизу, вглядываясь сквозь толщу воды, я с ужасом обнаружил множество черепов, скелетов, костей, спокойно лежавших на дне или плавно двигавшихся в толще воды. Передо мной проплывали конечности, ребра и прочие части тела когда-то живых и бодрых людей, принесенных в жертву богу дождя Чака. Индейцы майя верили, что он жил на дне сенота, и в жестокую засуху сбрасывали туда своих сограждан, чтобы умилостивить ненасытное божество.

Мы двигались по джунглям, которые здесь называются сельва. Джунгли — это в основном лианы и вообще растения влажного климата, а сельва — деревья, во многом напоминающие привычные нам лиственные леса. Но совершенно непроходимые, и естественно, именно здесь бессменный спортивный руководитель наших экспедиций Саша Давыдов проложил наш маршрут.

По дороге часто встречались мощные военные посты, которые жестко проверяют всех без исключения. Потому что через сельву, во-первых, идет активный наркотрафик, во-вторых, нелегальные эмигранты пытаются пробраться в Америку. Хотя Америка — вообще страна эмигрантов, но незаконная миграция создает проблемы и для Мексики, через которую все эти ребята с черными повязками на лицах везут оружие и наркотики.

Мы проехали несколько мексиканских деревенек, совсем бедных и заброшенных. Голодные дети окружали машины, мы раздавали свои сухие пайки, шоколадные батончики и все, что могли. Больше всего удивило, что при постройке какой-нибудь очередной хижины в такой бедной деревне строительные леса делаются из красного дерева… Очередное доказательство, что роскошь — понятие относительное.

Пробившись через сельву, дошли до самых высоких пирамид майя — Калакмуль. От них дальше на юг — снова сельва до самой гватемальской границы. Я думал, что после храмового комплекса Чичен-Ицы мало что может удивить, но пирамиды Калакмуль поразили своей невероятностью и колоссальностью. Невероятность в том, что у племен майя не было ни колеса, ни каких-либо строительных механизмов, и при этом они выстроили фантастической величины пирамиды. Сверху, с пирамиды, видны джунгли, джунгли, джунгли, насколько хватает глаз. Да и сами пирамиды с одной стороны проросли деревьями. Такое сюрреалистическое внеземное зрелище!

Когда-то мне одна страна казалась огромной и неисчерпаемой, я имею в виду Советский Союз. Кишинев, находившийся в ста километрах от родной Одессы, был другим миром. А сейчас, можно сказать, целый мир в моем распоряжении, и вот я уже перелетел на обратную часть планеты, смотрю на месяц, который лежит на спине, рожками вверх, и весь мир кажется мне единым пространством, частью какого-то человеческого общежития. Вспоминаю, что у меня на курсе учился Антонио Гарсиа Торрес — мексиканец. До сих пор не забыл его имя и как он выглядел. И казался он мне инопланетянином, потому что тогда увидеть живого мексиканца было действительно круто. Антонио как бы подтверждал существование той страны, из которой приехал. Потому что иначе дотронуться до нее я никак не мог. Как не мог дотронуться до Кубы, где жил Хемингуэй, которого мы боготворили и с которым мечтали разделить хоть десятую часть его необыкновенных приключений.

А ведь здесь, в Мексике, все по-настоящему необыкновенно. Повсюду идут раскопки, поиски следов загадочных древних цивилизаций. Где бы мы ни ходили, гиды то и дело замечали: «Вот эта гора — наверняка на самом деле не гора. Если раскопать, внутри окажется пирамида».

…Мы продолжали движение по бездорожью. Поднимались в горы, и путь был сложный: стоило на секунду отстегнуть ремень, как тут же начинал биться головой о потолок джипа. С наступлением темноты стало еще тяжелее, к тому же Саша Давыдов сообщил, что мы находимся на высоте 2400 метров над уровнем моря и просил не удивляться, если почувствуем себя нехорошо.

Въехали в штат Чапас, тот самый, где полным-полно военных постов, все из-за того же наркотрафика. Несколько раз наш конвой останавливали солдаты, проверяли вещи, документы. Лица суровые и непроницаемые. Жесткий такой штат. Даже на автобусных остановках нарисованы страшные лица, закрытые черными масками с прорезями для глаз.

Поздно вечером добрались до столицы штата — городка Сан Кристобаль де Лас Касас. Там заканчивался наш южный маршрут. Заехали в небольшую хасиенду, где нас неожиданно встретил местный оркестр. Но музыканты так фальшивили, что даже Чубайс, начисто лишенный музыкального слуха, услышал, как плохо они играют.

А играли любимые европейцами мексиканские мелодии. В оркестре человек пятнадцать: много гитар, разных духовых; все играли вразнобой, и только огромные мексиканские шляпы музыкантов скрашивали впечатление. Под эту музыку мы в завершение дня выпили текилы — настоящего мужского напитка. Впереди была самая мужская часть экспедиции — гонка на багги по Баха-Калифорнии.

Еще несколько лет назад собираясь в экспедицию, я складывал в рюкзак пару фотоаппаратов, видеокамеру, диктофон, телефон, блокноты, карандаши, ручки. Технические устройства развиваются стремительнее, чем летит самолет из Москвы в Квинстаун. Поэтому в моей сумке только необходимые вещи и спортивное снаряжение, а рюкзак почти пуст: кроме умывальных принадлежностей в нем лишь iPhone, который фотографирует, снимает видео, записывает тексты, связывает по скайпу, исправляет грамматические ошибки, напоминает о планах и делах, демонстрирует википедические знания по любому поводу, показывает кино и новости, лежит рядом всю ночь, будит по утрам. Еще немного — и я сделаю ему предложение узаконить нашу связь. Останавливает одно: в русском языке iPhone — мужчина. А я пока не достиг нужной степени толерантности.

Вернувшись из путешествия и еще не отойдя от долгой дороги, разжигаю дома камин — в Подмосковье очень холодно — включаю воспроизведение и слышу рассказ о нашем путешествии по Новой Зеландии. Он, возможно, сумбурен, не «причесан», но зато полон непосредственных впечатлений…

Кажется, сегодня 5 января. Нужно проверить: разница во времени, к которой я пока не адаптировался. Ночь. Несколько дней тому назад был новый год. Трудно формулирую, потому что нахожусь в городе Квинстаун. Это — страшно сказать — на южном острове Новой Зеландии (есть еще северный). Нелегко представить, пока не увидишь своими глазами. Впрочем, даже когда видишь, все равно трудно осознать. Я уже много-много раз повторял это и в Монголии, и Боливии, и в Мексике, и в Чили, когда мы бесконечно летели в Сантьяго над нереально выстроенными горами; и тем более, совсем недавно — буквально полгода тому назад, — в Юго-восточной Азии. Но, пожалуй, этот перелет до Новой Зеландии, как предупреждал Анатолий Чубайс, перекрывает все предыдущие впечатления. Завтра пойдем на квадроциклах в ущелья, не знаю даже, как назвать их, — в эти … декорации. Естественно, абсолютно реальные декорации, созданные природой, либо Господом Богом. Здесь (в этих местах, кстати, снимали фильм «Властелин Колец») действительно начинаешь верить, что никто, кроме Господа Бога, создать такое не мог.

Мы вылетели 3 января утром, как обычно, из Внуково-3. В большом прекрасном самолете Андрея Раппопорта летели втроем — хозяин самолета, Боря Вайнзихер и я. Водки выпили немало. И если бы я как-то себя не фиксировал в пространстве экстерьеров и интерьеров, то можно было подумать, что все происходящее — плод полуалкогольного воображения. Летели вначале в Гонконг… Так, надо посмотреть в Интернете про Гонконг. Залезаю в safari… Ага, вот. Понятно: Гонконг — часть Китая, которая была под префекторатом Англии; потом англичане вернули Гонконг Китаю лет десять тому назад так нестандартно, что сами китайцы из «главного» Китая туда войти без визы не могут. И Гонконг оказался такой высоко-европеизированной или американизированной территорией.

Летели до Гонконга восемь часов — довольно долго, если учесть, что у Андрея самолет особенный, высокоскоростной, летящий на высоте 13–14 тысяч метров, то есть выше и быстрее, чем обычные самолеты. Приземлившись в Гонконге в город не поехали — решили сделать это на обратном пути, через две недели. Вышли из самолета только на время заправки. Оценили, что в эти новогодние дни совсем не холодно в легких рубашках. А дальше еще десять часов летели в Новую Зеландию. Я успел почитать в Интернете и о Новой Зеландии: страна, очень маленькая, где на двух островах, Южном и Северном, живут всего лишь три с половиной миллиона человек.

Дальше в самолете мы опять выпивали, закусывали, размышляли, дремали. По-моему, Андрей сказал: «Вот кстати мы сейчас пролетаем над Австралией». Посмотрели вниз — вроде леса, поля и горы. Пока летели, как-то странно сменялись день и ночь. Ночь наступила резко, потом резко — день и сразу снова ночь…

Самолет стал снижаться. Открылись какие-то неправдоподобные виды: изумрудные реки, невиданные по цвету, по воздуху, растительности и атмосфере берега. Полное ощущение, что каждый миллиметр, каждый фрагмент этого полотна кто-то подкрашивал, ретушировал, художественно соотносил с соседним.

Сейчас пятое января, смотрю на часы — три часа в этом самом Квинстауне… Три часа ночи. В Москве четвертое января и всего шесть вечера. А уж с Одессой разница в одиннадцать часов, то есть в данный момент там четыре часа предыдущего дня.

В центре крохотного Квинстауна, гуляя по трем улицам (их всего три), и рассматривая некоторые растения, я не верил, что они живые. Даже потихоньку срывал и растирал пальцами какие-то цветки — проверял на «натуральность». Вдыхал фантастический, нежный, неземной аромат. Городок миниатюрный, домашний. Кажется, что улица, магазин, кафе находятся внутри павильона, где невозможны ни дождь, ни снег. Снег действительно пойти не может, поскольку здесь «июль» — пятое января. Ведь мы с другой стороны земного шара, «вниз головой». Помните, нам объясняли еще в школе, показывая глобус, а мы удивлялись: как же так?! там же люди с другой стороны вниз головой, а не вниз ногами??!!

Вот почему в Квинстауне не спится даже в три часа ночи. Только что получил сообщение от своей дочери Маши, она, видимо, тоже не сообразила, что у меня глубокая ночь.

Вся наша компания в сборе. Завтра с утра тяжелая тренировка: маршрут вначале пройдем на квадроциклах, а потом на джипах. При том, что практически все водят любой транспорт, и уж тем более, квадроциклы, Саша Давыдов предупреждает: нужна подробная тренировка — предстоят какие-то сложные фьорды, труднейшие горные дороги с резкими поворотами и обрывами. Так что все-таки следует уснуть. Завтра с утра пойду тренироваться, а там видно будет, причем видно в прямом смысле слова: здесь есть, куда смотреть. А сейчас — спать, спать…

Итак, 5 января. Стоп, 5 ведь уже было, кажется… Ладно, потом уточню. Утром разделились на две группы. Первая — «туристы-созерцатели», — осталась в Квинстауне (встретимся на обеде). Мы — «смелые» — уехали с Сашей Давыдовым на базу, где нас ждали квадроциклы — мощные, приемистые, что потом оказалось очень важным. Вышел инструктор. Выглядел он неспортивно: живот… возраст… (пожалуй, меня постарше). Но Давыдов разговаривал с ним подчеркнуто уважительно. Потом, когда под руководством этого «неспортивного» инструктора мы вышли на маршрут, когда он пошел первым, а мы за ним, преодолевая отвесные горы, крутые склоны, текущие по камням горные речки, резкие, под углом вниз, под углом в бок повороты; когда стало видно, что вытворяет этот парень, я понял природу Сашиного к нему уважения.

Мы завели квадроциклы. Самый крутой достался, естественно, Чубайсу — объем двигателя 700 кубиков. Я сразу вспомнил, что на мотоцикле такой силы — максимальной по тем временам — мой папа выиграл соревнование среди дружественных армий в Германии в мае 1945 года. Чубайс сказал, что никогда не ездил на столь мощном квадроцикле. А я, естественно, не желая от него отстать, сел на какой-то квадроцикл чуть меньшей мощности, но для меня достаточной. Началась тренировка (и почему Давыдов называл это тренировкой?!). Мы переоделись во все наши литые многокилограммовые сапоги, наколенники, каску, очки, панцирные защиты груди, локтей, рук. Продолжало забавлять, что все это происходит пятого января, когда в Москве снег и вообще русская зима, а здесь лето, жарко, мы уже третий день ходим в футболочках. Сели мы на эти квадроциклы…

А ночь-то я почти не спал. Все время просыпался, взбудораженный какими-то странными «новозеландскими» снами. Когда вышел к завтраку, Чубайс на меня внимательно посмотрел и спросил, нормально ли спалось. Я сказал: «Да нет», на что он ответил, что в таком случае на тренировку ехать нельзя, поскольку она проходит на большой высоте, а потому представляет серьезную опасность. Я с трудом добился права на тренировку, в чем не раскаялся, потому что мгновенно проснулся и остался собой доволен: ни разу не упал, не потерял ориентир, не снизил скорость, хотя несколько раз попадал в очень сильное пылевое облако, когда не понятно, куда в данный момент приведет дорога. Мой любимый тренер по всей колесной и гусеничной технике Лёша Чубайс, тем не менее, делал мне замечания — очень профессиональные: касающиеся наклона тела при поворотах, распределения веса. Когда я впервые сел на квадроцикл много лет назад в Узбекистане, это было таким юношеским и наивным. А сейчас, хоть и побаиваюсь, но веду себя как опытный драйвер. В общем, тренировка прошла отлично.

Мы переоделись и вернулись в крохотную-крохотную придорожную гостиницу, очень старую и атмосферную — времен золотых приисков. После обеда прогулялись в маленький городок на берегу озера: если в Квинстауне три улицы, то здесь — одна. Мы с Андреем Раппопортом по ней чуть побродили, и вернулись в гостиницу.

Небольшой ресторанчик. Какой-то гитарист поет, клавишник рядом что-то наигрывает. Сидят люди. Тянут эль. Вокруг незнакомые деревья. Вернее, сначала кажется, что знакомые, но потом понимаешь, что именно таких ты нигде не видел. И не пуганые птицы, которые садятся на руки, на плечи. Все это вместе с осознанием, что сейчас январь, создает небывалое ощущение. Дальше — ужин. Боря Вайнзихер взял гитару, и мы пели до начала первого ночи. Договорились о раннем вылете — в восемь на вертолетах.

6 января. Мы на Южном острове, через некоторое время окажемся на Северном. Кажется, что здешнее лето — искусственное, рукотворное. Вот смотришь на цветы, деревья, птиц! Птицы, которые вроде бы напоминают воробьев или скворцов. Деревья, которые вроде бы напоминают клен. Хотя цветы здесь не напоминают ничего, они сами по себе — яркие, густые. Во второй половине дня едем на джипах где-то в горах, справа и слева высокие цветы, метра два, яркие, желтые. И насколько видит глаз — бесконечное поле огромных желтых цветов.

А перед этим был завтрак в маленькой придорожной гостинице. У нас это назвали бы сараем. Деревянный барак, разделенный на комнаты. Чистейшая постель. Горячая вода. Чего не было в походах по Узбекистану или Байкалу, когда, ночуя не в палатках, а в чем-то, что называется гостиницей, думаешь: лучше бы в палатках. Тем не менее, здесь при полном отсутствии цивилизации (по дороге не встретилось ни одной деревни или фермерского хозяйства, попадались лишь отдельные овцы или стадо коров) — вдруг такая вот гостиница. Понимаешь, что некий дизайнер приложил сюда свою дизайнерскую руку и свой дизайнерский глаз: вот ретро автомобиль 150-летней давности; вот какая-то телега, стоящая так, будто лошади пасутся где-то рядом. Завтрак в восемь утра. На столе чай, лежат какие-то печеньица, кусочки хлеба, немного колбасы, яйца. Ты берешь все это и выходишь к грубо-сколоченному столу. Идеально подстриженная трава. Кто ее стриг? Кто сколотил эти столы? И ощущение, что приехал в глушь, «загород». Хотя смешно так говорить, когда ты на острове, где не видно больших городов и активной цивилизации, где только этот новозеландский воробей стоит на столе и укоризненно смотрит, как ты из этой тарелки ешь кусочек хлеба и кусочек колбасы. И не возникает сомнения, что непременно нужно с ним поделиться. А воробей, уверенный, что его не тронут, не сгонят, не причинят вреда, благосклонно разделяет с тобой трапезу.

Сложили вещи. Увидели в десяти метрах от гостиницы три вертолета. Это за нами. Кто-то из Сашиных ребят повел джипы. Им помогли местные — наших не хватило. Разошлись по вертолетам. Мы с Чубайсом попали в машину с замечательным новозеландцем, который руководил всем этим воздушным отрядом. Давыдов отрекомендовал его как самого заслуженного летчика новозеландских ВВС. Дальше Саша назвал какое-то космическое количество часов, которое этот дядька налетал, что-то около тридцати тысяч, на что А.Б. заметил: «За десять тысяч в России дают звание „Героя России“». То есть этот человек мог бы уже трижды получить то ли звание «Героя России», то ли Новой Зеландии. Итак, мы в вертолете с Ольгой (дочь Чубайса) и Гришей (ее муж). Естественно, с нами Авдотья Смирнова, которая теперь всегда рядом с Чубайсом. Это ее первая экспедиция, поэтому для нее режим щадящий. Дуня не рулит ни квадроциклом, ни мотоциклом, ни даже джипом.

Вертолет мгновенно поднялся, и сразу мы оказались в горах. Открылся пейзаж, которого на земле не может быть. Будто бы запустили фантастическую машину, переносящую с планеты земля на какую-то другую планету, в другую галактику… Я видел много земных поверхностей, но таких не видел никогда. Чуть-чуть напомнило пейзаж Чили, когда мы долго летели из пустыни Атакама в Сантьяго. И, тем не менее, пейзаж Новой Зеландии выразить словами невозможно. На огромной высоте тают снега и ледники. В описании маршрута сказано, что это самые высокие водопады в Новой Зеландии… С вершин гор обрушиваются разноцветные водопады, которые наполняют котлованы и расщелины, образуя горные озера. Эти озера рождают новый водопад, выбрасывающий с фантастической высоты глыбы льда. И дальше поток вливается в широкую насыщенную реку. Она идет сквозь горы и неожиданно выходит в тепло, в бесконечную воду, кажущуюся океаном. Но нет: океан еще ниже.

Я бывал на берегах практически всех океанов — со всех сторон Америки и России. Но такого берега и такого океана не видел, не чувствовал, не воспринимал никогда. Подходишь ближе к воде, долго идешь по темному песку, набегает волна — громада в замедленной съемке. Она надвигается, ты невольно отступаешь, бежишь, а вода преследует, густая, тяжелая и насыщенная. Боря Вайнзихер и Андрей Раппопорт, которые стояли рядом со мной, пытались даже потрогать воду рукой, чтобы ощутить этот океан. Потом отбегали на несколько метров — и их бег тоже казался замедленным…

Поднял камешек с каким-то чудным узором, положил в карман. Гениальный художник, создавая все это, еще разбросал и камешки. Даже водоросли здесь — не травка, которую можно взять в руки, а рыже-коричневые огромные растения, высокохудожественно изготовленные из чего-то такого мягкого — каучука или резины. Хочется это попробовать не только на ощупь, но и на вкус, разрезать, разорвать, посмотреть, показать товарищам. Взять с собой и поставить в вазу, чтобы любоваться…

Взлетели над океаном и приземлились возле межгорного озера или залива. Каждая картинка новозеландской природы кажется частью единой композиции: горные, речные, озерные, снежные пейзажи, океан, берег — все гармонично и художественно. Берег озера зарос травой очень высокой, очень зеленой и очень мягкой. Полное ощущение, что это искусственное ковровое покрытие. Чубайс прилег, и то ли уснул, то ли просто закрыл глаза, чтобы вдохнуть этот горный озерный травяной воздух. Я, естественно, не удержался, прилег рядом, нас тут же сфотографировали. Я тоже бесконечно фотографирую — хочется оставить в памяти, запечатлеть, рассказать, показать другим…

На тех же вертолетах в середине дня прилетели в какую-то «маленькую цивилизацию». Оказалось, буквально в минутах от инопланетных пейзажей есть равнина, залитая солнцем, где все имеет цивилизованный, не стихийный вид, где вокруг идеально ухоженные виноградники и поля строгой геометрической формы. Посреди виноградников и полей — небольшой деревянный ресторанчик с очень вкусной едой. Вокруг — идеально подстриженная трава, а на ней телега и скамья. И ясно — стоят они здесь долго-долго, обдуваемые ветрами и омываемые дождями. На этой скамье сидели предки-предки-предки. На этой телеге перевозили фрукты-овощи сто пятьдесят лет назад какие-то англичане. Ловлю себя на том, что хочется все время погладить рукой, прикоснуться к другой цивилизации, к другому времени. Вино, которое мы пьем, конечно же, делают здесь. Аккуратно сложенные чаны, бочки для изготовления этого вина по каким-то хорошо известным многолетним технологиям. Такое вино можно выпить только здесь.

После обеда на джипах двинулись по опасным высокогорным дорогам. Преодолели горный массив: машина левым колесом часто, если не нависала, то оказывалась в рискованной близости к отвесной пропасти. Несколько раз взбирались на перевалы и проходили их. Очень часто на этой узкой дороге вдруг возникают ворота, то ли современные, то ли сделанные сто лет назад. Ворота — это некая деревянная рама, обтянутая сеткой или обитая досками. Саша Давыдов, который идет первым на своей «пятерке» (мы идем вторыми), сообщает замыкающей «девятке» (нас девять джипов), чтобы не забыли закрыть ворота. Я никак не мог понять, от кого здесь ворота, и почему их надо закрывать. Вокруг горы, долины, справа, слева ни одной живой души, иногда очень редко пасется скот, но, тем не менее, ворота встречаются каждые пять-шесть километров. Оказалось, что таким образом один хозяин отделяет свою частную территорию от чужой…

В результате мы добрались до «Парка камней» — бескрайней долины, где стоят каменные остовы, на расстоянии в пять-десять, иногда в двадцати метрах друг от друга, как будто обезглавленные горные вершины. И это в который раз кажется абсолютной декорацией. На этот раз — не кажется: мы в том самом месте, где снимали эпизоды фильма «Властелин Колец» и еще каких-то голливудских картин. Полное впечатление рукотворности. Кто это сделал? Вот поезжу еще немного и соглашусь, что все это создал Некто, кого зовут Господь Бог, тем более, что завтра седьмое января, а значит, Рождество. Об этом вспомнилось поздно вечером, когда доехали до очень простенькой гостиницы, в которой я сейчас и нахожусь.

Ночь. Не спится. Время постоянно смещается. Завтра седьмое января. Утром начнется маршрут на мотоциклах и квадах. На чем мне идти? На кваде? На мотоцикле? Честно говоря, очень хочется поводить джип по местным сложным дорогам с правосторонним движением. Правый руль — очень интересно… Светает, попытаюсь немного поспать. Очень непривычно, что в первых числах января светает где-то в половине пятого утра, а темнеет ближе к полуночи. В Новой Зеландии лето…

8 января. Вчера, седьмого было так. Делимся на две группы. Одна должна идти на квадах через довольно сложный горный массив. Вторая — на джипах. Я решил остаться в джипе, со мной Дуня. Позавчера я уже проходил сложные маршруты на кваде. И честно говоря, каждый раз надевать весь этот костюмчик, все эти защиты — довольно неприятно. По-прежнему интересно поводить правосторонний джип. Руль справа, а движение по улице слева, хотя меньше всего эта нависающая над пропастью полка похожа на улицу. Квадроциклисты ушли. Среди них Чубайс, Вайнзихер, Раппопорт. Джипы пошли во главе с Сашей.

С самого начала не заладилось, стал накрапывать дождичек. И не просто накрапывать — видно было, что хорошо прошел, поэтому двигались тяжело. Дорога сужалась, становилась все опаснее, и парочка мест показались совсем страшными. Сидевшая рядом со мной Дуня, которая впервые попала в бездорожье, стала нервничать и закрывать глаза. В каком-то месте возник резкий, крутой спуск. Дальше — хуже. Слева обозначилась пропасть, абсолютно отвесные скалистые стены. Внизу бурная река. Саша вдруг объявил по рации, что нужно возвращаться, искать другую дорогу, поскольку здесь мы явно не пройдем. Он оторвался от конвоя, ушел вверх, довольно долго искал там разворот, нашел его, и мы пошли по другой дороге, не легче и не проще предыдущей. Мне казалось — Саша так уверенно идет впереди, поскольку он выдающийся спортсмен, а я вот-вот, не дай Бог, налево в эту пропасть соскользну. Еще подпугивала Дуня, которая уже не открывала глаз, тяжело дышала, и как-то очень трудно переживала свое первое погружение в бездорожье. Я плотно шел за Сашей по узкой полке, справа гора, слева — неслабый обрыв, на склоне которого густо росли кусты и пальмы. Вот собственно одна из таких пальм и спасла Сашу, потому что совершенно неожиданно, буквально в десяти метрах от меня, машина Александра Давыдова резко ушла влево и стала переворачиваться. Я, как мог, притормозил, за мной притормозили все. Саша попытался выбраться, раскачиваясь вперед-назад, но не тут-то было — его все больше и больше сносило вниз. Все кинулись к Сашиному джипу, чтобы не дать ему сползти вниз к реке. Возились больше часа. Нашли где-то цепь, стали цеплять его и вытягивать, но ничего не вышло. Тогда, надежно подперев камнями колеса, наш конвой, возглавленный новозеландским проводником, двинулся по более щадящим дорогам в маленький городок, где мы должны были встретиться с квадроциклистами. Они уже ждали, поскольку в связи с Сашиным падением мы сильно задержались. Встретившись, весело стали рассказывать друг другу о невероятных приключениях на маршруте, где падал даже сверхспортивный Леша Чубайс, достаточно спортивный Боря Вайнзихер, но самое главное, упал Чубайс Анатолий Борисович. Причем не однократно и не без последствий — усиливающаяся боль в левой руке. Демонстрируя, что боль никак не помешает, Чубайс сел за руль нашего джипа. А.Б. становился все мрачнее и мрачнее, и было понятно, что ему очень больно. Остановились: доктор Василий Мазжухин перетянул больному руку жгутами, резиновыми бинтами, но ничего не помогало — рука стала синеть и болеть еще больше. Где-то в долине сделали остановку. Пекло, мы все обгорели. Вася определил, что, скорее всего, у Чубайса перелом и наложил ему гипс и оставил в своей машине. А я рулил нашим джипом до вечера, когда мы приехали в красивейшее местечко, где опять же неописуемые ландшафты, озера, горы, растительность…

Здесь в Новой Зеландии все донельзя ухоженное. Людей не видно. Городов мало. Пересекаем Южный остров, скоро должны выйти к океану. Сегодня у нас восьмое, а в России — седьмое? Жарко — январь… Бывает, проходим населенные пункты, в которых три-четыре дома. Ощущение медицинской чистоты. В Европе, в Швейцарии, в Германии тоже очень чисто, но здесь — необычный эффект соединения экологии и дизайна. Кто-то цветочек полил, кто-то травку аккуратно подстриг. Вот домик: вижу — старый, потертый, на фундаменте трещины, при этом — художественный продукт. Как объяснить? Все эти птички, цветочки, деревца правильно поставлены, композиционно соотнесены…

Едем на джипах к океану, я везу раненного Чубайса, который лежит на заднем сидении, нежно пристроив загипсованную руку на коленях у Дуни. Приехали в Крайсчейз, город, сильно пострадавший от землетрясений. Нас предупредили, что и сегодня здесь может быть землетрясение. Даже местные жители стали уезжать, поскольку довольно сильно трясет. Стоит весь в трещинах храм. Рядом больница, где сейчас снимают Чубайсу гипс и, видимо, будут накладывать новый.

А мы гуляем по Крайсчейзу. Именно здесь всего полгода тому, произошло жуткое землетрясение — погибло более двухсот человек. Я впервые видел живущий обычной жизнью город, со старинными зданиями, правильной планировкой, в центре которого обнесенная легким заборчиком разрушенная и покинутая людьми «мертвая» зона. Проход внутрь запрещен. Видны здания с изящной лепниной. И вдруг — какой-то кусок, совершенно проваленный, дыра. Мы стали заглядывать в окна брошенных домов: перевернутые высохшие горшки с цветами, какая-то оргтехника. Жители то ли погибли, то ли бежали. Шокирующее и удручающее зрелище. Но люди из своего несчастья умеют выходить. В этот городок взамен уничтоженных зданий привезли большие металлические контейнеры, немного похожие на товарные вагоны. Во время землетрясения они были выставлены в центре города, в парках, на площадях и стали прибежищем для покинувших свои дома. Люди, пережившие трагедию, потерю родных, друзей стали, тем не менее, эти вагончики украшать — разрисовывать, красить в яркие цвета, клеить на них аппликации. И в результате создали новую достопримечательность. В одном — банкомат с логотипом «Банк Новой Зеландии». В другом — магазин. В третьем, двухэтажном — сверху кафе, а внизу парикмахерская. Вот такой удивительный город из контейнеров на пепелище.

Ходили-бродили, дождались Чубайса. Перелома у него не оказалось — то ли трещина, то ли ушиб. Ему положили новый гипс, и он стал носить руку на подвязке с красивой красной ленточкой, которую тут же соорудила Дуня. Естественно, джип дальше водил я. Чубайс сидел на заднем сиденье вместе с Дуней как раненный герой. По относительно приличной дороге поехали к океану в Кайкуры — рыбацкий городок на восточном побережье Южного острова, чтобы сесть на рыбацкие лодки и отправиться на ловлю лобстеров. Было обещано, что эти лобстеры нас только и ждут. Гораздо быстрее джипов неслись черные тучи, которые разразились не просто дождем, а бешеной бурей. Увидев океан, поняли: не то, что рыбалка — подойти к берегу опасно. В гостинице нас тщетно ждали с огромным уловом. Лобстеров привезли местные рыбаки, так что ужин состоялся. Вкусно. Промозглый ветер и буря способствовали крепкой выпивке. Потом, уже глубокой ночью начался концерт художественной самодеятельности, где замечательно пели Боря Вайнзихер и Дуня Смирнова, а подпевали Раппопорт и Чубайс. Долго я этого вынести не мог и ушел спать. Домики, из которых состоял наш лодж-отель, установлены на высоких сваях. Забравшись в свой домик, я был совершенно поражен: стены оказались стеклянными. На рассвете сквозь одну стену проступили высокие горы, покрытые снегом, сквозь другую — незнакомая хвойная растительность. А еще чуть правее — океан! Не может быть! Красиво… Стал фотографировать, чтобы у себя в Жаворонках сделать нечто подобное. Как построить стеклянные стены, я представляю. А где взять горы и океан?! Разве что нарисовать театральные задники…

Девятое сегодня, по-моему… Точно, девятое января. Значит, мы поплывем на кораблях, чтобы увидеть китов. Корабль ждет в порту, но буря не утихает. Предполагалась охота на китов. Охота своеобразная — никого не убивают!!! Корабли приближаются к месту, где киты выплывают на поверхность и плывут рядом. Увы, ничего этого не случилось, потому что море опять штормит. На джипах доехали до городка Пиктон. Там вместе с машинами погрузились на паром. Кто читает, кто спит, кто копошится в своих ноутбуках. Взяв книжечку про Новую Зеландию, стал вычитывать всякие любопытные факты. В частности, что Новая Зеландия движется в сторону Австралии, каждый год проходя определенное расстояние. Цивилизация здесь появилась крайне поздно и за кратчайший срок совершила гигантский рывок, пройдя от каменного века, который был здесь всего двести лет тому назад, до нынешней высоко цивилизованной страны, идеально приспособленной для жизни. Больше всего поразил факт, что Новая Зеландия — государство с самым большим количеством частных домов. Поразил потому, что дома я здесь действительно видел, только вот людей встречал крайне мало. В том числе и на городских улицах. Догадался, что почти все трехмиллионное население живет в частных домах. А остальные — человек десять, — видимо, живут в каких-то квартирах, хотя многоэтажных домов я вообще здесь не видел.

Пока я анализировал демографические особенности Новой Зеландии, паром, лавируя между маленькими островами, покрытыми экзотической растительностью, подплыл к Северному острову и пришвартовался в новозеландской столице Веллингтоне.

Поскольку мы приплыли на три часа раньше намеченного, (сэкономив на китах), большая часть нашей экспедиции отправилась посмотреть город, походить по улицам, зайти в магазины, ну а мы с Чубайсом, Дуней, Раппопортом и Вайнзихером решили как крайне интеллигентные и образованные люди посетить Национальный музей. Я все время спрашивал там о личных вещах Кука. Кстати, пролив, который мы проплывали, назван в его честь. Кука съели, но при этом его очень восхваляют. Его, собственно, и съели, потому что он был добрым, благородным и умным, с той целью, чтобы эти качества перешли к участникам трапезы. Портреты Кука широко представлены в музее. Есть один, где Кук выглядит очень грустным. Вероятно, этот портрет создавался как раз перед тем, как модель съели. Кук явно пошел впрок: новозеландцы буквально перескочили от каменного века к современнейшей цивилизации. В музее выставлены орудия первобытной жизни, найденные в жилищах начала XIX века. Так же, как и в Соединенных Штатах Америки, цивилизация и государство в Новой Зеландии строились не коренным населением, а эмигрантами.

Здесь в столице, как и во всей стране, остается впечатление художественно-завершенного пространства. Может, потому что людей мало и жизнь они понимают по-другому — жизнь для человека. Удивительно доброжелательные, удивительно гостеприимные, удивительно расположенные. Страна, ориентированная на средний класс. Нет очень богатых и нет очень бедных. И это справедливо. Так на взгляд гостя, хотя их жизнь подтверждает правоту этого наблюдения.

Вновь сели в джипы. Чубайс, наконец, решил сам повести. Одна рука в гипсе (левая, к счастью), а правой рулил. Мы ушли в горы, поднялись на какой-то высокий перевал, и там попали в тучу. Полный туман. Облака внизу — жутковатое, но чудесное состояние. Преодолели горы, спустились вниз и вновь оказались у океана, пройдя Северный остров поперек. Яркое солнце… Летнее утро… Будет знойный день. Мы обгорели вчера, и, думаю, сегодня догорим…

Какое сегодня число?.. Ферма, где держат лошадей, производят вино. Вчера мы здесь поужинали и переночевали, а сейчас на лошадях двинемся вдоль океана. Последний раз я ездил на лошади в Одессе несколько лет назад, но там была выездка по кругу, а здесь предстоит долгий путь, надеюсь, приятный и несложный. Хотя все, что кажется, на первый взгляд, несложным, часто оборачивается падениями, как у Чубайса с квадроцикла или у Давыдова на джипе. Вспомнил, сегодня десятое. Это все я говорил о девятом.

Сейчас вечер 10 января. Всю первую половину дня — долгий конный переход. Лошади хорошо знают местность и, главное, умеют ходить по узким каменистым тропам. С нами была проводница — женщина, живущая на маленьком ранчо, куда мы собственно и приехали. На этом ранчо пятнадцать-двадцать лошадей. Открытые стойла прямо на улице. Лошади все спортивные, понятно, что ходят под седлами. Мне достался конь по кличке Джордж, а Чубайсу — Дженерал, другого и не могло быть. Все стали шутить: «Генерал на генерале». Наша проводница взяла себе какого-то необъезженного коня, (с которого потом упала), и мы двинулись. Думали, что пойдем вдоль берега океана, но шли лесными тропами. Нетронутая природа! Живая стихия, живая среда и какой-то идеальный порядок, который уже начинает доставать.

Вчера или позавчера ехали на джипах по проселочной дороге, вокруг дикий лес — частично хвойный, частично кустарники, почти джунгли. В России все просто: захотелось — пожалуйста, останавливайся и иди под любой куст. Здесь же среди этого бездорожья стоит хорошо обработанный столб, а на столбе указатель: «Туалет». Это фантастика! Куда ни брось взгляд — никакого человеческого жилья, никаких признаков цивилизации. Тем не менее, забота о природе, о чистоте. Хотелось пойти проверить, что же там за туалет, кто за ним следит и как сюда добирается. Наверное, это происходит так же незаметно, как в гостинице, где я сейчас живу: кто-то пришел, включил свет, задернул занавесочку. Кто? Когда? Как они следят за своей страной, за своими островами? Загадка…

Тем временем, едем мы с Чубайсом верхом, беседуем.

Ч. Вот выйду на пенсию и приеду жить в это уникальное место.

Я: А как это вы себе представляете, дорогой Анатолий Борисович, когда у вас через два года пенсия? И как вы себе представляете, что вот вы на пенсии?

Ч. Да я не представляю.

Я. Я тоже не представляю себя на пенсии. На третий день сойду с ума.

Ч. На сколько лет вы себя чувствуете?

Я. Вообще не чувствую никакого изменения в возрасте.

Ч. А я чувствую себя лет на сорок, не больше сорока пяти…

Мы спускались и поднимались по очень крутым склонам, переходили реки вброд, шли по довольно серьезным зарослям. Удивляет, как лошадь выбирает, куда ступить, куда поставить ногу. Скользкие камни. Довольно активная река, глубина где-то метра полтора, лошади по брюхо. Поднимаешь ноги, чтобы не залить обувь. Все время меняется погода. Внезапное солнце и тут же дождь. Осень? Но через три минуты яркое голубое небо, и вся эта зеленая растительность блестит. Удивительный день!

Между владениями, между маленькими ранчо — долго-долго нет ничего, а потом внезапно возникает какой-то одноэтажный домик, вокруг ходят птицы, петухи, куры, страусы. Очень много овец, напоминающих детские игрушки. Чистая белая шерсть. Зеленая-зеленая трава. И овечки пасутся, как заведенные. Раз — чуть наклонит голову, два — чуть-чуть передвинется. Как будто они расставлены на зеленом войлоке бильярдного стола. Дальше едешь, и опять долго нет никакого жилья. Как они в таком разбросе живут, общаются, понимают, что каждый из них не отдельный человек, а часть страны? Каждый в своем доме, и все вместе в своей стране. Между прочим, они замечательно разграничивают свои участки: высаживают ряды елей. За десятки лет ели вырастают на двадцать-двадцать пять метров. Едешь и видишь высоченный плотный зеленый забор, шириной метра в два-три. Эти вековые заборы мы наблюдали и с вертолетов, и на джипах проезжали, а сегодня еще и на лошадях. Понятно, что страна стабильна: многим живым заборам более ста лет.

Вернулись в лодж-отель. Я бродил-ходил по бесконечным полям, искусственно естественным, как будто приготовленным для игры в гольф. Каждая травиночка подстрижена. И эти горы, которые разрываются, а там — океан… Рай. Сливовые деревья. Висят сливы. Никто их не трогает, не рвет. Попробовал — сладкая сочная слива. Персики. Какой-то Эдемский сад. Все само по себе почему-то растет, хотя понятно: ко всему приложена невидимая рука человека.

Завтра какие-то длинные переходы. Последний день джипов. Дальше остаются только вертолеты. Увидим…

Сегодня точно 12 января. Выглядываю в окно: огромная пальма, а дальше — буйная июльско-январская зелень. Кажется, что смотрю «Клуб кинопутешествий», внутри которого сам нахожусь. И это странно. Мы на острове — океан то справа, то слева, а в центре огромные озера. Преследует мысль: такая природа, такое место, такая погода, такая атмосфера, такое настроение и состояние не могут быть в нормальной бытовой жизни. Смотрю на редко попадающиеся одноэтажные ранчо. Вот домик, окруженный условным заборчиком. Справа горы, заснеженные вершины. Чуть ниже красивейшие холмы. Еще ниже — луга. На лугах белые барашки. Не просто идиллическая, не просто райская, но нафантазированная, нереальная картина. Океан постоянно меняет цвет. Синий, потом изумрудный, потом совершенно зеленый, потом вдруг серый. Даже болота поражают. Они затянуты то розовой, то красноватой, то насыщенной серой пленкой. Не болото, а живопись. Людей по-прежнему не видно. Так, пожалуй, было в Монголии, но там они все-таки то появлялись, то куда-то исчезали на лошадях, а здесь их просто нет. Изредка возникает человек, и хочется к нему присмотреться, потому что непонятно, движется он или нет. Барашки вот тоже… Наклонились, чтобы отщипнуть траву, и больше головы не поднимают. Вчера наблюдал: вдоль идеально обработанного виноградника, где ровными рядами висит еще не созревший виноград, бродят эти самые овечки и едят траву! Им не приходит в их бараньи головы съесть виноград или его листья. Представляю, как из ранчо на крыльцо выходит хозяин. Смотрит направо — горы, холмы, луга. Пасутся его овцы, где-то по этим лугам ходят его кони. Чуть левее посмотрел — океан. Его океан. Красивейшее небо. Красивейшие облака. Красивейшие дороги. Все его…

Казалось бы, ну что может быть красивого в дороге? Дорога и дорога. Нет! То, что мы называем обочиной и то, на чем у нас, к огромнейшему сожалению (больно говорить и думать об этом), обязательно валяется какая-нибудь банка, пивная бутылка, окурки, в Новой Зеландии выглядит совсем по-другому. Ну не видел я в Новой Зеландии ни одного валяющегося окурка! Неужели к этому можно привыкнуть? Так же привыкнуть, как к своему заборчику в родных Жаворонках, или к бульварной ограде на Трубной площади. Возможно, Трубная площадь тоже производит впечатление на человека, приехавшего из Новой Зеландии? И у него возникает ощущение высокохудожественного русского фильма?

Посреди дня на берегу океана сидим в крохотной забегаловке. Подают мидии. Одно дело заказать их в Париже или Женеве: дорого — считается изысканным блюдом. А здесь, отловленные только что, стоят «копейки», вернее, центы. К горе мидий — такая же гора жареной картошки, нарезанные помидоры. И мидии здесь так же мотивированы, так же нормальны, как вино во Франции. Хотя и тут вокруг виноградники и вино вкусное. И хлеб вкусный.

Дальше опять многочасовая дорога. Непия — небольшой порт, построенный по берегам лагуны, который до сих пор остается английской колонией. В тридцать первом году прошлого века здесь случилось сильное землетрясение, которое разрушило много домов, были многочисленные жертвы. Лагуну завалило горной породой. Пришлось городок восстанавливать. Кто-то из архитекторов первым построил оригинальный, не характерный для этих мест дом. А потом съехались архитекторы со всего мира и за два года выстроили три-четыре улицы в стилистике art déco. Каждый дом отличается от другого, при этом создается изысканный ансамбль. Ощущение, что перед тобой выставочные проекты какого-то всемирного архитектурного конкурса. Только они натуральные: там живут люди, работают банки и магазины. Чтобы увидеть этот городок, сюда стоит приехать. Дальше едем в совершенную глубинку, хотя все здесь, по сути, глубинка…

12 января. Утро. Летим вертолетами на так называемый Белый остров, где расположен действующий вулкан. Огромный вулкан в океане, который некоторое время не просыпался. Вертолеты сели в кратер. Внутри кратера — гейзеры. То есть, под ногами кипит земля. Надели каски, потому что в любой момент мог свалиться кусок затвердевшей лавы либо просто камни. Нацепили респираторы. Кратер — это, конечно, зрелище. В любой момент из под ног может вырваться горячий, дымный фонтан. Каждый метр, каждый сантиметр — нереальная, неправдоподобная картина. Я видел вулканы и гейзеры на Камчатке. И в Южной Америке бывал на плато, где очень много гейзеров. Но здесь это в каком-то сверхконцентрированном виде, потому что вулкан небольшой. Его можно пройти по диагонали от берега к берегу минут за десять. Полное ощущение, что ты в аду, не хватает только сковородок. Ветер завывает. Кругом все эти бульоны с невыносимым серным запахом. Все булькает и кипит. Отовсюду идет белый дым. Преисподняя. Обнаружили заброшенный заводик, видимо, по переработке и добыче серы. Заводик давно покинут, видны лишь какие-то оставшиеся металлические диски, зубцы, огромные шестеренки — все проржавело. Из воды торчит — ржавый якорь. Все выглядит очень многозначительно и несет в себе отпечаток многих времен и биографий. Понятно, что по этим узеньким тропинкам прошла не одна пара ног, и никто не знает, когда это началось и чем закончится. Мы ходили там часа полтора-два, после чего основная часть группы улетела в замечательную гостиницу. Считается, что это лучшая гостиница Северного острова, а может быть, и мира. Здесь дважды останавливалась английская королева, бывали и другие коронованные особы.

Оставшиеся пошли на катере к другому острову погружаться с аквалангами и ловить рыбу. Выдали гидрокостюмы, баллоны маски. Я вспомнил свой подледный дайвинг на Байкале и испытанный ужас — дышать было трудно, над головой толща льда, в глазах морские чудовища (наш оператор Вася с подводной камерой). Я решил этот опыт не повторять и вместо погружения просто с удовольствием поплавать в океане. Вода оказалась достаточно терпимой — градусов 17–18.

Тем временем, стали погружаться: Вася с камерой, естественно, Леша Чубайс как самый спортивный, самый рисковый, и Карстон, классический немец, педантичный и законопослушный.

Владелец катера — мужик лет пятидесяти, толстенький, с животом, эдакий морской волк. Он и катер водит, и рыбу мгновенно разделывает, и удочки налаживает. Жена его — специалист по погружению. Она быстро выдала всем нужных размеров штаны и куртки, гидрокостюмы, очки и всякие другие принадлежности. И тут же их сын двадцати с чем-то лет, тоже такой морской волчонок. (Семейный бизнес).

Вайнзихер долго возился пристраивал свои очки к маске, потом с него упал пояс с грузами. На что Раппопорт заметил: «Нет жопы — поясу не на чем держаться». Тяжелый пояс со свинцовыми наполнителями, соскользнув, пошел на дно. Вайнзихер бросился его ловить. Потом оказалось, что вода попадает ему в рот. В общем, по тому, как он собирался, стало понятно, что глубоко он не нырнет. Так оно и вышло. Через несколько минут Борис вернулся на корабль и начал снимать стресс при помощи виски.

В это время Карстон уже всплыл. И тут же, предъявив дайверский сертификат, потребовал записать, что он произвел погружение именно в этом районе Тихого океана. Владельцы катера даже не понимали, чего от них хотят. Я сказал: «Карстон, главное — это попросить у них печать, и я тебе поставлю „зачет“ и „отлично“». Это была шутка, но он на полном серьезе ответил: «Давай». Я поставил ему отметку «отлично», подписался «профессор Райхельгауз», тиснул печать и нырнул в океан. Так в логбуке Карстона появилась «официальная» отметка, подтверждающая его погружение в Тихом океане на рифы вулканического происхождения. На самом деле, сознание того, что ты плывешь вокруг вулканического образования, возбуждало.

Вышел из воды и увидел, что Раппопорт несколько нервно попивает виски, следя за двумя удочками, на которые хозяева катера уже надели красивейшего кальмара в качестве наживки. Раппопорт спросил, почему бы не съесть кальмара просто так и зачем на него еще и ловить? Неожиданно оказалось — есть, что ловить. С одной стороны катера стояли удочки Раппопорта, с другой — как бы мои, хотя не я на них наживку насаживал, не я их готовил, а команда. В последний раз ловил бычков в Черном море лет тридцать тому назад. Ну, еще прошлым летом ловил рыбу с Сашей Марданем с его яхты в Черном море. Я не рыбак. Не люблю специально ходить на рыбалку, а только иногда в компании, раз в несколько лет. Но, тем не менее, по правому борту торчали мои удочки. И вдруг одна из них как-то стала сгибаться, леска натягиваться. Хозяева катера закричали: «Fish! Fish!» Я взял удочку в полной уверенности, что она зацепилась, потому что когда ловишь рыбу в Черном море возле Одессы, и леска так натянута и не отпускает, то это абсолютно точно значит, что она зацепилась и надо нырять, чтобы отцепить либо резать. Леска слегка ослабла, и я стал подкручивать спиннинг. Вдруг она резко натянулась, и стало ясно, что это не просто рыба, а рыба большая. Тут во мне взыграл азарт рыбака и я, еще не вытащив рыбу, и не вполне веря в удачу, закричал Боре, чтобы он срочно брал фотоаппарат. Я что-то там подтягивал, отпускал, вспоминая навыки, полученные в детстве. И, о чудо, — вытащил огромную рыбу. Ее тут же стали фотографировать. Страшно огорчился Раппопорт, заядлый рыбак, который меня уговорил идти на эту рыбалку, остался без улова. А вместо этого какой-то дилетант Райхельгауз вынул не просто рыбу, а красавицу — морского окуня весом в четыре-пять килограмма и размером сантиметров сорок. Хозяин тут же стал ее разделывать. Надо сказать, что мы потом уже на вертолете отвезли ее и пару таких же рыб в гостиницу, где из них приготовили вкуснейшее сушими.

После этого рыболовного подвига я как-то вдохновился, уже сам надел наживку на крючки. И… Буквально через десять минут леска опять натянулась, появилась тяжесть, и теперь уже достаточно уверенно я вытащил вторую рыбу, которая оказалась тоже невероятно красивой — сине-желто-зеленой. Такую рыбу встречал не так давно, плавая с маской в Красном море на границе с Египтом. Новая была такой же огромной — не меньше моего красного окуня, вся в цветах радуги. Обидно, но хозяева катера признали ее несъедобной. Пришлось выпустить в море.

Тут волны усилились, и жена хозяина довольно взволнованно потребовала, чтобы мы надели спасательные жилеты. Оказалось, действительно шторм: волны поднимали и бросали нас из стороны в сторону. Мы поплыли к материку, если можно этот остров назвать материком, во всяком случае, к большой земле. Если ее можно назвать большой. Плыли больше двух часов. Потом пересели на два вертолета. Вертолетчик решил показать нам многочисленные вулканы сверху. Он выделывал всякие круги, заходы влево и вправо, пролетая над красивейшими водопадами, ледниками, вершинами, гейзерами.

Уже 13 января — ночь на 14-е. Дома Старый Новый год. Мы его встретили на девять часов раньше, чем в Москве и на одиннадцать — раньше, чем в Одессе. Здесь крайняя точка часового пояса — отсюда начинается весь временной счет. Даже Австралия — и та западнее.

Сегодня предстоит рафтинг. С утра опять вертолеты, которые для нас уже вроде троллейбуса или метро, настолько привычно и обыденно. Они садятся прямо на полянку возле наших домиков. Заходим в них, как в такси. Куда-то довольно долго летим над очень красивым ландшафтом. Там, где были вырублены или почему-то погибли деревья, новозеландцы тут же сажают новые, поэтому здесь мощное свежее зеленое покрытие. Бескрайние массивы сосен; как на Украине поля кукурузы, подсолнухов. Здесь какой-то определенный сорт сосны, по-моему, они сами его вывели. Такое ощущение, что эти сосны величиной с какой-нибудь 30-этажный дом. Естественно, мы пролетаем бесконечные гейзеры, небольшие вулканчики — и все это дымится. Как будто там стоят какие-то машинки и кто-то кочегарит — столько земля выдает непривычных глазу картинок.

Начался рафтинг. Это достаточно привычно. Специальный облегающий костюм, не дающий мерзнуть в холодной воде. Спасательный жилет, шлем, специальная куртка, ботинки, которые, конечно же, промокают сразу же, но почему-то ногам не холодно. Мы на двух рафтах. Пошли не все: после завтрака произошло очень сильное событие в жанре трагифарса. Поскольку у Чубайса сломана рука, вечером он решил уйти спать пораньше. Дуня вместе с ним. Утром Чубайс вывез Дуню… на коляске со сломанной ногой. Оказалось, вечером Дуня упала и повредила ногу. Ее, естественно, отвезли в ближайший городок в больницу, там долго спорили, накладывать или не накладывать гипс, поскольку порвались связки. Вася, отстаивая русскую и советскую медицину, требовал большого гипса, а новозеландские врачи говорили, что и так пройдет. Во всяком случае, нога у Дуни сильно распухла, ее перебинтовали. И теперь у Чубайса сломана рука, у Дуни — нога. Какой уж тут рафтинг?

А мы поплыли. Река не самая бурная — 5–6 категория сложности. Где-то часа два шли в хорошем темпе. Соседний рафт пару раз перевернулся. Кто-то периодически падал в воду — их ловко вылавливали. С двух сторон высокие отвесные стены настоящих мощнейших тропиков, где и пальмы, и сосны, и какие-то бесконечные папоротники. Наш местный провожатый иногда подплывал к берегу, что-то там обрывал в этих джунглях, в своей тайге, и давал нам попробовать. Казалось, что ешь какой-то зеленый салат. Но если съесть много, то попадешь под наркотическое воздействие. Намекал, что можно поплыть и таким образом. Мы плыли-плыли и доплыли, естественно, абсолютно промокшие, преодолев несколько довольно крутых водопадов и десятка полтора небольших. Люди все тренированные — неожиданностей и новостей не приключилось. Просто хороший рафтинг в свое удовольствие. Переоделись, опять машины, опять вертолеты. Надо потом проверить, как называлась река — Кайтуна?

Финальный ужин, ставший одновременно помолвкой Чубайса и Дуни, встречей Старого Нового года и объявлением следующей экспедиции, которая начнется 27 августа в понедельник. Анатолий Борисович всегда очень точен и наверняка знает, что будет делать через год в понедельник в 8 часов сорок минут. Будущая экспедиция предстоит жесткая. Это сейчас мы несколько расслабились, живем в таких замечательных лоджах, но пора вернуться в палатки, на багги, квадроциклы, мотоциклы и пройти по китайской пустыне Таклимакан без единого верблюда.

Завтра отправляемся на вертолетах в Окленд. Оттуда у каждого свой маршрут. Мы с Вайнзихером снова напросились в самолет к Раппопорту. Дальше — Гонконг. Оттуда десять часов до Москвы. Собственно, экспедиция в Новую Зеландию окончена. Сейчас глубокая ночь. Обычно к концу поездки очень хочется в Москву, а на этот раз — жалко улетать из календарной зимы и реального лета в реальную зиму. Вспомнил строчки, написанные в давние годы кем-то из моих университетских товарищей:

P.S. Последний перелет над Новой Зеландией. Слева и справа участки соток по двадцать. Одноэтажные деревянные домики. Как всегда почти не видно людей, хотя сегодня суббота. Вдруг открылась замечательная картина: справа на набережной стоят люди с флагами. Идут спортивные соревнования — заплыв в океане, возможно, на скорость. Как пошутил Раппопорт, чтобы быстрее плавали, вдогонку запускают акул. Красивый заплыв. А слева, через небольшую дорогу, каток. Настоящий ледовый каток, на который семьями приходят отдыхать по выходным. Чуть дальше вдоль океана — снова участки, домики, трава, деревья. И вдруг… На одном из таких участков — кладбище, довольно плотно «заселенное». Я так понимаю, что хоронят здесь людей из близлежащих домов. Местные жители, идя утром в магазин, например, за молоком, проходят его: там лежат их родные, друзья, соседи. И все это также реально, как реален этот океан, трава, деревья и люди, которые как-то правильно живут, а потом остаются здесь же, на этом кладбище. И это не кажется печальным. Это нормально и естественно…

P.P.S. IPhone сигнализирует о полной разрядке. Надо бы…

Из технического паспорта экспедиции:

Состав участников 26 человек

Транспорт: мотоциклы — 4, квадроциклы — 5, багги — 3, джипы — 4, грузовые вездеходы (обоз) — 2.

Сроки: 16 дней, в том числе переход пустыни — 4 дня.

Преодолеваемое расстояние: более 5000 км, из них по пустыне — более 300 км.

Температура воздуха: от +2 градусов в горных участках Монголии до +52 градусов в пустыне Такла-Макан.

Ветер (во время песчаной бури) южный, 21 метр в секунду

К этой экспедиции готовились долго. Значительно дольше, чем к другим. Почему? Мы осознали это потом, когда наступили те самые четыре дня, ради которых все затевалось: сначала путь по Алтаю, затем переход через Монголию, пересечение границы Монголии и Китая с крутым «шмоном», устроенным китайскими пограничниками, несколько интереснейших дней в Урумчи — столице уйгурского автономного округа Синьцзян. Знакомились с уйгурскими традициями, культурой, историей, кухней. Лицезрели мумий, посещали буддийские пещеры. Конечно, понимали, что это лишь пауза, после которой мы вновь возобновим экспедицию и пройдем на мототехнике — впервые — через одну из самых больших пустынь мира — Такла-Макан. Знали, что будет трудно — но ведь нам не впервой: мы уже лет десять «бороздим» бездорожье, которое никто еще не «бороздил». Предполагали, что эта экспедиция будет самой… самой… амбициозной, что ли… Но знать — одно. А вот пройти…

В каждой экспедиции приблизительно 30 участников. Из них 10–12 — спортивно-профессиональное ядро, состоящее из уникальнейших типов. Собрал их Александр Давыдов, неизменный руководитель всех экспедиций, военный вертолетчик по профессии. Однажды на Эльбрусе демонстрировал фигуры высшего пилотажа. Я находился внутри крошечной машины и чуть не сошел с ума. Особенно, когда в какой-то момент понял, что не мы вращаемся вокруг Эльбруса, а Эльбрус вокруг нас. Примерно также он управляется с любым транспортом. Однажды мы «покоряли бездорожье» в Перу. Сквозь плотную пыль Давыдов мчался впереди на мотоцикле. Вдруг перед глазами картина в рапиде: мотоцикл резко остановился, а Саша продолжил полет — сначала несколько метров вверх, а потом камнем вниз. У Анатолия Борисовича Чубайса (мы с ним в одном экипаже) вырвалось ненормативное слово, по смыслу близкое к понятию «кердык». Резко затормозили, подбежали к Саше. Тот лежал неподвижно в нелепой позе, лицом в пыль: мертв… Но — шевельнулась рука, нога, «мертвый» встал, заполз на мотоцикл и поехал. Только добравшись до лагеря все увидели, как сильно он разбился. Что не помешало ему, впрочем, на следующий день повести экспедицию дальше.

Многие из этого спортивного ядра — чемпионы по какому-нибудь виду спорта: есть рекордсмены по каяки, есть человек, который преодолел чуть ли не все водопады мира, есть призер по затяжным прыжкам с парашютом. Про альпинистов, скалолазов и дайверов нечего и говорить — банальность.

Есть действующий ironman (один из видов триатлона, где спортсмены состязаются в трех видах — бег, плаванье и велосипед) — Василий Мозжухин, он же врач и видеооператор. В какой бы стране мы не находились, какая бы не была температура и время, оставленное для отдыха, Вася всегда в 6 утра бежит свои пару десятков км.

Приглашаются три-четыре механика — спецы по транспорту, задействованному в данной экспедиции. Всегда есть джипы, а потому присутствуют автомеханики. Но бывает и специфическая техника: снегоходы (зимний Байкал), гидроциклы (Белое море), квадроциклы (Южная Америка и не только). Машины нужно чинить каждый день, так как идем мы реально непроходимыми тропами, разбивающими «железных коней» в хлам.

И есть группа «любителей», которые, тем не менее, тоже имеют всякие спортивные разряды и хорошую физическую подготовку. Это не экскурсанты, не созерцатели, люди спортивно подкованные. Среди них Леонид Казинец, чемпион мира по групповым прыжкам с парашютом, а также чемпион Европы по парусному спорту, Андрей Раппопорт, десантник, есть призеры по мотогонкам, капитан женской сборной Москвы по волейболу и прочие разрядники по плаванью, самбо и даже шахматам.

Цель одна: пройти там и так, где и как никто еще не ходил. Например, зимний Байкал — его много раз пересекали поперек. Но мы впервые прошли Байкал по льду, преодолев трещины и торосы, вдоль от Слюдянки до Северобайкальска на снегоходах.

В монгольских болотах машина может просто утонуть. Двигаться там можно, петляя через твердые участки. Мы прошли по прямой на квадроциклах и джипах.

Горловину Белого моря первыми в мире переплыли на гидроциклах.

Бывают и неудачи. Например, первая экспедиция в Узбекистан, где мы пытались найти проход через высокогорный хребет на мото— и квадроциклах, но в результате после нескольких штурмов и многократных падений, когда начался град с дождем, перешедший в снегопад, признали, что не проходим. И вернулись в лагерь, не одолев препятствия и не решив главную задачу.

Обычно подготовка к экспедиции начинается с прескаута. Давыдов и еще два-три профессионала, включая оператора, проводят своего рода разведку. Получают подробные спутниковые снимки маршрута, делают карту и обязательно вылетают на место, чтобы пройти наиболее сложные участки. Это репетиция. Так было всегда. Непосредственно перед стартом все участники собираются на брифинг, где каждому выдается карта и подробное описание маршрута.

Но в этом случае все было иначе.

Заведомо известно, что пустыня Такла-Макан не проходима для трех разведчиков без нужного количества топлива, воды, снаряжения. Пройти ее можно один раз. Без репетиций.

До нас эту пустыню преодолевали только на верблюдах, везя запас воды, еды, и самих верблюдов. На эти переходы решались в определенное время года, когда жара относительно уменьшалась, и длились они не менее двух месяцев. Здесь субтропики: отметка на градуснике зашкаливает за 50.

Рассчитывали проехать на мотоциклах, квадроциклах и джипах за четыре дня. Понятно — нужен немалый резерв горючего: заправок по дороге не предвиделось. Для перевозки топлива создали «обоз»: два грузовичка «мерседес» невероятной выносливости (спецтехника для пустыни). Транспорт, обычно, добывает Давыдов — как правило, что-то из арсенала Бундесвера. Он же нашел двух отчаянных китайцев, которые то ли хотели заработать, то ли их обуял спортивный азарт. Во всяком случае, они на этих «мерсах» потащили за нами горючее и воду.

Вообще-то мы по пескам ходили много раз: Кара Кум, Кызыл Кум, Атакама (Чили), Наска (Перу). И знаем, что для передвижения по пустыне необходимо спускать шины почти до дисков. Двигаться на самых низких скоростях. Есть технология прохождения барханов. Машина должна набрать скорость, чтобы добраться ровно до гребня. Если не дожимаешь — сползешь вниз и можешь придавить того, кто сзади. Но если перегазуешь, рискуешь рухнуть в обрыв. А высота бархана достигает 15, а то и 20 метров. Так что падать придется с 7-го этажа. Здесь важен штурман, который должен быстро и точно сообщать пилоту расстояние до верхней границы или ближайшего обрыва. Когда АБ был за рулем, он пытался сделать из меня суперштурмана. Но вряд ли что из этого вышло: видя, что до обрыва метр, я молчал, считая, что беспокоиться не о чем. А когда говорил — «ну, где-то сантиметров пятьдесят», он ругался: «Так неправильно, надо говорить 0, 5 метра!». Бывали ситуации, когда наша багги становилась практически на попа: казалось, что вот-вот перевернемся на крышу… Вроде бы знакомо по прежним походам. Но здесь оказалось круче. Во всех смыслах.

Обычно барханы можно объехать. Но в Такла-Макане — нельзя! Они тянутся грядой один за другим вдоль пути. Если попытаться объехать, уйдешь в сторону, вглубь пустыни и пропадешь. Поэтому барханы Такла-Макана можно только преодолевать.

План такой: выдвигаемся в пустыню на некое расстояние, чтобы оценить реальную возможность движения. Высота бархана от 10 до 20 м. С одной стороны он плоский, с другой — вертикальный. Старт в 6 утра — самое нежаркое время. Первым Давыдов, за ним мотоциклы, квадроциклы, багги, джипы. Замыкают колонну «мерседесы» с китайцами и горючим. В первый день прошли километров 60–70. Пока взятие барханов было «в новинку», один въезжал, остальные наблюдали, давали советы, комментировали. Но вскоре процесс вошел в рабочий режим и конвой двинулся. Остановки только «по нужде» и «попить-поесть». Еда с песком — помидоры, хлеб, — все в песочной панировке.

Много падали. К счастью, обошлось без крупных травм, как когда-то в Монголии, где один из наших сломал позвоночник. Но все-таки продвигались тяжело: техника буксовала, джипы вязли.

Тем не менее, за первый день преодолели расстояние, позволившее Давыдову решиться на продолжение пути. Саша знал: скоро дюны станут еще более высокими и частыми. Поэтому он предупредил, что самое сложное — конец завтрашнего дня, когда мы достигнем точки невозврата. Это выражение обычно употребляется в переносном смысле, но здесь обнажилось его прямое значение. Нужно грамотно рассчитать запас топлива, выносливость техники, силу и здоровье людей и понять, что возвращение потребует ресурсов не меньших, чем путь вперед. Устали страшно, но все же первый день внушил оптимизм.

Итак, вперед!

Жара усилилась. Или так казалось? Но перегрев ощущали все — и люди, и машины. Побили один квадроцикл. Его пришлось оставить, хотя это не в наших правилах. Техника жарилась и ломалась. Закипели три мотоцикла. Багги периодически глохли. Остановились на ремонт. В одну минуту соорудили некое подобие тента из куска брезента — не более полутора метра тени — и орава грязных, потных мужиков ломанулась в этот «тенистый уголок». Кстати, это был единственный переход, в котором не рискнула принять участие ни одна женщина. Мудрое решение…

Разумеется, мысль тратить драгоценную воду на такую ненужную роскошь, как мытье, никому даже в голову не приходила. Какой смысл мыться, живя внутри песка? Через секунду на очищенную поверхность кожи ложатся новые слои. И тут АБ сделал открытие. Высыпав горсть песка на свое тело, он сказал, что изобрел процедуру очищения кожи. Когда я возразил, что это уже давным-давно делается в спа-салонах, называется «пилинг» и «скраб», он очень удивился…

В этот день нужно пройти более 100 километров. И если их одолеем, двинемся дальше, если нет — вернемся: мотоциклы могут не выдержать, да и багги кипят…

Наша с АБ багги похожа на космический корабль, вернее, на НЛО, напичкана всяким тюнингом. Когда еще до пересечения границы с Китаем мы проезжали через монгольские деревни, она вызывала ажиотаж у местного населения, особенно у детей, которые в восторге бежали рядом, свистели, кричали, пытались догнать и потрогать. Уверен, что проход этой «марсианской» диковинки породит новую монгольскую мифологию. Так вот весь этот тюнинг не учитывал адскую жару. Периодически закипал и глох двигатель. Было неудобно сидеть — багги казалась каким-то самоходным постаментом. И вдобавок — безумное количество ремней безопасности, которые в жуткой жаре создавали ощущение, что тебя приклеили к сидению и замотали скотчем. Никто уже ничего не фотографировал. Все искали двадцать см тени и валились туда. Шлемы не снимали, хотя под солнцем они превращались в раскаленные кастрюли, надетые на головы. Мозги плавились буквально. В этих экспедициях многие иносказания обретают прямой смысл. Когда я увидел, что датчик температуры охлаждающей жидкости в нашем НЛО показывает 250 градусов, стало понятно, что его надо ремонтировать. И вот тут я сломал зуб. Как? Не знаю. Хотелось бы сказать, что в борьбе со стихией. Но нет. Все было прозаично. Ближе к вечеру на одной из остановок от багги даже не отходили — сил не осталось. Выпили горячей воды (другой не было). Подошел Леша Чубайс (сын АБ) с бутербродами. Я ухватил этот песчаный бутерброд, стал жевать и почувствовал, что вместе с песком жую свой зуб. Я его выплюнул вместе с песком, так что Зубной фее его не найти.

В темноте мокрые, грязные, беззубые (один из нас), начали ставить палатки. Договорились, что точка невозврата пройдена. Завтра идем на вторую половину маршрута. Ночью началась буря.

Я слышал выражение «Буря в пустыне» (так называлась военная операция в Ираке), но это было литературным эпитетом. И вот его материализация. Поставил палатку, надул матрас, залез в спальный мешок. Естественно, всюду — сплошной песок. Расстелил, задраил и быстро уснул. Не знаю, сколько проспал, час-два. Проснулся от жуткого шума, похожего на шум дождя или даже града — как если бы кто-то колотил по палатке палками. Удары усиливались. Вдруг палатка куда-то поехала, и, не успев испугаться, я попытался высунуться. В образовавшуюся щель повалил песок, будто кто-то лопатами забрасывал его внутрь. Мелькали фонарики, бегали люди в мотоочках, сильнейший ветер валил с ног. Увидел — или показалось? — что дальний бархан конкретно так двинулся прямо на меня. И вот тут испугался. Потому что понял: если не показалось и он дойдет, то я останусь здесь навсегда. Пролетел какой-то рюкзак. Проносились майки, продукты, пластиковые бутылки, чьи-то вещи. Где-то неподалеку с подветренной стороны должна была стоять палатка АБ и наша машина, но ничего этого я не нашел. Потом оказалось, что АБ, как это ему свойственно, почувствовал бурю раньше других, переставил палатку и переехал на другое место, не заметив, что наверху устроился кто-то из одуревших от жары техников. Так и перегонял — с человеком на крыше.

Я вылез из палатки, попытался застегнуть ее снаружи, но она взлетела. Стал ловить и цепляться за края, она надулась, превратилась в подобие воздушного шара и начала поднимать меня, как корзину. Сейчас смешно, а было жутко. Рядом огромная общая палатка воспарила и исчезла в песчаном вихре. Все были перепуганы и пытались спасти вещи, технику, еду. Барханы шевелились и грозили накрыть наш лагерь. Длилось это долго. А может и не так долго, как показалось…

На рассвете обнаружилось: многие вещи либо улетели куда-то в небесную высь, либо погребены под песком. Картина напоминала марсианские хроники: бродили люди в очках, трусах, шлемах, пытаясь что-то откопать. Ничего не было слышно — звуки уносил ветер. И до бури мы жили в песке. Но сейчас песок жил в нас: в спальных мешках, палатках, в рации, во рту, в ушах, в волосах, в глазах. Потихоньку попробовали шутить. Убедились, что все живы, никто не улетел, и никого не засыпало. Потери были, тем не менее, — пропали какие-то продукты, перевернулся бидон с водой. Одну крупную палатку нашли, установили, приготовили завтрак — смесь гречки с песком, — и двинулись вперед. Именно вперед: точка невозврата пройдена.

В пустыне очень быстро «прохладное» утро (около 28–30 градусов) становится жарким днем. Как только солнце приближается к зениту (а это происходит как-то сразу), песок раскаляется и наступает ад. Вот и теперь после ночной «холодной» безумной бури наступил обычный тихий неподвижный день. Мы тем же способом двинулись по пустыне. Опять взбирались на бархан по его пологой части и опять всеми силами старались не свалиться с вершины.

Между некоторым барханами расстояние оказывалось большим, чем между другими. И тогда создавалось обманчивое впечатление, что это некая тенденция и вот сейчас они вообще станут все реже, реже и, наконец, закончатся. Но нет! Вновь зачастили — конца и краю не видно. Определить дистанцию между ними на глаз непросто. В пустыне не действуют системы координат, к которым все привыкли. Это, как на большой глубине: кажется, что проплыл километр, а сдвинулся всего лишь на десяток метров. Здесь ситуация еще сложнее: нет ориентиров для соотнесения масштаба. Кроме песка ничего нет. Вот и соотносишь себя с песчинкой и в конце концов сам себе кажешься такой же песчинкой. Горизонт в пустыне — совсем не такой, как на обычной равнине, не такой, как в море. При этом восприятие все время изменчиво: то кажется, что до бархана рукой подать, но едешь до него бесконечно, то наоборот — впечатление, что он где-то далеко, а на самом деле прыгаешь с бархана на бархан.

Мне приходилось бывать в самых различных ландшафтах, климатических зонах и природных условиях — джунгли, болота, лед, океан. Однажды на реке Мологе в двух часах езды от Москвы мы оказались в таком диком непроходимом лесу, какой я до этого видел только в джунглях Амазонки. Продирались сквозь него при помощи бензопилы и топора. И здесь, и в других местах ты становишься частью среды, срастаешься с ней и открываешь в себе новые и порой неожиданные способности и резервы. Пустыня — уникальна. Это нечто самое величественное, необъяснимое, глобальное, непостижимое, огромное и… парадоксальное. Песок, песок и ничего кроме песка, солнца, неба, ветра, к которым почему-то свелась твоя жизнь.

Грязные, до отказа забитые песком, мы мечтали только о воде. В любом ее проявлении — моря, реки, ванны, душа, лужи, канавы… И вдруг крик в рации: «Вода!» Первая мысль — бред, злая шутка или мираж? Ведь понятно, что мираж — то, что возникает в голове человека, а вовсе не какое-то там физическое явление. Но потом раздался еще один возглас: «Вода!» И тут открылось озеро. Не маленькое — 40–50 квадратных метров. Откуда взялось? По каким таким законам физики, химии или географии? Не понимаю. Это был царский подарок, сделанный необъяснимой пустыней Такла-Макан. И мы побросали свои транспортные средства и побежали, утопая в песке, раздеваясь на ходу, скидывая с себя тяжелую амуницию. Наверное со стороны это зрелище выглядело очень смешно: полтора десятка полуголых мужиков бегут к вожделенному водоему. А кое-кто прыгнул в воду, не раздеваясь. Последним к озеру приблизился интеллигентный АБ, однако звуки он при этом издавал такие… нечленораздельные — мычаще-восторженные.

Весь этот гедонизм, однако, прервал Давыдов, призвавший не срывать график. И хотя в других экспедициях мы обычно размещались на ночлег возле водоема, здесь это правило не было соблюдено, поскольку места стоянок были точно рассчитаны. С водой простились и добрались до стоянки, где расставили палатки (помня о прошедшей ночи — подальше от барханов). И вот тут устроили праздничный ужин с украинским салом и холодной водкой (водку охладили в небольшом холодильнике, размещенном в «обозе». Воду там не охлаждали — пили теплую, даже горячую, но уж водку-то, понятное дело…) Сало, как обычно, выдал Андрей Раппопорт, «щирый украинец», выпускник Донецкого университета, который, в какой бы стране мы не оказались от Кубы до Новой Зеландии — не оставлял нас без сала с чесноком.

Впрочем, то, что она последняя — вовсе необязательно. На следующий день мы планировали завершить переход, но не знали, как поведет себя пустыня. Ночь обошлась без бури. Зато в голову полезли «несвоевременные мысли»… Прямо как у Горького. Например, о том, что каждому человеку, особенно ребенку, необходимо хотя бы одну ночь провести в пустыне. Это было бы полезнее целого курса школьной астрономии. Да и не только астрономии. Звездное небо в пустыне — это то, чего больше нельзя увидеть нигде. Впервые я ощутил это в самой первой экспедиции в Узбекистане в Кызыл Кумах. Мы шли огромной колонной автомототехники. Ночь. Кто-то сломался. Пока ремонтировали, я отошел в глубину пустыни. Огни фар и голоса людей пропали. Я оказался внутри звездного неба и не поверил своим глазам. Любимая строчка Багрицкого: «…по звездам проносит шаланду…» Впрочем, это — про море. А звездное небо в пустыне не сравнимо ни с небом над океаном, ни даже над горами. Вообще человек, который никогда не погружался в чистую природу, не понимает, где он живет. Только там можно соотнести себя с мирозданием, понять, что ты — на планете Земля. И даже во Вселенной… И вот еще: эту картину невозможно зафиксировать никакой аппаратурой, нельзя снять на самую совершенную фото или видеокамеру. В этом тоже магия: понимаешь, что Режиссер, который все это замутил — покруче самых великих моих коллег: ему лампочки для звездного неба не нужны. В городах — в любой части света — легко находить всякие созвездия: вот Орион, вот Медведица, вот Плеяды. В пустыне школьная астрономия не работает, теряясь в миллиардах других светил, которые видны только там. И есть лишь Космос во всей его непостижимости. Никогда ни в одной пустыне не видел туч и облаков. Всегда чистое небо. Не случайно Моисей встретился с Господом именно в пустыне и по ней 40 лет водил евреев. Не по лесам, не по долинам, не по взгорьям…

Последний день… Вообще о феномене «последнего дня» стоит поговорить. Экспедиция обычно готовится где-то за год. Всегда нетерпение: ну когда же, когда?.. И вот все готово, уже самолеты, и обычная жизнь далеко. Ты летишь к некой вожделенной невиданной точке с экзотическим, порой труднопроизносимым названием, о которой думал, мечтал, фантазировал. Но в самом прекрасном путешествии наступает момент, когда вдруг хочется, чтобы оно закончилось. Начинаешь считать, сколько осталось километров, барханов, сколько еще выдержит техника и психика. И даже когда что-то ломается, возникает предательская мыслишка: вот и хорошо — можно передохнуть.

Я покинул серебряный багги Чубайса и напросился к Андрею Раппопорту в джип — что-то новое напоследок. Мы плотно садились на днище, так, что все останавливались и бросались на помощь. Не раз машина оказывалась под очень опасным углом к склону бархана. Багги АБ так закипел, что его уже не смогли капитально отремонтировать и закрепили что-то на чем-то какими-то проволочками и веревочками. Казалось, что техника и люди выработали свой ресурс. Идея фикс: дотянуть до финиша. И кажется — вот он. Но нет — снова бархан. И только к концу дня возник оазис, к которому вел полуразрушенный мост, засыпанный песком. На твердой (наконец-то!) земле стояла терраса, где сидели несколько китайцев и лежала гора огромных чистых арбузов. Китайцы резали арбузы, а мы, даже не умывшись, жадно их ели. Удивительно: арбузы были без песка, и впервые за четверо суток не ощущался привычный скрип на зубах. А потом загнали технику на 18-метровую фуру-платформу, и как всегда наша компания собралась вместе для финального снимка.

Прощальная фотография делается всегда — конечная точка, которой завершается трудный переход. В нормальной жизни — в городском транспорте, например, — мы сторонимся грязных, плохо пахнущих людей. Здесь же ловлю себя на том, что грязь и пот не мешают двум десяткам мужчин нормальной ориентации страстно обнимать друг друга за плечи, чувствуя под рукой крепкие мускулы и ощущая мощнейшую силу КОМАНДЫ. Пройдет пара минут, объятия разомкнутся. Самолет… Москва… Работа… Будни… Быт… Суета… Нервы… Но это состояние единения, преодоления, надежности, братства останется на снимке.

А Чубайс уже замышляет следующую экспедицию…

Обычно в экспедициях — самых разных от Китая до Южной Америки, от Байкала до Новой Зеландии — записываю впечатления. Получается что-то вроде дневника, который сразу после возвращения приобретает форму путевых записок. В этой поездке по трем странам — Казахстан, Туркмения, Иран — сложилось иначе. Прошло уже больше года. Страны, в которых мы постоянно чувствовали себя… как бы это сказать… опешившими, стали ко мне приближаться. Там и тогда они воспринимались как экзотика, одновременно невероятная и очень хорошо знакомая по собственному нашему прошлому. Чувствуя себя в сравнении с местными жителями «европейцами», мы иронично хихикали над мавзолеем Ашхабада, отсутствием рекламы на улицах Тегерана, проявлениями «советской власти» в Казахстане. Казалось, видим то, от чего столь счастливо и бесповоротно ушли. «Странные страны» — такое название должно быть у записок, которые сразу как-то не оформились в литературный текст.

За год с лишним наша страна совершила несколько удивительных зигзагов, развернувших ее на 180 градусов. Заключили судьбоносное соглашение с Китаем, подписали что-то ключевое с Казахстаном, договорились о военном сотрудничестве с Ираном, Туркмения — уже давно объявлена стратегическим партнером России. Но главное — внутри нашей родины стали всплывать до боли знакомые признаки (призраки?) прошлого.

Сейчас ощущения от этой Каспийской экспедиции сравнимы с теми, что возникают при виде стендов в клиниках: красочное и внятное описание болезни и ее симптомов, которые, пока ждешь приема врача, немедленно начинаешь у себя обнаруживать.

Вот и я обнаруживаю сегодня у своей страны «странные» симптомы…

Обычно ощущаешь себя в другом пространстве где-то на третий или четвертый день экспедиции. После московской суеты трудно перестроиться на восприятие пустыни или, например, болота. Но в этот раз вышло как-то совсем по-особенному. Накануне отъезда ко мне домой в подмосковные Жаворонки приехали студенты отмечать окончание сессии. Разошлись в полвторого ночи — понятно, не то, что спать — собираться уже некогда. Дальше все быстро: побросал вещи в рюкзак, поехал во Внуково-3, там сразу в самолет, где заснул, а проснулся уже в Актау, в Казахстане.

Вот! Первая странная страна — Казахстан.

Вроде бы есть такая байка, что Тарас Григорьевич Шевченко где-то здесь отбывал ссылку. Но документов не сохранилось, и точно об этом никто не знает. Тем не менее, называется это место, небольшой порт и гавань — Шевченко и располагается на берегу Каспийского моря. Для меня как бывшего ученика советской школы Казахстан, разумеется, целина. Ну, еще космодром Байконур. Открылось совершенно иное: невероятное количество природных чудес. И — море. В этом бескрайнем красивейшем пространстве чувствуешь странную вещь: жизнь в отрыве от времени, государства, власти.

В аэропорту — безлюдье: одинокий таможенник, надписи только на казахском языке (используют кириллицу — если читать в русской транскрипции, получится нечто ненормативное)

Поехали куда-то «вкусно поесть». Уткнулись в море, такое же пустынное, как и суша. Вспомнился рассказ Лавренева «Сорок первый», действие которого происходит где-то здесь. Я даже стал географические названия узнавать. Дорог нет, едем вдоль моря. Неожиданно — поворот, никаких признаков жизни — стоит что-то типа сарая. Подъехали, появилось два-три казахских человека. Предложили искупаться, пообещав: «Вернетесь — будет обед». Пошли купаться. Кто-то поплыл к острову. Я в воду не полез — решил пройти по берегу. Из-под ноги выползает змея. Сопровождающий успокоил: «Сама не нападет. Не надо ей палец в рот засовывать — и наступать не надо. А вот эти на остров напрасно поплыли. Там как раз много змеи живут и размножаются» (сохранена оригинальная орфография). Сообщать «этим» об опасности было поздно. Возле сарая накрыли чистыми полотнами стол, куда стали метать разную рыбу, блюда черной икры, расставлять бутылки и хрустальные бокалы. Оказалось, нас принимают браконьеры, которые кормятся здесь самой вкусной рыбой, охотятся и берут от природы все, чем она богата.

Едем дальше. Какой-то поселок или городок. Скопление одно-двухэтажных домиков, сляпанных по принципу самостроя — из самого различного материала от камня и кирпича до разнокалиберных досок и ржавой жести, без каких-либо излишеств и архитектурного плана. Такие поселения можно сегодня обнаружить на подъезде к любому городу — Одессе, Хабаровску, Керчи. Стоят эти вечные предместья десятилетиями, и живут в них люди, и растят детей, и учатся, и лечатся, хотя какому-нибудь заезжему путешественнику трудно представить, где здесь школа, больница или кинотеатр. Вот и в этом поселке для нас не нашлось ни одной бензоколонки: заправлялись из большой цистерны, притаившейся за какими-то камнями.

Но что более другого возвращает в советскую реальность — многочисленные портреты «первого лица». Портреты вождей. В Казахстане — Назарбаев: в полный рост, по пояс, на фоне государственного флага, на фоне голубого неба, в магазинчиках, кафе, вдоль дорог…

Забегая вперед, скажу, что и в Иране — это главная картина: вожди. Чаще всего — два рядом висящих дедушки: Аятолла Хомейни, почивший в бозе, и ныне живущий и надзирающий за духовным здоровьем нации Аятолла Хамении.

Ну а Туркменбаши и его нынешний преемник были с нами в Туркмении всегда и везде — от аэропорта до границы во всех возможных изобразительных жанрах. Живопись, скульптура, графика, лубок, книжно-газетная иллюстрация…

Но вернемся в Казахстан.

Так и не понял, какая власть в этой стране, какой быт, какая жизнь. Увиденный Казахстан был лишен полицейских, автоинспекторов, чиновников. На существование этих институтов намекала лишь манера кормивших нас браконьеров, да других местных жителей все время оглядываться.

Цивилизация закончилась. От моря двинулись в пустыню, где началась обычная гонка по бездорожью. Вот уже четвертый день объезжаем полуостров Мангышлак. Наблюдаем интереснейшее природное явление: гряда твердого песка выстой в несколько сотен метров. Очевидно, здесь было морское дно 25–30 миллионов лет тому назад. Сейчас все это выдуто ветрами, вымыто дождем, и представляет собой какие-то сюрреалистические невероятной красоты и форм скульптуры. Невозможно поверить, что это нечто нерукотворное, сотворенное Природой. А нам остается в этом твердом, слежавшемся за миллионы лет песке поковыряться. Некоторые, поковырявшись, нашли зубы акул, обитавших в Каспие миллионы лет назад. Слежавшийся песок стал идеальной поверхностью, по которой мы носимся на квадроциклах.

Итак, идем на технике по Каракумам. Я уже успел поводить квадроцикл и багги, упасть с мотоцикла. Сегодня еду на джипе, размышляя о том, что за привычными словами Казахстан, Каракумы есть богатейшее содержание. Встречались верблюды, которые провоцировали на незатейливые философские размышления типа: «Верблюд — корабль пустыни». Верблюд и вправду идет медленно, торжественно, и возникает полное ощущение, что он плывет.

Догадываюсь, что где-то неподалеку — современнейший цивилизованный город Астана, известный на весь мир стадион Медео, освоенные целинные земли, космодром Байконур, но то, что я увидел и почувствовал в этой странной стране со стороны Каспийского моря, было из другого времени или из другой жизни.

Из аэропорта Актау летим в Туркмению, вернее, в Туркменистан. Пока ехали, выяснилось, что Туркмения — уникальная страна: Туркменбаши установил здесь особый режим. Но то, что я увидел, затмило все рассказы. Не могу привести ни одного аналога, где бы люди в государстве занимали столь же строго определенное и абсолютно регламентируемое место.

Но все по порядку. Значит, прилетаем мы в Туркменбаши. Там современный, даже, сказал бы, вычурный аэропорт, облицованный мрамором, с всевозможными арками, явно превышающими необходимые объемы. Вокруг портреты, бюсты и памятники сами понимаете кому. Все бы прекрасно, только в аэропорту пусто. Редкие люди в форме: жесткие с суровыми лицами. Вначале пограничники их много. Каждый паспорт передается из рук в руки, его поочередно просматривают, чуть ли ни нюхают. Потом таможенники, затем служащие в каких-то униформах. Все строго друг другу рапортуют, комментируют. Затем, как о чем-то невероятном, торжественно заявили о необходимости заплатить за визу десять долларов. Наш руководитель сразу согласился: «Конечно, пожалуйста, заплачу за всех». Нет. Было велено платить каждому отдельно, строго по своему паспорту.

Всех проверили пограничники…

Всех осмотрели таможенники…

Все оплатили визу…

Закон, инструкции, правила соблюли.

Выходим из аэропорта — и здесь полный порядок: магистраль расчерчена, фонари стоят, будто их только что перенесли с ватмана архитектора. Стерильная чистота. На шлагбауме строгий дежурный в форме. В автобус, которым едем в гостиницу, садится молодой человек «образованной наружности». Представляется экскурсоводом. И сразу начинает говорить о колоссальных достижениях: Туркменбаши объявил 21-ый век золотым веком Туркмении. Проезжаем портреты и золотые статуи вождя. Замечаю фруктовое дерево с большими плодами и спрашиваю, что это, айва или яблоки? Экскурсовод, с лица которого не сходит елейная улыбка, отвечает: «Это не айва и не яблоки. Это зеленые шишки. Я не соглашаюсь: „Да какие же это шишки! Это явно фруктовое дерево“. Экскурсовод: „Это специальное шишковое дерево. Туркменбаши приказал все наши пески, все безводные и безрастительные земли засадить хвойными лесами. И эта программа выполняется“. Я понял — парень не прост. А он тем временем, стал рассказывать о Кара Бугазе — это место в заливе Каспийского моря: „О Кара Бугазе писал великий писатель Паустовский, который получил за это Нобелевскую премию“. Тут многие удивились и заявили, что Паустовский, конечно, прекрасный писатель, но он не получал Нобелевской премии, ни за повесть „Кара Бугаз“, ни за что-либо другое. На что „экскурсовод“ решительно возразил: „Нет, нет. Я окончил университет и точно знаю, что Паустовский получил премию именно за роман о Туркмении“.

Мы перестали спорить. А стали погружаться в атмосферу этой чудесной страны, окрашенной великими свершениями Туркменбаши.

Продвигаясь по Кара-Куму, обнаружили место, где Туркменбаши решил сотворить море. Действительно, воду собрали, направили в лощину, и лощина стала морем. Объявив 21-ый век Золотым веком, веком исполнения чаяний туркменского народа, он не в последнюю очередь имел в виду, что мечта туркменского народа в превращении Кара-Кума в райский сад. А для этого должен быть изменен климат. И это свершилось! Невозможная жара, пески, верблюды и вдруг — вода. Причем, чистая. Вчера, после напряженного дня, мы все тут искупались, поплавали…

Пока ехали по Кара-Куму, заглянули в несколько деревень. Некоторые деревни, казалось, населяют только верблюды: больше ни одной живой души… Вот снова деревня, убогая с полным отсутствием цивилизации, без света и всего прочего, оставляет гнетущее и жуткое впечатление. Что очень важно для последующего сравнения с Ашхабадом. Школы тут нет, но есть некий филиал в районном центре, который, впрочем, бесполезен: никто туда не ходит. Как сказал наш образованный экскурсовод, детям нужно только научиться считать овец. Обязательное образование в Туркмении до 12-ти лет. Дальше учеба платная и стоит очень дорого. Поэтому молодежь, которая хочет учиться, пытается уехать на Украину, в Россию или Белоруссию.

Выбрались из Кара-Кума и проехали мимо поселка „Аэропорт“. Оказывается, там действительно был крохотный аэродром для тех, кто прилетал сюда разведывать туркменский газ и нефть. Поселок остался примерно таким же, как и другие туркменские деревни — убогим, полуразрушенным и запыленным. Производил ощущение свалки, а не жилья. Повсюду обломки шифера, куски рубероида. Недалеко, буквально в двух-трех километрах, обнаружили довольно любопытное явление, которое там называется Кратер. Это действительно кратер искусственного происхождения, где, очевидно, в 50-е годы геологи бурили, искали нефть. Буровая вышка наткнулась на серьезные залежи газа. И газ рванул, вследствие чего образовался кратер. В течение полувека газ горит. Странно, что никто не догадался и на этом месте соорудить очередной памятник Туркменбаши — Вечный огонь уже есть.

На подъезде к Ашхабаду видим те же лачуги — построенные из бог честь чего четырехугольные пространства, с отверстиями, занавешенными тряпкой. Возле пасется скот, чаще всего — верблюд или маленькие верблюжата, иногда овцы, реже коровы. Людей не видать. Но вот асфальт становится ровным, появляются бордюры по сторонам, какие-то насаждения. Те самые „зеленые шишки“, выросшие по распоряжению Туркменбаши, который отдал множество интересных распоряжений. Вообще мне кажется, что этот феномен — объявление 21-го века золотым веком Туркмении со всеми вытекающими последствиями, уникален и в чем-то закономерен.

Въезжаем в Ашхабад: широкие проспекты освещены, деревья высажены. Чем ближе к центру, тем больше мрамора. Только людей нет. Как нет и остановок общественного транспорта — ни автобусных, ни троллейбусных. Некому и некуда ехать. Редкие пассажиры стоят вдоль трассы, останавливая столь же редкие машины. А дальше гигантской грядой возникает Ашхабад, отстроенный за последние 15 лет. Огромные здания самых разных форм. Например, министерство иностранных дел, на котором сияет здоровенный, диаметром 15 или 20 метров, земной шар с нанесенной золотом территорией Туркменистана. Какие-то немыслимые колоннады, Дворец Отдохновения, Дворец счастья, Дворец фантазии. Есть министерство ковров и это совершенно серьезно. Потому что ковры — это один из трех столпов на котором зиждется сегодняшний Туркменистан. Другие два — это газ и туркмен-ити — порода собак, выведенная в Туркмении. Эти монументальные здания, потрясающе освященные, залитые цветным светом, выглядят абсолютно безжизненно. А выглядят они так по очень простой причине — безлюдно. Поскольку все это наворочено не для человека — а для укрепления идей Туркменбаши и его преемника. Преемник был его лечащим врачом, потом, оставаясь лечащим, стал министром здравоохранения. Туркменбаши, умирая, завещал ему власть, которой врач воспользовался.

Сопровождающий нас экскурсовод был, конечно же, сотрудником местного КГБ. Разговаривая, он взвешивал каждое слово, вещал продумано и обтекаемо, боясь ляпнуть лишнего. На следующий день посетили мавзолей Туркменбаши и самую крупную мечеть в Ашхабаде. Надо сказать, что это все производит впечатление некого безумия, масштабного и щедро оплачиваемого. Огромные деньги, полученные от газа, ковров и туркмен-ити, вбуханы в эти гигантские размеры. Посреди мавзолея — могила Ниязова, того самого Туркменбаши. Он рос в детском доме (близкие погибли во время ашхабадского землетрясения 1948 года), затем пошел в школу, а позже закончил Ленинградский институт и был обычным советским инженером. Но в результате стал вот таким Туркменбаши и лег в Мавзолей. Среди всего этого великолепия и величия откуда-то постоянно возникают служащие в форме. То это форма полиции, то автоинспектора, то уборщика. Фигуры полностью закрыты, видны только лицо или глаза. Уборщики все время что-то моют и вытирают. Пока мы осматривали мавзолей, его все время мыли и вытирали.

Затем — мечеть, которая вмещает 25 тысяч прихожан. Она оказалась абсолютно пустой: в Туркмении не принято молится в общественных мечетях. Только раз в год, в день рождения Туркменбаши здесь собирается 20 тысяч человек. Мало того, в этой мечети нет ни одной строчки Корана, а вокруг золотыми буквами увековечены цитаты из сакральной книги Туркменбаши „Рухнама“.

Неподалеку — историко-археологический музей. Естественно, это здание столь же огромное. Экспонаты удивительны: в основном, статуи Туркменбаши. Еще весьма сомнительные кувшинчики, бронзовые наконечники, и все то, что можно найти в областном краеведческом музее любой страны мира. Но этому всему придана такая помпезность, такой размах! Никаких посетителей кроме нас не было. Фотографировать не разрешили. Еще и приставили на всякий случай молодого человека в зеленой форме, пристально следящего за каждым.

Все это напоминает Северную Корею или Советский Союз сталинских времен. Абсурдно, нелепо, но в то же время мощно и властно.

А люди живут, принимая такую жизнь. И значит они ее достойны.

В Иран переезжали на джипах через пограничный пункт. Пересечение границы оказалось довольно быстрым. Очень важно, чтобы в багаже не было спиртных напитков, потому что в Иране сухой закон. Помещения, где происходят таможенный осмотр и паспортный контроль как со стороны Туркменистана, так и со стороны Ирана, огромны, облицованы мрамором, насыщены колоннами и прочей помпезной архитектурой. И снова — портреты, статуи, бюсты. При этом — никакого комфорта для людей. Зато очень удобно людям в форме и с той, и с другой стороны. Преисполненные важностью миссии, они выходят из одних дверей и, пересекая необъятные пространства, направляются к другим. А внутри граждане сбиты в кучи, сидят и лежат на ярких подстилках прямо на полу, ожидая своей участи, впустят или не впустят, поставят визу или нет.

Висит большая мраморная доска с надписями на трех языках, включая русский. Мы спросили, почему на русском. И получили ответ: для того чтобы не разделять азербайджанцев, армян, туркменов — выходцев из Советского Союза. Поэтому русский язык здесь оказывается международным, причем на территории как Туркменистана, так и Ирана. Этот переход открывал великий сын туркменского народа Туркменбаши в месте со своим иранским коллегой Ахмадинижатом. Вот такой подарок они оставили народам, и мы этим подарком воспользовались.

Я был за рулем, а рядом мой товарищ, углубился в знаменитую книгу Туркменбаши, ставшую настоящим катехизисом туркменского народа. Он зачитывал цитаты, а я с большим интересом стал на слух знакомиться с этим гениальным трудом, который можно поставить в один ряд с великим наследием Сталина, Гитлера и Мао Цзэдуна.

Доехали до огромного города Машад с населением шесть с половиной миллионов. Резкий контраст с безлюдным Туркменистаном. Вечерняя улица, заполнена народом, пробки на дорогах, много света. Толпа, безусловно, своеобразная. Женщины полностью закрыты в хиджабах. Видны только глаза, у некоторых лица. У мужчин тоже дресс-код. Что утром, что вечером, черные костюмы.

Отправились в храмовый комплекс к усыпальнице одного из великих имамов, второй после Мекки святыне мусульманского мира. Несметное количество пилигримов, паломников прибывает в Машад. Огромнейшая территория блистательной красоты в прямом смысле этого слова. Потому что блестит все: вода в фонтанах на площади, зеркала, потолки, стены, стекла, которыми перекрыты часть стен. Все сияет. Везде золото и серебро. В отличие от пустынного Туркменистана, здесь — толпы людей. Площади, внутренние улочки и дворики выложены коврами. Все снимают обувь, мы тоже сняли. Обувь можно оставить на входе, но непонятно как среди тысяч и тысяч найти свои кроссовки. Где-то достали целлофановые пакетики, сложили туда обувь и стали ходить кто босиком, кто в носках. А вокруг тысячи людей, склонившиеся в молитве.

Когда ехали по городу, видели на столбах портреты молодых людей, как правило, с бородой, в военной форме. Это герои войны Ирана с Ираком. До сих пор в Иране происходят казни неверных. Несколько лет назад была казнь совсем молодых людей, уличенных в гомосексуализме.

Собственно, и нам было предложено посетить публичную казнь на одной из центральных площадей Тегерана — принесли газету с объявлением о повешенье воров на стрелах подъемных кранов. Мы не пошли.

Из Машада перелетели в Шираз. Выяснилось, что наш самолет контролируют вооружённые силы. Здесь вообще очень много военизированных подразделений: есть просто армия, есть полиция, есть полиция нравов. Также есть подразделение, которые называется „стражи исламской революции“. Проезжая по различным дорогам, мы довольно часто видим огромные территории, окруженные колючей проволокой, высокими заборами и вышками с автоматчиками. Что они охраняют непонятно. Возможно, урановые разработки, о которых так беспокоится мировая общественность.

Часто в этой экспедиции вспоминались наши иранские гастроли. Когда театр „Школа современной пьесы“ принял приглашение на Тегеранский театральный фестиваль, демобщественность завизжала от возмущения: как может Райхельгауз ехать в Иран, когда весь цивилизованный мир!!!.. и пр.

А нам было интересно. Мы узнали, что на этом ежегодном фестивале представлены все страны мира кроме Америки и Израиля. Конечно, можно было своим непристуствием выразить активную гражданскую позицию, но актерское любопытство победило.

Фестиваль проходил в Тегеране в большом замечательном театре. Женщины и мужчины сидят отдельно — как того требуют законы шариата. За день до спектакля нас обязали показать его худсовету. „Худсовет“ состоял из трех очень крупных мужчин, которых, казалось, подбирали по весу и росту. Перед ними мы должны были полностью прогнать спектакль. Через три минуты: стоп. „Все ваши женщины слишком откровенно одеты.“ Действительно, были видны части рук, ног, у кого-то (о ужас!) шея. „Идите в гримерные — вам помогут“. Актрисам вынесли огромное количество шалей, цветных тряпок. Наши, конечно, стали стебаться, наматывать тряпки, натягивать шаровары. Очень важно: волосы не должны выбиваться из под платков.

Это длилось долго, пока все не оделись. Начали прогон: Борис Акунин. Чайка». Там есть сцена, где Татьяне Васильевой (Аркадина) сообщают, что ее сын застрелился. Мизансцена решена так. Звучит реплика: «Дело в том, что Константин Гаврилыч застрелился». Васильева падает в обморок — медленно и красиво. Чтобы она не ударилась, было придумано что Вадим Колганов (Шамраев) подбегает и ловит ее. Тут же худсовет закричал: стоп!!! Мужчина прикасается к женщине — это категорически нельзя. Я через переводчицу стал объяснять: «Понимаете, это — мать, ей сообщают о гибели сына. Она теряет сознание и падает. Она должна упасть, а ее должны подхватить.» Они задумались — надо посовещаться. Попросили меня — опять-таки через переводчицу — отойти. Что очень удивило: они говорят на фарси, а я им пока не овладел. Был долгий жаркий спор. Потом позвали: мы приняли решение. «Раз у матери такое горе, пусть она падает. Это можно. Но ловить ее не нужно».

Несколько минут до спектакля. Большое фойе за кулисами перед сценой. Вдруг вбегают шесть автоматчиков. Мы решили, что это военный переворот. Все перекрыли и образовали коридор. По этому коридору в сторону зала быстро прошел невысокий небритый человек. Автоматчики испарились. Нам — оторопевшим и изумленным, — объяснили: огромная честь русскому театру — спектакль посетил министр культуры!!!

Странные страны. Они казались мне такими буквально полтора года назад. Но вот недавний случай в театре Российской Армии на 100-летии Владимира Зельдина. Пробираюсь к своему месту. Вдруг меня отталкивают в сторону. Вижу охранника с озверевшим лицом: «Отойдите немедленно! Освободите проход!», — шипит он. На моих глазах образуется коридор — толпящихся зрителей буквально оттирают от прохода. И по этому проходу идет… Сергей Шойгу. Который, кстати, дойдя до меня, радостно здоровается, пожимает руку. Начальник садится на свое место, и простые смертные могут продолжить свое размещение в зале.

Удивительно, но эта «странная страна», в течение долгих лет находящаяся под портретами и под санкциями, вдруг стала разворачиваться к остальному миру. Сменился премьер. А главное — здравствующий Аятолла захворал и не в силах больше удерживать «железный занавес». И вот уже Иран вступает в диалог со злейшими врагами (прежде всего, американцами) и избавляется от санкций. Дело за портретами.

Тем временем, мы мчимся в сторону странных стран, возвращаемся к образу жизни, от которого вроде бы пытались отойти. Или не пытались? Притворились на пару десятилетий европейской державой. Но сколько можно притворяться…

Впрочем, мы в этом не одиноки. Клуб «странных стран» расширяется, привлекая все новых и новых членов. Там давно Белоруссия, и Приднестровье, и Абхазия. Там же место формирующейся Новороссии. …Да и незалежна Украина все еще там.

^{2006 год. Кольский полуостров}

^{2015 год. Боливия. Джунгли Амазонки. С ленивцем}

^{Джунгли. С местными}

^{2009 год. Марокко}

^{2016 год. Полуостров Ямал}

^{Там же, тогда же}

^{2009 год. Каспий. В багги}

^{2016 год. Ямало-Ненецкий национальный округ. С местными}

^{2010 год. Мексика, полуостров Калифорния}

^{2008 год. Монголия. С командой}

^{2016 год. Ямал. Северный Ледовитый океан}

^{2008 год. Тыва}

^{2011 год. Таиланд}

^{2011 год. Мьянма. Соревнование гребцов ногами}

^{Вьетнам. С местным}

^{2011 год. Таиланд. Золотые Будды}

^{Таиланд. На слонах}

^{Мьянма. С Анатолием Чубайсом}

^{2009 год. Озеро Тити-Кака}

^{2008 год. Граница Монголии и Китая. С монголом}

^{2012 год. Китай}

^{2009 год. Мачу-Пикчу}

^{2016 год. Ямал. С лосем}

^{2008 год. Тыва. Инопланетяне: Борис Вайнзихер и Анатолий Чубайс}

^{2016 год. Северный Кавказ. Предгорье Эльбруса}

^{2012 год. Новая Зеландия}

^{2008 год. Берег озера Хупсугул. Команда}

^{2006 год. Кольский полуостров. С Анатолием Чубайсом}

^{Там же, тогда же, он же}

^{Июнь 2004 года. Валдай. С ним же}

^{Сцена в полях}

^{Кавказ. Тренировка каньонинга}

^{2009 год. Боливийское Антиплано. Гид (местный) потерял сознание от горной болезни}

^{2005 год. Узбекистан}

^{Там же, тогда же, с местным музыкантом}

^{2009 год. Чили. Алексей Чубайс: прыжок на мотоцикле}

^{Май 2005 года. Чаепитие в Узбекистане с Анатолием Чубайсом}

^{2009 год. Высокогорье Боливийского Антиплано. Соляные озера. Багги анфас}

^{2009 год. Боливийское Антиплано. Высота ок. 5 тыс. метров. Гейзеры. С Михаилом Абызовым}

^{Там же, тогда же}

^{Иран. Каспийское море}

^{Новая Зеландия. Здесь снимали Властелин колец. Чубайс в облаках}

^{2008 год. Монголия. С Анатолием Чубайсом и группой местных всадников}

^{2009 год. Пустыня Наска. Перу}

^{Новая Зеландия. С рыбой}

^{2015 год. Эфиопия. С верблюдом}

^{Мексика. Захоронения майя}

^{2016 год. Эльбрус. С Чубайсами — Анатолием и Алексеем}

^{2012 год. Новая Зеландия с Дуней Смирновой}

^{Новая Зеландия. Гейзеры}

^{2015 год. Иордания. С местным старцем}

^{2008 год. Боливия. Высокогорное озеро. Красные фламинго}

^{2007 год. Байкал}

^{Там же}

^{2013 год. Китай. Пустыня Такла-Макан. В перевернутой машине люди}

^{2008 год. Боливийское Антиплано. Соляное озеро}

^{2007 год. Зимний поход по Байкалу}

^{Там же, тогда же}

^{Там же}

^{2009 год. Мексика. Подготовка к погружению в подземное озеро с черепами майя на дне. В компании с Борисом Вайнзихером и Анатолием Чубайсом}

^{2008 год. Алтай. Рафтинг}

^{2008 год. Озеро Хупсугул}