© Паола Дмитриевна Волкова, 2018

Вы держите в руках первую книгу, в которую вошли уникальные лекции профессора искусствоведения Волковой Паолы Дмитриевны, прочитанные ею на Высших курсах режиссеров и сценаристов в период 2011–2012 годов.

Те, кому посчастливилось побывать на лекциях этой удивительной женщины, не забудут их никогда.

Паола Дмитриевна — ученица великих людей, среди которых были Лев Гумилев и Мераб Мамардашвили. Она не только преподавала во ВГИКе и на Высших курсах режиссеров и сценаристов, но и являлась крупнейшим мировым специалистом по творчеству Тарковского. Паола Волкова не только читала лекции, но и писала сценарии, статьи, книги, проводила выставки, рецензировала, вела телевизионные программы по искусству.

Эта необыкновенная женщина была не просто блестящим педагогом, но и великолепным рассказчиком. Через свои книги, лекции, да и просто беседы, она прививала своим студентам и слушателям чувство красоты.

Паолу Дмитриевну сравнивали с Александрийской библиотекой, а ее лекции становились откровением не только для простых обывателей, но и для профессионалов.

В произведениях искусства она умела видеть то, что обычно скрыто от постороннего взгляда, знала тот самый тайный язык символов и могла самыми простыми словами объяснить, что в себе таит тот или иной шедевр. Она была сталкером, проводником-переводчиком между эпохами.

Профессор Волкова была не просто кладезем знаний, она была мистической женщиной — женщиной без возраста. Ее рассказы об античной Греции, культуре Крита, философии Китая, великих мастерах, их творениях и судьбах, были настолько реалистичны и наполнены мельчайшими подробностями и деталями, что невольно наталкивали на мысль, что она сама не просто жила в те времена, но и лично знала каждого, о ком вела повествование.

И сейчас, после ее ухода, у вас есть великая возможность окунуться в тот мир искусства, о котором, возможно, вы даже и не подозревали, и, подобно, странствующему путнику, испытывающему жажду, испить из чистейшего колодца знаний.

Волкова Паола Дмитриевна

Волкова: Смотрю я на ряды поределые…

Студенты: Ничего, зато возьмем качеством.

Волкова: Мне-то что. Это не мне надо. Это вам надо.

Студенты: Мы им все расскажем.

Волкова: Так. У нас очень важная тема, которую мы начали в прошлый раз. Если вы помните, речь у нас шла о Тициане. Слушайте, я вот что хочу спросить: помните ли вы то, что Рафаэль был учеником флорентийской школы?

Студенты: Да!

Волкова: Он был гением и его гениальность очень любопытно сказывалась. Более совершенного художника я не видела. Он — Абсолют! Когда вы смотрите его вещи, то начинаете понимать их чистоту, пластичность и цветность. Абсолютное слияние Платона с Аристотелем. В его картинах есть именно аристотелевское начало, аристотелевский интеллектуализм и аристотелевская концептуальность, идущие рядом с высоким платоновским началом, с таким совершенством гармоничности. Не случайно в «Афинской школе», под аркой, он написал Платона и Аристотеля, идущих рядом, потому что в этих людях нет внутреннего разрыва.

Афинская школа

Свое начало флорентийская школа берет в джоттовской драматургии, где идет поиск определенного пространства и установки на философствование. Я даже сказала бы на поэтическое философствование. А вот венецианцы — это совсем другая школа. Относительно этой школы я взяла вот эту вещь Джорджоне «Мадонна Кастельфранко», где Святой Георгий больше похож на вольтеровскую Жанну Д`Арк.

Взгляните на нее. Флорентийцы не могли так писать Мадонну. Посмотрите, она занята сама собой. Такая духовная изолированность. В этой картине есть моменты, которых безусловно никогда не было раньше. Это рефлексия. Вещи, что связаны с рефлексией. Художник придает внутреннему движению какие-то сложные моменты, но не психологического направления.

Мадонна Кастельфранко

Если суммировать то, что мы знаем о венецианцах и о Тициане, то можно сказать, что в мире, который улавливает Венецию с ее особой жизнью, с ее сложной социальной продуктивностью и исторической бурливостью, то можно и увидать, и ощутить внутреннюю заряженность системы, которая готова вот-вот разрядится. Посмотрите на этот тициановский портрет, что висит в галерее дворца Питти.

Портрет неизвестного с серыми глазами

Но для начала, в нашей интимной компании, я должна признаться, что когда-то была влюблена вот в этого товарища на картине. На самом деле я дважды была влюблена в картины. Первый раз я влюбилась, будучи школьницей. У нас дома находился довоенный альбом Эрмитажа и в нем фигурировал портрет молодого человека в мантии, написанный Ван Дейком. Он написал юного лорда Филиппа Уоррена, которому было столько же лет сколько и мне. И я так была очарована своим сверстником, что, конечно, тут же навоображала про нашу с ним замечательную дружбу. И вы знаете, он уберег меня от мальчишек во дворе — они были вульгарные, драчливые, а здесь такие высокие отношения.

Но, к несчастью, я выросла, а он нет. Это была единственная причина, по которой мы расстались (смех). А вторая моя влюбленность произошла, когда я была студенткой 2-го курса. Я влюбилась в портрет неизвестного с серыми глазами. Мы были неравнодушны друг другу долгое время. Надеюсь, вы одобряете мой выбор?

Студенты: Безусловно!

Волкова: В таком случае, мы перейдем в ту область, которая очень интересна для наших взаимоотношений с искусством или произведениями искусства. Помните, чем мы закончили прошлое занятие? Я сказала, что самоценностью становится сама живописная поверхность картины. Она сама по себе уже и есть содержание картины. И Тициану всегда была присуща вот эта абсолютно живописная самоценность. Он был гений! Что станет с его картинами, если снять изобразительный слой и оставить только подмалевок? Ничего. Его картина останется картиной. Она все равно останется живописным произведением. Изнутри. На внутриклеточном уровне, основе, то что и делает живописца гениальным художником. А внешне она превратится в картину Кондинского.

Сравнивать Тициана с кем-то другим очень сложно. Он прогрессивен. Посмотрите, как он через тень, что падает на стену серебристого тона, живописно связывает этот портрет с тем пространством, в котором живет этот человек. Вы себе даже не представляете, как это сложно писать. Такое удивительное совмещение светлого, серебристо-вибрирующего пространства, этой шубы, которая на него надета, какие-то кружева, рыжеватые волосы и очень светлые глаза. Серо-голубая вибрация атмосферы.

У него есть одна картина, которая висит… не помню где, то ли в Лондоне, то ли в Лувре. Нет, точно не в Лувре, в Национальной галерее Лондона. Так вот, на этой картине сидит женщина с младенцем в руках. И, когда вы смотрите на нее, то вам кажется, что эта картина попала сюда случайно, потому что представить себе, что это работа Тициана просто невозможно. Она написана в манере напоминающей, что-то среднее между Клодом Моне и Писсарро — в технике пуантилизма, которая и создает это самое дрожание всего пространства картины. Вы подходите ближе и не верите своим глазам. Там уже не видно ни пяточек, ни мордочки младенца, а видно только одно — он переплюнул Рембрандта в свободе. Не случайно Василий Кондинский сказал: «Есть только два художника в мировом искусстве, которых я могу называть абстрактными живописцами. Не беспредметными — они предметны, а абстрактными. Это Тициан и Рембрандт». А почему? Потому что, если до них вся живопись вела себя как живопись, окрашивающая предмет, то Тициан включил момент окраски, момент живописи, как колорита, не зависящего от предмета. Как, например, «Св. Себастьян» в Эрмитаже. Когда вы подходите к нему очень близко, то кроме живописного хаоса не видно ничего.

Есть живопись, которую вы, стоя перед холстом, можете смотреть бесконечно. Ее очень сложно передать словами, потому что идет совершенно произвольное импрессионистическое считывание, считывание персонажей или личностей, которых он пишет. И без разницы на кого вы смотрите: на Пьеро делла Франческо или на герцега Федерико да Монтефельтро.

Св. Себастьян

Федерико да Монтефельтро

Здесь всего лишь видимость считывания. Здесь есть что-то многоосмысленное, потому что не возможно однозначно дать полную характеристику человека, из-за того, что есть энергетика и то, что каждый из нас обнажает или прячет в себе. Это все сложный текст. Когда Тициан пишет мужской портрет, он выделяет лицо, жест, руки. Остальное, как бы спрятано. На этой драматургии строится и все остальное.

Но, вернемся снова к портрету неизвестного мужчины с серыми глазами. На самом деле это Ипполито Риминальди. Посмотрите, как он держит перчатку. Словно кинжал. Вы сталкиваетесь не с персонажем, а с очень сложной личностью. Тициан очень внимателен к своим современникам. Он их понимает и, когда создает их образы, то заставляет говорить их с нами на особом тициановском языке. Он создает в живописи необычайный исторический мир и портрет Риминальди — это нечто невероятное. Ведь мощь и непроходящую актуальность этого исторического полотна можно сравнить только что с Шекспиром.

А посмотрите на портрет Павла III и двух его племянников. Я видела эту картину в подлиннике. Это невероятное зрелище! Она словно написана кровью, только в различных тонах. Ее еще называют красной, и она искажает то цветовое решение, что Тициан задал картине. Впервые, цвет из определения формы: чашка, цветок, рука, становится содержанием формы.

Павел III и племянники

Студенты: Паола Дмитриевна, а что, сам холст?

Волкова: Сейчас расскажу. Там идет очень большое искажение. Вы видите, что красный цвет является доминирующим? Но вы даже не увидите, каких цветов ноги и занавеска. Вы просто не воспринимаете этот цвет, потому что в «корыто с кровью» добавлена густота. Кровавый век, кровавые дела.

Студенты: Кровавые сердца.

Волкова: Кровавые сердца. И жестокие сердца. Вообще кровавая связь времен. Возьмем ту же занавеску. Кажется, что ее пропитали кровью людей, животных, кого-то еще, а затем сырой и повесили. Когда смотришь оригинал, то, поверьте мне, становится страшно. Психически тяжело. У Папы тень на юбке. Видите? Подходите и такое ощущение, что этот материал хватали кровавыми руками. Тут все тени красные. А какой слабой и старчески-гнилой смотрится пелерина… В ней такое бессилие. Фон, пропитанный кровью…

Студенты: А, кто стоит рядом с папой?

Волкова: Ответ в самом названии (смех). Племянники. Тот, что стоит за спиной у Папы — кардинал Арсений, а тот, кто справа — Ипполит. Знаете, очень часто кардиналы называли племянниками своих собственных детей. Они заботились о них, помогали сделать карьеру.

Посмотрите, какая у кардинала Арсения на голове шапочка, какое бледное лицо. А этот тип справа? Это что-то! У него морда красная, а ноги фиолетовые! И Папа сидит, как в мышеловке — ему некуда податься. За спиной Арсений, а сбоку прямо настоящий шекспировский Яго, как будто подкрадывается неслышными шагами. И Папа его боится. Смотрите, как он голову в плечи вжал. Тициан написал страшную картину. Какая драматургия! Настоящая сценическая драматургия и он выступает здесь не как драматург Тициан, а как рассказчик, как Шекспир. Потому что он того же уровня и того же накала, и понимает историю не как историю фактов, а как историю действий и дел. А история твориться на насилии и на крови. История — это не семейные отношения и, конечно, это доминанта Шекспира.

Студенты: Можно вопрос? А Папа заказал именно такую картину? Кровавую?

Волкова: Да, представьте себе. Причем он Папу еще страшнее писал. В Толедо, в Кафедральном соборе, есть огромная галерея и в ней хранится такой страшный портрет Папы. Это вообще просто какой-то ужас-ужас-ужас. Сидит «Царь-кощей над златом чахнет».

Павел III

У него такие пальцы тонкие, сухие руки, вжатая голова, без шапки. Это что-то страшное. И вот представьте себе, проходит время, картина принимается и происходит замечательное событие. Этот Ипполит топит в Тибре своего братца-кардинала, того самого, которого Тициан написал с лицом бледным, как у великомученика. Он его убил и бросил в Тибр. Почему? А потому что тот стоял на его пути к кардинальскому продвижению. После чего, спустя какое-то время, Ипполит сам становится кардиналом. А потом ему захотелось стать Папой, и он шелковым шнурочком удушает Павла III. У Тициана провидения были просто потрясающие.

Вообще, все показать невозможно и портреты у него разные, но, чем старше становится Тициан, тем более удивительными они делаются по живописи. Посмотрим портрет Карла V, который висит в Мюнхене.

Говорят, что когда Тициан писал его, Карл подавал ему кисти и воду. Это огромный и вертикальный портрет. Карл сидит в кресле, весь в черном, такое волевое лицо, тяжелая челюсть, вжатая голова. Но присутствует какая-то странность: хрупкость в позе и, вообще, он какой-то плоский, исчезающий. По форме нарисован вроде торжественно, но по существу очень тревожно и очень болезненно. Этот серый пейзаж: размытая дождем дорога, понурые деревья, вдали маленький то ли домик, то ли хижина. Удивительный пейзаж, видимый в проеме колонны. Неожиданный контраст между торжественностью портрета и очень странным, нервическим состоянием Карла, который вовсе не соответствует его положению. И это тоже оказалось пророческим моментом. Что здесь не так?

Карл V

В основном все написано одним цветом, присутствует красная дорожка или ковер — сочетание красного с черным. Гобелен, колонна, а там не понятно: окно не окно, галерея не галерея и этот размытый пейзаж. Хижина стоит и все серое, унылое, как на поздних полотнах Левитана. Прямо нищая Россия. Такая же грязь, осень, неумытость, неприбранность, странность. А ведь Карл V всегда говорил, что в его стране никогда не заходит Солнце. У него есть Испания, в кармане Фландрия, он — Император всей западно-римской империи. Всей! Плюс колонии, что работали и возили товары пароходами. Огромное пиратское движение. И такие серые краски на портрете. Как он себя чувствовал в этом мире? И что вы думаете? В один прекрасный день, Карл составляет завещание, в котором делит свою империю на две части. Одну часть, в которую входят Испания, колонии и Фландрия, он оставляет сыну — Филиппу II, а западно-европейскую часть империи, он оставляет своему дяде — Максимилиану. Никто, никогда так не поступал. Он был первый и единственный, кто неожиданно отрекся от престола. Почему он себя так ведет? Чтобы после его смерти не было междоусобиц. Он боялся войны между дядей и сыном, потому что очень хорошо знал и одного, и другого. А что дальше? А дальше он устраивает собственные похороны и, стоя у окна, смотрит, как его хоронят. Проследив за тем, что похороны прошли по высшему разряду, он после этого сразу уходит в монастырь и принимает постриг. Там он еще какое-то время живет и работает.

Студенты: А Папа дал на это свое согласие?

Волкова: Он его и не спрашивал. Он умер для всех. Тот даже пикнуть бы не посмел.

Студенты: А, что он делал в монастыре?

Волкова: Выращивал цветы, занимался огородом. Садоводом стал. Мы вернемся к нему еще раз, когда будем говорить о Нидерландах. Не понятно, то ли пейзаж Тициана так подействовал на него, то ли Тициан, будучи гениальным человеком, увидел в окне то, что не видел еще никто, даже сам Карл. Окно — это ведь всегда окно в будущее. Не знаю.

Работы Тициана надо видеть. Репродукция очень сильно отличается от подлинника, потому что последний есть самая утонченная и сложная живопись, какая только может быть на свете. С точки зрения искусства или той нагрузки, что может взять на себя искусство или той информации, которую живописец может нам дать. Он, как и Веласкис, является художником номер один. Человек в полном алфавите своего времени описывает это время. А как еще может человек, живущий внутри времени, описать его извне? Он благополучен, он обласкан, он первый человек Венеции, равен Папе, равен Карлу и люди, жившие рядом с ним, знали это, потому что он кистями своими дарил им бессмертие. Ну, кому нужен Карл, чтобы о нем говорили каждый день?! Так ведь говорят, потому что он кисти подавал художнику. Сколько экскурсий водят, столько и рассказывают о нем. Как написал Булгаков в «Мастере и Маргарите»: «Тебя помянут и меня тоже вспомнят». А кому иначе нужен Понтий Пилат? А так, в финале они идут рядышком по лунной дорожке. Поэтому Ахматова и сказала: «Поэт всегда прав». Это ей принадлежит эта фраза.

И художник всегда прав. И в те далекие времена Медичи понимали, кто такой Микеланджело. И Юлий Второй это понимал. И Карл понимал, кто такой Тициан. Писателю нужен читатель, театру нужен зритель, а художнику нужен персонаж и оценка. Только тогда все получается. И ты сможешь написать Карла V именно так, а не иначе. Или папу Павла III и он примет это. А если нет читателя и зрителя, если есть только Глазунов, перед которым сидит Брежнев, то не будет ни-че-го. Как говорил брехтовский герой, обучавший Артура актерскому мастерству: «Я могу сделать вам любого Бисмарка! Только вы скажите, какой Бисмарк вам нужен». А им все время хочется и такого, и сякого. Видно, что идиоты. А вы спрашиваете, принял ли он. А вот потому и принял. Масштаб определенный, как и эпоха. Не существует Тициана в пустоте. Не существует Шекспира в пустоте. Все должно быть на уровне. Должна быть среда личности. Историческое время, заряженное каким-то определенным уровнем характеров и проявлений. История и творения. Они сами были творителями. И хотя здесь работает масса компонентов, но при этом никогда и никто не мог писать, как Тициан. Просто по осмыслению формы и речи, в данном случае у Тициана, впервые цвет не является конструкцией, как у Рафаэля, а колорит становится психологической и драматургической формой. Вот какая интересная вещь. То есть живопись становится содержанием.

Возьмем тот же «Конный портрет» Карла V в Прадо, который очень интересно повешен. Когда вы стоите перед лестницей, ведущей на второй этаж, он висит прямо перед вами. Какими словами можно описать это потрясение? Образ невероятный! А ведь я прекрасно знаю эту картину. Человек, который есть внутри истории. Две точки скрещиваются в нем: изнутри и снаружи. Тициан-современник, живущий в то время, описал своей провидческой интуицией этого полководца, как Всадника Смерти. И больше ничего. Великий полководец, великий король, черная лошадь, опять этот красный цвет, алый цвет крови кровавой истории: на копье, на лице, на латах, на этих крашеных страусиных перьях, вошедших в то время в моду. Закат, пепел и кровь. Не восход, а закат. Он пишет на фоне пепельно-красного заката. Все небо — это пепел и кровь. Вот вы стоите перед картиной и понимаете, что перед вами не только портрет человека, но некое глобальное осмысление, до которого Пикассо поднимется только в двадцатом веке. И, конечно, с ним в живопись приходит очень многое, в том числе из Джорджоны. Это целое направление в искусстве, целый жанр, новый — жанр обнаженного тела, в котором много чего сочетается. И повторюсь, что все равно вы никогда не сможете увидеть и понять всего полностью… Вот это, что такое? Это что за барышня такая?

«Конный портрет» Карла V

Студенты: Это Мане! Олимпия!

Волкова: Ну, конечно. Разумеется. Что вы скажите об этом? Имеет ли это отношение к Тициану?

«Олимпия» Эдуарда Мане — начало европейской живописи. Не изобразительного искусства, а живописи. На ней он изобразил феминистку — настоящую, новую женщину того времени, которая могла обнаженной позировать перед художником — герцогиню Изабеллу Теста. Это было время, когда куртизанки правили миром. И она — герцогиня Урбинская, словно говорит нам: «Я не только очень современная женщина, но для меня большая честь быть куртизанкой».

Олимпия — Мане

Куртизанками того времени были женщины не из грязных предместий. Нет! Они были гетерами: умными, образованными, умеющими себя преподнести, дающими импульс обществу. Высший импульс! У них были свои клубы или салоны, где они принимали своих гостей.

Мане писал авторские копии. Не по мотивам, а авторские копии. Жест руки, служанка, браслетик, цветок. Он делал ЕЕ героиней своего времени.

Викторина Меран была известнейшей куртизанкой и возлюбленной Мане.

Он часто писал эту раскованную женщину, а в параллель ей шли замечательные романы Золя, Бальзака, Жорж Санд и то, что они описывали, были не просто нравы, не просто история в литературе, а высокие, очень чувствительные инструменты времени. Вернуться назад, чтобы идти вперед! Мане абсолютно плакатно говорил: «Иду туда, чтобы выйти там. Я иду назад, чтобы выбросить искусство вперед!» Мане двигается за Тицианом. Почему он идет за ним? Потому что это точка, от которой отправляются поезда. Он возвращается к этой точке, чтобы идти вперед. Как говорил замечательный Хлебников: «Для того, чтобы выйти вперед к верховью, мы должны подняться в устье». То есть к истоку, откуда течет река.

Олимпия — Тициан

Викторина Меран

Я думаю, что вам все понятно.

Пикник

Секреты Тициана не знал никто. То есть знали, что он пишет, но не могли понять в чем там дело. А его тени — это настоящая загадка. Холст грунтованный определенным цветом, который аж просвечивается. И это необыкновенное волшебство. С возрастом Тициан писал все лучше и лучше. Когда я впервые увидала «Св. Себастьяна», то должна сказать честно, не могла понять, как это написано и до сих пор никто этого не понял.

Св. Себастьян

Когда ты стоишь от картины на определенном расстоянии, то понимаешь, что нарисовано, а вот когда подходишь близко, то ничего не видно — там сплошное месиво. Просто живописное месиво. Он краску месил рукой, на ней видны следы его пальцев. И этот Себастьян очень отличается от всего, что писалось ранее. Здесь мир ввергается в хаос и краска, которой он пишет, одного цвета.

Вы видите абстрактную живопись, потому что цвет живописи не выделяется. Она сама по себе и есть содержание. Это удивительный крик и это крик пустоты, но не думайте, что все это случайно. Вторая половина 16 века, конец 16 века — это было время особенное. С одной стороны это была величайшая точка развития гуманизма искусства и европейского гения и науки, потому что были Галилей и Бруно. Вы даже не представляете себе, кем был Джордано Бруно! А он был первый, кто занимался Гренландией и ее исследованием, кто говорил то, к чему только сейчас подходит наука. Он был очень дерзким. С другой стороны, пуританство, инквизиция, Орден иезуитов — это все уже работало и внутри того напряженного и сложного творческого состояния. Кристаллизуется международное сообщество. И я бы сказала: сообщество левых интеллигентов. Как интересно, они практически все были в контрах реформации. Можете себе представить? Они все были против Мартина Лютера. Шекспир был безусловно католиком и сторонником партии Стюарта. Это, вне всякого сомнения. Даже не англиканом, а именно сторонником партии Стюартов и католиком.

Дюрер, который происходил из первого протестантского и совершенно обывательского города Нюрнберга, являлся самым ярым противником Мартина Лютера, и когда тот умер, то Вилли Байт принц Геймер (?), что переписывался с его очень большим другом геометром Чертогом, писал: «Мартина Лютера убила его собственная жена. Он не умер своей собственной смертью — это они виновны в его смерти».

То же самое и Микеланджело. Вы не думайте, что они жили, ничего не зная друг о друге. Они входили в очень интересное сообщество, во главе которого стоял Ян ван Ахен, и которого мы знаем, как Иероним Босх. И он был главой этого круга людей, которые называли себя адамиты и были апокалиптиками. Они себя не афишировали, и мы узнали о них относительно недавно, а вот Булгаков знал о них. Когда я буду читать Босха, а он кроме «Апокалипсиса» и «Страшного Суда» ничего больше не писал, то почитаю вам Булгакова. У него очень много цитат из Босха. И именно на адамитской теории написано «Собачье сердце» и я это буквально докажу. Картина искусства и жизни в достаточной степени сложна.

Вы знаете, что под конец жизни Микеланджело в той же Сикстинской капелле, где он расписывал потолок, написал на стене «Страшный Суд»? И они все стали писать «Страшный Суд». Стали писать трагический финал, апокалипсис. Не «Поклонение волхвов», а апокалипсис. Они его осознавали. Они ставили дату, когда он начался. Это была определенная группа людей. Но имена каковы! Дюрер, Леонардо — все. Центр этого сообщества находился в Нидерландах. Они писали послания папам. Это мы живем в невежестве и не знаем, что делалось в мире, потому что история, которую мы читаем, пишется или невежественно, или идеологически. Когда я получила доступ к настоящей литературе, то изумилась, до какой степени, с одной стороны, в нашем представлении история линейна, а с другой, уплощена. А она не такая. Любая точка истории сферична и 16 век — это кристалл с огромным количеством граней. Там множество тенденций. И для этой, особой группы людей, Страшный Суд уже наступил.

Почему они так считали? Они аргументировали это не просто так. Эти люди были сплочены и знали о настроениях друг друга. В книге Вазария о жизнеописании итальянских художников есть только один художник, не итальянец — это Дюрер, который постоянно жил в Италии. Иногда у себя дома, но в основном в Италии, где ему было хорошо. Домой он ездил по делам, где оставлял путевые дневники, записки и прочее, но он был глубоко связан с обществом. По времени они жили друг от друга с небольшим разрывом, но в порядке идей, образа жизни, очень горького наблюдения и разочарования, которое проходило через них, они воспринимаются прямыми современниками.

Я хочу сказать, что время Тициана также, как и время Шекспира есть время очень сильных характеров и больших форм. Надо было быть Тицианом или Шекспиром, чтобы все эти формы выявить, выразить и оставить нам.

Вот еще одна работа Тициана, что висит в Лувре — «Три возраста». Кто сделал с нее прямую копию? Сальвадор Дали. Тициана волнуют вопросы времени, и он показывает его. Вот стоит молодой человек, а позади него его конец.

Три возраста

Студенты: А, почему они нарисованы справа налево?

Волкова: Что, значит, справа налево?

Студенты: Ну, вроде в Европе принято…

Волкова: Ах, какие у нас специалисты (смех)!

Студенты: Вот поэтому я и спрашиваю.

Три возраста — Дали

Волкова: И я не специалист. Потому что он так написал. От момента восхода Солнца до заката. На востоке Солнце восходит, а на западе заходит. Значит, вполне сюрреалистическая картина. Что интересно в ней. Оборотничество! Зооморфическое оборотничество, что очень сильно у Гойи. Но мы не живем в 19 веке. А вот откуда оно у Тициана? Он чувствует людей и пишет оборотничество. Поэтому, когда он пишет Аритино, тот у него похож на волка, а Павел III на старого, потрепанного ленивца. Он рисует людей так, словно это недовоплощенные существа с хищными, охотничьими, беспощадными, аморальными инстинктами. Как, по-вашему, кем он видит этого прелестного юношу?

Павел III

Пьетро Аритино

Студенты: Собакой! Волком! Медведем!

Четыре апостола

Волкова: Хищником! Клыки, усы. Вы не смотрите, что он такой очаровательный и лицо его светлое. Это обманчиво. Молодой, сильный хищник с клыками и жаждой борьбы между хищниками! Его расцвет — лев, достигший апогея. Старый волк, конечно, неслыханная вещь. Не три ипостаси Отца, Сына и Святого Духа, как в человеке. Он на разных гранях возраста расшифровывает, показывает нам хищные начала. Недаром Дали сделал копию. Он, как Фрейд, ныряет в хтоническое начало. А поскольку в глубине хтоники сидит хищный зверь, сделать ничего нельзя. Ни просвещение, ни благородные слова, ни показательные поступки — ничего не сделают. Сила, желание власти, ненасытность, повторение одного и того же без выводов, без уроков! И, когда началась вот эта вот удивительная история церковного раскола или гонения на еретиков в средние века, то людей еще не сжигали на кострах. Их начали сжигать в 16 веке. Бруно был сожжен на рубеже 16 и 17 веков. В 1600 году. Людей сжигали в 17 веке. Но никак не в 12-ом. Эпидемии были, но не сжигали. Сжигала инквизиция. Она и была для того создана, чтобы жечь. Шекспир, Тициан, Босх, Дюрер отказались от контрреформации, считая ее злом и началом пути в апокалипсис. Они ужасно испугались Библии Лютера — того, что теперь каждый придет и все, что хочешь, напишет. Одна из последних работ Дюрера «Четыре апостола», которая висит в Мюнхене недалеко от Карла V.

И позади всех этих апостолов он написал их изречения, и подарил эту картину городу Нюрнберг: «Гражданам моим, моим соотечественникам. Бойтесь лжепророков!» Это не означало, что они были примитивны в своей религии. Они были людьми нового времени. И Тициан знал, что внутри человека живет не ангел, и что любовь не может стать ангельским преображением. Он знал, что внутри живет хтоническая беспощадная мечта, предопределяющая круг и его финал.

Знаете, я очень люблю свою профессию и это для вас не секрет. Я сейчас думаю совсем не так, как те же 20 лет тому назад, потому что я стала иначе смотреть на вещи. Самое главное это приток информации. Когда я смотрю на картины, то не просто получаю от них удовольствие — я каждый раз совершаю глубоководное погружение, которое может привести к кессонной болезни, но это состояние передает некую картину мира, содержание которой только предстоит понять и оценить. Помните, как древние греки оценивали своих современников? При помощи конкурса. Все, кто не занимал первого места, разбивали свои работы в пыль, потому что право на существование имеет только один вариант — лучший. Истинный. Вокруг нас огромное количество очень плохих художников. Может быть это не так драматично для культуры, если есть масштаб, но когда исчезает планка на уровне Тициана, Босха, Дюрера, Шекспира или она мизерна, или искажена, то наступает конец света. Я тоже стала апокалиптиком, не хуже Босха. Я не живу в состоянии мнения, но я очень удивляюсь тому, как они тогда все замечательно знали. Они знали о природе апокалипсиса и от чего он наступает. И в посланиях папам все перечислили. И в картинах показали.

Ну как, не устали? Я ужасно боюсь, что мне может не хватить 4 часов, а их и не хватит, поэтому я хочу театр Шекспира начать читать вам прямо сейчас. Я взяла с собой всякие картинки, на которых вы увидите его современников. Вы знаете, есть художники, которых читать очень трудно. Вот Тициана читать трудно. Он не укладывается в порядок слов. Он ни у кого не укладывается. Это я не в свое оправдание, а потому что, действительно, есть такие художники или писатели, о которых говорить или писать легко, а есть такие, что легче в петлю залезть. Потому что есть какая-то таинственная вещь — вы получаете огромное море информации, а сказать ничего не можете. Мне очень нравится одно высказывание: «Ни одна самая красивая женщина в мире не может дать больше, чем у нее есть». Так же и здесь, когда вы имеете дело с гениальным человеком и, погружаясь в него все больше и больше, в конце концов, понимаете, что все! — наступил момент кессонной болезни, а информации ноль. И это Рембрандт или Тициан, у которых информация идет через драматургию цвета. Цветовой код, идущий через композицию.

Я сейчас читала книжку «Венеция 16 века. Быт и нрав». И что? Статистика и статистика. Читаю и читаю. Когда я Казанову читаю, то понимаю каким было то время. Потому что оно идет через него, а он очень хорошо его описывает. Что представляла собой Англия того времени? Любое островное государство, это не просто положение, это еще и особая система сознания граждан, проживающих на нем. Это абсолютный изоляционизм и англичане, как были, так и остались изоляционистами. Извините, что я так говорю, но моя жизнь протекает между двумя городами Парижем и Лондоном. Они для меня уже не просто города в каких-то странах, а города, в которых я живу. И каждый раз я удивляюсь островному миру, потому что он совершенно другой и вся его архитектура, особенно лондонская, состоит из дверей. Вы знаете это или нет? А Париж нет — это совершенно другой тип.

Студенты: Можно пояснить, что значит лондонская застройка?

Волкова: Я вам сейчас поясню. Все жилые дома Лондона определенного типа. В основном они имеют два, три или четыре этажа, потому что Лондон невысокий и квартира в доме — это дверь. Вы не входите в подъезд, вы входите в дверь. И у каждой двери свой цвет и своя стучалка. Нигде в мире этого больше нет. Иду однажды с Пятигорским по Лондону. Он там жил долгое время, очень хорошо знал и очень важничал от этого. Идем с ним, и он так говорит:

— Ну, искусствовед, это архитектура какого времени?

Я думаю: «Подвох!». Точно знаю, что подвох, а где, понять не могу. Стоит серое кирпичное здание, большие окна — ранний городской конструктивизм. Все как полагается, но я же чувствую, что есть подвох. И думаю про себя, что надо попасть хотя бы в приблизительную точку времени, ну на крайний случай немного сдвинуть ее в сторону и, если сдвину, будет в самый раз. И я, набрав воздух, выдаю свои знания, на что он радостно сказал:

— Эпоха Тюдоров, Генрих VIII-ый!

Как я влипла! 14 век! Я оборзела просто. Ну, что можно сделать? — это Англия. В мешке лежит тип в пенсне и читает книжку. Бомж. Я говорю:

— Боже мой, Сашенька, какое несчастье! Бедный человек, ему не на что жить.

Он, не оборачиваясь, говорит мне:

— Это лорд. Не помню, то ли Хенс, то ли Ханс. Он просто дурака валяет.

— Ты правду говоришь?

Знаете, что меня ожидало за этой глупостью? Мне напомнили Тюдоров и потом часто вспоминали и до обидности публично. Но я хочу сказать, что это и есть Англия. Мужик лежит в вонючем мешке, видно, что он истощен, рядом собака, тебе его жалко и ты готова ему денег дать, а что оказывается?! Это лорд чудит. Дурака валяет. Играет. Вы же знаете, что лучшие актеры — это английские актеры. Лучшие театры — это английские театры. И так было всегда.

Эта очень странная страна. А в ту эпоху, о которой мы говорим, она была еще и очень могущественной. Знаете, что матушка Елизавета делала? Она выходила к своим подданным в платье, на котором была нарисована карта. И стоит себе, веером обмахивается. Они знаете, что еще делали? Они делали на флагштоках такие канделябры — фонарики с точками, где они должны ждать испанцев. И карта у них под боком на платье была. (смех) Можно было по-другому? Конечно. Даже лучше. Но это же Англия! Это же игра!

Они играли в пиратов. Англичане были самыми лучшими в мире пиратами. Испания развязала пиратское движение, и Англия должна была начистить им пятачок. И начистила пятачок Великой Армаде. Однако, с этой Великой Армадой тоже оказалось не совсем так просто. Потому что ее победили не столько доблестные адмиралы Елизаветы, сколько обыкновенная буря. Вы знали об этом? А англичане заранее знали, что будет буря. Это надо было быть таким самодовольным и тупым человеком, как Филипп, чтобы не сообразить. Там такие страсти кипели, ему не до этого было. Он с ума сходил от этого накала англичан. А у Шекспира буря работает в его пьесах или нет? Неоднократно! В Национальной галерее Лондона есть портреты всех участников того времени. В ней есть все портреты начиная с 16 века и кончая нашим временем. Там портреты всех, абсолютно всех! Ой, я тут в этой галерее искала портрет Байрона! Не нашла. Спрашиваю у своего приятеля-дипломата, который специально занимается русским языком, чтобы читать на русском Мандельштама:

— Послушай, а где портреты Байрона? Почему в Лондоне нет его памятников? Почему нет в соборе Св. Петра? Всем есть, а ему нет?

А он отвечает:

— Почему нет? Там, в таком-то склепе стоит.

Я говорю:

— Как не стыдно!

А он рукой махнул:

— Байрон — персона нон грата.

— Ну, знаешь, скажешь тоже, персона нон грата. А у нас Мандельштам был персоной нон грата.

И знаете, что он мне сказал?

— Не смей так говорить о великом поэте! Он святой мученик! Понятно?

Только англичане, объявив Байрона персоной нон грата, до сих пор не могут припомнить за что. Очень театральная страна и всегда была такой: с театральной историей, театральными шествиями и, вместе с тем, очень самостоятельная. Это же надо было позволить себе низложить ватиканскую церковь, чтобы сделать короля главой англиканской. Недосягаемо! Инквизицию не впустили! Папу не впустили! Исключительно самобытны. Мне очень приятно рассказывать об Англии, но это такое предисловие в предверии Шекспира, чтобы вы поняли какая у них тотальная страсть к игре и розыгрышу. Тому же лорду, что будет валятся в мешке с уличными собаками, будут кидать монеты, а он будет читать какую-то книгу, автора которого только он один и знает. И сразу на ум приходит цитата из Шекспира: «Тайна там, где мы остаемся с вопросами, без ответов».

Я хочу спросить, как вы считаете, что представлял собой Лондон елизаветенского времени, эпохи Шекспира? Какая там была театральная жизнь, вы знаете? Сколько мест было в театре «Глобус»? Ну, на скидку?.. Отвечаю сама, потому что никогда не догадаетесь. 3300 мест. А в театре «Роз», что был рядом и принадлежал Хен Слоу — тому же хозяину, которому принадлежал и «Глобус»? 900 мест. А после перестройки — 2200! Вы даже не представляете себе, сколько театров было в Лондоне в тот период. И все были битком. Я хочу немного рассказать о том, что представляла собой театральная жизнь того времени. Это надо знать обязательно, иначе невозможно будет оценить ни Шекспира, и ничего другого.

Для того, чтобы еще ближе подойти к очень странному явлению, которое мы условно называем Шекспир, я хочу вспомнить ту самую бурю, что разметала Великую Армаду. Около Елизаветы был один человек, о котором я написала и буду писать еще. Его звали Джон Ли. Он являлся одной из центральных фигур той эпохи. Все называют Роджера Бекона, но он был фундаментальным ученым.

Джон Ли и Джордано Бруно были друзьями, и мы очень много знаем о той эпохе из сохранившейся переписки этих двух людей. Она частично печатается в произведениях Джордано Бруно, но полностью издана только в Англии. И из нее становится понятным, кто был Джордано Бруно, и что из себя представляло то время. Ли был одним из авторов проекта «Глобус», очень близким другом Шекспира, хотя о том, как Шекспир вел себя в отношении елизаветинского правления, я вам тоже расскажу. Ли был магом и алхимиком.

Роджер Бекон был философом и ученым, он также, как и Томас Мор был магом и занимался демонологией. Науку, которую создал Томас Мор называют демонология, но о нем несколько позже. О Ли осталась большая литература. Итак, он был автором идеи театра. И «Глобус» стал самым шикарным театром Лондона. Тогда, вся театральная жизнь Лондона размещалась в районе Шёртич. Он и сейчас так называется. Это тот район, где находится Собор Св. Павла и, вообще, это место называется Сити. Район Шёртич находится на северном берегу Темзы.

Там в основном находились все лондонские театры, публичные и игорные дома. Такая странная двусмысленно-сложная жизнь. А на противоположном берегу находился район Сонгтон. И там тоже были публичные дома и театры. Один из главных театров примыкал к публичному дому, который назывался «Розы». И театр назывался также, потому что одна из его стен выходила на улицу Роз, и, в котором помещался другой театр. По вторникам и четвергам в театрах давалась травля медведей. В основном травля диких животных — любимое зрелище жителей Лондона. Они на них ставили, играли, дрались, пили пиво, орали, т. е. что хотели, то и делали. Затем шли в бордель, а потом в игровые залы. Каждый театр был обязан раз или два раза в неделю предаваться народным забавам.

Ну, нельзя же все о грустном и о грустном. Давайте ребята, повеселимся! Разумеется, «Глобус» не был для этого исключением. Не понятно, когда они работали. Они все время торчали в этих двух районах. Там текла такая бурная жизнь! Это были места для проведения досуга, причем этот досуг был ниже пояса со зверями, проститутками, играми, пивом и, конечно, неограниченным сквернословием. Абсолютно! Это было в порядке вещей. Это был театр в театре и в театре.

Самое интересное то, что те, кто содержал театр, входили в совершенно особую группу людей Англии того времени. Потому что тот же Джон Бербич был связан с Шекспиром и театром точно так же, как и самый знаменитый Джорджио Олейн и Хен Слоу. Они держали театры практически, как администраторы и в меньшей степени, как актеры, хотя Джон Бербич создал огромную и очень плодотворную актерскую династию. Они были антрепренерами и пайщиками. Там была сложнейшая система. Они держали не только театры, но и все развлекательные заведения, а кроме них еще и мастерские перчаток и зонтиков. Это были люди сродни современным предпринимателям. Среди них было много очень успешных людей. Таковым являлся и Шекспир.

Ходят такие слухи, что он играл на сценах разных театров, и был среди пайщиков «Глобуса». Театры ездили на гастроли и много ездили, сдавая на это время сцену другим. Они имели сложную организацию. Театрам давались имена покровителей и спонсоров. Лорда Камергера, Театр Пермоков, Ее Величества и т. д. Очень большое количество вельмож, связанных с пиратским движением, каким-то образом внедрялись в театры. Все английское общество, сама Елизавета и Бекон принимали активное участие в театральной жизни. Самым большим покровителем театра считался лорд Оксфорд, имевший несколько театров. Маунгибтон — такой тип, ему посвящены шекспировские сонеты. Может они были возлюбленными, кто их знает. Но он был героем Шекспира.

Отец Шекспира — Джон Шекспир был мясником, ростовщиком, перчаточником, грамоты не знал, подписывался крючком. Сохранились несколько документов, где стоит его подпись. Он был судьей, а потом и мэром. В молодости много времени проводил в Лондоне, но однажды ему было сказано, что хватит околачиваться в Лондоне, твоя жизнь здесь закончена и пора возвращаться к себе домой. Он так и сделал. Уехал и там развернулся. Мать Шекспира происходила из очень древнего рода.

О самом Уильяме мы знаем достаточно, о нем написано множество книг. Недавно вышло колоссальное исследование, в котором автор придерживается стэндфордской теории. Но у него концы с концами не сходятся. Это англичанин, который копает все документы и пишет каким Шекспир был преуспевающим дельцом, как шикарно вел дела, а иногда выступал, как актер. И когда он умер, и было вскрыто завещание, в нем было сказано кому и что он оставляет. Все-таки мы не успеваем. Господа, тогда до следующего раза. (Аплодисменты).

Волкова: Как вы представляете себе Возрождение и цензуру? Инквизиция — это цензура, Возрождение — это свобода. Не свобода высказывания, а свобода художественного волеизъявления, свобода художников, свобода поэтов, свобода объяснения с миром. Это не то, когда горшки друг другу на голову выливают и, конечно, не то, когда инквизиция дышит в лицо, и не то, когда вы вынуждены переписываться шифром, как Микеланджело с Витторией Колонной. Он очень боялся инквизиции, как человек, хотя, как художник, он был очень отважен. И Италия до инквизиции представляла собой монолит гуманизма. А потом художники стали уезжать.

А в Германии возникла совершенно другая ситуация. Там у каждого мастера была школа и подмастерья. Но школа ремесленников — это не то, что Леонардо в ценниках у Вероккио, а у Липпи его сын и Боттичелли, а у Перуджино Рафаэль. Нет. Но в Германии есть то, что Гофман замечательно описывает в «Мастер Бочар и его подмастерья» — модель таких цеховых отношений. Почитайте Гофмана. Он один из величайших умов мира.

Так вот, в Германии разрабатывали камерные методы, графику, печатали разные карты, книги, а художники имели свою позицию. Мастер Кранах, который был очень индивидуалистическим художником с конкретной политической позицией, заявлял: «Я — домартинист и я за реформацию». Были и такие современные диссиденты, политические эмигранты, которые говорили: «Плевать, надоело! У меня жизнь одна! Эту жизнь я желаю прожить хорошо, по возможности очень хорошо и поеду туда, где мне платят за мои способности. А что у вас тут делается, мне все равно. Это от меня далеко!»

Многие не вмешивались в политику, им было это неинтересно, многие замыкались и казалось, что они живут в свое удовольствие: замки, прислуга, семьи, дети.

У Лукаса Краноха был сын, который научился подделывать работы отца. Их действительно очень сложно различить, но возможно. В Вене висит портрет. Вы на него смотрите и оболдеваете. Там тетка в корсете, губки змеиные, шляпка, вся извивающаяся, вся в драгоценностях. И думаете, что за красота такая? Подходите и понимаете — слишком много красоты. И рисунок какой-то зеленый, и ярко, и режет глаз, и подпись сына. Отец бы так не сделал. И у этих также.

Чем отличается подлинник от копии. Представим себе, что обезьяна укачивает младенца. Она видит, как это делает туземка и поступает так же нежно, повторяя ее движения. Вроде все то же самое, только ребенок у нее умирает. От голода. Она его докачает до потери дыхания и пульса, потому что не чувствует нужной границы. Вот в копии это очень важно. Это точное сравнение. Возьмем Ганса Гольбейна. Он умел, что очень ценно, писать своих героев так, что они говорили: «Я похож!».

У него всегда присутствует настоящее портретное сходство, правда, вместе с этим он облагораживал героев. Портрет-подобие, портрет-отражение в зеркале, а не зазеркальная вывернутность. У него портрет, как отображение в зеркале, но так сказать ароматизированное, не пахнущее. Во-вторых, он обладал даром наблюдательности. Точности, но чуть-чуть присоленной, приперченной, присахарной комплементарности.

У него всегда очень красивая, очень элегантная пропорциональность и он чувствует пропорцию в масштабе. Я очень люблю один из его портретов, очень показательный, о котором я хочу рассказать. «Банкир» является прообразом идеального европейского портрета. Это портрет-описание. Это не анализ, а описание. Портреты-описание бесконечно важны тем, что становятся не только произведениями искусства, набирающими художественный настой, но и тем, что становятся документами эпохи. Они используются везде: в кино, в литературе. Очень точное изображение деталей, близких к литературным произведениям. Очень долгое время полагали, что человек живет тем, что его окружает. Изумительность простого стекла.

Банкир Якоб Майер

Купец Георг Гиссе

Посмотрите, как написан флакон с гвоздиками. Гольбейн потрясающе писал ткани одежды. У него есть композиционная динамика и его модели имеют движение. Они всегда напряжены, но их движения чувствуются во времени. Если есть какая-то интонация, то он передает ее напряжение. Что в этом случае сообщает нам картина? В мире все спокойно. Спокойно лежат вещи. Вроде фигуры неподвижны, но Гольбейн передает их движение. Корпус повернут. Плечо смотрит на нас, а голова в другую сторону. Глаза устремлены куда-то еще. Это и есть внутреннее напряжение. Он его ухватил. Таким приемом впоследствии пользовались многие художники. Нидерландские мастера передавали за счет несоответствия масштаба картины и масштаба фигуры. У них фигуры очень стиснуты, а здесь все спокойно.

Конечно таким искусством описания мира равных ему нет, и он является для нас бесценным человеком, оставившим портреты всего английского общества. От него все в восторге. Его портреты можно сравнить с фотографиями эпохи Генриха VIII Тюдора. Лица, костюмы. А знаете вы кто это? Это, если я не ошибаюсь, Томас Мор собственной персоной. Странный человек, писавший утопию и сжигавший еретиков.

Томас Мор

У Гольбейна много рисунков на заказ, за которые платили большие деньги. Они все у него безупречны. Как они сделаны!.. Шляпка, скула… А как он владеет карандашами! Если сравнивать с рисунками 19 века, то возникает вопрос: разве там лучше рисовали? Как можно создать трехмерное изображение на листе бумаги? Он очень большой мастер.

В какую бы они эпоху не жили, как бы рано они не умирали от нагрузки благородства, глядя на портреты 17 или 18 века вы понимаете, что они пронизаны каким-то бесконечным уважением к человеку. Посмотрите какие портреты. У них не было этой надменности, презрения, униженности или желания унизить. Перед нами проходят герои эпохи и обыкновенные люди, и какими бы они не были — они были людьми достоинства. Они кино снимали не с положительными героями. Они понимали, что человек это прежде всего уважение и достоинство.

Вот смотрите, господа, что интересно в этой картине. Это последнее, что я расскажу. Именно у немцев, а не у итальянцев тема смерти является параллельной и почти основной. Помните «Седьмая печать» Бергмана? Традиция северного классицизма, обязательная «моменто мори». Каждую минуту помни о смерти. Ты отбрасываешь не тень. Это не твоя тень — это твоя смерть, твое альтер эго. Твоя вторая сущность. Чтобы итальянец поговорил с тобой о смерти?! Только, если о смерти Сократа. (смех) Почитайте переписку Дюрера. У них постоянно проходит эта тема смерти. Она появляется в 16 веке, в Германии и связана не только с гражданской войной, церковным расколом и потоками крови, но и с 1450 годом, когда адамиты сказали: «Все! Страшный Суд начался!» И поэтому «пляски смерти» того времени повсюду. Идет крестьянин с лошадью, а за ним стоит смерть. Несут папу и тот знает, что не неуязвим. И лошадь — не лошадь, а смерть. Они думают о любви, а им на ухо уже шепчет смерть. Это как вирус, поселившийся на севере. Вот несчастные. Им это впендюрили в 16 веке и все! Из-за этого мир пошел за итальянцами.

Три символа вечности: яблоко, цветы, книга. Книга — это всегда время цивилизационное, время историческое. Книга — это Библия, Псалтырь или на худой конец Евангелие. Цветы — это трепетное мгновение красоты. И это есть философия. Там валяется барабан. Вообще я вам покажу Дюрера с барабаном.

Я у одного человека спросила:

— Когда приедете в Москву?

Он ответил:

— Вы узнаете по звуку барабанов. Провозвестие.

Хотя он и не был таким самовлюбленным, но понимал, что перед ним.

Песочные часы или опрокинутое время. Это тема Томаса Манна и доктора Фаустоса.

Поскольку у нас с вами объем большой, то я хочу рассказать вам о мастере Дюрере. Наверное, в искусстве есть три человека, которые очень глубоко относились к своим автопортретам. Это Рембрандт, Ван Гог и Дюрер. Я — бедная, несчастная Паола Волкова не могу справиться со вторым томом. И у меня там есть глава «Опыт самоанализа». Дюрер писал свои автопортреты с первого момента и до последнего. Как немец он был аккуратен и подписывал свои автопортреты. Над самым первым, сверху он написал: «Это я — Альберт Дюрер, мне 9 лет» и пальчиком так показывает.

Это очень важная запись — ни одного лишнего слова. Он называет себя громко, по имени. Вот я появился! Я — Альберт Дюрер! Абсолютное самоосознание. Лукавить не будем и скажем так: мир существовал до Ньютона, потом пришел человек, который сказал: «Это я». Есть мир доньютоновский и посленьютоновский. Исаак пришел в этот мир с законами механики и несмотря на то, что они устарели, ими до сих пор пользуются и не торопятся отменять. Вот они — люди, переводящие историческое время полное причуд. Кто они? Почему проведение, судьба, Господь выбирает их, а не других? Сказать очень трудно. Говорят: «Бог бросил кости». А как он бросает, и где он это делает — никто не знает. Во всяком случае этот мальчик 9 лет был тем, о ком можно точно сказать: «Бог бросил кости».

Автопортрет

В немецком искусстве имеется одна особенность, которая сильнее всего проявляется в произведениях. Итальянцы создали стиль «Классицизм», а немцы создали свой стиль, который называется «Переизбыточный». У них много великолепных художников, но все они имеют одну особенность — они переизбыточны. Им всегда мало. Они понапихают в картину все, что только можно: и траву разную, и деревья разные, и ненужное количество детей, и читающую дамочку, и главу семейства, занятого чем-то, и еще бог знает, что. Остановится нет сил. Меры никакой. Поэтому немецкий стиль такой вывихнутый. Он обязательно с плюсом и минусом. У Дюрера этого нет.

Мировой экспрессионизм находится своими корнями в Германии. Помните, как Гитлер орал? Это и есть экспрессионизм — предельное состояние формы. Не уравновешенной, а предельной. Сочетание, как у Грюневальда: цвет гнойно-желтый с вишневым и с зеленым. Вот любит он так красиво. А еще фиолетовый добавить. Смотришь и думаешь: мать честная!

Россия очень любит немцев. Она испытывает к ним слабость. Немецких царей имели? Слободу немецкую имели? А все почему? А потому, что Германия имеет мужскую энергию, а Россия женскую. Так вот, немцы как художники экспрессионисты. Предельность напряжения линии — это предельность перегрузок. Ну, что стоит вынуть несколько веточек и воздуху станет больше. Ничего не стоит, только они же другие намалюют.

Дюрер слишком гениален и слишком национален. У него такой уровень немецкого духа, что можно смело сказать, что он наднационален. Посмотрите, как он рисует шею. Вы видите жилы? Это рисунок его больной матери. Он был хорошим сыном и очень ее любил, а она была больна странной болезнью. Не понятно от чего она умерла. Просто высохла. Как любой гений Дюрер был очень несчастлив, тем более, что рядом с ним жила отвратительная женщина — самая настоящая ведьма — его жена Агнесса. Его женили, когда он был еще юношей.

мать Дюрера

Его богатая бюргерская семья сосватала ему девушку из своего круга. И он прожил с ней всю свою жизнь. Детей она не родила, была плохой хозяйкой. Ко всему прочему, с ними проживала ее сестра и эта страшная парочка — «Ткачиха с Поварихой» просто доводили Дюрера до бешенства. Он не любил бывать дома и старался куда-нибудь уезжать. Об этом мы знаем из его переписки с близким другом детства — в дальнейшем известным коллекционером.

Когда Дюрер умер, тот опубликовал эти письма и написал: «Все говорят о том, что он умер из-за Мартина Лютера, что не смог пережить этот раскол. Ему даже приснился страшный сон, и он его нарисовал: как красная кровь проливается на землю. Но это не так. Я слишком хорошо знаю с кем рядом он жил», после чего шла «милая» характеристика его жены.

Его друг акцентирует свое внимание на том, что Агнесса была жадна, ревнива, плохо смотрела за мужем, с сестрой изводила людей вокруг себя. Он намекнул, что эти две мерзавки извели прекрасную женщину — мать Дюрера, которая так много дала сыну в жизни, и что та умерла не от рака, а от чего-то непонятного, на глазах превращаясь в скелет, обтянутый кожей. Дюрер наблюдал за этим с каким-то состраданием и вместе с тем с какой-то холодностью патологоанатома. Это то, что могут делать только экспрессионисты. Он рисовал мать в момент предельности, когда уже очень-очень тонкая грань отделяла ее от полного истлевания. Он с такой жесткостью показывает эту некогда красивую женщину, переродившуюся в некое существо.

У него очень большое количество автопортретов, так же, как и у Леонардо да Винчи. Интересны последние три. На одном он сидит обнаженный, с такими страшными, больными, тяжелыми глазами и держит в руках великолепно нарисованную плетку со свинцовыми наконечниками для самобичевания. Удивительно.

автопортрет с плеткой

Плечи у него ссутуленные, голову запрокинул, глаза страшные, пустые. И эта плетка. Не было больше таких людей. Дюрер так себя уничтожал, писал о своей несовершенности, ничтожности и греховности. Он себя ненавидел. Посмотрите, как он показывает свой автопортрет на Страшном Суде, где Варфоломей держит в руках нож и только что снятую шкуру с живого Микеланджело, на которой нарисован его автопортрет.

автопортрет на Страшном Суде

Вот до какой степени был развит в нем момент самоанализа. Очень глубокий момент. Именно этим самоанализом, этой страстью и этим психологическим наблюдением, когда он беспристрастно смотрит на свою мать и ничего не может сделать — только фиксировать, он точно так же наблюдает и за собой.

графический автопортрет

И самый последний его портрет, где Дюрер стоит совершенно абстрактно, как в медицинском учебнике, идут линии, и он пальцем показывает на поджелудочную железу. Он сам указывает на свой диагноз — рак. В нем была очень мощная психическая энергия, совершенно необычная и что очень хорошо понимали его современники, боялись, почитали и называли доктором Фаустосом. Он это знал и играл в эту игру, потому что не хотел, чтобы люди к нему близко приближались. В Нюрнберге полностью сохранился его дом. В тот же самый год, когда он написал портрет с плеткой и за год до своей смерти Дюрер нарисовал рисунок, который я не знаю с чем сравнить по абсолютной откровенности. И опять это вглядывание в себя. Он не пишет себя обнаженным, он пишет себя голым. Когда он был молодым мальчиком он нарисовал этот портрет. И этот маленький мальчик очень серьезен и совсем не улыбается.

А это Агнес. Думаю, у нее была базетова болезнь. И луврский свадебный автопортрет. Это его бедного женят. То, о чем я вам говорила — попытка взглянуть на себя не как в зеркале, а словно из зеркала на тебя смотрит незнакомый человек.

Агнес

Он пишет себя так, словно это не он, а кто-то другой, совсем отделено от себя. Он молод и очень богат, потому что на нем очень дорогой костюм и удивительная шапочка, вверх которой разрезан на такие полосочки-макароны. Я тоже хочу такую шапочку. А поскольку она суконная и крашеная железой каракатицы, то по тем временам стоила целое состояние. На нем тонкая изумительная рубашка с каймой, а в руках он держит веточку чертополоха, что означает на языке трав и цветов того времени очень много: с одной стороны — тайнознание, а с другой — верность. Это свадебный портрет. А тот ракурс, о котором я вам говорила, у него более напряженный, более жесткий. Совершеннейший разворот плечей, рук в одну и в другую сторону. Но с глазами у нас более серьезная история.

Свадебный автопортрет

На примере этого портрета я хочу показать, куда смотрят его глаза. Правый и левый.

Студенты: Он же косой. Раскосые глаза.

Волкова: Видите, как по-разному написаны глаза?

Студенты: Нет точки схода.

Волкова: Совершенно верно. Нет точки схода. Он смотрит на нас и в себя одновременно. Этот автопортрет в итальянском стиле написан на фоне окна. За окном итальянский ландшафт. Италию он не просто обожал, а считал дни, когда туда можно будет нырнуть. Он не любил Германию и жить там не хотел. Он любил и хотел жить только в Италии. Причем только в Венеции. У него в Италии был близкий друг, художник Джовани Беллини. Он постоянно останавливался у него.

И Вазарий пишет, что Джовани говорил ему: «Покажи кисточку, которой ты волосы пишешь». Тот брал обыкновенную кисточку и говорил: «Вот». И когда Джовани не верил, начинал при нем писать волосы. Этот портрет написан очень холодно, удаленно от зеркала и отстраненно. Нет никакой страсти, гнева и восторга.

То, что Дюрер был необыкновенно хорош собой, писали все современники. У него была красивая фигура, широкая грудная клетка, стройные ноги. Он нравился и поражал собой людей. Одевался очень дорого. Он чем-то очень напоминает Булгакова. И один, и другой объясняли, почему так хорошо одевались. У Булгакова были свои отношения с одеждой. Катаев описывает, как тот носил монокль, любил, чтобы его окружали красивые вещи и носил только красивую одежду.

Томас Манн описывал, как однажды, в день своего 50-ти летия, получил письмо от писателя Базеля, в котором стыдил Манна в том, что в то время, когда немецкий народ голодает, тот каждый день ходит гулять со своей собакой в лакированных ботинках, бабочке и с тростью, к тому же живет в таком богатом доме. И Манн ответил: «Да! Я хожу в самых дорогих лакированных ботинках и буду в них ходить. И вы, Базель, многое обо мне не знаете. Вы не знаете, какая горничная подает мне кофе каждое утро. Самая красивая горничная Берлина. И как я его пью вы тоже не знаете. А еще, Базель, вы не видели моих детей, моих коллекций и моей спальни, где стоит белая кровать, изготовленная вручную в Англии. И я буду спать на ней и одевать то, что хочу, и пусть Базель напишет хоть что-нибудь так, как пишу я. И, если бы Базель знал в каком аду я живу, и какой ад находится внутри меня. Но это господину Базелю совершенно неведомо. А вот тут я готов поменяться на его штиблеты. Пусть попробует так пожить». Манн написал за всех: и за Булгакова, и за Дюрера. Он все время писал про Дюрера. Он понимал, почему тот так любит одежду. Как писал Маяковский: «Хорошо, когда в желтую кофту душа от смотров укутана». Потому что никому из вас неведом тот мир, что находится внутри другого человека.

Около портрета Дюрера всегда толпятся люди. Между картиной и подлинником есть очень большая разница. Портрет написан очень холодно, безупречно в высшей степени, но при этом чувствуется невероятная магическая сила и притяжение. Желание всмотреться внутрь. И, конечно, все рекорды безусловно бьет его мюнхенский автопортрет 500 года. Если вы смотрите на этот автопортрет, то видно сходство со Спасителем.

Автопортрет

Дело в том, что он очень редко помещается в экспозиции. Есть японская машина, которая измеряет энергетическую мощь картины. И мощь поля этой картины невероятна. Чаще всего делается копия, как правило, очень плохая. Здесь есть некая, очень сильно заявленная двойственность. Такая не была заявлена ни в каком другом его произведении. «Я — мастер!» — вот, что заявлено. Для них не существует Творца или Христа. Они почитали Отца, Мастера. В готическом мире есть слово Мастер — это тот, кто что-либо сотворил, кто слепил черепок, кто из пепла сотворил Нечто, а потом вдохнул в него жизнь. Мастер всегда равен Творцу. Демиургу.

Поэтому Мастер самое высокое звание. Заслужить его еще надо умудриться. И он показывает себя как Мастера. Лицо сумасшедшей красоты с иконограцией. Видите, три золотые пряди волос? Это трехпрядное злато или как говорили в Византии: «золотые волоса с тремя прядями». Божественные волосы. Как он их писал? Самое главное голова Мастера. А он зябок, он кутается в беличий домашний халатик. И рука его нервна. Как пишет Томас Манн: «Зяб в жаре». Когда он написал этот портрет начался такой скандал! Как он посмел! И тогда он сделал три нерукотворных офорта, о которых вы знаете, и сказал: «Прошу, а теперь я объявляю конкурс. Пусть каждый художник сделает таким образом свои инициалы или что-нибудь другое. И тогда будем говорить, что я могу делать, а что не могу». И понятно, что никто не смог это сделать. На сем мы с вами завершаем. (Аплодисменты).

Волкова: Когда-то Ахматова записала замечательные строчки: «Мы лишь, милый, только тени предела света». Как у всякого гениального человека у нее было предчувствие конца истории. Не конца жизни, не конца мира, не конца человеческого общежития, а конца истории. А что собственно говоря происходит? Ничего. В настоящий момент, история, как живой процесс становления, находится в тяжелой спячке. Правда, да? Мне тут сообщили, что мы стоим на пороге великих событий, потому что, чтобы продвинуть процесс нашей духовной жизни министром культуры будет назначен Федор Бондарчук, а министром нашего изящного искусства — жулик и манипулятор Марат Гельман. У такого приличного отца, такой сын. Министром всей нравственности, а также образования, то ли школьного, то ли дошкольного, то ли послешкольного будет назначена Тина Канделаки (смех). Вот это и есть конец истории. Это, как «Корабль дураков» у Босха.

Студенты: Это правда?

Волкова: Конечно нет. Это последний скверный анекдот, который ходит по Москве. Хотя, вы знаете, а кто может гарантировать, что так не может быть никогда (смех)? И что Федора Сергеевича не назначат министром культуры, а Тину Канделаки министром по нравственности? Действительно, а почему нет? (смех) Ну, а кандидатура Гельмана просто не обсуждается. Будут просто две доски прибиты к третьей. Все остальное будет считаться тяжелой архаикой, начиная с моего любимого Казимира Севериновича.

Так вот, я хочу поговорить с вами об истории, как о процессе. Но не с точки зрения того, что кого-то убили, кого-то сняли, кого-то назначили, кому-то дали деньги, у кого-то отобрали и прочее. Это не история. Это такая видимость становления общества. Когда-то было структурировано общество и философы, которые объясняли эту структуризацию. К примеру, Маркс. Он писал про пролетариат и по-своему был прав, хотя немножко не отличал рабочий класс от маргиналов. Но он плохо знал Россию и рабочий класс России. История всегда выстраивала себя по духовным градациям. И, если общество лишено философов и рыцарей оно погибает.

Студенты: Что вы имеете ввиду под словом «рыцарь»? Это те, кто борется с ветряными мельницами?

Волкова: Рыцари — люди с кодексом чести и служения этим понятиям! Но, если позволите, на вопросе о том, что такое рыцарство в обществе я специально остановлюсь, потому что вы этого еще не знаете, от вас это пока еще сокрыто. Но так было всегда. Мало того — это была выхоленная идея. Очень выхоленная и она имела очень большое значение и в искусстве, и в литературе. Это я говорю о проявлениях в истории. Вы согласны что без философов общество быть не может? Вы знаете историю с Эммануилом Кантом? Как вы считаете, был порядок в прусском военном государстве или нет?

Студенты: Был!

Волкова: Они первыми сказали: порядок в обществе превыше всего, а все остальное потом. Кстати, «Дубровский» Пушкина — это переписка с «Разбойников» Шиллера. Все тот же самое. Пушкин специально списал этот сюжет, но так, по-российски. Неужели он не мог ничего придумать сам? Мог, но общество нуждалось в Дубровском, который показывает, что каким бы дворянином с голубой кровью не был человек, какой бы рыцарь не жил в его теле, какую бы там Мери он не любил до смерти, но, в тот момент, когда он выбрал для себя путь Робин Гуда и оппозиционный протест, пусть даже и в новом виде, он пропал. Этот человек теряет все, даже, если при этом будет пытаться показать благородство, потому что он нарушил кодекс. Ведь слезы льешь, когда читаешь.

Какой Траекуров плохой. Какая там любовь! А каким Дубровский был хорошим! Правда, когда он стал разбойником, то тут же стал разорителем и начал сеять в обществе страх, насилие и террор. И Лермонтов точно также списал свой «Маскарад» с «Отелло». Не потому, что он ему нравится, а чтобы поговорить на эту тему. Отелло ведь ставят в театрах, но это нам не близко. Это не наш герой. И Лермонтов говорит: «Нет, ребята, нас это тоже касается». И чем все это кончается?

Вернемся к Канту. Пруссия. Кенигсберг. Мещанство чудовищное, все булки пекут, церковь посещают, детей растят, пуговицы начищают, обслуживают прусское государство. И все. Домик стоит одноэтажный и постоянно в окне этого дома стоит маленький человек, у которого никогда не зарастал родничок. Вот он стоит, мимо его дома ходят люди, никто голову не поворачивает в его сторону, никому дела нет до него.

И вдруг он исчез и его больше не видно в окне. День нет, два нет. Вроде бы никому в городе до него дела не было, но что тут началось! Все расстроились до невозможности. Волнения пошли и выяснилось, что этот человек больше не может стоять у окошка, потому что раньше он стоял по одной причине: он медитировал на водосборную башню. А власти решили на ее месте построить приют. И получается, что ему у окошка больше делать нечего.

И, как вы думаете, что делает прусское правительство? Оно переносит приют в другое место, но с условием, что, если этот человек захочет куда-то отлучиться, то город должен об этом знать. И город всегда об этом знал. Оповещали через газеты, что философ Кант уехал в гости к своему другу туда-то. Вы понимаете, это общество было нормальным. Потому что это только казалось, что им никто не интересовался, а оказывается еще как интересовались, если, когда он перестал показываться в окне началась катастрофа. Общество должно иметь своих философов и тогда оно спит спокойно.

История вещь живая, она имеет движение, развитие и становление. И, если она внезапно встает на якорь, это катастрофа. А что такое носители исторических процессов? Гумилев называл их пассионариями, но это не исчерпывает загадки взаимоотношений истории с ее болезнью. А болезнь истории не только в пассионариях, а еще в чем-то. Если не произойдет исторической толчковости, то погибнет все. И вот я хочу сказать, что, когда мы осознаем само понятие «историческое время» или человек начнет рассматривать себя не только как часть истории, тогда она будет развиваться. Искусство занималось этим всегда. Это собственно ее основное занятие. Когда вы читаете «Война и мир» или Томаса Манна, или Стендаля, то появляется ощущение, что человек живет не в пустоте, а в исторической реальности.

Вон, бедный Саша Сокуров, какие приложил усилия, чтобы Фауста снять. Ему же памятник надо поставить. Он выдохнул из себя. Саша обещал подарить мне эталонную копию «Фауста». Я обязательно ее покажу.

Студенты: А вы ее уже видели?

Волкова: Да. Так вот, собственно говоря сама история начинается с того момента, как человек начинает себя осознавать, как часть истории. И теми, кто это сделал, конечно, были греки с их мифологической историей. Они жили внутри нее. Все, что происходило, происходило напрямую, по воле богов. Посейдон захотел и все! — тебе кранты. И ничего не поделаешь.

Я люблю, к примеру, Гектора, а Ахила и Одиссея нет. Настоящими первыми историками для них были те, кто понимал, что они живут в историческом линейном или нелинейном процессе. Человек не может изменить историю. Историю делает история! Люди только ее рекруты. И Македонский, и Цезарь, и Наполеон, и Черчиль — все они были рекрутами истории. Просто одни были подготовлены хорошо. А были государства, которые не считали нужным тратиться на подготовку рекрутов и те были такими корявыми. Правда, если честно, то сейчас и рекрутов нет. Ни кинематограф, ни учебные заведения сейчас на них не учат. Искусство может рассматривать мазок, фрагмент картины, особый тип деятельности человека или людей, рождающихся с этим даром, но научить их быть художниками или поэтами невозможно. Они должны с этим родиться и взрастить это в себе, а искусство оставляет лишь визуальные свидетельства. Когда мы с вами говорим относительно эпохи Возрождения, то она имеет очень интересный исторический аспект, просто необыкновенный, потому что вся эпоха имеет историческое мышление и действие. Это важный момент, потому что история рекрутирует. Вся эпоха Возрождения была наполнена этим процессом.

Это «Поклонение волхвов» Боттичелли. Великий Сандро, одетый в золотую тогу и оставивший на ней свой автопортрет. Он смотрит на нас, хотя и находится в свите Медичи. Но, как художник Сандро этой картиной соединяет их и время! Он представляет их нам. Время идет, мы проходим мимо этой картины, а она продолжает омываться временем. Он сделал вечное предстояние Медичи перед Мадонной, перед историей и истории перед ними. Это очень сложные взаимоотношения. Наблюдатель наблюдает. Художественное наблюдение. И они остались для нас историческим событием огромного масштаба. Флорентийская республика Возрождения, гениальные банкиры Медичи, герои ренессанса, мышление людей того времени, их историко-героическое сознание. Не историко-мифологическое. Должна сказать, что их репрезентация себя всегда была приукрашена.

Поклонение волхвов

Автопортрет в золотой тоге

Дальше. Есть одна замечательная деталь. Эти Медичи, а это мало, кто знает, были создателями тайного рыцарского ордена. Ордена волхвов. Если вы обратите внимание, то в эпоху Возрождения нет ни одного художника, который не написал бы картину на этот сюжет. Почему они создали этот орден? Что за странная организация, имеющая свой кодекс и малое количество людей?

Потому что они волхвы — свободные люди, с внутренней свободой, прорицающие будущее. Они первыми пришли в ясли и первыми прикоснулись к новой истине и новому времени. И они принесли свои дары вечности этому новому времени, включая и злато, и ладан, и мИру. Они чувствовали себя теми, кто первыми распахивает двери новой эпохи. Они первыми дают увидеть нам эту истину. Поэтому они и называют себя предтечами, прорицателями, волхвами.

Эта эпоха дает гениальную армию философов-архитекторов, которые основывают рыцарские ордена. Рыцарские ордена всегда существуют в обществе. Они назывались по-разному и складываться начали тогда, когда стало складываться сообщество европейского рыцарства, задачей которого была исторический передел. Как бы вы их не называли: убийцы, кровопийцы, захватчики, еще как-то, они были рыцарями обета и служения.

Они трепетно относились к своим кодексам рыцарства, а вот соблюдали они их или нет и, если соблюдали, то как — это другой вопрос. Но кодекс был и прецедент философа и рыцаря был и поэтому такое барахло, ужасный человек, Синяя борода, как Генрих IV держал при себя философов и рыцарей. Эпоха Возрождения разлита внутри себя. Когда Джулиан Медичи на ступеньках кафедрального собора, во время заговора Пацио закрывает собой Флоренца, он закрывает его не только потому, что тот его брат — он совершает рыцарский поступок.

Поклонение волхвов в зимнем пейзаже

Во все времена для развития истории необходима элита. Необходимы те, кто творят идеи. Это не аристократы и не короли — это Боттичелли, это Шекспиры, это Леонарды. Это элита — самое передовое сознание, формулирующее время, в котором мы живем. Они обязательно позиционируют себя как рыцари, что служат высшей духовной инстанции — прекрасной даме. Чтобы они не делали, чтобы не творили, для них всегда существовал историко-героический образ. Они пъедесталированы и с этим они аукались с античностью. Это все не просто. Это общество героических людей и героического сознания. История Флоренции и Венеции была в голове любого человека. Они были законодателями мысли. Фридрих всегда оппозиционировал себя, как рыцарь и не случайно сказал: «Какой там дом! Приют переносим, пусть смотрит на свою башню. Он у нас один».

Прекрасная дама, рыцари служения, художники, мировая элита и наступает момент, когда история начинает себя позиционировать иначе. Я понимаю, что надоела вам, читая эпоху Возрождения. Но я просто хочу вернуться к этой теме с другой стороны. Она дает нам понять, что, делая саму себя, истощает и свои идеи, и свою историю.

Начиная с 17 века, когда был рассвет философии, она переходит на другой этап. Если в эпоху Возрождения художники вбирали в себя все то, что разделяется на виды и жанры, то позднее, когда начинают происходить очень странные вещи, наступает такой момент, что они — художники, вынуждены выражать это другое, новое, историческое время.

Я обожаю 17 век. Посмотрите на эту картину. Это лондонская вещь и когда я ее увидела, у меня ноги приросли к полу. Питер Брейгель «Поклонение волхвов».

Поклонение волхвов

Все другое. Все принципиально другое. Вот тетенька такая фламандская, тупорыленькая — сидит и держит такого странного толстенького младенца.

Поклонение волхвов (фрагмент)

А Иосиф крепкий мужик такой. Дальше происходит следующее. Видите, стоят римские воины, которые потом совершат вифлеемское избиение младенцев? Как у них рты раскрыты? Они отделены от этого места. Иосиф стоит, а ему шепчут: «Бери свою бабу и давай отсюда!» Это не Джотто, у которого ангелы на ухо шепчут. Нет, здесь ему на ухо шепчут совсем не ангелы, а односельчане. И это, чуть ли не центральная часть картины.

А какие волхвы интересные. Я, когда увидала этот грандиозно написанный розовый пустой рукав… Господа режиссеры, посмотрите, они же все плешивые, подобострастные. Тетка сидит с младенцем и принимает дары, лицемерные странные волхвы. Очень красиво написано, сочетание какого-то наполненного цвета, как вино с голубым и красным. Так симфонично по цвету. И этот пустой рукав бессилия и в нем пустота, там ничего нет. И эта беспомощность режет глаз. И с правой стороны бедуин в белой бедуинской одежде и написано сказочно. Он был художником высочайшего класса и бесподобно чувствовал цвет, так сильно устраивал композицию и принимал потрясающие пространственно-цветовые решения. Это был человек иного сознания.

И процессы, которые начались, были очень сходными и странными. С самого конца 15 века, на протяжении всего 16 века испанцы вывозят кораблями из Латинской Америки золото, жемчуг, наркотики, меха. Первое, кому стало плохо — это России. Мы жили не тужили, а все решил золотой петушок. Продавали меха, жемчуг, белую поганку. Крепостного права не было.

Студенты: До Петра Первого.

Волкова: Нет! Его ввел Иван Грозный!

Студенты: Нет, Петр Первый.

Волкова: Вы мне рассказывать будете?! Иван Грозный ввел крепостное право после взятия Казани.

Студенты: Но закон!

Волкова: Закон это одно дело, но фактическое закрепощение крестьян началось с Ивана Грозного. А что Петр Первый? Когда нам пришлось слезть с печи и думать, что делать? — это было испанское завоевание. Это первое и очень большое историческое изменение в России.

Вы не представляете, как мы все хорошо жили. Другое дело, что безалаберно. Пили, еще что-то, но что касается достатка здесь все было великолепно. Платили князю дань белой поганкой. То есть доброкачественным наркотиком. А испанцы своим табаком табуретку из-под нашего зада и вышибли. Я сейчас расскажу совершенно удивительную историю этого фантастического кризиса. Он связан с концом 1492 года. Помните я говорила о рыцаре и философе? У нас начинается пиратское движение, а это не менее важно, чем крестовые походы. Пиратами надо заниматься, изучать, снимать фильмы, обдумывать, потому что это такое же принципиально важное и серьезное общеевропейское историческое явление, только вывернутое наизнанку и инсценированное испанцами. Англичане первые пираты мира, французы вторые, а третьи не в счет. А эти вместе с испанцами — это нечто! Это время нового сознания. Расщепленного. Дегероизированного. Сама героика пиратства — это героика капитана Флинта с деревянной ногой и попугаем на плече.

Студенты: Извините, а это непосредственно эпоха Возрождения, почему же она началась?

Волкова: Ну, что вы скажите на это? Говорили-говорили, говорили-говорили, потом вы мне сказали: «Паола Дмитриевна, вы нам несколько поднадоели. Вы нас сильно достаете с этим вашим ренессансом». А ведь это очень важно! Почему эпоха Возрождения? Этого не знает никто (смех). Это не потому что я не знаю, этого действительно никто не знает

.Студенты: Столько прошло времени с того времени, как Христос был распят и вдруг через такой длинный промежуток времени возникает такое яркое и мощнейшее движение во всей просвещенной Европе.

Волкова: Ну, ребята, нам надо дальше идти. А то я, пока не дочитаю, никуда вас не отпущу. Существует официальная историческая периодизация. Открываем Википедию и что там находим? Хронологию. Но между периодизациями идет хронология. То есть история мира, как факты. Такой-то царь, в такой-то день… А периодизация — это историческая концепция. Так вот, я категорически против той периодизации, что существует в настоящий момент времени. О чем и написала книжку. Написала только ради того, чтобы дать другую периодизацию. И эта другая периодизация сводится к тому, что эпоха Возрождения не началась, как пишут в 15 веке. Она к 15 веку в таком разгоне была! Она началась в 9 веке, а христианство было принято в 4-ом.

Ну, надо было дать время, чтобы они Евангелие написали, Византию как-то разобрать, но европейское Возрождение начинается с того момента, когда происходит официальный, скандальный — неприличный «развод» Запада и Востока. Навсегда. 1054 год — разделение церквей! Но они же развелись до этого. Культура разная была, и я вам говорила об этом. Они только имущество официально поделили перед богом и началась другая периодизация.

Если я вам скажу, что крупнейшие философские умы нового времени живут в 12 веке, а не в 15, вы удивитесь? Удивитесь. Однако, именно в это время происходит огромное количество переводов величайших философов мира. Только почему-то мы называем этот период веком расцвета теологии. Но они все философы! Аристотеля перевели! Платона перевели! Они арабских философов знают? Еще как! Культура составляет невероятный котел. Арабские ученые с евреями в Испании сидят. Они что там делают? Дурака валяют? Это кровь разносится по всему миру. Я же не зря говорю: Философия и Рыцарство, а это и есть эпоха 10–14 века. А готовая эпоха Возрождения уже давным-давно въезжает на белой лошади в изобразительное искусство. Какие умы! Альберт Великий, Фома Аквинский, Доминик Гусман, Франциск Ассизский!

Одни его теории чего стоят! «Сестрица моя вода, брат мой волк, брат мой лис, цветочки мои дети». Он же гениальный философ! А мы что? Теолог. Это из головы надо удалять. Поэтому развитие 12-го века не поддается описанию. Возьмем тех же арабов. Какими они были врачами! Это же не передать. В Испании вся медицина арабско-еврейская. А наши головы забиты средневековьем, ранним средневековьем, поздним средневековьем — романский стиль, а потом — бац! — и эпоха Возрождения. Откуда?

А разве веком мракобесия можно считать 12-ый век с их переводами великих философов? Век мракобесия это 17 век! Я просто еще не дошла до этого. Когда начали жечь на кострах еретиков и определять их по книге «Молот ведьм». У Сталина на столе лежала эта книга. Ее Лозинский перевел по спецзаказу. Как отличить еретиков? В 12 веке ничего такого не было и быть не могло. Тогда жили самые крупные философы и были созданы, к вашему сведению, самые знаменитые религиозные ордена: доминиканцы, францисканцы, иллюминаты. И я это говорила, а вы все проморгали. Вся современная европейская лирическая поэзия вышла из альбигойской лиги. А знаете почему его называли Франциск? Его настоящее имя Джованни. Потому что его все звали Джованни-француз. Джованни Франциск. Он же даму похитил на глазах у всего Азиза. И никто слова не сказал. У них был платонический брак и они, сидя на горе, жгли костер и говорили обо всем.

Но имейте ввиду, что эпоха Возрождения того времени имела другие формы. Философия, развитие рыцарского движения. Люди проводили турниры. Они, что-нибудь изменили? Ничего.

Если бы Генриха II не убили на рыцарском турнире в день свадьбы его дочери, а это уже 16 век, и он не оставил бы эту дуру Медичи одну, может ничего тогда и не случилось бы. Это традиция. Не хронология. Ее менять можно. Я пишу в одной книжке: антропософское общество в Москве было создано в 1913 году. Мне возражает один человек: «Нет, в 1912 году», я пишу ему: «Нет, в 12-ом году оно было создано Штейнером в Европе, а в России в 13-ом». Вот это называется хронологией. А периодизация — это концепция. Историческая концепция — это то, как мы сегодня осмысляем тот или иной исторический процесс.

И, когда я стала думать и задала самой себе вопрос, который вы и задали мне, то многое переосмыслила. Вы меня поняли? Но, если вдумываться в то, чем они жили на самом деле и то, откуда пришла античность, то становится ясным, что она никуда и не уходила. Она же у них в крови и перед глазами. Все дело в том, что те процессы, что шли в Европе были не такими, какими советская историкография хочет их представить. Очень злокачественными. Потому что советская историкография классовая и надо все представить, как борьбу классов. Если он царь, то его повесить лучше вчера. Очень идеологизировано.

История так не работает, она работает иначе. Читаешь сегодня литературу и поражаешься. А вы почитайте Стендаля или Данте. Когда Стендаль жил? А Данте? 13-ый век. Есть уже эпоха Возрождения или нет? Официально ее объявили или нет? Нет. И специально это время периодизировали, как проторенессанс — время предшествующее. А какое оно предшествующее, когда человек пишет такие мемуары, как «Новая жизнь»? Или «Божественная комедия». Конечно, все было не так. Мы еще вернемся к этой теме периодизации. Это очень серьезно. Периодизация не такая, как изображена в учебниках. А в учебниках на историю надевают железную маску или решетку, и говорят — вот будешь выглядеть так! Она говорит: ну, ладно, давай так, но я могу выглядеть иначе. И, когда вы приближаетесь, то понимаете, что это так. И, когда читаете в книгах, что в 12-ом веке изобрели пищевые добавки и витамины, то думаете, как такое может быть?! Как они смогли их сделать?

А они все занимались алхимией, они были учеными. А что такое алхимия? Это наука, включающая в себя массу других наук. И химию, и астрономию, и астрологию, и геометрию, и геологию, и минералогию, и строение мира. Они все были учеными, философами и переводчиками. И что вы хотите? Но мы упрямо говорим: алхимия — лженаука, генетика — лженаука. А еще на Западе сейчас — вот что значит история остановилась — угадайте, кто нынче на Западе модный ученый? С трех раз, угадаете?

Студенты: Фоменко!

Волкова: Ну, что вы! Нет. Просто — фу! Фоменко жулик, просто жулье и я его обсуждать даже не хочу. Это Дарвин. Вернее, Дарвин и Маркс. Я говорю дочери:

— Что творится?

Она отвечает:

— Мамочка, экономисты снова за Маркса взялись.

Я говорю:

— Они что, с ума там посходили?

Но Дарвин сейчас их любимец. Говорят: «Бог сотворен из белков, жиров и углеводов при помощи эволюции. Ей много миллиардов лет и из этого получился человек!» Пусть мне кто-нибудь объяснит, чтобы я поняла, как?

Вот и подошли мы к моменту, когда начинается кризис исторического сознания. То есть того сознания, который был свойственен эпохи Возрождения, и который был в предшествующие времена, потому что был связан с героикой. Поэтому, когда романтики 19 века нырнули с глубоким погружением в Средневековье, они оттуда вынырнули с героическими идеями.

Например, кольцом нибелунгов. Порылись, порылись и вытащили идеи. А другие нырнули и вытащили Рована. Каждый нырял и вытаскивал своего короля Артура и прочее из реальной героической истории. Как вы считаете, у кого этот самый кризис исторического сознания показан самым удивительным образом? Как вы думаете?

Студенты: Шекспир.

Волкова: Нет! У него еще героическое сознание есть. У Сервантеса! Вот кто мыслитель всех времен и народов. Там все отчетливо. Это такой роман великий. Такой печальный. Поэтому он и называется «Рыцарь печального образа». Для военного человека, для рыцаря милости божьей. Он гений, что поделаешь. Было понятно, что закончились героические времена. А что появляется? Историческое внешнее время. Человек живет внешним временем. Одним общежитием с внешним временем. Вот в Великую Отечественную войну люди жили единым внешним временем?

Студенты: Без вариантов.

Волкова: Внешнего времени мало. Оно выражается по-разному. Есть человек, который просто гениально показал, что такое внутреннее время — это Марсель Пруст. Как Сервантес, который показал кризис исторического сознания.

В гражданской войне у человека была связь с внешним миром? У кого внутренне было? Этого представить себе никто не мог. Для художественного произведения это очень важно. Вот эти биения есть у Тарковского в «Иваново детство», когда Иван весь пронизан и пропитан этим внешним временем. В нем все: каждая минута, секунда, кусок хлеба. А когда он делал «Ностальгию» там внешнее время кончилось и все совсем по-другому. Они спасают человечество и мир индивидуально. Каждый сам по себе. Чего говорить. Так вот первым художником, который все это продемонстрировал, был Брейгель.

Вавилонская башня

Вавилонская башня

Он жил во второй половине 16 века и мне хочется немного о нем рассказать. У него один из часто повторяющихся мотивов к счастью. Я его видела в подлиннике. У него целая серия Вавилонских башен. Мне ли вам рассказывать, что это за тема. Франциск Ассийский говорил: «Давайте понимать друг друга, давайте создадим общий язык.

Если я могу разговаривать с птицей, если я могу разговаривать с рыбой, с моей сестрой водицей, то как не найти общего языка с людьми?» А Брейгель говорит: «Никакого общего языка не будет». Не то, что общего языка нет, но и внутреннего тоже.

Одним словом, образ вавилонский башни это есть альфа-омега, это есть философия, это есть знак его искусства. Художником он был несусветным. Все те, кто писал конец света, были гениальными художниками. У них есть один искусствовед. Он жил одновременно с Брейгелем. Это их нидерландский Джорджио Лазари. Его звали Ян ван Вандер (?) Он сильно отличается от Лазария и написал книгу о художниках.

Он остановился на трех пунктах из жизни Брейгеля. Первый пункт — это любовь Брейгеля к некой экономке. Там была любовь, так любовь! Но она все время врала ему, и он от ее вранья устал. Это был ее большой недостаток. Если она шла за булкой, то говорила, что была у сапожника. Брейгель повесил ей на шею табличку и каждый раз, когда она врала, делал на ней зарубку. И предупредил, что как только вся дощечка покроется зарубками, они расстанутся. Она уж и так, и сяк старалась, но вранье было ее вторым «я». Но и Брейгель старался больше нее, но все-таки наступил момент, когда даже малюсенькую зарубку поставить было некуда. И они расстались. Вот характер был у человека! И Ян ван Вандер (?) сообщает, что в результате Брейгель женился и подошел к этому с холодной головой. И хотя страсти к жене не испытывал, но зато имел много детей, которых обучил живописи, но такой, что не повторяла его и давала бы заработок. Одного сына научил рисовать красивые бархатные пейзажи, а второго делать смешные сельские сценки. И у них всегда был хлеб и они не знали падений. Еще он приказал священнику после своей смерти сжечь свои картины и даже перечислил какие: «Танец под виселицей», «Слепые», «Калеки».

Танец под виселицей

И хотя, повторяю, что к жене своей страсти он не испытывал и почитал ее, как экономку дома своего и мать детей, но и дети, и она картины сжечь не позволили. Жили они хорошо, но воли его не исполнили. Почему он приказал сжечь свои работы? Потому что наступили тяжелые времена. «Слепые» были написаны в год его смерти и «пепел клааса стучал в сердце» и он боялся инквизиции, впрочем, как боялись ее многие великие люди.

Слепые

У Брейгеля было прозвище «Мужицкий». Его прозвали так за то, что он был человеком, который героем всех своих картин делал крестьянина. Наверное, правильнее было бы сказать так: он героями своих картин делал не крестьян, а человечество. Только итальянцы любили писать князьев и графьев, а он пишет и тех, и других. А, если пишет богатеев и дворян, то лишает их статуса элитарности. Вот луврская картина «Калеки».

Калеки

Есть несколько ее вариантов. Вы видите, что надето на этом калеке? Горностаи. А на другом папское шутовское одеяние. Он занимался психологией не нации, а толпы. У Босха немного другой крен и идея. Люди в ее картинах являются лишь заготовками человека. Они все у него, как Буратино — деревянные человечки. Он делает заготовки, потому что принадлежал и был главой определенной, философско-социальной секты, основанной в 13 веке. Он был адамитом. Все беды отчего? Господь нас не доделал. Надо снова.

Но Брейгель другой. Для него существовала не нация и не крестьяне, а человеческая толпа, куда входили все. И если итальянцы подтягивали кого-то, то он включал их в толпу. Он делает две замечательные парные картины. «Пословицы и Поговорки». Фламандские.

Пословицы и поговорки

Я немножко покажу вам их, а потом он делает такую же парную «Игры детей». Совершенно другой язык. Микеланджело еще живет, там еще Караваджио начинает пудрить голову, а он свое.

Игры детей

Обратите внимание на композицию. Где находится наблюдатель? С какой точки мы видим эту картину? С верхней. Откуда-то оттуда. Все пространство, что мы видим, представляет собой некий условный город или поселение. Народу битком. Мест не видать. Очень интересная точка зрения.

Мы часто говорим «нет дыма без огня», а Ахматова говорила: «Как это нет? Еще как есть. Что за гадость такая эти поговорки». А я хочу сказать: «тише едешь, дальше будешь», «не рой другому яму». Поговорки всего мира одинаковы. Есть сборник, который называется «Пословицы и поговорки всех народов мира». Так вот, в Зимбабве точно такие же, как в Новой Зеландии. Буквально точно такие же. Это кодекс усредненного мещанского сознания и соблюдать евангельские заповеди очень трудно. У Ахматовой как-то спросили:

— Вы соблюдаете евангельские заповеди?

И она сказала:

— Хотела бы, но очень трудно. Приспособить себя к пословицам и поговоркам? Это тупое обывательское вселенское сознание, создающее для себя уют необыкновенный и не оправдывающий, что-либо. Это очень вредная вещь и пользоваться ими не надо.

Так что, это собрание вечных, немоментных, а всеобщих обывательских глупостей. Он собирает эти усредненные пословицы и поговорки, и буквально их воспроизводит. Мне нравится этот тип. Что он делает? Угадайте! Он пробивает лбом стену. Он стоит и тупо бьется головой.

И так как никто из них друг с другом не связан, то и он находится в изоляции от других. А вот этот экземпляр, что делает? Он старается объять необъятное или погнаться за двумя зайцами. Они такие смешные. Видите, вот этого типа на переднем плане? Он роет другому яму. И вот над ним другой тип. Он мечет бисер перед свиньями. (смех)

Каждый из них маниакально занят своим действом. Счас, я себя найду. На кронштейне висит корзина. Дно у корзины продавлено. Я лежу в корзине. Попа выглядывает из корзины, очень неуютная и неприличная позиция. Ноги вверх, и я господу богу шиш показываю. Такое жалкое-жалкое существо. Я, когда увидела, подумала: «Боже, какой позор!»

«Детские игры» это совершеннейшая умора. Их чаще всего показывают в разделе, который называется «Изображение детей в искусстве» (смех). Здесь изображены маленькие толстогрудые тетки с тупыми мордами и такие же мужики. Они прыгают друг через друга, в салочки играют, дочки-матери и много еще в чего. Я должна сказать, что «Пословицы и поговорки» уморительны, как говорил Сергей Сергеевич Аверидзе «Глубокое погружение в топику телесных мук». В самом деле, люди живут первейшими формами жизни. Самыми примитивными, на уровне инстинктов, которые они оформляют для собственного оправдания, через форму пословиц и поговорок. Это первый художник очень глубокого скептического отношения к героическому образу мира, как его слышимости и с чем эти вещи связаны.

Битва Масленицы и Поста — Брейгель

Вы обратили внимание на то, что люди не взрослеют? Мужчины лет под 40. Пиво интересует? Футбол интересует? Забивание козла интересует? Сальности отпускать проходящим мимо женщинам интересуют? Это повадки 14-летних подростков. А тетеньки? Как начали в 3 года играть в «дочки-матери», так остановится не могут. Трагичность выражается в том, что люди живут и не вырастают. Некоторые останавливаются на 14 годах, кто-то на 16. Но более того они не живут. Они выключены из истории, они играют всю жизнь в детские игры и детские игры есть суть их жизни. Это первый художник-мыслитель. Но до него, конечно, в Европе начинается очень глубокая, скептическая линия, которая выражает себя в страшной ситуации. Во-первых, в теме «Корабля дураков», по которому Стенли Кубриком был поставлен фильм, линия идет от Себастьяна Брандта. Босх написал «Корабль дураков». О чем там идет речь? О том, что история остановилась. Она не хочет больше двигаться и работать. А дальше только вниз. Вверху ничего нет. Так, вижу, что устали. Идите-ка домой, продолжим на следующем занятии. (Аплодисменты).

Волкова: Должна вам сказать, что, когда я была очень молоденькой студенткой искусствоведческого отделения, а это было давно, возвращаясь как-то из Геленджика, где отдыхала с другими студентами домой в Москву, познакомилась в поезде с двумя молодыми юристами. Они заканчивали юридический факультет и были такими, несколько надменными. Одного звали Эрик Коган — рыжеволосый красавец, а второго Виталий Вульф. Я не буду вам долго рассказывать траекторию наших сложных отношений, но однажды он мне сказал, высоко подняв бровь:

— Я собираюсь сделать новый цикл передач.

Я ответила:

— Виталий, женщины вас обожают.

Он ответил:

— Я знаю. Но только вы не знаете до какой степени.

И, когда он мне рассказал «до какой степени», я была просто потрясена. Как вы понимаете, женщинам от него проку было просто никакого (смех), только дистанционное безумие. Что поделать. Массовый психоз — ужасное дело.

— Я делаю передачу о гениях 20-го века, — сказал он мне тогда.

— И кто счастливица?

Он давай мне говорить, а я загибать пальцы. Наконец, я сказала:

— Виталий, что-то я не слышу главного имени. Ленин.

Он поджал губы и сказал:

— Я это от Вас слышу?

— Да, от меня.

— Вы это всерьез?

— Так все должны считать. Это самая великая фигура 20 века и другой такой нет.

По всем признакам этот человек анонимен. У него шекспировский признак. Скажите, его жизнь известна?

Студенты: Да!

Волкова: Это из каких источников, простите? Прошу меня простить, но даже документы его подчищены, не говоря о мифических сплетнях о шалаше, папе, маме, брате. Вы даже у Шекспира не найдете такой туманно-анонимной биографии, как у него. При этом, имейте в виду, она не просто туманна, она еще до чертиков таинственна. Я пошла в Мюнхене посмотреть дом, где он жил с Троцким. С одной стороны Томас Манн, с другой Ленин с Троцким, еще с другой Кандинский. Просто ходишь в состоянии постоянного возбуждения. Температура 40 с утра до вечера. И дом. Кто такой Ленин в Мюнхене? Там в доме 4 или 5 тайных выходов. Да кому нужен этот Штирлец? Он, то там выйдет, то сям. И вы не смотрите на то, что Крупская не была хороша собой или лишена элегантности. Она была ему под стать. Это была удивительнейшая пара. Достойная друг друга. Сколько у него было паспортов? Кто знает сколько у него было псевдонимов?

Но самый мистический момент произошел в 1971 году. У меня ребенок маленький был, и я смотрела телевизор. Сидит Брежнев на съезде партии и происходит смена партийных билетов. И перед моими глазами разворачивается высочайший мистический акт. Мистерия. Брежнев своей рукой выписывает Ленину партбилет под номером 1. Я была потрясена. Имейте ввиду он был таинственной фигурой. Что он делал в Германии, что он делал во Франции, каким образом немцы в него деньги впихивали, чтобы оттянуть от Германии революцию? Но он им сделал Гитлера. Если бы не он, то история 20 века пошла бы другим путем. Она его рекрутировала на этот апокалипсис, и он оказался идеальным рекрутом. Недолговечным, конечно, обезумевшим, но тем, кто по-другому перевел стрелки исторического времени. То же самое сделал Македонский.

А как быстренько стали развиваться от страха западные страны? Какими бурными темпами пошло экономическое развитие от одного только страха перед большевиками. Они такую мощь стали наращивать, такую электрификацию сделали. Ничто больше, нежели страх не может подтолкнуть человека на подвиг. Такой фигуры, равной шекспировскому масштабу, которую мир называет Ульянов-Ленин не было. И ни Эйнштейн, ни Гарбер не могут сравниться с ним. В нем собраны все черты абсолютной невероятности и полной анонимности. По сравнению с ним, Сталин был обычным восточным деспотом классического типа, схематический, кавказский, с иезуитской подготовкой и с хорошими генетическими навыками. Почва для него была подготовлена — ему оставалось просто прийти и стать деспотом в абсолютно рабской стране с расфокусированной психикой массового воздействия.

А вот о первом ничего не известно. Как прожил, кто был брат Саша, ни какие паспорта, ни как фамилия, ни что за тетка была рядом. Но какие-то вещи проскакивают, а главное то, что он сделал с миром, с нашей историей и с нашими головами. Страх, который может поползти. А Атланта и прочие стали развиваться так, как им и самим не снилось. Возьмите статью Булгакова 19-го года, где он пишет какой крови нам будет стоить все, пока мы придем в себя. И он тогда написал: «Посмотрите на Англию, как она быстро развивается, а мы будем платить, платить и платить». Это очень интересно.

Вообще, я должна сказать, что Эйзенштейн сделал нашу советскую историю своими ручками. Он рассказал нам, кем был Александр Невский и никто по-другому уже не может помыслить, тем более после того, как его сыграл Черкасов. Какой была история 12-го века мы знаем. И историю 16-го века знаем, но уже через фильм про Грозного. Может кто-нибудь представить Грозного другим? Нет. Вы можете спросите у Бориса Загрежского каким был Иван Грозный. Вы знаете эту историю, как Борис снимал фильм про улыбку Леонардо да Винчи? Он в 1972 году снимал о нем документальный фильм. В это же время, во время раскопок во Франции, обнаружили череп Леонардо. Сделали модель этого черепа. Голованов с Загрежским привлекли к съемкам криминалистов, чтобы воссоздать образ. Борис попросил меня принять участие в этом фильме. Я была молода, помнила что-то про Леонардо и, дав согласие, пошла сниматься в этом фильме. А тогда был такой антрополог Михаил Михайлович Герасимов, который по костям воссоздавал образ, и Борис решил снимать этот самый фильм в музее Герасимова, который, к сожалению, к тому моменту, уже умер. Для съемок специально расчистили комнату и водрузили череп на постамент. Прихожу. Меня встретила очаровательная женщина, стоявшая во главе этого дела, и пока Борис что-то снимал, я попросила ее показать мне немножко музей. Она с удовольствием стала показывать и, вдруг, говорит: «Я вам сейчас, что-то покажу. Только аккуратно». Открывает дверь в одну из комнат, и я утыкаюсь в бюст. Вы мне не поверите — Кощей Бессмертный. Страшный — ужас, только очень толстый. Лицо тяжелое, отекшее, глаза навыкате, челюсти сомкнутые, большая грудная клетка. Я глаза вытаращила, смотрю, а она говорит: «Это Иван Грозный».

реконструкция Ивана Грозного

Михаил Герасимов и реконструкция Ивана Грозного

Я ахнула. Я же помню Ивана Грозного по фильму, по прекрасному облику, а тут такой «красавец непонятный». Видно, что параноик. А эта женщина снова говорит: «С ним надо аккуратно обращаться. У нас с ним связано очень много замечательных историй. Мих Мих его воссоздал аккурат под Новый Год и, когда мы всей лабораторией сели отметить праздник, он посадил его за стол. Налил ему чарку, намазал алкоголем губы и говорит: „Иван Васильевич, не прогневайся. Мы тебя в семью свою берем“. Еще какие-то нежные слова сказал и, вдруг, гаснет свет, прорывается труба отопления, у нас потоп и сплошная катастрофа». Я стою и просто млею от ее слов. Потом пришло мое время сниматься. Она попросила группу в комнату не входить, фото не делать. Все собрались, чтобы меня послушать. Не успела я сахарных уст разомкнуть и сказать, что-нибудь замечательное, как во всей лаборатории и во всем доме погас свет. Но дело не в том, что он погас, все лампы освещения полопались и стекло посыпалось. Вот пусть Боря вам эту историю без меня расскажет. Как она завизжала: «Кто там?!» Бросилась в комнату и схватила одного парня из операторской группы, который фотографировал Ивана Грозного. Он, несмотря на категорический запрет снимать бюст царя, все равно решил его сфотографировать и, будьте любезны. Думаете это все? Нет. Стали искать электрика, специально прикрепленного к этому месту (смех), а его нигде нет. В результате, его нашли пьяным через сутки, в другом конце Москвы. Я это знаю, потому что звонила ей и узнавала. Он напился до потери сознания и при этом не помнил, как (смех). Боря так ничего и не снял. Вот что хотите, то и думайте. История, которую я рассказала — это одна из мелких историй, потому что есть свидетель, не знающий, что я вам эту историю рассказываю.

Так. Хорошо. Я вам устроила праздничную закуску, а сейчас мы с вами дальше пойдем, потому что я хочу читать дальше. Я снова возвращаюсь к теме 17-го века, он очень важен. 18-ый я прочитаю обзорно, как и 19-ый, а потом 20-ый. Въедаясь, тем более, что развитие искусства закончилось в 20-х годах. С этого времени оно просто не развивается. Что значит не развивается? Есть отдельные художники, но новой эстетической доктрины после сюрреализма больше нет. В 24 году был первый манифест, а это настоящий сюрреализм. Это не направление, а метод и искусство.

Потом идет супрематизм, хотя он и появился чуть раньше, в 13–15-ых годах. Эти два направления развиваются одновременно, параллельно друг другу и до сих пор продолжают что-то там делать в различных, выродившихся вариантах. Вот наша программа. Но я не могу не остановиться на одном из самых оригинальных и фундаментальных явлений, связанных с историей искусства.

Есть явления, связанные с историей искусства. Художественные. А есть связанные с глубокими культурными процессами. Есть художники, а есть художники, которые являются выразителями глубоких процессов в культуре сознания. Это большая разница. Вот такими художниками и являются художники северо-нидерландской школы или, как еще говорят, барбанской школы. Истоки очень глубокие и лежат в очень глубоком слое готического сознания. Этот слой очень важен. Он такой немножко перевернутый и показан в фильме «Седьмая печать». Это тема смерти. В этом фильме воспроизводится тема смерти и ада. У Бергмана спасается, кто? Святой. Помните, как над ним издеваются, когда он танцует с медведем? А как он отреагировал, когда увидал повозку со смертью? Он не был циркачом. Он был поэтом.

Это сознание связано с рубежами 12–13 века — самого расцвета готического сознания. Оно выработало одну доктрину, которая была не очень заметна, пока не нашла своего места и своего расцвета. Создались условия, и она вылезла. Толчком к этому стал величайший европейский кризис, книгопечатание и обращение Мартина Лютера к массовому сознанию. То, в чем мы живем сейчас. Он обратился к инстинктам, философия которых не религиозна и очень подвержена коллективизму. Он дал народу книгу. Свой упрощенный перевод Библии И все стали читать и думать. И началось такое противопоставление элитарной европейской культуры к этому молодому лютеранству.

Эта борьба была очень сильной и в ней приняли участие великие гении 15–16 века, особенно 16-го, такие как Себастьян Брант, Брейгель, Босх, Дюрер, Роттердамский, стоявший во главе антилютеранского движения. Для них все было кончено и Страшный Суд начался. Потому что полуграмотность и полузнание были смешаны с чисто народно-бытовым, не развивающимся или вяло-развивающимся народным фольклорным сознанием. И они оформились в большую доктрину и назвали себя адамитами.

Если у Босха его живопись носит замкнутый, закрытый характер для широкого прочтения и вам остается только изумляться его воображению, то Брейгель просто исключительно понятен и абсолютно внятен. Например, у него есть целая серия картин, написанная на тему «Вифлеемского избиения младенцев».

Вифлеемского избиения младенцев

Если взять брюссельский музей, то в нем есть огромная комната, предоставленная только под эту серию. Представляете, сколько их там? Невероятная картина, в которой много экспрессии, знаковости и такой острой эстетики. У нас очень большая жажда стилизации. Брейгель был тем человеком, который обязательно трактовал библейский сюжет, как современное событие. Он показал народную тупость, бесправность и бессилие, невозможность сопротивления перед насилием. И то, и другое — масса жертв истории, не осознающих ничего и тех, кто думает, что они управляют этой историей.

Я хочу повторить этот очень актуальный тезис — Брейгель был художником невероятно высокого художественного, культурно-исторического сознания. Может быть и единственным.

В литературе ничего похожего не было. И хотя Брант и написал «Корабль дураков», в котором, как бы тоже действует господин Пфенинг и толпа, апеллирующая к глупости от лица масс — это не так. Это такое соединение, как говорил Бахтин: карнавального момента. Но самое главное, что Брейгель был первым художником в Европе, который указал на то, что одним кажется, что они могут управлять, а другие знают, что они жертвы.

Должна вам сказать, что это очень серьезное психологическое исследование. Как мог целый народ позволить, чтобы с ним так обращались? Это идея жертвенности. У них на глазах избивают, режут детей, а они стоят, рыдают, кричат, но ничего не делают, а те действуют, как хотят. Я обращаю ваше внимание на то, что Брейгель «Мужицкий» является, конечно, художником не менее, а может даже более великий, чем мыслитель, создавший определенную художественную форму и стоявший отдельно, как мастер. Он настолько осознавал остроту своего искусства, что боялся за своих детей и поэтому в завещании написал, чтобы его картины сожгли.

Ни один большой художник, будь он поэт, писатель, публицист или живописец никогда ни о ком не говорит свысока. А если и говорит, то, значит, его зовут Никас Сафронов (смех).

Я очень хорошо изучила дневники Давида. Вы себе представить не можете степень моего изумления, когда я поняла до какой степени этот человек близок мне с бытовой точки зрения. Как он самоироничен. Как он видит себя — это маскарад, карнавал, маска. Почитайте его дневники. Он остроумен и нет ничего такого, на что он смотрел бы свысока. Он полон великой грусти и скепсиса. Даже такой, казалось бы публичный человек, он понимает, какая это трагедия чувствовать себя жертвой истории. Повторяю в третий раз — это школа, состоящая из четырех или пяти художников, так сказать барбизонская или северо-нидерландская, которая закончила свое существование во второй трети 16 века на Брейгеле, потому что просто других больше не было. Они ушли и такого государства больше не стало. Его разбили на куски. А вы знаете, что такого государства, как Нидерланды никогда не было?

Студенты: Мы ничего не знаем. Мы белый лист.

Волкова: Дорогой мой, белый лист (смех). Мы вас разукрасим. Я вам сообщаю, что Нидерланды — это фикция. Это была европейская колония или провинция герцега Бургундского. Ныне современные Голландия и Бельгия — бенилюксы и есть территория европейской колонии герцогов Бургундских. Они владели этой территорией. И никакого государства там быть не могло. Знаменитый Ян ван Эйк состоял при дворе герцога Бургундского. А Людовиг XI — их Иван Грозный на французский манер, пленил герцога Бургундского и выколол ему глаза. И, стало быть, стал хапать это герцогство под себя, но не очень-то в этом преуспел. Испанцы отобрали Нидерланды. И поэтому Нидерланды стали европейской колонией Испании. Испанцы относились к Нидерландам так же, как к колонии в Латинской Америке. И только тогда, когда «пепел клааса застучал в сердце», народ Нидерландов перестал чувствовать себя жертвой, восстал и победил. Отделившись и приняв протестантство, они стали серыми штатами Европы. Это замечательная тема для ваших работ и тема для размышления.

Студенты: А, кто, все-таки, делает историю?

Волкова: История. Люди не делают историю. В России было крепостное право и когда его отменили, вы что думаете, оно тут же исчезло? Это ведь тяжело выветривается из головы. Это жуткая привычка. А крепостное право я обожаю, как и теорию о святости императорской семьи. Я понимаю, они приняли мученическую смерть, но я даже не хочу об этом говорить. Это некрасиво. Они, как бы своей кровью смыли все. А он что, русским царем что ли был? Нет. Николай I себе пулю в голову пустил. О чем говорить? Почему он покончил с собой? Потому что крымская война показала, как Россия отстала в военном деле.

Студенты: А все, что вы здесь говорите, в принципе не из…

Волкова: Не из книжки взято?

Студенты: Нет. В моей голове соотносится только с одной личностью. Пророка Мухамеда.

Волкова: Нет.

Студенты: Он в 7 веке задал определенный вектор и общество движется в этом направлении.

Волкова: Знаете что, мы говорим об европейской культуре, потому что путь арабской культуры несколько другой. А насчет пророка Мухамеда вы очень сильно заблуждаетесь, и вот почему. То общество очень мощно развивалось. Оно не только соседствовало, но и сотрудничало с Европой через Испанию и Османскую Империю. И, если вы меня очень попросите, и мне дадут дополнительные часы, я прочитаю вам о том, как мусульманская история и культура вырастает из слов Корана. В нем есть слова как строить.

Откуда я это знаю? Я этим занималась и просто нашла эти слова и могу сказать, что их культура была грандиозной, художественно-философской и всячески развивалась до конца 17 века, а потом — извините. Все. Начинается стагнация и, несмотря на мое почтение ко всем доктринам ислама, к его веротерпимости и миролюбию, но все-таки абсолютно все религиозные доктрины, в какой-то момент времени, перестают вырабатывать идеи и начинается период гниения. И тогда они начинают говорить те же самые слова, но только громко. И, разумеется, они тут же начинают работать против них. И, когда вы говорите, что сейчас исламское общество движется в том направлении, что дал пророк Мухамед, то вы заблуждаетесь.

Студенты: Но та же Саудовская Аравия держится зубами за эту доктрину.

Волкова: Да ради бога! Хоть до конца света, что очень неправильно. Надо какие-то люфты в голове иметь. Все! Продолжаем Питера Брейгеля. Если будут лишние часы, то я вам ислам почитаю. Я его могу читать не хуже Европы. Я Коран знаю от корки до корки. Что же мне бедняжке было делать в жизни? (смех)

Студенты: Паола Дмитриевна, туда же вопрос. А христианство стогнировало перед Брейгелем?

Волкова: Конечно. А раскол откуда? Даже гораздо раньше. Это началось на кризисе готики. 13–14 века. Там свои дела. 16–17 века — это уже вообще, а когда был век Просвещения, то официально объявленной культурой стал атеизм. И поэтому они говорят: «Бога нет, но для этих пусть будет. Хотят, пусть крестятся. А мы люди ученые».

Сам Паскаль, который был настоящим аббатом, говорил: «Никто еще не доказал, что бога нет и никто не доказал, что он есть, но мы сгнием, если не будем в него верить». То же самое, что говорил и Вольтер: «Если бога нет, то Его надо будет выдумать». Понимаете, если бы сегодня нас все это не касалось, я бы об этом не говорила. Я бы дула себе свои лекции и не заморачивалась. Но, к сожалению, так все устроено, что связано между собой. Так вот, я хочу показать вам одну вещь. Брейгель написал эти три картины, когда был совсем молодым. Это такие его ранние картины. Одна называется «Пословицы и поговорки», то, что я вам показывала в прошлый раз, только в мелком варианте. Вторая «Детские игры» — полная умора, то, о чем мы тоже говорили. И третья «Битва Поста с Масленицей» (смех). Вот это «Битва»… Что вы смеетесь?

Студенты: Хорошее название.

Волкова: Шикарное. О чем мы говорили? Мы говорили о том, что Брейгель считает человечество недоделанным. Оно не вырастает и пришла пора его доделать. Как говорил Архимандрит Тихон о моих лекциях, которые я им читала: «Очень хорошо читала, но очень еретично». (смех) Так что, вот так. А они так это изображают, что, спаси бог, как в порнографическом романе. Они не стеснялись особо. Грех, так грех. Вот эта самая «Битва» является продолжением тех двух вещей, и поэтому, когда пишут, что он просто отобразил момент, когда в некоем месте заканчиваются Рождественские гулянья и начинается Пост. Это, право, смешно. Он изобразил Великое обжорство и Великий пост, и сделал это, как человек, через гульбу, да пальбу (смех). Он показал, как толпа идет от обжорства к Посту, от греха к моленью и от обжорства к истощению. Это какой-то непрерывный момент массового сознания, не имеющий в себе простых или знатных людей.

Битва масленицы и поста

В этой картине много интересных деталей. Он очень любит тему калек и обязательно показывает их в наряде королей: мантии и короне. Его картины можно разглядывать беспрерывно. Действие данной происходит на площади какого-то города, и вся эта битва Поста и Карнавала происходит внизу. Вот товарищ сидит на бочке. У него такой фаллический знак винтика, из которого льется вино. Плюс окорок. А другой сидит на лопате и держит тощую рыбешку. А это что? Вывеска на доме. Видите, какие физиономии торчат? Вот он дом и вывеска. Эта вывеска-лодочка есть изображение публичного дома. Такие вывески вешались на кронштейнах. Мир есть бардак — эпиграф ко всему. Или, если это транслировать на современный язык — то мир абсурден. Им управляет абсурд. «Корабль дураков» то же самое. Мир остановился и никуда большего не движется. Он не слышит голос кормчего. Он остановился и все спуталось. И художник говорит: «Очнитесь, господа!»

Студенты: А до этого, что было в степенях абсурдности?

Волкова: По доктрине адамитов существует знак начала абсурда. Например, моментом истинности считается следование заветам — что можно и чего нельзя. Следование неким образам, которые они вкладывают в понятие двух вещей: истина, которая есть религия, готический собор, философия и рыцарство. Они называют себя рыцарями и обращаются друг другу, как к рыцарям, и начинается преклонение прекрасной даме. Они считают, что идея служения богу рыцарями, философами и простыми людьми идет с обязательным наличием духовно-творческой элиты, а как только появился Мартин Лютер все стало расползаться по швам, потому что духовная элита утратила свой авторитет. Что такое духовная элита? Сократ, да? А почему все с ума сходили по Аристотелю? Почему занимались алхимией? Они знали, что это и есть продвижение, а масса продвигать не может. Я придерживаюсь того же мнения. Я считаю, что обществом движут Боры, Ньютоны, Малевичи, Леонарды и т. д. Они переводят стрелки часов, а все остальные должны подтягиваться к этому. А, если говорить, что все взаимозаменяемы и мы сейчас создадим «НИИ НИЧАВО», то скажите мне: может ли хоть один коллектив заменить одного Ньютона? Мы можем создать условия для того одного, кто переведет стрелки часов, но назначить его мы не можем.

Один говорит: «Весь мир — театр», а другой пишет «Битву» и в качестве эпиграфа говорит: «Да, мир есть театр, но кроме этого он еще и бардак». Вот вам, пожалуйста. Что у нас тут висит? У Босха также есть дома и ладья. Это знаковое искусство. Все в хаосе. Что они писали папам, будучи адамитами? Из-за чего мир погибнет. Мир погибнет из-за галлюцинаторного сознания. У них был вот этот четкий тезис. Не трезвый ум, а пьяный ум, поэтому у Брейгеля, как и у Босха в картинах все время пьют. Не потому, что их герои пьяницы, а потому что у них галлюцинаторное состояние.

Вот в России постоянно галлюцинаторное состояние. Мы очень хотим вообразить себе то, чего нет. Мы подвержены галлюцинациям, крайнему скептицизму или крайней возбужденности. А они говорят, что это есть абсурд.

В галлюцинаторное сознание входит одно, очень интересное обстоятельство, о котором писали сами папы — это я вам точно говорю. Там все это разложено по полочкам. Они считали, что Босх писал бессмысленное делание чего-то с большим количеством людей. Например, коллективное пение песен. У Босха в «Корабле», да и в других картинах, герои сидят, пьют, играют на музыкальных инструментах и поют. «Эх, грянем!» Адамит Булгаков замечательно запечатлел этот момент в «Мастере и Маргарите». Помните, когда Коровьев вывозит целый коллектив под песню «Священный Байкал»? Слезы текут, а остановиться не могут. И в «Собачьем сердце» вспоминайте Шмондера и песни жильцов. Это не его изображение — он это знал, как настоящий адамит. Почитайте, что он пишет.

Одна моя приятельница, светская женщина, рассказала, как она замечательно провела время. Просто замечательно. С девочками собрались и пели (смех). «Как здорово! — сказала я, — и, что пели и пили?» Я, конечно, поздравила ее с хорошим времяпрепровождением. Она тут же вспомнила эту историю у Булгакова. Просто то, что я вам рассказываю — материал известный только специалистам, в широко используемой литературе его нет. Когда я делала свой второй и третий том я написала, что Булгаков был самым настоящим адамитом. Скажите, а есть сейчас розенкрейцеры или нет? А тамплиеры? Еще как!

Студенты: А, кто это такие?

Волкова: А вы не знаете?!

Студенты: Я, к примеру, нет.

Волкова: Ну, вы даете! Если что-то в культуре появляется, это никуда и никогда не исчезает. Допустим, бабки когда-то гадали на бобах. Они сейчас это делают? Делают. И, по-моему, гораздо больше, чем раньше. Потому что они ходили в комсомольские ячейки и там пели хором (смех). Вот адамиты были, а самый большой адамит нашего времени — это Булгаков. Я, как прочитала его песни в ЖЭКе, то все сразу стало ясно. Это свидетельство абсолютно внутренней незанятости. Это называется «Мне скучно!». Это кому может быть скучно? Покажите мне этого человека. Поэтому книга и говорит: «Самый величайший грех — это когда нам скучно. А когда скучно, то мы поем вместе». Заполнить-то себя нечем, все между собой связано. Вот первый признак апокалипсиса — абсурд. Второй знак — лжемудрость, лжезнания. Высоцкий об этом гениально написал в «Бермудском треугольнике». Это гениальные стихи. А вы знаете, что Солнце гаснет? Да вы что! Целая программа на ТВ: «Битва экстрасенсов» и про то, что Солнце гаснет. А когда погаснет? Лет через сто тысяч.

Вот идет это рассказывание о каких-то теориях, лжезнаниях, только не в поисках истины. У Босха это выражено в одном знаке — книга на голове. У очень многих его героях на головах лежат книги или музыкальные инструменты. Третий признак — это объявленный в 16 веке технический прогресс. Человек становится рабом механизма. Когда Леонардо изобрел скафандр, то он ни разу, не испытав его, написал на полях: «Не могу себе позволить испортить морское дно». То есть, с одной стороны, он создавал эти машины, а с другой, не позволял себе этим пользоваться. Вот эти три момента волновали людей в 16 веке.

Теперь хочу показать вам некоторые детали из «Битвы». Кто это идет? (смех) Персонаж знакомый? Котяра какой. Кот-ученый. А посмотрите, как он пишет кошачьи уши. Это человек-кот, такой демон. Я смотрю и говорю: «Ну, привет от моего любимого художника Татлина». Просто татлиновский рисунок. Так точно, так лаконично, а как хвостик у него висит. Их надо смотреть близко. Он самый из удивительных рассказчиков, который рассказывает потрясающую одиссею абсурда. Эта одиссея. Он показал мир, как эту ладью, как бардак с гомеровским размахом. Эту картину не обязательно смотреть целиком, ее лучше смотреть кусками. Посмотрите, как он описывает людей. Вот стоит одинокая фигура. И вы скажете, что это написано в 16 веке? Никогда. Она написана с такой энергией экономности, движения и действия. Вы только посмотрите. Почему мне важно, что пришла постная жизнь? Ай-ай-ай. Одна сухая рыбка и водичка. Бедные какие. Нет, чтобы окорочка скушать, винца попить. И впереди кот-ученый. Тут, конечно, типажи и вы никогда не поймете, как он это писал. Его надо разглядывать вблизи. Много интересных деталей. Утварь всякая. Смотрите, кто-то с буханкой идет, несет ее в корзинке. Сейчас покажу еще замечательный персонаж. Тетеньку. Что это? Как можно так писать? Предположим, я ничего не знаю о художнике, написавшим эту картину. Я смотрю на нее и, как вы думаете, каков будет мой приговор? Экспрессионизм, начало 20-го века. Изображения максимального состояния, эмоциональные, сюжетные. К ним относятся Ге, Гринвальд, Ван Гок, потому что любое определение экспрессионизма — это экстремальные формы в экстремальной ситуации. Это всегда перенапряжение и выразительность, доведенные до максимума. Почему я говоря об этой картине пропускаю тему карнавала? Специально. Потому что ровно через два занятия я буду читать вам «Карнавал». Тогда мы снова сюда вернемся.

А как он руки пишет, все эти корзины? А какой цвет. Гений! Гений! Я не понимаю. Посмотрите на этого типа. Я его не понимаю, и он для меня до конца не расшифрован, хотя это одна из фигур, которая интересует меня до сих пор. Он и еще один экземпляр играют в кости. У него на ушах и всюду вот такие вафли. Дело в том, что нам не все понятно, потому что мы не все знаем о том времени. Вот интересно, как современники Пушкина читали «Евгения Онегина»?

Они ведь читали его не так, как мы и он имел совершенно другой смысл и некий порядок деталей. Вот и для современников Брейгеля это было исполнено в более точном смысле, чем для нас. Мы не знаем этих деталей. Вот эти вафли закрывают ему слух. Вафли, когда их только изобрели были дорогим угощением, а он ими уши заложил. Но самое интересное то, что у него на спине закреплено шестигранное зеркало и очень трудно прочитать, что в нем отражается. Я читала очень много мнений. Один человек, что делал онтологическое описание — это когда подсчитывается какое количество предметов изображено на картине и что они обозначают и в прямом, и в символьном смысле. Человек, по имени Грейс, с лупой исследовал эту работу Брейгеля. И есть два мнения по этому поводу. Первое, что в туманном изображении зеркала можно прочитать высший символ христианства — Троицу. И тогда смысл понятен. А другое мнение, что там пустота. Просто плывущие облака. Я склонна думать, что там пустота, потому что тема бардака имеет под собой тему пустоты. Я люблю один изумительный эпизод Эйзенштейна в «Стачке». Я считаю этот фильм гениальным по знаковой системе и культуре. Я обожаю такой брейгелевский эпизод в картине, когда шпана, которая обосновалась на кладбище, живет в бочках и ходят кучей все время. Это надо знать. И они — эти уроды, живут на кладбище в пустых бочках, потом оттуда выскакивают и приходит карлик с зеркалом — этакая карикатура на картины Тициана и Веласкеса «Венера перед зеркалом».

Брейгель любил писать серии.

Маленькая Вавилонская башня

Вавилонская башня

Мне повезло, и я видела много его серий, самых разных. У него есть одна картина в теме адамитства. Огромное дерево и под ним лежат три фигуры. Рыцарь, крестьянин и мыслитель. И у рыцаря, и у крестьянина, и у интеллигента в голове одно и то же. Рыцарь крепко поддал. Интеллигент лежит на шубе, а в голове у него курочка. Он думает о еде. А еще бегущее яичко на куриных ножках с ложечкой. Крестьянин лежит на своем орудии производства (смех).

Страна лентяев

И повсюду предметы их мечтаний. Так что у них в головах одно и тоже — пустота, заполненная мелкими плотскими утехами. Я так люблю его. В чем он еще был непревзойден? В написании эскизов. Он был автором удивительных ландшафтов и создал в живописи формулу зимы. Так как он писал зиму — не писал никто. Этот холод, тоска, примороженность. И он первый обратил внимание на то, что в зимнем ландшафте, на снегу, предметы теряют объем. Они становятся плоскими. И, если вы спросите, где его главная мысль, то я укажу вам на «Падение Икара». Это гениальная картина. Как в этой картине написан пейзаж! Необыкновенный контраст между деяниями человека и богом, сотворившем мир. Какой фантастический адамистский морфий и галлюциногены. Эта картина с крупным планом, редкая картина-идиллия.

Падение Икара

Как здорово, какой прекрасный мир — Солнце светит, штиль на море. Если увеличить детали, то мы можем увидеть, как лазают моряки по мачтам и, самое главное — тишина. Какая-то великая гармония между человеком и природой. Поэтому он пишет пахаря. Как он здорово пишет складки на его одежде и складки земли. И я сейчас скажу такие слова, которые я не люблю говорить, но здесь ничего другого не подберешь, поэтому, как мне не стыдно, но в этой картине присутствует композиционное единство между этой фигурой пахаря и землей (смех). Он этими складками подчеркивает, что они нерасторжимы и едины. Эта картина такая светлая, такая покойная, а эти золотые снопы… Как он пишет времена года!

А где у нас Икар? Картина как называется? Вот он где, лапочка, только перышки по воздуху летят. И что случилось? А ничего. Что самое интересное, что он рухнул у самого берега. Утонуть невозможно. И еще одна деталь, если внимательно посмотреть, то мы увидим свинопаса — он стоит, оперевшись о палку и смотрит в небо. Но при этом ничего не видит. А что его там так взволновало? Ничего. Он просто греется на солнышке, ему хорошо, рядом живность пасется, а от того Икара пух и перья летят. Хоть кому-нибудь есть до него дело? Нет. То же мне герой-космонавт! Гагарин! Рухнет такой около твоих ног, а ты загораешь и тебе все равно. А погода-то какая! То, о чем я вам рассказывала. А главное, адекватно ли это? Эта картина просто уникальная. Можно сказать, что мы не понимаем целого ряда деталей. Что означает это зеркало, туфли? А здесь все так просто, что и дураку понятно. И получается, что ничто не нарушает мировой гармонии. И на корабле никакой реакции на падение.

Студенты: А вот в самом низу человек, разве он не реагирует?

Волкова: Вот здесь? Ну, ловит рыбу и что? Ему тоже нет никакого дела. Это называется, как сказал Гумилев: «Полная антисистема. Полный гомеостаз». Как хорошо жить в эпоху полного гомеостаза. Как хорошо, что до тебя нет никакого дела. Сидишь и пишешь. Это настоящее философское сознание, вынесенное высоко и намного вперед.

Студентывслух обсуждают фигуры на картине.

Волкова: Вот, посмотрите, какие идеалистические картины у него есть. Посмотрите на его ландшафты. Посмотрите какой зной. Что вы там обнаружили, чего я не видала?! Потом рассмотрите. А как он сформулировал формулу мироздания! Как никто. Мощнейшая фигура в истории культуры. Это же что-то немыслимое. Я все картины не показываю, сами посмотрите.

Народ вышел в парк на пикник, гуляет. Тут костерок горит, они сидят рядышком, а там виселицы стоят, на них люди висят, вороны сидят. А на это никто внимание не обращает, мочаться на виселицу. Это продолжение Икара.

Слепые

А это слепые. Посмотрите, какие глазницы каменные, а вам кажется, что это взгляд. Так тень падает. И какой мирный пейзаж. Как всегда, деревня, дома и самое главное — тихо стоит церковь, а по диагонали цепочкой идут слепые. Изображение калек вошло в искусство Брейгеля. Босх калек не писал никогда, у него всегда изображение свежеотструганного человечка. Куклы. Кукольного полуфабриката. У Босха есть картина в Раю, когда Господь стоит и держит Адама и Еву. Он их сотворил. Они еще недоделанные, они только еще кукольный остов, деревянные человечки. А у Брейгеля набор характеров, типов — не мужиков, а человечества. Он показывает эту тему. Он пишет калек, потому что они такие же калеки как у Булгакова — у того тоже все калеки — у них души покалеченные, которые выглядят как Шариковы, непонятно откуда произошедшие. Убогие. И здесь тема убогих. Она доведена им до абсолютного изображения слепцов и все имеет многоярусный психолого-социальный смысл. Нищих, калек, слепцов, убогих и приписка на картине: «Когда слепец ведет слепых, катастрофы не избежать». Эту приписку переводят по-разному, но смысл таков: слепец ведет слепцов и, если он спотыкнется, то все разрушится, и вся цепочка рухнет. И больше рассказывать нечего. Это практически его последняя картина-завещание.

Художники часто оставляют завещания, как у Веласкеса «Менины», как «Святой Себастьян» у Тициана, или как «Ночное кафе» Ван Гога. Удивительно, но они оставляют свои «реквиемы». Как же ему было плохо, когда он писал «Икара». «Если у меня, что-то болит, — говорил Мамардашвили, — очень болит и без причины, значит болит душа». Вот и у Брейгеля болела душа. Он все пропускал через себя. Он был болен совестью.

В 19-ом веке литераторы выбили из-под ног художников табуретку и пришло время романов, тонких психологических ситуаций. А искусство может это показать? Нет. И что художники стали делать? У них начался интересный период — они стали писателями: писали дневники и переписывались. Обсуждали, что бы они хотели написать и что уже написали. Прочитать все невозможно. Когда вы начинаете читать переписку, то начинаете понимать их жизнь. Например, дневниками Делакруа зачитаешься. Сердце кровью обливается. Подходишь к картине и видишь только одно: все разваливается на куски, но когда он пишет про то, что хотел бы написать, миль пардон. Поэтому 19-ый век — век романа, а не картины. И эти люди не писали — они просто оставляли картины. И все. Но самое главное, что в их картинах есть то, что они точно знали и что хотели нам сказать.

На сегодня все, доброго всем дня. (Аплодисменты).

Волкова: Не забыли Брейгеля? Еще помните? Такого рода художника в Италии быть не могло, а Брейгель человек глубокий, полный скептицизма, глубокой иронии, абсолютно перевернутого сознания. А Италия героична. В ней героично все.

Вы любите оперу? А где она родилась? Она родилась в Италии. Кроме того, Италия хоть и не была единой страной, но она выстроена и живет на античной платформе. Несколько дней назад мне сказал один человек, который был в Бальбеке, что на него гораздо большее впечатление произвела терраса, на которой построен Бальбек. На что я ответила, что это вполне естественно, потому что Бальбек это поздняя римская постройка первого века, а терраса такого же периода, как Пирамиды. Циклопическая кладка, так что в Италии очень большое впечатление производит вечная античность, а она героична. Поэтому Европа, как я уже вам говорила, пошла за Италией. И мир пошел за Италией. Вот посмотрите. Какие образы итальянских мужчин важны для Италии? Вот итальянский тип: Ромео, Дуэлянт, Солдат, Поэт, Отравитель — кто хотите.

Европу они собой залили всю. Какая античность в Англии — боже мой! но она не прижилась. Там очень мощное кельтское начало. А античность она просто есть. Меня поразила античность в Испании. А для Нидерландов очень важна готическая традиция. Посмотрите, какая Мадонна.

Тициан

Ван Эйк

Вот где хрупкость. Нет в природе такого мощного, здорового начала, как все эти итальянские цветущие Мадонны с младенцами, округлыми плечами, широкими складками — такие Афродиты. Нет. В этом есть готическое начало. Это итальянская традиция очень сильная и мощная и из этого корня мы вырастаем до сих пор. Если бы мы не росли из этого корня мы никогда бы сроду не смотрели Антигону, а она нам нужна. Нас туда тянет и затягивает. И я вам больше скажу: чем дальше, тем круче будет затягивать. У меня есть своя концепция будущего в этом смысле. Пока жива античность, ее традиция очень могуча. Потому что она имеет мифологию, то есть концепцию образного художественного описания целого мироздания не только микрокосмоса, но и макрокосмоса.

Когда Эдип начинает жить со своей матерью и убивает своего отца — вольно или не вольно, то нарушает тем самым некую вселенскую ось и, следовательно, обязан ее восстановить. О чем вообще говорить? Его отец хоть и был чудовищем, но все-таки отцом. Античность создает феноменальную традицию, но есть и другая, не менее мощная традиция — готическая. Потому что северная культура: немецкая, скандинавская, нидерландская, вырастает из готической традиции. Зная про античность они ее минуют. Например, Ирман Бергман — он весь соткан из готической мистики.

Готическая традиция несколько другая. Она пронизана мистичностью и символизмом, а в мистической традиции предмет всегда впитывает и вбирает в себя то обстоятельство, которую не любит античность. Она очень сильно помешана на Волонде. Она из-за каждого угла ожидает черта. Я считаю, что величайшим явлением в мировой культуре является писатель Гофман. Он весь на готической традиции. Вся композиция его готическая и у него все время всякие чудеса, и он чудесен. Когда его читаешь, у него все время рядом чудеса и обязательно черт сидит. На дверном замке. И вот эта горечь, скептицизм — все связано… Что за герои такие? Это что за высокие подвиги такие (смех)?

Волкова: Это готическая традиция плюс античная, замешенная на очень высоком страдании. И, конечно, Гофман здесь самый-самый-самый. Почитайте его.

Северная готическая традиция очень интересна. Она вся пронизана очень глубокой символикой и многозначимой содержательностью простых вещей. Покажу еще раз вам то, что показывала. Это обожаемый мной художник Ян ван Эйк, что висит в Британском музее

«Обручение Арнольфини». Как все хрупко, мелкие складочки — нет, чтобы как в Италии. А здесь готика. Это и мелкие косички, и мелкие личики.

Обручение Арнольфини

Я видела в одном музее… надо же города путаются. Не в Брюге и не в Брюсселе… Паола напрягись!.. Не скажу. Поехала туда собор смотреть, а там музей, в котором стоят готические Мадонны. Они такие хрупкие! Готический мир весь хрупкий, а античный нет. Там все такие здоровые. А может готика только кажется хрупкой. И вот эта картина, которой наглядеться невозможно, так красиво написана, в ней столько смысла. Вы ее рассматриваете и рассматриваете, и видите все больше и больше деталей. Она вся построена на очень глубокой этой линии. В России — это Блок. Он весь в этом. Традиция Блока и Белого. Не зря они нюхались со Штейнером. Блок насквозь такой хрупкий, такой уязвимый и пронизанный глубочайшей символикой. И дама его не из Византии и не из античности, а из северного готического символизма. И он видит мир другими глазами. И для России это новое видение.

Когда Обезьяний Царь садился писать свои произведения, он подвязывал себе хвост. Хвост подвяжет и садится. Это по-нашему? Это по православному? Это по античному? Гений сопряжен с демонизмом. Так вот, одно время создавалось такое впечатление, что эту картину заказал очень большой человек, который ведал всеми кампаниями Медичи. Его звали Арнель Фини и он, женившись на нидерландке, пригласил Ян ван Эйка. А над зеркалом стояла надпись: «Здесь был Ван Эйк», а потом умные специалисты-лингвисты сказали: «Господа, вы не знаете старо-фламандского языка. Здесь написано другое: „Это есть я — ван Эйк“» и, вообще, это его автопортрет и портрет его жены, которая была художницей-миниатюристкой. А в зеркале отражен человек, который входит в комнату. Это видно. Это очень известный прием. Нидерланды пользуются зеркалами не для того, чтобы показать отображение, а для того, чтобы показать другое пространство. Потому что для них эфемерность пространства очень важна. И туда входит герцог Бургундский, при дворе которого ван Эйк был не только художником, но также и астрологом. Но я должна о нем сказать еще гораздо более серьезную вещь. Именно ван Эйк и его школа являются создателями современной техники масленой живописи. Итальянцы этой техники не создавали. Они послали к нему шпиона в виде Антонелло да Мессина, который много у него работал, но шпионить не смог — ему не очень-то и доверяли. Но, кое-что нашпионил. И он привез в Италию эту технику масляной живописи. Чем она отличалась. Принципиально. Все что касается итальянской и старой техники живописи — это различные варианты разведения естественного пигмента на яичных желтках. Это разного вида рыбий клей. А у него так: разведение на растительных маслах.

И что получается? А получается удивительная вещь. Когда вы пигмент разводите на масле — а они очень любили конопляное масло — получается огромное количество оттенков. Тональная палитра разная. А вот кто по-настоящему воспользовался этой техникой и, надо сказать, ее начал и закончил, потому что после него в мире больше делать было нечего — это Тициан. Он ее принял уже в Италии и использовал все ее возможности до конца. После Тициана был Бранд. После них в масленой живописи отличился и Веласкис. А потом барахтались импрессионисты.

А как дальше жить искусству? Никак. Забыть. Дальше был Кондинский, который сказал: «Господа, мы начинаем-то с конца. Все уже сделано этими двумя людьми».

Не забудьте, что через две лекции я буду читать вам карнавал. Обязательно. Не болейте и смотрите, чтобы я не заболела. Тут, конечно, картина написана маслом, тени прописаны, и она вся такая хрупкая. Посмотрите какие ручки тоненькие, такие лица. И она вся держится на этом символическом каркасе. Он дает обет защиты и верности. Он дает обет открытого сердца и поддержки, а она свою лапочку тоненькую ему доверяет. А что держит на пузике? Там подложена подушка. Женщина, когда замуж выходила, сразу туда подушку подкладывала.

Студенты: Зачем?

Волкова: Что значит зачем? А что она делать должна? Рожать детей. Они об этом помнили. Вы не обращали внимание на одну вещь — в романах крестьянские девушки рожают, и никто не знает об этом. Они под одежду подушку клали. Но она обручена и ей подпихнули туда подушку. Это обет детородства. Будут у них дети, не будут — значения не имеет. Вы не видите деталей, потрясающих деталей. Ложе, изображение кровати — большой, семейной. Кровать — это главный предмет дома, как и подушка. Это символ непрерывности земного бытия. Помните знаменитый толстовский диван? Традиция сильная. Там детей зачинали, там их и рождали, там богу душу отдали. Очень часто ложе закрывалось занавесками, потому что пологи кровати — это пространство в пространстве. Ковчег завета. В комнате должно быть закрытое пространство, так как там тайна бытия. Посмотрите, что там находится. Метелка — для изгнания нечистой силы. Здесь в каждой детали живет символическое значение. Как всякая культура она очень связана с холеностью предметного мира. Они любили предметный мир. Они его боготворили. Итальянцы любили оперную роскошь, а здесь натюрмортную. Они придают им огромное значение. Это очень важно. Какое платье, как отделан горностаем плащ, какая шапочка. Портрет незнакомки висит в британском музее. Какая чувственная нежность в лице, вуаль, закрывающая лицо, пухлый рот. Она пропитана этой чувственностью. И вместе с тем, в северных традициях, волосы все забраны под высокий колпак, чтобы их не было видно. Вот где черти водятся. Что сразу делали в монастыре? Косу чик-чик-чик и выбрасывали. Чтобы не было, где черту поселиться. Волосы все туда. Изумительная белая накидка. Она сидит и молится. И взгляд, обращенный внутрь. Женщина богатая, холеная, но все внутри себя и есть только ее отношение с богом. Приходишь, смотришь и не можешь понять, что за чудо вечное волнение от этих вещей. Масло открыли и такое рисовать начали! Они так жили.

Город мастеров пережил фантастический расцвет: они строили соборы, рисовали картины, участвовали во многих теологических дебатах, выработали свою собственную школу духовно-мистическо-спиритуального опыта. Они были богаты, но не были государством. Они сначала были колонией герцега Бургундского, потом их захотела захватить Франция, но не тут-то было. Испания перекрыла им все дыхание. Помните, что Карла V родили в Амстердаме? Там на пузо его мамаши медитировало пол Европы. Они девять месяцев провели в медитации. Как нервничали! И в Амстердам ее отправили, чтобы она там рожала. Не в Испанию или в Австрию, а в Амстердам. И все сидели, и ждали. Что с ней самой будет — никого не интересовало. Ждали мальчика, и он родился.

Не успел младенец там родиться, как бабка Мария Бургундская ему сразу в рот ложку серебряную сунула, а туда в свивальник бумажку положила, а в ней написано, что ему — Карлу V принадлежат все Нидерланды. И с этой бумажкой эта изумительная страна переходит Испании. И все их искусство тоже.

Помните в каких одеждах наши бояре ходили? В утрехтском бархате. А ювелирка? Вся оттуда шла. Интересные были мастера. Я из России обожаю Павла Первого, потому что он много детей нарожал и распихал по всему миру. Гениальных девок и потрясающих мужчин. Красавцами были? Были. Личностями были? Были. Девчонки — красотки, на фортепианах играют, рисуют, к языкам способны. Головы — высший сорт. А парням не повезло, что они родились в России. Из них никто править не хотел. Они готовы были жизнь самоубийством закончить, только чтобы не сесть на русский престол. Что Константин, что Михаил. Они готовы были жениться на ком угодно, лишь бы их оставили в покое. А Павел русской династии дал ход в мире. Молодец был.

И все-таки, если, где-то и есть монархия, то она либо Габсбурги, либо русские. Так вот, пока Карл был королем, он родину любил, и Голландию толстомордую: как те плотничают, молочко добывают, масло, коровок выращивают, столярничают, ювелирку производят. Он не жил в Испании. Он обожал Италию и Тициана. Он столько нам портретов оставил. Карл V большая для меня загадка. Как выпадала у него свободная минутка он садился позировать (смех). Я насчитала 6 полноценных портретов Карла. Но он заботился об Испании, хотя и не любил. Сына родил, правда идиота, патологического и форменного, назвали Филипп II. Мать имел психически больную — на всю голову. А что можно сказать о женщине, которая до такой степени любила своего отвратительного мужа, что, когда тот умер, она его забальзамировала и всю свою оставшуюся жизнь сидела при гробе. Ее и называли безумная. Она везде этот гроб за собой таскала. Совершенно не по-христиански. Конечно, он унаследовал от мамаши некоторые отклонения. Он знал, что тяжело болен и был настолько гениален и умен, что понимал — безумный человек управлять страной не может. А что такое страна? Испанские колонии в Латинской Америке — раз, западно-римская Империя — два, собственная родина Испания — три и Нидерланды. Нифига себе королевство! И когда он понял, что головка отказывает ему, он пошел на такой шаг, который никто до него и после него не повторил. Он при жизни отрекся от престола. Но, как?! Он очень боялся, что после его смерти, благодаря его сыну, начнется гражданская война. А то, что Филипп II не красавиц и не гений, плюс с головой не дружит, он знал очень хорошо. Еще больше пугала его фанатичная католичность. У самого Карла Великого, в отличие от сына, который каждую минуту готов был повалиться на колени, церковь была декоративным дополнением к его статусу. Он боялся этого. И второй равнозначный наследник — родной дядя Карла — Максимилиан. Это серьезная родня. И Карл, своей волей, разделил свою Империю между двумя наследниками — сыном и дядей, чтобы те не подрались. И все успокоились. А сам пошел умирать. Встал у окна и смотрел, как его хоронят. И никому в голову не пришло, что он жив. Посмотрел церемонию, остался доволен и ушел в монастырь. В самый самый крошечный, богом забытый монастырь. Стал садовником и выращивал сад. Я так люблю эту историю, что повторила ее. Она правдива. Как вам нравится? И вот его сын Филипп II, будучи неосмотрительным молодым человеком, любовь к Нидерландам, как папа, не испытывал. Он почему-то решил, что в Нидерландах живут ацтеки и стал требовать с них как с ацтеков. Вот они ему и показали, где раки зимуют. Началась гражданская война и этот сказочный, жирный, красивый, благополучный мир, пронизанный спиритуальностью, за 20 лет войны был разорен. Но граждане защищали свое добро, свои дома, свое ремесло и своих детей. Они ненавидели испанцев. Воспылали ненавистью к католицизму и стали протестантами. Победив в войне, они в 1609 году заключили мир, согласно которому все северные Нидерланды отошли к победившей стороне и стали называться Голландией. А еще в 48 году они получили Португалию. Там была такая сделка, что трудно себе представить.

И тут начинается самое интересное. Голландцы хотели хорошо жить, у них была мечта об восстановлении сытой нормальной жизни. Они мечтали только об этом и очень быстро добились этого. Была база. Традиция. И понадобилось всего одно поколение. А главное, они знали, как это сделать. Они стали первой настоящей капиталистической страной в Европе. На протяжение очень короткого времени эти люди создали феноменальную культуру, которая была очень традиционна по отношению к Нидерландам, потому что насквозь была предметно пропитана. В ней предметно все. Более того, все что связано со словом композиция, это очень хорошее и правильное собирание кубика Рубика.

Они хотели показать свою счастливую жизнь, и они это показали. Это их идеология. Есть очень богатая дама, есть служанка, но прежде всего они живут в чистоте и у них больше нет вшей. Это ВДНХ сталинских времен. Изобилие — это идеологическая живопись, она абсолютно не атеистическая, но она и не религиозная. Это жанровая живопись про жизнь. Навыки невероятные, искуснейшее владение кистью, потрясающее умение использовать фактуру, рисовать такую красоту и скуку. Они все друг друга любят. У них есть потрясающая картина: больной ребенок, который лежит на коленях у матери. Болеть можно, умирать нет. В голландском искусстве нет ни одной картины со словом «смерть».

Габриэль Метсю

Они были атеистической страной, но назывались протестантами. У них нет ни одного религиозного сюжета, они пишут только как живут или хотели бы жить.

Они располагают предметы так, что ни одни из них не мешает рассмотреть другой. Никогда один предмет не заслоняет другой.

Вермеер совместно с голландцами делает голландскую культуру великой. Когда не стало Рембрандта и Вермейера, а осталась голландская жанровая живопись как традиция — это стало никому не интересно и сильно упало в цене. Как вам это нравится? Вышло из моды. Осознавали ли они полноту этого взаимодействия? Конечно, нет. Это мы осознаем. Петр покупал голландцев 17 века, а Екатерина накупила столько картин Рембрандта, сколько нет ни у кого. У нас «Блудный сын», «Жертвоприношение», «Даная» и масса других. У нас самый главный Рембрандт. Голландцы замечательные. Мы обладатели одной из самых лучших коллекций в мире.

О Рембрандте я вам сегодня читать не буду. У него была судьба и жизнь уникальная, как и живопись — все в одном. Не знаю, с кем его сравнить. Ближе всего он подходит к идее Хлебникова. Он освобождался от всего и становился свободным. У него была ужасная жизнь — он все время терял: жену, друзей, имущество, состояние, сына, любимую женщину и в результате остался совсем один, без денег и был вынужден переселился в гетто. Голландец по крови. Это я расскажу отдельно. Его абсолютно ничего не связывало как Ван Гога. И когда у него ничего не осталось, он написал «Блудного сына» — одну из величайших картин в мире. Это было его завещание, в котором он себя представил перед богом. Поэтому духовный путь этого человека был совершенно отдельным и совершенно мало есть писателей и художников, который имеют свой отдельный путь. Очень глубоко слышащий свое предначертание. Что он слышал? Вот о чем будет наш разговор.

Это идеальное голландское искусство. Малые голландцы — это структура, это все. В них несправедливо включают Вермеера. Хотя они не кучка и не совсем малые. Они представляют собой немыслимые, потрясающие шедевры. Человек писал все, что писали люди вокруг него. Простые голландские жанры. Они вылизывали все до алмазного блеска. Они писали, как мастера, которые хотят передать красоту осязаемости предмета. Как они писали кувшины, корзинки, скатерти! Веласкес, к примеру, как живописец, видит живописность окружавших его вещей, а не быта писателей. Огромная разница. Я когда увидала его автопортрет, то просто застыла. У меня мечта о Вене, как о городе, где я могу увидеть несколько картин Веласкеса и Брейгеля. Там, в Вене, находится такой Веласкес! Он рисовал деток. Например, родился у четы Филиппа IV младенец и они решили послать теткам рисунок своего сокровища. Приглашают Веласкеса и тот пишет. И вот на нас смотрит младенец, которому год и два месяца, на нем розовое платье при регалиях, головка стриженная — наследник. И написан он на темно-зеленом фоне и на столе розы. А вы стоите и носом туда все ближе и ближе. Какие там мазки! Широкий, весь играющий, зелень такого цвета, что не понятно, как в 17 веке это все писалось и выстраивалось. Его не интересует бархат или атлас, его интересует зеленое пространство, в котором есть что-то розовое. Какая картина! Какие были живописцы! Какие женщины с платочками в руках!

Световыми эффектами голландцы обязаны человеку по имени Караваджо. Они говорят: «мы — караваджисты!». Для них очень важна постановка света. Особенно для Вермеера. Для него важным является свет, падающий из окна. Обязательно источником света должно быть окно. Иногда это лунный свет. Кто копию сделал с Вермеера? Тропинин в «Кружевнице».

Кружевница

Когда вы подходите к картине, то видите, как потоки золотого света заливают мастерскую. Это надо видеть, рассказать это невозможно. Вообще голландцы очень любили развешивать на стены предметы. Они не вешали иконы и поэтому две вещи, которые обязательно у них висели — это географическая карта и зеркало. Больше всего они любили эти два предмета. Почему? Карты — это страсть. Я — человек и я посередине мира. Они были героями судопароходства и вели торговлю по всему миру. Эта карта перед ними, и они смотрят на нее. Эх, наверное, вы не застали те времена, когда почти во всех домах Советского Союза висели карты СССР или мира.

Студенты: Помним!

Волкова: А зачем их вешали дома?

Студенты: Помечтать, наверное.

Волкова: У моего папочки в кабинете висела такая карта.

Он много занимался с ней. Когда мой брат был маленький, а мои родители хотели показать его гениальность перед гостями, то они ставили его на папин стол и задавали географические вопросы. И он отвечал без ошибок, указывая что-то своим толстым пальчиком и в конце, не на бис, а так, в виде прибавки, говорил: «А это Бабинмандейский пролив». Я до сих пор не знаю, где он находится.

И у них карта была для того же. Они были новой страной — страной очень большой, дававшей им оптимизм. Конечно, Рембрандт этот оптимизм портил! Очень сильно, поэтому они старались сделать все, чтобы его не видеть и не знать. Голландцы все оставили о себе через искусство.

Самое дорогое, что было в мире из предметов это китайский тонкий фарфор. Чашечку берешь, и она звенит. И вазы. И весь мир был помешан на китайском фарфоре. И они в Дельфах организовали подпольные заводы. Секретные. Они исследовали черепки — толкли их, поджигали и прочее. Без определенных ученых здесь не обошлось. Был такой алхимик Страдивари — поляк, которого именно в это время повесила инквизиция. И веревка, на которой он висел, была обмотана его алхимическим золотом. Можете себе представить? Это время очень серьезное, но в Голландии все хорошо. Они сделали завод, и никто о нем не знал. И тут китайцы обнаружили, что в продаже появилось больше предметов, чем продавалось. Отличить невозможно! Никак. Хоть ты его скушай, хоть на свет смотри, хоть плюнь. Но они-то знают сколько продают, а на рынке этого фарфора больше. И за 5–10 лет Европа начинает вытеснять китайский подлинник, якобы тоже «подлинником». С теми же стареющими трещинками, с той же голубой лазурью. Все то же самое, но дешевле. Французский двор стал скупать китайский стиль коллекциями. А потом голландцы себя выдали сами. Они стали выпускать вещи двух и трех цветов. Им скучно стало и захотелось большего. А китайцы глаза косые вытаращили и поняли, что их обули, но сделать ничего не могли. Они пытались им ноту послать — не получилось. Петр увлекался китайскими вещами, а они были голландскими. Зачем ему платить большие деньги, когда все то же самое дешевле.

Они и с тушью такой же фокус проделали. Так что голландцы переживали бурный расцвет.

Студенты: Надо же, было время, когда подделывали китайскую продукцию!

Волкова: Какое остроумное замечание. Да. А еще заводы для этого строили. (Аплодисменты).

Волкова: Я хочу рассказать вам о Караваджо. Тем более, что меня несколько настораживают слова, которые официально произносятся о Караваджо. Эти слова меня шокируют. Потому что все время говорят одну и ту же фразу, клише о том, что он большой революционер в области искусства предваряющий эпоху барокко. Это барокко меня бесит абсолютно. Это неправильно и неправда. Я хочу показать его связь с голландским, испанским и со всем европейским искусством.

Действительно, во всей мировой культуре таких радикальных фигур очень мало. Когда приходит настоящий художник, то после него искусство никогда не возвращается к тому, чем являлось до него. Оно становится другим. Это происходит тогда, когда художник изменяет не просто видение, а художественное сознание и оптику на мир. Это очень радикальное сознание. Допустим, Веласкес, который сам вышел из школы Караваджо, как и все испанцы в 17 веке так и остался Веласкесом — он не оставил после себя школу. Это просто невозможно. Нельзя повторить эту личность. Вот есть гении в чистом виде, которые оставляют после себя своих последователей, но тогда их имена растворяются в этих учениках. Поэтому, когда говорят Караваджо или караваджизм, то это означает только то, что сделал для искусства этот человек. Говорят, Сезанн или сезаннизм и это означает лишь то, что случилось с искусством после появления в нем Сезанна. Как говорят о русских художниках «Бубнового валета»? Русские сезаннисты! Они сами себя называли так в манифесте «Бубнового валета». Эта лучшая живопись в России, какая только была. Кончаловский, Рождественский… Малевич — это супрематизм — человек, который действительно произвел величайший переворот в мировом сознании. И никто не знает, кто ему равен. Мир до сих пор Малевича еще не переварил.

Просто приходят люди, абсолютные одиночки. Невозможно подражать, невозможно следовать. Просто они есть, как они есть и баста. Ну как можно вообще подражать Микеланджело? Не получается. Или Веласкесу. Спаси бог! А есть художники, которые после себя оставляют далекий-далекий-далекий шлейф, огромное эхо. Они совершают переворот в культурном сознании. Это Сезанн, Малевич, Караваджо, Джотто. А Джотто это не только Джотто. Это еще и большое искусство, которое больше никогда не вернулось. Византийская школа продолжается, но Джотто создал все европейское искусство — искусство, как театр, как драматургию. Я, когда была молодой, мы были очень невежественны. Причем не просто очень, а как-то особо тотально. А почему тотально? Потому что, с одной стороны, университет давал нам великолепное академическое образование, которое мы зубрили очень серьезно. А с другой стороны, не давал ничего. Думать мы не умели, просто выучивали геометрические формулы. Я понимаю, что это был бред. У нас был преподаватель. Его все обожали и звали Воля (Павлов). Он был такой охотник, очаровательный человек. За ним везде ходила его жена. Воля был главным египтологом. Но, когда он читал лекции, я точно знала, что он никогда не видел египетского искусства. Я это тогда подозревала (смех). У меня было масса вопросов, ответов найти не могла, а у него спросить не смела. А когда чуть-чуть подросла, то поняла, что он с увлечением читал предмет, к которому никакого отношения не имел, хотя и был доктором наук. Времена были такие. Когда я стала совсем взрослой и случайно встретила его в Черниговской области, в одном маленьком городе, то тогда все и поняла. Его душа была душой русского барина, который любил охоту и знал, как бруснику мочить, грибы собирать. Я снова в него влюбилась. Это был человек, находящийся в своей стихии. И его супруга с поварешкой. Чего ей еще надо. Вот так нас учили, что мы ничего не знали. Вот так же нас учили и по Караваджо. Видеть не видели и знать не знали. Во всей русской коллекции одна единственная работа в Эрмитаже. Все.

Лютнистка

Лютнистка

Что можно понимать? Но спасибо моим ангелам-хранителям вот с такими крылами, что я видела не просто Караваджо, а я видела уникальную выставку, которую привезли сейчас. Я обязательно о ней расскажу. Есть три картины, которые меня потрясли: это «Успение Богородицы» в Лувре, «Амур» из галереи Питты и «Поклонение волхвов», которую я видела в Лондоне. Пойти на Караваджо это соблазн великий, тем более задать себе один вопрос, если вы знаете сколько он написал: «Когда он это все успел написать?» (смех). Здесь есть какая-то тайна.

Амур

Смерть Марии

Караваджио «Поклонение волхвов»

Привезли, по-моему, из Ватикана одну из сильнейших работ «Положение во гроб».

Положение во гроб

У меня ноги подкосились, когда я ее увидела. Потом, в Италии, я видела в церквях его работы. Если церковь просто на дух не переносила Эль Греко, то Караваджо она обожала, стены ему для росписи давала. Кардинал Альбиций покрывал его во всем. Ну, они его немножко пощипали. И было за что. Есть вещи, которые слагаемы. Например, Сезам был удивительно слагаем со своей жизнью. Он был большим затворником, сыном буржуа — мастера шляпных или обувных дел из маленького провинциального городка. Что он делал? Сидел тихо и мазал. Его живопись — это его жизнь. Они склеены. А есть художники, у которых жизнь расклеена. Вон у Малевича его живопись и жизнь склеены. Так повернешь или эдак, а все Малевич. А у Караваджо все расклеено. Абсолютно. Никогда нельзя по его искусству представить уровень его болезни. Болезнь его и живопись расходятся между собой. Он был очень больным человеком. Психически больным. Он родился с мозгами уголовника. Ежели не убьет, то ему очень больно и ему обязательно надо было кого-то пришить. А иначе, что это за жизнь такая. Ни адреналина, ничего. О нем надо фильмы снимать! Я бы сказала, что радикальность Караваджо заключается в одном очень интересном моменте: все его ранние работы, вернее, как говориться, датированные, как ранние, очень трудно понять. Откуда он этого всего понабрался и поднатаскался? Мы не видим учителей. Мы не можем ухватить нитку школы. Понимаете? Вот кого он учил я вам покажу, а у кого он учился сам… Есть такое явление и понятие в искусстве, как Гойя. Он сразу родился Гоей. И первые вещи, которые мы о нем знаем это уже Гойя. Но сказать, что он был его учителем… Я вам сейчас скажу, к чему и какой крамольной мысли я клоню. Если у Рембрандта мы можем все-таки найти корни Караваджо, потому что он учился в караваджиской школе у Хонтхорста и Тербрюггена. Он вышел из их феноменальной школы, хотя принято считать, что он из утреских караваджистов. Это так и не так. Откуда у Малевича был «Черный квадрат»? Он заболел, когда нарисовал его. В ту эпоху, когда анонимность была хорошим тоном, работали артелью. Мы в компании работаем, мы все товарищи. Сохранилось письмо 1913 года Малевича к Матюшину, который был композитором в той постановке, к которой и писался «Черный квадрат». Малевич пишет, что сам не понимает, что он сделал, но просит дать ему авторское свидетельство его работы. И ему дали это свидетельство, и он его официально запатентовал. А тут? Я корни нашла и могу сказать откуда. Это приходит оттуда же, откуда приходит Начало. Как сотворение человека. От божественного, гениального откровения. И вы поверьте мне. Я даю вам честное слово, что другого пути нет. Это божественное, гениальное откровение. Я пока тут болела, немножко смотрела телевизор, потому что не могла даже читать. И что я услыхала? Идет безумная борьба за кусочек мозга Эйнштейна. Американцы капельку отвоевали себе, чтобы сделать нанотехнологический анализ. И сделали. И что вы думаете этот анализ показал? Он показал, что у него нет признаков возраста. То ли ему 4 года, то ли 74, а может и 54. Мозг, как губка, он склерозируется, а у Эйнштейна там ничего нет. Полноценность такая, будто там нет никакой деформации. И ученые пишут поразительную вещь, и все равно это не отвечает на вопрос о его гениальности. Ответа тут физиологически нет. Ответ там, где наносфера работает. Это редкий случай, но это случай. Можно показать вам всех его современников и вы будете удивляться, откуда это абсолютная новизна. Новизна чего? А всего. И прежде всего это новый эстетический ряд. В чем он выражен? Он выражен в том, что мир вам предъявлен вот здесь, на этой картине. Как натюрморт, где натурщик является сам частью натюрморта. Очевидный натурщик, посаженный как натурщик, полностью драпированный. А кто этот натурщик? Боже, избавь нас от такой новизны. Мерзкий парень с улицы, только что вымытый. Когда я увидала в римской церкви его знаменитую картину «Призвание апостола Матвея», я потеряла дар речи.

Призвание апостола Матвея

Что вы здесь видите? Это же кошмар, это просто полная непристойность. Тайный игорный притон. Сидят люди, играют мальчишки — уличные жулики, шулеры. Как в кино, когда неизвестно откуда появляются эти бродяги. Это повторение одной и той же задачи довольно долгое время в разных вариантах. Это все такие вакхические мотивы, где человек совершенно никакой, типажный — типичный представитель итальянского низа или общества. Вот мальчики, которых замечательно показывал Пазолини. Его герои очень похожи на караваджеских. Вспомните. Пазолини, имевший некие идеи, как Караваджо и такую же сексуальную направленность, понял магический знак, как идеальный партнерский знак и воспроизвел его. Он показал их занятие, когда мальчики берут монетку и прикладывают ее к одному месту, давая знак своим причудам. Все было открыто. Это и есть мост через бездну. Он был караваджистом. И он открыл этот типаж. Что такое человек для эпохи Возрождения? Это личность. А здесь типаж. Парень с улицы, с панели, такой изумительный, такое тело, брови, пряность лица, мускулатура. Все другое. Мы можем сказать роскошный натюрморт. В смысле не мертвой натуры, а то, что немцы называют «тихая жизнь».

Когда нам показали знаменитые муранские бокалы, я сразу сказала: «Это из Караваджо». Недорогие, серийные, но их специально использовали для дегустации вин нового урожая. Они имеют открытую форму, чтобы почувствовать аромат, насытить вино кислородом. И тут все. Листья, фрукты. Понятно? Испанцы. Откуда? Метод тот же, но рисуют другое. Все очень просто. А голландцы? Вы видите, что они родные и двоюродные? Это одна семья. Один семейный подряд, разнесенный во времени. Почему испанцы? А, почему и нет? А это папаша учитель, который нарисовал.

Я обожаю эту картину по одной причине — она совсем новая, как черный квадрат. Она дешевая копеечная плетенная корзина, в ней паданка с помятым бочком, недорогие фрукты с базара, с рваными листьями.

Корзина с фруктами

Он ввел кисти винограда. А кто больше всех или всего был караваджистом? Советское ВДНХа. Полно изобилия. Во, кто был караваджистами. Кубанские казаки. Корзины, девки стоят мордатые, грудастые и держат корзины Караваджо и в них так же все уложено. Это стиль, как полноводная река. Он показал всем, как рисуется виноград и где ставится блик и как эти шарики собираются в гроздь и как это должно выглядеть натурально, словно раскрашенный воск. В них нет откровенной физиологичности, как у голландцев. А они откуда взяли? Поскольку он загнал себя двойным ударом в угол, то был вынужден дать деру из Италии, чтобы избежать наказания за несколько убийств. Его сберег Господь, дав ему убежать в Неаполь, который был, как бы территорией Италии, но в то же время ей не принадлежал. Неаполь был частью Испании, где сидел глупый испанский Габсбург и радовался такому гостю.

Юноша с корзиной фруктов — Караваджио

Караваджо создал реалистическую испанскую живопись. Испания была готова воспринять это, и испанцы многому у него научились. Хосе Риберо стал главой неаполитанской школы испанских караваджистов.

А если взять ранние работы Веласкеса, то просто диву даешься. Ничего отличить нельзя. Караваджо предлагает миру абсолютно новую систему понимания того, что есть мироздание и что есть живопись. У него нет никакой связи с ренессансными художественными ценностями. Ренессанс сам по себе, а это новые ценности. Они антиренессансные. Есть импрессионизм, есть постимпрессионизм. Другая идея. Как бы мы могли сегодня назвать то направление, которое он предлагает? Натурализм или гиперреализм.

Студенты: Нет. Я не понимаю, где здесь реализм, если все их позы вычурны и неестественны. Никто так не ест.

Волкова: Так вот, весь гиперреализм вычурен и неестественен.

Студенты: Тогда я не понимаю.

Волкова: Ну, назовите художников гиперреалистов.

Студенты: Мы таких не знаем.

Волкова: А тогда чего вы спорите? Это здесь у них позы вычурные. Только в этих ранних натюрмортных вещах, а так не всегда. Это постановочные вещи, относящиеся к принципу изображения предмета. Вы сделали очень хорошее замечание. Но объясните мне, вы видите, что здесь каждый предмет имеет свою эстетическую ценность? Вы можете нарисовать их по отдельности? Или эту руку с бокалом? Или болванку мальчика? Все немножко восковое. Художники-реалисты, если такие есть, стремятся нарисовать натуральное, как бы понарошку, а он не стремиться. Он говорил: «Это больше, чем натуральное, это подчеркнутое, это неувядающее». Есть такое явление, как ранняя символическая школа в Италии Джорджо де Кирика. У нас был такой художник Ракша Теребилов — полный караваджист. Он был гиперреалист.

Я просто хочу сказать о том, что это такое собрание сочинений. Огромное количество элементов, сложенных в общую композиционную программу, достаточно формализованную. Это в достаточной степени ранние работы. Замечательные «Испанские старцы» — это картина Караваджо другого периода. Она вся целиком взята из библейского сюжета, который в достаточной степени использован искусством. Это когда апостолы первый раз встречают воскресшего Спасителя, остановившись на отдых в маленькой харчевне в местечке Эммаус.

Ужин в Эммаусе (Испанские старцы)

Он во всем новатор. В самом предмете искусства, в эстетике, в том, как вещи между собой живут, соединяются, как их объединяет формальная вещь. Он берет сюжет и рисует так, как никогда раньше не умели изображать вещи — с такой чувственной глубиной.

Как здесь изображено пространство. Первый план, как в глубину ведут движения рук. И рука Христа отсюда и туда. Он все фигуры выворачивает в глубину пространства, так как до него не делал еще никто. Кроме актеров, кроме драматургии и реквизита, Караваджо придумал еще одно лицо. Постановщика света. Он придумал «осветителя» и создал нечто невероятное. Он ввел осветителя в свою постановку, а изображение очень зависит от света. Я, к примеру, не очень фотогеничная. У меня сейчас идет «война» с телевидением. Вроде сижу, даже ничего, симпатичная. А на экране — караул! Кто эта малосимпатичная пожилая амбициозная дама? Почему? Они свет ставить не умеют. Мне Светлана Сорокина говорит: «Отказывайтесь сниматься. Картинка главное. Они не умеют ставить свет». И это их потрясло. Драматургия легла не на плечи режиссера, а осветителя. Посмотрите, какой он был изобретатель. Что мы здесь видим: освещение подвальное, немного сверху. На переднем плане цыпленочек аппетитный лежит, не все так аскетично. Но главное жест! Гениально. Он не написан. Я сейчас такую тайну открою, что в обморок упадете. Можете представить себе эту картину не цветной, а черно-белой? Она потеряет что-нибудь? Ничего не потеряет. Он, видимо, все свои картины писал светотенью, гризайль и убрал живопись, как образ, оставив цвет, как окраску. А нагрузка лежит не на цветоформе, а на светоформе, через которую он ставит пространство. И он показал, как делать ракурсы, после чего на потолках стали делать любой рисунок. Почему и говорят, что он предшественник барокко, в том числе через ракурсы.

Вот еще одна работа. Ранний Караваджо в Италии. «Гадалка».

Гадалка

Она такая натюрмортная. А что скажете про источник света? А это французский художник Жорж де ля Тур. Если Караваджо ставит источник света сверху и боковой, то де ля Тур ставит внутри. Свеча и боковой источник света.

Кающаяся Магдолена

Сейчас мы поговорим о картине, которая послужит мостиком между этим ранним периодом, средним и более поздним. Это такая маленькая вещь, которая находится в Питти и будет доставлена в Москву из этой галереи. Она называется «Спящий Амур».

Спящий Амур

Это то, что называется «продирает страхом до костей». Как изображают Амура вы знаете. Любимое дитя любой итальянской школы. На картине, в сыром полутемном подвале, где свет падает откуда-то сверху, то ли на соломе, то ли на досках лежит совершенно убогий, вымотанный до предела ребенок, у которого на лице печать старческого опыта. Он лежит и тяжело спит. У него абсолютно дегенеративное лицо, опухшие глаза, вспухший рот, вздувшийся живот, словно он страдает от водянки или рахита. В одной из рук болтается орудие труда — лук со стрелами. Совершенно другое представление о работе Амура. Это изматывающий труд. Это настолько драматично, что, когда я увидала его — мне стало все абсолютно ясно.

А эта знаменитая картина испанской школы. «Хромоножка» Хосе Риберо. Она просто списана с «Амура». Как говорится, не успевал Караваджо испечь какой-нибудь блин, как его мгновенно выхватывали со сковороды.

Хромоножка

Караваджо еще не умер, а европейская живопись уже была кавараджиской.

В Лувре есть еще одна картина, которую вряд ли привезут, потому что она никогда не покидает стен Лувра. Это картина Караваджо того же времени, как и «Поклонение волхвов». Это «Успение».

Смерть Марии (Успение)

Большая картина. Два метра с половиной по вертикале, написанная почти в год рождения Рембрандта. Тот родился в 609 году, а картина написана в 605. Что это за картина? Она того же подвального освещения и очень сложного пространственного построения, что помогает дойти до очень глубокой, трагической драматургии картины. Натюрмортность покидает его, так как полностью выполнила свою функцию и заполнила собой картины французов и голландцев.

Здесь он абсолютно отошел от своей первоначальной восковой манеры, где вещи связаны между собой. Свет начинает играть у него роль по-настоящему, благодаря ему он может строить пространство и форму. Он заменил живопись светописью или светотенью негатива, раскрашивая немного, лишь сверху. Здесь этот прием доведен до совершенства. Его поздние вещи очень отличаются от ранних.

Композиция как бы разделена на две части. Вернее, на три.

Первая часть находится на переднем плане. На ней мы видим удивительную картину. На ложе, очень коротком для распухших и тяжелых ног, лежит женщина со вздувшимся животом, спутанными волосами, а лицо у нее, как у того Амура — полное мученического страдания. И это страдание не покидает ее в этом вечном сне. Лицо не разглажено и несет печаль. Около ее ног сидит девочка — она ухаживала за ней. Эта фигура в одном и том же платье, с одной и той же прической, такими детскими косичками, очень часто встречается в поздних работах Караваджо. Она горюет по Богородице, ее косички спутаны, все такое неприбранное, растрепанное, такое пронзительно-остро-чувственное, как беда и горе. Она плачет по ней, она одна в себе, совсем покинутая, ничего не знающая о своем будущем. Натурщицей была служанка Караваджо — подруга и возлюбленная.

Единственное, что удивляет, так это то, как лежат руки Богородицы. Я уже обратила ваше внимание на ее вздувшийся живот, отекшие ноги, болтающиеся над этим коротким деревянным ложе. Но посмотрите на руки. Они изумительной красоты — аристократичные, утонченные, красивые изысканные пальцы — единственное, что осталось от какого-то ее избранничества. И цвет платья имеет значение. Точно так же, как и эта девочка в своем страдании, Богородица тоже одна в своей смерти и в своем мучении. Эта тема трагедии одиночества, объединенности, отрезанности. Следующий фон замечателен тоже. Это — апостолы, которые были доставлены к ее ложу. Они изображены как тяжелые, грязные, простые мужики, которые вытирают свои заплаканные глаза грязными кулаками. И, конечно, на переднем плане стоит апостол Павел с лысиной и апостол Петр. Как он их всех здесь разместил, не понимаю. И эти сцены создают пафос и трагичность в аранжировке этой композиции.

И еще один момент, чисто итальянский, оперно-театрально-фантастичный. В этой картине больше одной трети занимает ложе, на котором усопла Богородица. И почти половина картины, обратите внимание, занята огромным красным занавесом, завязанным узлом и взметнувшемся вверх таким пламенем — вот, где просто на разрыв аорты. Это звучит симфонизм, который есть на поздних вещах Караваджо. И в этом знамени, в этом пламени, в этой занавеси проходит тема великого симфонического финала трагической оркестровки — торжества и победы.

И платье у нее такого же цвета, как этот занавес. Он полностью, как бы покидает пределы живописи. И перейдя на операторское мастерство, на светотеневую аранжировку, он свободен от цвета. Цвет совершенно освобожден. Он у него и раньше служил окраской, а сейчас он освобожден от предмета и имеет самостоятельный голос. И в данном случае цвет работает на этот пропитанный какой-то тяжестью и мощью тяжело взметнувшегося вверх занавеса, где цвет есть торжество, катарсис восстановления.

Он сам в себе невероятно развивается. Мир подхватывает его ранний и средний период творчества, а более поздний уже нет. Он остается в нем одиноким. «Поклонение волхвов» относится к картинам с интересной диагональной композицией.

Поклонение волхвов

На ней мы видим огромную пещеру. Пастухи и волхвы, вошедшие в пещеру, принесли дары. Они, как бы ведут разговор о том чуде, которое сейчас предстанет перед ними. Вместе с ними, на заднем плане, мы видим фигуру Иосифа и от него идет композиционный поток к низу. Центр перемещен в левый угол и луч света сосредотачивается там, где сидит Мария с младенцем. Она в левом ближнем углу картины и по ней видно, что она вообще не реагирует на этих пришельцев. Ни на мужа, ни на Иосифа — она замкнута только на младенце. Только на нем, а он на ней. Это абсолютно замкнутое самостоятельное пространство внутри очень большой драматургической композиции. Ей все равно, что происходит в мире. Пришли они, не пришли, видят они младенца или не видят — ей плевать. Ей важен только тот, кто лежит у нее на руках. И вся ее нежность, вся ее женственность и трагичность устремлена сюда. Это настолько эмоционально сильно сделано, настолько совершенно, как живопись, что трудно, что-либо соединить с этой картиной. У него в картинах появляется настоящее страдание, настоящая драматургия, переживание, настоящее мученичество. Он оставляет свой гиперреализм, конфетность и игривость. К сожалению, поздний период его творчества был мало кем понят из последователей. Я могу сказать, что, может быть, один из испанцев — Хосе Риберо, по-настоящему воспринял манеру позднего Караваджо.

Еще хотела бы сказать, что приход художника к античности, как к финалу античной трагедии, когда все герои погибают, он показывает, как через их смерть восстанавливается великая катарсисно-космическая правда. Это видно по «Положению во гроб» и в «Поклонении волхвов», и во всех его последних вещах. Не обращаясь напрямую к античности и в ранних своих работах, величайший реформатор и новатор, перевернувший сознание искусства, под конец своей жизни приходит к финалу античной трагедии. А в финалах античной трагедии герои погибают одинокими, наедине со своей вечностью и с тем, что подвязывает их к этой вечности.

Я говорю о нем с такой любовью и пафосом, потому что у меня не хватит слов для того, чтобы сказать, как я глубоко понимаю и почитаю этого художника и знаю, что таких, как он, можно пересчитать на пальцах одной руки. Тех, кто пришел в этот мир и не только совершил великое открытие, но и увлек других в этот поток культуры. Это вообще очень интересная тема, потому что есть гении-одиночки, такие как Дюрер или Микеланджело. Но есть и такие труженики, которые переворачивая художественное, эмоциональное и социальное сознание, увлекают остальных в свой поток времени.

Это пламя, которое охватило всех, в течение одного поколения. Если бы не великий боковой свет Караваджо и не глубокая убежденность о эстетики его философии в том, что право на великое искусство имеет любой предмет, а не только король на лошади, Венера на ложе или святой Георгий на коне — мы бы с вами не говорили сейчас об этом. О Вермеере точно. Любая малость эстетически полноценна и имеет право голоса. Я должна сказать, что, конечно, он развернул искусство от аристократизма в сторону демократичности. Испанцы подхватили это. И Сервантес, и Лопе де Вега, и вся драматургия Испании — стали результатом этого оплодотворения. Это был такой удар по Испании, который всколыхнул все дремавшее не только в ней, но и во всем мире. Мир всколыхнулся. А что он сам? А ему самому надо было получить только одно. Сохранились его письма. На них никто не обращает внимание, тем более, что у них своя точка зрения на Караваджо, и они хранятся в Ватикане. Я их видела на одной выставке в Италии, где они были показаны — это не секрет. Это письма к его покровителю — кардиналу Альбице, в которых он пишет, что ему все надоело, он устал и хочет получить отпущение грехов и право вернуться, потому что ему нужна только мастерская, где он может писать и больше ничего. Устать-то устал, очень даже сильно, но играть-то все равно хочется.

Фильм о Достоевском видели? И этот такой же был. А во что он играл? В карты. Это вам не Дюрер, который играл только в кости и всегда выигрывал. Караваджо нужны были картежники и шулера — любимая публика. Только с ними он чувствовал себя нормально. Конечно, он играл, деньги ему присылали, он их проигрывал. Однажды, он выиграл какую-то баснословную сумму, что даже сам удивился. Выиграв, дальше играть не стал, а решил сделать что-нибудь полезное. О чем он и пишет. Но полезным для него оказался 16-ти летний парень с гениальным предложением купить корабль и уехать в Америку (смех). С одной стороны он пишет, что ему все надоело, с другой мастерская нужна, поспорить с братьями-художниками. Но, когда под боком есть 16-ти летний пацан с милой мордашкой, сросшимися на переносице бровями, знаток в любовных утехах такой, что и обучать ничему не надо, да еще и с предложением о корабле… И он согласился. Договорились с капитаном корабля, что встречаются в Генуе и отплывают в пять вечера. Он пришел, а те уже плывут, и мальчишка ему носовым платком машет. Его обманули, как малолетку.

У него есть замечательная пророческая картина, которую вы тоже увидите на выставке. Он очень часто повторяет этот мотив. «Давид с головой Голиафа», где Голиаф есть его автопортрет.

Давид с головой Голиафа — Караваджо

Гений и его конец. Великие художники его предвидят. Все до одного. Сам Давид по себе ерунда, а вот голова, которую он держит за волосы…

Так вот, его обманули, как малолетку. Мы это знаем из его последнего письма, в котором он пишет, что остался без денег и у него не осталось даже разочарования. А сколько ему было лет? Тридцать семь. И он принимает решение отправиться домой пешком. По дороге он пропал. Его или убили, или еще что случилось. Гипотез много. До Рима он так и не дошел. Говорят, там была холерная эпидемия, и он мог в нее попасть, но в этой смерти весь Караваджо. Как и у Моцарта, у него нет могилы. Он растворился. Тут тебе Некрополь, Микеланджело, Рафаэль, а он не человек Некрополя. Даже неизвестно, как и когда он умер. Он просто ушел.

Мне сейчас пришлось заниматься одной ужасной работой и для меня настолько тяжелой, что, по-моему, я не выздоравливаю из-за нее. Я пишу предисловие к философским трудам Пятигорского. Господи, он нагрузил меня непосильной ношей. Я веселый человек, меня нужно красиво выгуливать, а он дует бу-бу-бу-бу. И там есть огромный такой раздел, мотающий душу так, что просто, какой-то садомазохизм. Я даже не представляла, что он в своих трудах такая обаятельная свинья. Больше всего на свете, его, кроме буддизма, про который неизвестно что он писал, интересуют розенкрейцеры и масоны. Это наше любимое. Поэтому ему интересен Терещенко Михаил Иванович, который был создателем розенкрейцеровской ложи, главой 18-ой ступени масонства. И еще один фантастический тип — Блок. И отношение Блока с Терещенко. Мне пришлось читать дневники Блока. Господи, за что мне такая мука. Я не справилась, по-моему, хотя, посмотрим. Короче говоря, разница между Терещенко и Блоком заключается в том, что они оба понимают, что пришел конец культуре. И Терещенко все время вспоминает последний поход, когда была разгромлена последняя рыцарская идея в Европе. «Крест и роза» посвящена тому же времени прихода этого мерзкого Симона де Мантора, который стал погромщиком всей этой идеи. Разница между Терещенко и Блоком была огромная и они разошлись. Терещенко был человеком ритуала и деятелем. А Блок был поэтом. Поэтому, когда я сейчас читала «Крест и роза» просто изумлялась. Он туда умудрился всунуть Любовь Дмитриевну, отношения с мамой, а также все семейные дела. Там у него есть два рыцаря, один из которых умирает. Блок очень интересно это описывает. Рыцарь у него уходит и растворяется. Рыцарь сочинял великие песни, такие новые, такие странные, но их пела вся культура. Пела и даже не знала, что поет песни Гойетана (Гайтана?). Тот был стар или очень молод — это тоже не понятно, а принцесса воспринимала его как молодого златовласого юношу, а Бертран видел перед собой пожилого человека. Он пел свои песни, и они растворялись в мире. А пока они находились в мире, он не мог умереть. Нельзя было увидеть его смерть — он должен был только раствориться. Это так было интересно читать, как он уходил. Так же, как уходили Рембрандт, Моцарт, Бетховен, Караваджо.

Свобода была его девизом, за ним не стояло ничего, у него была абсолютная свобода от всего. У него не должно быть могилы, он должен быть растворен. Никогда не бывает просто так. Когда пойдете на выставку, обязательно посмотрите какая разница между тремя периодами творчества Караваджо, как он научил людей писать стекло, виноград, яблоки, куда ставил блики. До него так писать не мог никто. Голландцы научились писать у него. Он приблизил эту новую эстетику. У него есть еще один период, когда, выстраивая пространство, он находит этот боковой свет. Там в кресте есть один план, о котором я не рассказала. Это, где они сидят за столом, а на стене их тени. Там такая красота, в смысле пространства. И в том последнем периоде, в котором находится Амур — это одна из самых философских вещей. Его последние вещи: Голова Голиафа, Распятие, Поклонение, Мария в пещере, Успение. Обратите внимание, как сначала он пишет эти предметы, как он выстраивает операторскую работу, как пространство и цвет делает подспудным, особым, как потом усиливает, разворачивает эту светопись в другом ракурсе и вводит цвет через этот эффект света. И все начинает вибрировать. Но этот свет являет только одно качество, которое мог заметить только Кондинский. Он говорил: «Это абстрактный цвет». Это значит одно: цвет несоответствующий реальному цвету предмета, не характеризующий природу данного предмета, а характеризующий только его внутреннее состояние, как в «Успении».

И хочу еще сказать, что медицина с искусством расходятся в диагнозе (смех). Почему мы хотим, чтобы, как говорил Пушкин о Байроне: «Врете сволочи, такой он и не такой». Он это понимал. От Байрона требовали, чтобы он был таким, как все, а он не мог. Этот очень чудной господин, будучи профессиональным поэтом, создал современную европейскую поэзию и их роман был абсолютно психически ненормальным. Медицина с поэзией расходятся в диагнозе. Что касается нашего Михаила Юрьевича Лермонтова, то на его примере можно было открыть исследовательскую психиатрическую клинику. Персонально для него. Я клянусь вам, что это так! Я даже интересовалась этим вопросом. Эдгар По просто не интересен (смех), потому что он нормален. Я говорю о том, что его легко идентифицировать через литературу. Институт надо строить на Лермонтове, а не на Достоевском. «Когда волнуется желтеющее небо». Уверяю вас, клиника — это Лермонтов, а не Достоевский или Эдгар По. Те просто клинически зафиксированные люди с определенными качествами, а Лермонтов — золотой юноша с золотым оружием за храбрость. А пишет, как светлый ангел. Как он писал, я просто не понимаю. Уловите мою мысль. Есть Караваджо и искусство несет на себе отпечаток его личности. Расходится медицина и искусство в диагнозе. У Достоевского, наоборот, сходятся. Вот это единственное.

Некому было отмолить Караваджо. Лермонтова отмолили его бабушка и пока не отмолила, не умерла. Она ослепла от слез, она так плакала, что ослепла. У нее веки поддерживались искусственно. Но Караваджо отмолило мировое искусство.

А теперь немного о Рембрандте. Психология времени. Помните, мы в прошлый раз говорили о том, что в СССР во многих домах висели карты, потому что люди, не смотря ни на что, чувствовали себя частью большого мирового пространства. Мой отец сидел 4 раза, но все равно у него висела карта. Он считал себя частью мирового пространства. У голландцев было тоже самое. Их корабли плавали по всему миру. Они торговлю имели с Китаем. Но эти карты на стенах у них были повсюду, потому что карта ведет свою маленькую частную жизнь. И они в этой уютной частной жизни принадлежали к большому миру. Это очень интересная философия. Я пока болела смотрела по телевизору лекции путешественника Ивана Толстого. У него потрясающие выводы. Голландцы сменили моду в мире. Они ввели в моду так называемый пуританский облик, выбив испанцев из лидеров моды. Они ввели современную одежду: юбки с кофтами. Не платье со сменными рукавами, а именно юбку с кофтами. И, с тех пор, женщины стали носить легкие кофты, сверху пиджачок, нижнюю юбку, верхнюю и чулки. А чулки застегивались на пояса, которые носили еще в начале 20-го века. И мужчины носили чулки. А нынче что? Им в страшном сне не может присниться. У них появилась мода и они любят об этом писать. Они любили надевать на голову целомудренный чепец. А главное, у них царила одна идея — эстетика интерьера, в которую вошло понятие гигиены. Стирайте рубашки, юбки, перчатки, передники и будете всегда чистыми. Бог — это чистота тела, а не только чистота помыслов, души, сердец и нашей любви друг к другу.

Когда голландцы показывают свои дома в них царит необыкновенная чистота и порядок. Когда они пишут свои картины, то непременно описывают интерьерные вещи, свой быт, посуду и свою гигиеническую этику — свои чепцы и передники. Они увлекались чистотой пола. Специально застилали пол такой плиткой. Я смотрела фильм «Девушка с жемчужной повязкой». Все вокруг ахали: «Какой фильм! Какой фильм!» Ничего подобного. Он никакой! (смех) Все неправда. Они оставили нам документальную «кинохронику» в своих картинах. Вермеер там не Вермеер, а какой-то странный тип. На самом деле он был великолепным парнем. У них были такие улицы, парки, дома, мясные ряды, что на экскурсию надо было водить. А в фильме показывают черт знает, что. У них другие помыслы были, другие взгляды. А мы что ретранслируем? У них же пунктик был на чистоте. У Питера Коха есть картина, как мама ищет вошек в голове у дочери. Я обожаю ее. Чтобы во всем была чистота, за всем надо следить. А иначе…

Голландцы рассказывают о себе интересную вещь. Вы обратили внимание, сколько они пишут писем и сколько читают? Девушка читает письмо у окна. Девушка пишет письмо.

Девушка пишет письмо

Посмотрите, какая у нас красота! Как у нас чисто! Какие у нас окна! Какой свет!

Женщина читает письмо

Они жили богатой и самодостаточной жизнью. Они пишут и читают письма показывая тем самым, что грамотны и образованы. А это большая ценность, которой они гордились. И еще одна ценность — это повальное увлечение музыкой. Голландия 17 века это сплошное концертирование. Они создали такой инструмент, как фортепиано и оно стояло практически у всех. А как они их расписывали! Пейзажи на них просто умопомрачительные. Это была страна, которая привила Европе домашнее музицирование. Этим в 17 веке занимался весь мир. Разница между их домашним музицированием и итальянским было в том, что итальянцы создавали музыку: оперу, романс и музыкальные группы. У итальянцев были композиторы, а у этих нет.

Кружевница

Но у них было домашнее музицирование для уюта. Приходите к нам, попоем! Наша Матильда играет. Ноты привозили из Италии и Франции. Они создавали прецедент — это коллективное общение через музыку.

Студенты: Но ведь итальянцы тоже обучались домашнему музицированию.

Волкова: Конечно, совершенно верно. Оттенки важны. Оттенки. В 17 веке это было у всех, но не повально, как в Голландии. Это у них было повальным увлечением. Вот, пример. В Москве, в 60-х годах, когда собирались молодые люди, они играли на гитаре и пели. Это были бардовые концерты. Меня обучали на фортепиано, но совершенно безрезультатно. Это было просто принято. Но ведь есть разница между страной, в которой создается музыка, появляются композиторы и оркестры, и страной, которая просто потребляет. Это образ жизни. И это ценности их домашней жизни. Что она держит в руках?

Это прообраз современной гитары. Одета она в домашнюю одежду и бренчит на этой штуке. Это домашнее исполнительство и не надо сравнивать итальянцев или французов с голландцами. Что вы знаете о голландской музыке? Ничего. Это их частный образ жизни, не выходящий за пределы дома. Помыли детей, съели окорок и сели музицировать. Но я повторяю еще раз, музыка становится домашним музицированием, когда она слушается между мытьем ребенка, окороком или поцелуями. Когда Петр Первый появился там со всеми своими делами, его совсем не затронули немцы или французы со своей музыкой, а над этими он рыдал и пытался привить это музицирование в России.

Искусство малых голландцев — это искусство очень высокого класса. И хотя они вышли из объятий Микеланджело и Караваджо, но они добились необыкновенных высот в своем изумительном искусстве миниатюр. Они покупали их для дома и для семьи. Вот есть у человека деньги, он приходит к художнику и говорит: «Напиши мою Грету с гитарой». И те писали заказы за гульдены. Эти ценности очень важны в том доме, где есть эта девочка с гитарой. Они играли музыку привозную. Свои композиторы если и были, то типа Алябьева, которые писали 2–3 романса за всю их жизнь. Музыка создавалась итальянцами, немцами и французами, а голландцы ее потребляли дома, для выражения своих духовных ценностей. А все ценности, как и чистота, носили частный характер.

У них были в чести и так называемые государственные картины. Вы знаете, что такое профсоюзная фотография коллектива? Вот это и есть государственные картины. Гельст, например. Ему заказывали так называемые коллективные гильдейские портреты. Гильдии боготворили богатых людей, которые поддерживали их. Они очень любили одну из форм коллективного портрета — этакую форму воспоминания, когда они, будучи уже людьми пожилыми, толстопузыми и обрюзгшими, вспоминали былые дни. Кто у нас остался из боевого отряда? А где наш капитан? И вот они садились, капитан со знаменем, кто-то играл сбор и писался их гильдейский портрет. И когда в Амстердаме вы входите в музей там находится целый зал таких ветеранских портретов. А в центре зала висит гильдейский портрет, написанный в 1632 году, на котором произошла официальная публичная размолвка между Рембрандтом, писавшим «Ночной дозор» и обществом.

Ночной дозор

Они Рембрандта не любили и не любят. Он для них антисистема и они мстят ему очень сильно. Они так отреставрировали этот портрет, что лучше бы сожгли. Рембрандт не писал так никогда. Они его жестоко перекрасили. Месть всегда страшна. Там есть какая-то неразгаданная тайна, которая будоражила всех, а эта реставрация смягчила эту тайну. А ведь, любить не любят, но ни одной картины не порезали. В запасниках держат. А почему? Цену знают. В Австрии в 32–33 годах проходила выставка Малевича, которая свела его в могилу. Были арестованы вещи, и он не смог их забрать. Они остались в Третьем Рейхе. Его работы не вывешивали, считали их гадостью и дегенеративным искусством. И поместили в запасники. И все думали, что вещи пропали или их сожгли. Они же книги в костер бросали. А что там за книги были, кто-нибудь следил? Это же была просто символическая акция — они туда кидали тиражные книги. Но книги существуют в нескольких экземплярах, а картина-то в одном. Они грабили евреев, а те коллекционерами были необыкновенными. И, как вы думаете, что немцы сделали с Малевичем? Они во время войны продали его работы на тайных международных аукционах за очень большие деньги. Голландцам, французам. Когда сейчас показывают то, что висит — это вульгарные копии, не имеющие ничего общего с Малевичем. Даже размер другой.

Студенты: Но ведь есть еще варианты «Черного квадрата».

Волкова: Есть. Еще четыре и их делал сам Малевич, но ни в одной из этих копий он не смог повторить квадрат 13-го года.

Студенты: А, где он находится?

Волкова: В запасниках Третьяковки. Но его никогда не покажут, потому что от времени он стал очень хрупким. Я его видела. Его берегут так же, как Рублева и Джоконду. Есть такие картины, которые держатся в специальных запасниках, при специальных температурах. Но об этом позже. На сегодня все. (Аплодисменты).

Волкова: Сил никаких, настроения никакого, кокетство на нуле, драйва нет, лекции читать неохота. Удовлетворения от отражения в таинственном стекле ни малейшего, поэтому я понимаю, какой сниженный градус состояния аудитории, так как это находит живой отклик в моем недомогании. Так. В прошлый раз мы остановились на гильдейском портрете.

В амстердамском музее, под этот вид портрета отдан целый большой зал. Гильдейский портрет писали две категории художников. Если кто-то отсутствовал в прошлый раз, то специально для них я повторю: гильдейский портрет представляет из себя коллективный портрет единомышленников. Вот есть такие современные фотографии, они особенно были приняты в СССР, когда одновременно снимали большое количество людей, принимавших участие на профсоюзном собрании, партийном съезде или еще каком-то мероприятии. Они не обязательно все стояли. Кто-то сидел или даже лежал на полу. Это было целое направление портрета коллектива на память.

Всегда в социо-коммунальном сознании была и существует потребность к запечатлению некоего единства. Тоже самое представляют собой и школьные фото на память всем классом. Впервые потребность человека или человеческой памяти в запечатлении себя вне семьи, в социо-коммунальном равенстве, появилась в начале 16 века, которая позже переросла в традицию встречаться спустя 10, 20 или более лет. И часто можно было увидеть группу далеко не молодых людей, собиравшихся под собственным гильдейским портретом и вспоминающих о былых днях.

Я читала необыкновенно интересный документ, в котором было описание такого гильдейского собрания. Хочу сказать, что голландских писателей читать не возможно, ну не одарил их Господь умением писать книги. Он дал им идею собраний, куда идея писательства не входила так же, как не входило понимание экстраординарности Рембрандта. У них крайне важно было собираться каким-либо цехом и вспоминать. Со временем эти воспоминания обрастали легендами и спустя несколько десятилетий никто уже не мог понять, о чем говорят собравшиеся. И вот читала я недавно такую редкую и скучную до бесконечности книгу Ван де Римена, как собирались эти гильдийцы и вспоминали лихую молодость. Сначала о чем-то вспоминал один из них, а спустя лет десять об этом же самом вспоминал другой. Но эти воспоминания обрастали какими-то фактами, что понять не мог никто. У них оптика воспоминания менялась за это время.

Это гильдейское портретирование носило разный характер. Рембрандт тоже занимался такими портретами. Вспомните его «Ночной дозор».

Но у него есть и другие гильдейские портреты. Например, гильдии врачей. Ему заказали портреты две гильдии: анатомия доктора Тульпа и анатомия доктора Деймана.

Урок анатомии доктора Деймана

Анатомия доктора Тульпа

Это были знаменитые хирурги, со своей хирургической школой и эти картины носили не только патриотическое возвышенное направление, но и рекламное. Клиника доктора Y вырежет больные органы. У Рембрандта в обоих случаях она очень противная. Как в фильме у Сокурова Фауст возится в кишках трупа, так и на одной из картин Рембрандта врач поднимает на зажиме кишки, с них кровь течет, а тот полон восторга. В 17 веке в европейском гуманитарном сознании наступает некий новый этап. Именно в 17 веке, а не в 16 и ни в 14.

С одной стороны новый этап высокого класса, а с другой трагический и пагубный настолько, что только сейчас мы начали отходить от этого процесса разделения по видам и жанрам. В Голландии это разделение происходило на уровне изобразительного искусства. Поскольку Голландия протестантская страна, она выдвинула идею «не религиозного заказа искусства» — такую идею светского искусства и, во-вторых, искусства специально поделенного на виды и жанры, связанного очень глубоко с их социальным пафосом. Это и чистота их домов, мебели, одежды; это и музицирование, и натюрморты, и пейзажи. Все! Во-первых, у них на картинках никогда не бывает ночи. Ну, может один или два пейзажа найдем, но это значит совсем плохой был художник или человек, который повесил у себя в доме такое безобразие. У них не бывает ливней, а так освежающий природу дождик. Если изображают заболевшего ребенка, то его болезнь не болезнь, а так легкое недомогание. Если рана, то небольшая. В Голландии дети не умирают от болезней, они просто приболевали. Температура только 37.0 — это максимум, 37.1, когда идет дождь. У нас нет болезней, ливней, мы веселы, мы бодры, мы ходим в гости, играем на музыкальных инструментах, у нас все супер! Сколько зубов нам полагается? 32? А у нас 36 и все белоснежные. И в этот момент происходит деление на виды и жанры. Мне нужен вот такой натюрморт, чтобы с селедочкой и пивом за 3 гульдена. Я прихожу и мне на эту сумму нарисовали такое, как и на 100. А если за 100, то не лучше и не хуже.

Мы говорим, что он художник 20 века, передовой, но работает в классической манере. А что это такое? Что за классическая манера? А это натюрморт, портрет и пейзаж. Все! У голландцев же все верх ногами. Вон, русские сезаннисты, давшие России живопись, все работали в классической манере. Откуда это? От этих. Именно в 17 веке великий теоретик, а вы запомните, что в Голландии все практики, а теоретики и мыслители живут во Франции. Так вот, величайший теоретик, носитель европейского сознания Буало, провозвестник нового классицизма, занимался этим вопросом академичнее. У него в эту классификацию попала и литература, и театр. Он говорил: «Это трагедия, а это комедия, а это театр буффало». Для нас большое значение будет иметь век просвещения. В университетах уже читают предмет, который называется философия. Ушла великая тайна, ушла алхимия, исчезли таинственные розенкрейцеры, исчезла теология. Наступил скучный век — век познаний. Но не в 18 веке, как это принято считать. В 18 веке была создана энциклопедия, а век познаний начинается в 17 веке и в Голландии, и во Франции. Только встает вопрос, а с какой стати век познания наступает во Франции? А с такой, что в это время там живет единственный гениальнейший политик и лучшая голова Франции герцог Орман Ришелье. И несмотря на ту жестокую, религиозную войну, что шла в борьбе за власть, они не думали сколько останется французов. Они же пригласили швейцарских наемников. Это такая прелесть! Швейцарцам французов не было жалко. Они же сами без рода и без племени. Это были бандиты. Вонючие, грязные, злобные. С ними потом не знали, что делать. Двери гугенотов давно были помечены. Это все, что нужно было этим ребятам. Одичавшая банда. А крест видят все! Современная Франция родилась из варфоломеевской ночи. До нее национальной идеи не было. Ни государственной, ни культурной. И, когда наступил ноль — из этого пепелища и хаоса, благодаря гению Ришелье, родилась национальна идея Франции — классицизм. Все французские города начали строить, как театр классицизма. А что значит классицизм? Он означает упорядоченность. А идея Голландии? А она родилась из пепла клааса. Это все родилось в одно и то же время, из одного материала, пока нация не дошла до того, что ее практически не стало. И появился Феникс, возрождающийся из пепла.

Дюма, он был кто? Поздним романтиком. Ему нужны были мушкетеры. А кто эти мушкетеры были на самом деле? Это же не армия. Им делать было нечего. У этих мушкетеров даже имен не было. У них были собачьи клички. Куда не придут все ломают, крушат, дерутся. Ребята гуляют. А Ришелье создает регулярную армию, как наш Петр I создавал против стрельцов. Он создает государство, как упорядочность.

А вы знаете, что такое карусель? И почему французы ее так любят? Карусель придумал Ришелье, потому что это идея централизации. Стержень, в центре солнце, а все остальные вокруг него крутятся. Так вот, две страны и в подкладке у обеих пепел памяти. Наполеоновские оборванцы стали графьями и князьями, дворцов нахапали, интерьеров. И им все было мало. Посмотрите на того же Марата. Это же катастрофа! Две стороны 17 века артикулировали новую идею культуры, которую французы назвали «классицизм». И Ришелье ввел понятие «должествование». Умри, но ты должен! Все шло в эту топку. А мы все равно любим Дюма и его мушкетеров. Но, если бы не эти оборванцы с собачьими кличками, история Франции пошла бы по другому сценарию. Дюма многое взял из жизни. А в реальности? У этих кровь бурлит, силы девать некуда, в отличие от регулярной армии. Конечно, они подвески привезли этот развратной тетке — им все было пофигу. А представляете, что было бы, если бы они их не доставили? Что бы сделал Ришелье с этой теткой? Он бы ее заменил на другую. Тогда бы не было Людовика XIV. На этом примере ясно видно, как от микроскопических частиц зависит большая история. В данном случае, благодаря этим оборванцам, Франция осталась Францией.

Один мой друг, которого я очень люблю и называю «мой друг» — 6-ой герцог Ларош Фуко, который оставил после себя прекрасные мемуары и переписку, много писал о тех днях во Франции. Он все прекрасно описал в своих мемуарах, которые я всем рекомендую. Они считаются замечательными, так же, как и наставления собственному сыну. Он был такой интересный, что я с ним беседую, и он мне более внятен, чем мои соседи по лестничной клетке.

Но вернемся к нашей теме. Два различных государства создают в 17 веке очень серьезный новый прецедент сознания, новое мышление и новое отношение к искусству. Красивые, безупречные, здорово сделанные вещи. Хочешь это? Плати 3 гульдена, хочешь то — плати 100. Композиция обязательно подчинена рекламе. Никогда ни один предмет не закроет другой, потому что каждый предмет продается.

Но случилось так, что на свет появился такой парень, который не слушался. Все так делали, а он иначе, как будто из другой эпохи. Ну, как Спиноза. Когда Спинозе говорили: иди, почитай лекции. Мы тебе такое право даем. Такая честь, — тот ни в какую. А я не буду. А что ты будешь делать? Линзы, микроскопы. Знал бы он, сколько после его смерти эти линзы будут стоить. Там знаменитый был процесс, кому они принадлежат.

Так что попадались отдельные антисистемщики. Но Рембрандта никто не смог переплюнуть. Я очень люблю один его автопортрет и называю его «человек на все времена». Он стоит в такой рабочей робе, заложив руки за широки пояс, в лопухе вместо шляпы и пристально смотрит на нас. А мы медленно идем мимо, и он нас изучает. На все времена. Контакт со временем и в этом его секрет.

По общей версии он принадлежал к компании голландских караваджистов, у которых было принято помещать источник света внутрь картины. У Тербрюггена есть картина «Иосиф Плотник», где стоит пожилой человек, у него такие морщины, борода, строганка, доски. А рядом мальчик держит на палочке свечку. Такое прелестное дитя Иисус.

Иосиф Плотник

А дальше происходит непонятное. У караваджистов была такая особенность. Школе Хонтхорста и Тербрюггена позволялось изображать библейские сюжеты. Почему? А потому, что протестант — не протестант, а Библию читает и там должно быть изображение библейского сюжета. Но для них библейский сюжет всегда носил жанрово-бытовой характер. Для них главное рубанок, а не то, что сын помогает отцу.

Итак, Рембрандт — сын мельника, приезжает в Амстердам и поступает в школу Ластмана. Это были классы, в которых великолепно готовили людей для цеховой работы. Вместе с ним в этой школе учится изящный, бездарный, лишенный всякой энергетики юноша, которого звали Клаус фон Эленбок — наследник самого большого состояния в Голландии. Его семье принадлежали банки — они были банкирами. Кроме того, у них было около 70 процентов акций от всей колониальной торговли. Его отец был бургомистром и у него было двое детей. У Клауса была сестра — любимица семьи, избалованная в достаточной степени. И этот самый парень имел глупость пригласить в гости Рембрандта. С этого момента началось разрушение этой семьи. Привел, так сказать, на свою голову. Через какое-то время девочка говорит: «Хочу за него замуж!» У папаши инфаркт, а та все свое: «Замуж! Люблю!» Папаша говорит: «Не положено тебе любить, ты наследница, как и твой брат». А девочка была жуткой истеричкой. И им каким-то образом пришлось согласиться. Я не очень вникала каким образом она их вынудила на этот брак, но они дали свое согласие. Эта история загадочна и до сих пор никому не понятен этот брак первой наследницы Голландии с сыном мельника. Разумеется, она дала ему мастерскую, чтобы он писал и даже поначалу никто не обращал на него внимание, потому что он очень хотел вписаться в цех и вел себя прилично.

Это его ранние портреты Саския. Особенно я хотела бы обратить ваше внимание на один из ее портретов «Саския и Флора», где Саския, как считают исследователи беременна. Она изображена в виде мифологического существа — Царицы Флоры.

Саския и Флора — Рембрандт

Что интересно: он старается писать ее в стиле молодых голландцев. Очень подробно написано ее одеяние. Она, повернув к нам голову, стоит в каком-то странном восточном одеянии, у нее на голове венок, много всяких цветов. Правда, у нее отекшее лицо с маленькими заплывшими глазками. Лицо голландской бюргерши. Очень богатой, но не милой. Что интересно, я придаю этому портрету большое значение. В отличие от служанки, которую он всегда пишет так, как та есть, свою жену он никогда не пишет в собственном виде. Он всегда пишет ее в разных образах, одевая в странные одежды. Ею он не любуется.

Хендрикье у окна

У меня в жизни случилась очень тяжелая болезнь. И я попала к врачу, о котором могу читать лекции. Он был гениальный врач и вылечил меня от того, от чего люди не вылечиваются никогда. Исаак Григорьевич любил поговорить об искусстве. Он был влюблен в Вивьен Ли и поэтому самое приятное для него было разговаривать о ней. Я понимала его слабость и всячески режиссировала любовными экстазами. Но кроме этого, он потрясающе рисовал и делал копии со многих известных картин. И как-то, он мне сказал:

— Слушайте, Паола, вы мне расскажите, что с вашим Рембрандтом? Почему его считают гениальным художником? Я на него смотреть не могу. Он не любил человека. Вы посмотрите на его женщин — они же все больные. Вы поверьте мне. Я хороший диагност (смех) и могу сказать, у кого что болит. А вот кого я люблю, так это Ренуара. Вы посмотрите какие у него здоровые тетки — румяные, красивые, есть за что потрогать. И приятность от этого большая. А вот смотришь на это и грустишь. Объясните мне.

А у него жена была Вера Полонская, она у нас в Университете читала античную литературу. Зверь, а не женщина. Ее боялись все. Существовала целая методика, как умудриться проскочить мимо нее. Она к нему не пускала и говорила: «Изи, тебе надо отдыхать». А он говорит: «Были мы с Верой Петровной в Эрмитаже. Даже, когда она была очень молодой, у нее же совершенно больное лицо. Она была нехороша собой и больна». Это он о Саския.

Саския родила мужу сына и очень рано умерла. Они прожили недолго. Но вела она себя, наверное, правильно. У этого человека была мания, страсть. И этой страстью был амстердамский рынок, и он ходил по нему целыми днями и много чего скупал. Всякие удивительные вещи. Ткани, карты, древние восточные драгоценности, мебель и старые-старые книги. Он по-голландски читать не умел, но сидел, закрыв глаза, и гладил книги на чужих языках, как будто их читал.

Вся наша литература очень любит слово «нищий». Если гениальный человек и к тому же нищий, то значит цены ему нет. А к Рембрандту это слово просто приклеилось, хотя он был очень богатым. Он получил огромное наследство от Саския. Есть книга — третий том пятитомника «Мастера искусства об искусстве», где собраны архивные документы о всех художниках западного мира. Там приведена опись того имущества, которое принадлежало художнику Рембрандту. В этом документе описан дворец, в котором он жил. У него была одна из лучших коллекций античности в Европе, коллекция еврейских раритетов, древние рукописи, китайские гравюры. Я уже не говорю обо всем остальном. И он прожил в этом доме практически всю жизнь. А почему он из него ушел и когда, я расскажу позже.

Мы не знаем какими личностями были голландские художники, потому что, когда речь заходит о Рембрандте, то речь идет как раз о личности. Потому что благодаря своей необычной личности он стал художником, которого не любят голландцы. Вот есть школа хорошо обученных цеховиков, но он не вписывается в нее, потому что его личность влекла за собой определенные поступки. И, разумеется, эти поступки были глубоко не симпатичны всем окружающим. «Саския и Флора» очень раннее произведение Рембрандта, которое находятся в Эрмитаже. Он был единственным художником, который до такой степени был погружен в библейские сюжеты с очень заостренной темой человеческого страдания и сострадания, мученичества, глубинных анализов по отношению к этим сюжетам. Его картина «Авраам и Исаак» написана тогда же, когда и «Саския в шляпке».

Саския в шляпке

Когда вы подходите к «Саския», то видите, что она такая несколько карнавальная, хотя видно, что женщина чем-то, явно, недовольна. А, когда вы подходите к этой, то тут совершенно призрачная вещь. В ней нет плотности, объема. Она из какой-то другой реальности и вас поражает масса света, которая заполняет все пространство картины. И три фигуры Исаак, Авраам и ангел.

Жертвоприношение Исаака

Тело Исаака все светиться. Он агнец заклания, он невинная жертва. Вот этот мощный старик, скрутив ему руки, положил его на камень и своей огромной ручищей давит на лицо — безжалостно, беспощадно. И в тот момент, когда он был готов его зарезать, появляется ангел божий и хватает его за руку. И Авраам не понимает, кто его остановил. Не понятно, видит ли он ангела или нет. Он не знает, что случилось. А мы знаем. Господь испытывает этого человека. И что важно для воспаленного ума и сердца этого фанатика, так это голос Творца, который он слышит.

У Рембрандта был единственный сын Титус, которого он боготворил. Имеется огромное количество его портретов.

Титус

Когда Саския, родив ребенка, стала умирать, она оставила завещание о том, что ее наследником остается только сын и больше никто. Другого наследника не было, и Рембрандт стал опекуном собственного ребенка. Но Саския и здесь внесла свои коррективы. По ее завещанию, если муж решит жениться еще раз, то он полностью лишается опекунства. Поэтому Рембрандт больше никогда так и не женился. Она оставила сына в залог. Какая была ревнивая женщина.

Но, она знала, что без базара муж жить не сможет, как и без красок, и холста. И она распорядилась, чтобы он получал проценты от всех ее денег, которых прибыло после смерти брата. И это была ощутимая сумма. До совершеннолетия сына он тратил эти деньги. Вы знаете, его сын очень рано умер. Видимо болел тем же, что и его мать, и дядя, но жизнь этого мальчика была отдана отцу, которого он любил. И, когда мальчик достиг возраста наследования, то очень успешно женившись, тут же все деньги вложил в отца. Все его внимание было направлено на него. Только благодаря сыну, Рембрандт открыл офортную мастерскую и завел антикварную торговлю. Офортистов очень мало и, когда Рубенс узнал о его мастерской, то тут же подписался на все офорты Рембрандта. Сейчас все офорты художника находятся в Бельгии.

Даная. Фантастическая работа мастера.

Даная

Я видела ее еще до того, как этот шедевр облили кислотой. Вы подходите к работе и понимаете, что источником света является она сама, а не свеча или что-то другое. Свет находится внутри нее. Она источает этот золотой свет, протягивая руку к своему возлюбленному, который обладает ей не физически. Он проникает в нее, как свет и она рожает ему героя Персея.

Русский художник Александр Иванов написал вещи, равных которым в русском искусстве нет, если только работы Врубеля. У него есть замечательная вещь. Стоит Дева Мария, нежнейшая, в недоумении разводит руками, а рядом стоит Архангел Гавриил, материализовавшийся в свет. И он направляет на нее этот свет, сгустком которого он явился.

Он проникает в нее и от нее начинает исходить сияние. В этой картине показывается непорочное зачатие. Проникновение внутрь, чего-то животворящего.

Но Иванов русский художник, воспитанный на наших традициях, а Рембрандт протестант и сын мельника. Но и у одного, и у второго написан один и тот же эффект. Когда существует некая энергия невероятной мощи, которая объективно существуя входит и творит. Называйте это божественным светом, как хотите. Как это можно написать? А как Рембрандт рисует все, что его окружает. Я не могу вам передать, как написана скатерть. Тяжелое шитье, туфли все в драгоценных камнях, дорогое ложе, браслет изумительной красоты, коралловые банты зажигаются каплями, драгоценности в косе. И все это ничто по сравнению с этим таинственным мистическим главным актом творящемся на ваших глазах. А ты, попробуй, напиши! И тут я помяну своего покойного доктора за открытие Рембрандта, когда тот делал копии с его картин. Он делал копию дрезденской «Саския на коленях» и показал мне палитру.

Саския на коленях

Он восстановил палитру Рембрандта! Он тогда сказал: «Паола, он краски на палитре не смешивал никогда». У моего врача была огромная палитра, куда были вставлены такие сосуды-чашечки и в них находились очень густые живописные смолы. И он брал эти смолы и писал все эти украшения, а потом покрывал их, пока те не успевали засохнуть. И только поэтому они горят и смотрятся как живые. Он создал эту технику и больше я ее ни у кого не видела.

Вот Хлебникову надо было что-то сказать, и он изобрел язык. Пушкин изобрел, и художник также изобретает язык, на котором хочет говорит. И весь мир так делает. Дело это сложное, но самое главное это язык.

Избранники несчастные люди, они могут быть не готовы к этому, а приходится. Я должна сказать такую вещь, вернее предположение, связанное с тем, что он, будучи сыном мельника, собирал потрясающие коллекции. Почему он писал всех этих людей? Почему ушел жить в еврейское гетто, где и умер? Он номер выкинул под конец жизни еще тот. Когда умер Титус, ему стало просто наплевать на жизнь. Он любил сына и женщину — служанку и воспитательницу своего мальчика. Считается, что у него была еще дочь, которая воспитывалась в деревне. Но сын умер, умерла и возлюбленная. И тогда он продал все, что у него было. Как раз в то время, когда он продавал свой дворец и была составлена та самая опись. Люди не понимали, зачем он это делает, а ему было все равно, что о нем думают. Он был идеально свободным человеком. А быть свободным иногда получается, а иногда и нет.

А вот что он был за личностью? Что за странное искусство, цепь событий его жизни. То, что я вам расскажу не является канонической версией. Он был похож на голландского художника? Нет. А в чем он виноват? Что он мог сделать со своей волей? А ему ничего больше не надо было, только хлеб и вода. Почему он писал так много автопортретов? У искусствоведов только одно объяснение — денег не было, нечем было рассчитываться с натурщиками. Нет, ему было чем расплатиться. Очень часто на этих портретах мы его вовсе не узнаем. А какой в Амстердаме висит его портрет! В бело-золотом тюрбане.

Автопортрет

Глаза оторвать невозможно. Я скажу вам еще одну вещь. Вы знаете, что у Канта была одна физиологическая особенность? Темечко у него было не заросшим. Всю его жизнь. А темечко создает контакт с наносферой. Меня недавно напугали, сказав, что у детей сейчас быстро зарастает темечко. Когда вы читаете книги, всюду идет один и тот же текст: он был великим мастером светотени, чего бы не делал: писал ли картины или офорты.

Так вот. Никаким мастером светотени он не был. Когда смотришь его вещи, то создается совсем другое впечатление. Недаром он изобрел эту странную технику. Вы смотрите на него, а он темный. У него все вещи темные. Они, как правило, погружены в темноту и, вдруг, начинается в каком-то месте проступать свет. И этот свет заливает ту или иную часть поверхности картины. Никогда нельзя назвать его мастером светотени. Это свет, проступающий через тень и заполняющий собой все. Это совершенно противоположная идея. Никак у Караваджо. Это свет, проступающий сквозь, что-то темное. Уж на что голландцы поиздевались над «Ночным дозором» при реставрации, но у них не получилось убрать то, что он сделал. Он был человеком уникальным с кармическим проясненным сознанием. Это один раз бывает, не больше. Он помнит себя идущим сквозь тьму веков. Он жил где-то там — на Востоке, просто жизнь в Голландии стало его осознанным решением.

И, именно поэтому, он так любил восточные одеяния, украшения и книги. Для него жизнь в еврейском гетто была ближе, чем у себя во дворце. Гетто стало единственным местом, имеющим связь с его настоящей родиной, которую он помнил своим сознанием. Я по-другому объяснить не могу, хоть режьте. И никто не может. В его вещах отсутствует точное время в костюмах. У него в костюмах, которые он пишет, смешаны времена и все на это обращали внимание неоднократно. И ты не знаешь, какое время он писал.

Это личность с расширенным сознанием, одаренный идеальным искусством. Он родился в 17 веке, живописцем, в том месте, где не было музыки, архитектуры, поэзии. И он взорвал все, что его окружало. И это уникально. У Шагала папаша селедкой торговал, а тот произвел выброс в мировое пространство. И Рембрандт встряхнул мировое пространство, создав свой язык. Творец вдохнул в него эту способность и родилась целая Вселенная, которой было суждено создавать другие миры. Время проходит сквозь него, и нам все равно какой век стоит на дворе. Мы ничего не знаем. И мы многое не помним. (Аплодисменты).

Волкова: Так. Хорошо. Я хочу вернуться назад и повторить еще раз то, о чем мы на протяжении нескольких занятий говорили относительно голландской живописи. Я очень подробно рассказывала вам об удивительной новации голландского искусства 17 века и хочу возвратиться к тому высокому и важному понятию идеи, как первичность наносферы. Не идеологии, а идеи. Я снова хочу сказать вам о том, что сознание определяет бытие. Курица или яйцо. Что означает «Эврика»? Что значит «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Это первичное. Это озарение, зародыш, капсула, наполненная содержанием. Чтобы у гения была идея, ему не обязательно иметь маму с папой. Вот откуда у Хлебникова идеи? От него самого.

Позвольте, я предложу вам свой бред, как версию, которая для меня достаточно убедительна, потому что голландская культура имеет прецедент великих предшественников нидерландской любви и обожания предметного мира, когда важна любая жемчужина или вышивка. Это были великие мастера, но между ними огромная разница. И что делали их последователи с 17-го века? Вся тайна заключалось в том, что их искусство было мистико-символическим. Если висит изумительно сделанная люстра с одной свечой, то это свадебный ритуал. А обувь! Целый символический язык. И он наполнял жизнь человека не случайностью, а глубочайшим смыслом, сообщал великую бережность и осторожность по отношению к окружающей жизни. У них все это было религиозно-мистико осознанно. Они все выросли из интересного момента — из поздней готики.

Когда я училась, то можно сказать знала о многих художниках, но вот о Сомове — ничего. Такого художника просто не существовало. Почему? А потому что юноши уже пели другие песни, а женщины носили другие платья, и задача искусства состояла в том, чтобы показать, чем живет страна сегодня. А что там было 20 лет назад?.. Меняется все. И с голландцами так же. Они уже не были католическими художниками, они примкнули к протестантизму. Изменилась роль искусства. Когда моя дочь, а ей тогда было лет шесть, прочитала Тома Сойера, она сказала: «Мне очень не нравится Том Сойер» и все про него рассказала, какой он хитрый, ушлый и жадный, а Фин ей очень понравился и, глядя на меня с отцом, добавила: «Я выйду за него замуж, а если не получится, то за индейца Джо», чем очень нас расстроила (смех). Уже тогда понимая своей маленькой головкой, что будет сопротивление родителей по поводу индейца, она упрямо пробурчала: «Все равно выйду, что бы мне не говорили». Вот у голландцев было искусство для взрослых Сойеров. Это было искусство, воспевающее обычные житейские ценности. Они были потрясающими мастерами. Натюрморт с ежевичным пирогом. Около него можно простаивать часами.

Они показывали на своих картинах мир, переполненный всем, что принадлежит непосредственно тебе, а не кому-то далеко от того места. И этот пирог должен принадлежать тебе. И часы, чей звук можно послушать, тоже принадлежит тебе. Они пишут эти вещи. Но это не только мир потребления, это блистательные композиции. При этом ни один предмет не должен закрывать другой. Все должно быть, как на витрине. Один предмет продает другой. Витринное искусство. Вот я куплю себе такой красивый и богатый натюрморт, правда, я еще так не живу, но через девять лет я буду так жить! Это очень высокие эстетические нормы жизни. Такой жизненный аппетит. И я говорила вам в прошлый раз, чтобы вы запомнили — в этом есть патетика спокойной обывательской жизни, даже, когда портреты носят натюрмортный характер. Забудьте войну, революцию, голод, весь этот кошмар, этот пепел, давайте жить нормально, чтобы улицы, полы и одежда были чистыми. И жизнь они описывают многогранно, именно так, как хотели бы жить сами: девушки вышивают или читают, продают молоко, мамочки купают детей. Все очень жизненное.

У них нет дождя в картинах. Был у них там один художник, просто негодяй какой-то — писал плохую погоду и кладбища. А в остальном красота такая, что нет сил, хотя тоска берет. Эта культура была ремесленная, требующая больших навыков, ясности и четкости.

Религиозное изображение в протестантской культуре уникально. В храмах находится не иконы, а гербы тех богатеев, которые жертвуют деньги. Церковь не имеет церковного заказа на картины и в умах царит ясность. Зато есть маленькие красивые картины, заказанные простыми гражданами Голландии.

В Амстердаме, в музее, висит портрет: парень лет 12–13, перекормленный, как поросенок, наследник какого-то состояния. На нем атласный камзол, плащ такой богатый, подбородочек валиком, лапы толстые и держит у груди лайковые перчатки, то ли не налезают, то ли носить не умеет и пузо вперед. Видно, как его любят. Самое замечательное в том, что такое мог заказать любой, вопрос был только в деньгах. Конечно на 10 гульденов вы такой портрет заказать не сможете.

Питер де Хох всегда писал интерьеры. Лондонцы в Национальной галерее из его картин про интерьер выстроили настоящий голландский дом. Вы подходите к окошкам и смотрите. И такое впечатление, что вы живете в этом доме. Целый голландский мир. И принцип такой же: ни один предмет не должен мешать другому. Каждый при наличии денег мог позволить себе иметь своего Питера.

Питер де Хох

Питер де Хох

Питер де Хох

Кстати, у нас в России самая большая коллекция голландских художников в мире. Помните, почему? Благодаря Петру I. Он мечтал при своей жизни увидеть Россию такой же, как Голландия. Ему этот вирус ввели в Лефортовой слободе. Чтобы пол был в плиточке чистый, детки в передниках, умывались каждый день, булочки пекли. Он не переносил духоты, щек, намазанных свеклой, он от этого сознание терял. А Голландию он обожал, тем более, что учился там корабельному делу. Голландия была его утопической социальной моделью. Социальными утопистами в России всегда были правители, а не интеллигенция. У них была масса идей. Всю страну сделать христианской. Бороды сбрить. Если не завтра, то через месяц. Он хотел со своей утопией перепрыгнуть из России русской в Россию голландскую и сломать русское сознание. Проснуться утром и — ура! — мы живем в Голландии. Эксперимент. В России не бывает эволюции, она двигается благодаря дискретным толчкам. Отсюда неизжитое допетровское языческое начало.

Но я отвлеклась. В Голландии художники были цеховиками, которые просто гениально много трудились. Мастера были необыкновенные, большие. Смотреть их работы нескончаемое удовольствие.

Одна их картина «Селедка с пивом» чего стоит!

Селедка с пивом

Еще и гимн есть посвященный селедке. Так и хочется соединиться с этим прекрасным миром. Великий Лотман Юрий Михайлович говорил: «Любая структуральная культура имеет издержки». Русский классицизм, русский классический роман имеет величайшую издержку — антирусский классический роман и имя ему Достоевский. И голландская культура имеет свою издержку — Рембрандт. Я всегда говорила и повторяю — он не был любим при жизни и прочно остается нелюбимым до сих пор. Голландия просто знает ему цену, но сердца голландцев ему не принадлежат. Они принадлежат художникам, воспевающим покой.

Скажите, вот когда написан этот портрет? Вы бы сказали вторая половина 19 века, когда уже потребности в изображении предметов не было. Здесь, в отличии от кукольного мира, где все вымыто, видно, что задача художника была в другом — в изображении личности человека. Это Рембрандт «Портрет неизвестной пожилой женщины». Отсюда другой язык, другая манера живописи. Откуда он взялся? Ниоткуда.

Портрет неизвестной пожилой женщины

Портрет старухи

Я в прошлый раз говорила, что в отношении Рембрандта у меня есть своя идея и я снова ее выскажу, потому что по своему рождению он был сыном мельника, а по внутреннему содержанию — ого-го! Помните сказку о «Гадком утенке»? Вот и здесь была сказка. Подбросили Голландии крапленое яйцо, но это была божественная задумка. Может и не так, но во всяком случае Рембрандт иной — он другой. Вся его жизнь — это не жизнь и не биография. Это какая-то отдельная судьба, которую художник понимал. И не просто отдельная судьба, а отдельная история. Знаете, чем отличается биография жизни от проживания? Биография — это жизнетворение, когда вы это делаете. Или житийная биография, когда происходит восхождение над биографией. Но! Есть биографии и странные. А у него было жизнетворение. Великие люди все очень странные. Меня всегда поражала жизнь Гумилева. Постоянное творение чего-то.

Ахматова как-то сказала о Бродском: «Как мне его жалко! Такой хороший мальчик, такой милый, рыженький, стихи хорошие пишет и какую биографию делают нашему рыжему». Она понимала, что говорит. Биография это жизнетворение. Но есть такие, к которым подмешивается что-то еще — божественное провидение и это не зависит ни от чего. Огромное количество людей прошляпивают свою биографию. Мы ленивые и не любопытные. И тогда возможность биографии обнуляется. Только дата рождения и смерти, как на могильном камне. Лишь отрезок существования.

Вот у него была такая история и по-другому объяснить нельзя. Это обучение в школе Ластмана, необычной и уникальной для Голландии. Они обучались в школах или мастерских художников. Позже, в середине 17 века, во Франции появилась первая мировая Академия, где обучались художники.

Если вы, когда-нибудь в жизни попадете в один из лучших музеев мира — Венский музей, посмотрите картины второй жены Рубенса. Его первая жена умерла так же рано, как и жена Рембрандта и Рубенс женился на ее дальней родственнице, простой девушке Елене Фоурман. Эта картина так и называется «Елена Фоурман в шубке».

Елена Фоурман в шубке

Когда я ее увидала, у меня был культурный шок. Он написал свою любовь. Она обнажена, но одета в шубку из русских мехов. Боже мой, во-первых, вы не представляете себе ее ноги. Размер 45 — не меньше, во-вторых, они все в подагрических косточках, пастозные коленки — описать невозможно. И хотя, она довольно молодая, но тело, как из теста — нет упругости. Но, как она ему нравится! С каким обожанием он пишет свое счастье. Это не имеет никакого отношения к коленкам, он просто ей восхищается. И пишет так, что холст просвечивается не понятно, как. И тени все голубые, перламутровые, розовые и вы видите не только нежность, но и чудо живописи. Так писал только Ренуар. У него не было темных теней. Когда он увидал Веласкиса, то сказал: «Здорово, только темно». Он поставил ему руку и помог увидеть и услышать цвет.

Эта «Шубка» шедевр живописи. К сожалению, он редко писал сам, но это был человек особый, имевший свою школу, учеников, много писавших вместо него. Он подписывал картины.

Это Рембрандт со своей Саския. Такая тайная пирушка. Посмотрите, как мы одеты. Семейная фотография на память. Занавеска красивейшая. А в свидетели он берет нас с вами, приобщая к своей жизни. Это его стиль. Он жил в немоте. Ему не с кем было поговорить, в отличие от Рубенса, который всегда был в центре событий, вел свои дела по всему миру, ездил туда-сюда. А Рембрандт человек тайны, и он живет с этой тайной и всегда смотрит на нас. У него всегда самое главное спрятано. Его идея — это идея времени. Текучего времени. Они пируют. И пируют шикарно, нарядившись вельможами, как на маскарад. Какая на нем шляпа, кудри, камзол. Какая царица сидит у него на коленях. Не случайно один наш абитуриент, когда господин Меньшов, показав эту картинку, спросил: «Кто здесь изображен?» — не моргнув глазом, ответил: «Петр I с Екатериной Великой».

Автопортрет с Саскией на коленях — Рембрандт

Почти угадал. (смех) Нащупал идею правильно, но заблудился немного. Рембрандт нам как бы говорит: «Мы еще минуту назад сидели к вам спинами. Вы просто этого не знали, видимо, смотрели на другие картины. А теперь мы повернулись к вам лицами». И он поднимает свой кубок за нас и хочет, чтобы мы присоединились к ним. Сколько поколений людей прошло мимо этой картины? А ведь он всех приветствует. Какое мистическое проживание во времени. В картине часто кто-то поворачивается, а здесь вас подключают в этот момент эмоциональности. И он говорит: «Выпейте за нас, а мы за вас». И Саския с таки недовольным лицом и он ей говорит: «Ну, улыбнись, не будь такой бякой». И она улыбается, с такой неохотой. Она просто хочет быть только с ним. Мы ей не нужны. А как он ее нарядил! Видимо во все то, что накупил на базаре. Настоящий карнавал! Или тайная пирушка? Нет, это не карнавал, это очень интимный момент. И он каждую минуту предлагает нам быть рядом. Он словно смотрит на нас через зеркало, некий портал и просто проживает сейчас эту жизнь.

Заболоцкий написал о портрете Струйской:

Ты помнишь, как из тьмы былого,

Едва одетая в атлас.

С портрета Рокотова снова,

Смотрела Струйская на нас.

Александра Струйская

Запомните. это высветленная секунда на границе двух абсолютных тайн тьмы. Тьмой былого и будущего. Это одна минута. Вдруг зажжется свет на границе двух абсолютных тайн, которые мы называем время.

Я должна сказать, что, конечно, это человек с расширенным сознанием, но не хочу, чтобы он меня писал. Мало ли, что он там увидит. Бог его знает (смех).

Искусство и деньги — это большой вопрос. Меня когда-то очень поразило, что большевики берегли картины многих именных авторов. А ведь, чтобы хранить их требуются очень большие деньги. Нужна определенная температура, недоступность и прочее. Вот и Голландия этим поражает. Хранит Рембрандта, но не любит. Почему? А он стоит дорого. Кандинский в одной из своих работ написал, что «Рембрандт был первым абстрактным живописцем». Что он имел в виду, когда употребил словосочетание «абстрактный живописец»? Одно — цвет не соответствует предмету изображения. Он абстрактен и этот цвет живет сам по себе. Он использует цвет как живопись, как средство, как язык для передачи этого вне временного, вне предметного, вне действенного состояния. (Аплодисменты).

Волкова: А где остальные? Или больше никого нет? Нет, нам надо выяснить отношения по-крупному. Вот это что? Вы скоро закончите учебу и меня больше не будет. Знаете, как вы плакать будете, что меня больше нет?

Студенты: Мы самые любящие.

Волкова: Ребята, вы ненормальные. Это вам нужно. Не мне. Я вам список подготовлю книг на всю жизнь — самых главных, которые нужны. Я вам сделаю передачу перед Новым Годом про розенкрейцеров. Это очень интересно, к тому же, поскольку я написала статью ко второму тому Пятигорского, а у него книга «Вспомнишь ли ты темного человека?» посвящена как раз им и, конечно, такую крамольную историю я не могу не прочитать. Сколько у нас осталось занятий?

Студенты: Два-три.

Волкова: Давайте честно посмотрим друг на друга. Наверняка, 29-го никто не придет, все расползутся, кто-куда. Я-то приду. Я никуда не уезжаю. Я сегодня прочитаю то, что хочу, а всякую предновогоднюю чепуху под Новый Год. Там розенкрейцеры и прочие будут. Значит, скажите, вам про Рембрандта понравилось?

Студенты: Да!

Волкова: Вот запомните, его надо смотреть так, как я вам рассказывала. Не улыбайтесь. Я не фанатичка имени меня. Был знаменитый скрипач Сколярский. Он в Одессе руководил школой, и все мировые скрипачи были его учениками. Он всегда говорил о себя так: «Это все школа имени менЕ». Она и сейчас есть, но гениев, почему-то не производит. Что я хочу сказать: вот существует художественная школа, но, иногда, в ней бывает так, что, что-то в нее затесывается. Это не обязательно, но что-то попадает. Вот так в голландскую школу попал Рембрандт. Это ведь наслаждение смотреть на их маленькие, уютные, чистые холсты, дающие информацию о стабильности, сытой, чисто-накрахмаленной жизни. Вкусная еда, изумительные предметы, даже, если это метла. Они надували бычьи пузыри, мазали их медом и подвешивали на потолок. И туда заползали мухи, а затем они его выворачивали, мыли и снова вешали. И изумительно все, прекрасно. Они создали образ своей страны и мира. Сколько он соответствовал тому, что было в реальности? Не больше и не меньше, как образы мира, созданные другими художниками, потому что художники создают оптимальный облик своего мира и, конечно, Рембрандт просто родился таким «уродом». Гении же все уроды — они другие. Лично мне такие единицы доказывают то, что мы знаем о себе совсем не то. Вот ваш Хлебников совсем не такой. Все тихо-тихо, а потом вам — раз! и Конфуций, переводящий часы мирового времени. Надо вещи называть своими именами. Когда нет таких людей жизнь сгнивает. Они не очень комфортабельны для других, лишь иногда, но они очень нужны. Иначе жизнь остановится. Конечно, жить хочется в мире картинок малых голландцев, а не в картинах Рембрандта, но что поделаешь. Что у них всех общего? Я не могу на это ответить. Думаю, что эти люди рождаются с замыслом бога о человеке. И такой замысел был всегда.

Замечательный художник, кинорежиссер Николаш Форман сделал фильм о Моцарте. Я хочу напомнить вам об этом. Он сделал фильм о двух замечательных композиторах — Моцарте и Сальери. Только Моцарт воплотил замысел бога о человеке, а Сальери недовоплотился и закончил свою жизнь в сумасшедшем доме. Моцарту было тяжело и плохо, потому что гениальные люди очень несчастны, очень трагичны, а в них вложено намного больше, что могут переварить другие. И они трещат по швам, и не могут справиться со всем этим. Моцарт музыку не сочинял, он не успевал ее записывать. И Сальери у Пушкина говорит про него:

«Как некий Херувим он несколько занес к нам песен райских».

Понимаете? И Рембрандт такой же. С расширенным сознанием, помнящий то, что нам помнить не дано. Он помнил то, где он появился в этот мир. Поэтому в его картинах много непонятных людей. Та же девчонка с петухом в «Ночном дозоре». Кто она такая? Чего бежит? Или в «Блудном сыне», кто те люди? У него свой язык для выражения и он создает новые формы. Рембрандт не мог писать на том языке, как малые голландцы и, конечно, ему важна тема человечности. Настоящей человечности, высокой. Это тема очень серьезная, она высокой гуманности и глубины.

Он пишет лица, о которых никто ничего не знал и знать не мог, а если знали и встречали, то это были нищие евреи с базара. А когда Рембрандт видел этих нищих, он вспоминал свой первый приход в мир и видел в них библейских пророков. Никакого национального или этнического отношения не было. Он был художником и видел, как художник. Это из-за Зеркалья памяти и пропамяти. Идут, идут и наступают на нас, на мгновенье. Мы на черте прошлого и будущего. Из века в век, люди живут наделенные одними страстями. Они просто меняют эпохи и одежды. Остается лишь внимание и еще одно, о чем он пишет в своем автопортрете. Он стоит в одежде, лишенной любого обозначения. Он всегда апеллирует к нам. Он стоит с лопухом на голове и смотрит на нас. У него была школа и он любил учить, но что такое ученики Рембрандта? Они такую путаницу внесли! Он же ничему не мог их научить. Приходишь в музей, а там написано Рембрандт. Ты смотришь, а это не он. Тебя разыгрывают. И музеи это тоже знают. У них великолепные специалисты. Только эти картинки стоят один рубль, а его подлинники миллионы. Сорокина как-то заявила Пиотровскому: «А вот Паола Дмитриевна сказала, что у вас…» и он тут же: «Передай ей, чтобы она на порог не появлялась!» (смех). Мы год назад смотрели с ним «Мефистофель» Сокурова и сидели рядом, и он все время на меня косился. Я говорю: «Зачем, Сорокиной такие вещи говорите? Просто мы с вами разные. Давайте, любить друг друга, у нас разные задачи в жизни: ваша молчать, моя говорить».

Что может быть более, чем услышать от Рембрандта о грехе и милосердии? Достоевский сказал: «С этим человек предстанет на Страшном Суде: со своими грехами и с большой потребностью к милосердию». Только, когда Достоевский говорил эти слова, он говорил о Сервантесе. Они были современниками.

Мы говорим: «Эпоха Возрождения — это зрелое Средневековье, готические соборы, подлинное начало розенкрейцеровского рассвета». На самом деле имеем ввиду, что это был век коллективной безымянной гениальности, потому что соборы анонимны. Они принципиально анонимны. Философски анонимны. Возрождение — это эпоха принципиальной именной индивидуальности. Почему? Потому что это пафос сильной, могучей личности, делающей творение. Поэтому они с такой радостью и резали друг другу глотки без кинжала и мало с кем общались. Это я пришел! Я могу!

17 век высшее время расцвета живописи. Не эпоха Возрождения. Но уже в 17 веке подключен еще один вид деятельности: культурно-художественная литература. Возрождение имеет имена художников и архитекторов. А 17 век выступает литературой и изобразительным искусством и имеет самые громкие имена: Веласкис, Рубенс, Рембрандт, Шекспир, Мольер, Лопе де Вега. Ничего себе литература, театр и живопись! И теперь запомните главное. 17 век — это век формирования национальных государств с национальной государственной политикой и национальным сознанием, выражающим себя в художественных школах. Эпоха Возрождения — это эпоха гуманизма во всех странах. 16 век не имеет еще национальных школ и национальной политики, а 17 век — будьте любезны. Кто в Англии сидит и делает портреты? С елизаветинского времени Голландия поднимается мощно. Россия тоже поднимается. Романовы, Алексей Михайлович, уже пахнет петровской эпохой, князь Голицын со своей идеей переворота. Такое накопление форм в России 17 веке. Какая концентрация в Москве! Испания создает национальную школу. Это начинается с 16 века, но рассвет идет с 17-го. Англичане на первом месте безусловно со своим театром и с такой потрясающей философией. Один Фома Гоббс чего стоит! Я не говорю о какой-нибудь ерунде, как Свифт. И Голландия создает свою школу. Но Рембрандт не голландская школа. Это аномалия. Человек на все времена. И внутри этого времени и гораздо больше всех стоит. Голландская школа — это малые голландцы. В 17 веке нельзя было сказать: «Государство Бельгия со своим политическим стилем». Не было такого государства. Вот Голландия была, да имела такое самосознание, что стала несчастной. Они сгнили внутри себя. Этот рыжий черт Билл — Вильгельм Оранский сделал им такую гадость! Он приучил их к чему-то и сказал: «Это очень хорошо!» И они сказали: «Да, хорошо». Я была в одном голландском доме 3 года назад. У меня мурашки по коже бегали. Я пришла в дом к одному физику — ученику моего мужа. Вошла внутрь, а там картины малых голландцев. Та же медная посуда, те же полы, та же чистота. А ведь он физик мирового класса! и занимается тем же, чем и мой покойный супруг. Сказать страшно чем, язык не поворачивается: «Не турбулентными плазмами» (смех). Мне стыдно, потому что я никогда не могла понять, что это такое, хотя мне не раз объясняли. Итак, и полы у него дома в клеточку, и вечером они с женой в карты играют, пиво пьют. Это что же такое? Это не инсценировка. Когда они выезжают куда-нибудь, то везут с собой все, что им насоветовал тот рыжий. Они сгнившие полностью! Извините за эти слова.

А Бельгия, что осталась под Испанией — это государство, которое имеет свою систему. Это еще почти колония Испании и обслуживает ее. И 17 век имеет в Бельгии свою школу живописи. Один раз в жизни у них был Питер Пауль Рубенс и его школа, и все… Все померли и и на этом все кончилось. Но в отличие от Рембрандта, Рубенс был прямо противоположным человеком и занимался много чем еще. Он обожал заниматься негласной тайной политикой и держать в руках все нити. Представьте, Генрих IV, протестант, женится на Марии Медичи, на католичке и произносит знаменитое: «Париж стоит обедни». И в этот момент Рубенс пишет картины бракосочетания, потому что внедрился туда. Когда вы входите в Лувр, там все эти картины сохранились. И среди них есть такая: ангелы с небес спускаются и держат в руках то ли зеркало, то ли картину. Генрих стоит весь такой стильный, башмак выставил вперед, лента на груди, а ангелы показывают ему такую фламандскую девку. И от ее красоты тот в обмороке.

Генрих IV получает портрет Марии Медичи

Есть еще одна изумительная картина. Мария Медичи сидит на троне и принимает поздравления, а вы смотрите и видите, что у нее тоже огромная ступня с такими больными косточками.

Мария Медичи

Рождение наследника

Она скинула обувь и одной ногой трет другую, поскольку ноги разболелись от долгого стояния. Это каким надо быть стервецом, чтобы написать такую пышную, парадную картину и прилепить в нее такую деталь! Какой надо иметь характер?! Но он таким был. Обязательно в какой-нибудь квартире яд подмешает. Толстая Мария, большая и ногу трет. Но это не он писал, писала его школа. Он сделал из живописи большую индустрию. Ему надо было много политики, много дворцов, много денег, много картин, много торговли, много детей, много женщин. Я его понимаю. Мне тоже это нравится, и он мне нравится. Человек фантастического ума. Не то, что Рембрандт — пил дешевое вино, ел черный хлеб. А у этого красавца жизнь бурлила. Он письма пишет, дела политические решает, ему кто-то в ухо Плутарха и Цезаря читает, чуть не сказала «по телефону говорит», с кем-то переговаривается. Художник замечательный, как личность — хорошо темперированный клавир, такой симфоничный человек. Чем он отличался? Отличался тем, что был очень умным и, если видел в своем ученике проблеск гения, то в школе не держал. А, если ученик был середнячок, то сиди и пиши мои картины. Вот нашим бы школам так. У него было несколько учеников, что и составляло его школу. Их, наверное, трое наберется: Ван Дайк (Дейк), Снайдерс и Бруйвер.

Вот это Ван Дайк. Он очень широко распространен в европейских коллекциях. Вняв всем советам учителя, он стал настоящим живописцем. Вот есть открыватель школы — это Рубенс, а есть блистательные ученики. И вот таким был Ван Дайк. Он был практически портретистом, а Снайдерс писал натюрморты и всякие картины. Он редко писал портреты. И говорит ему Рубенс: «Знаешь, что, есть хорошая страна, замечательная, там никогда не будет живописи. Ее там просто нет, но им она нужна. У них сейчас такая пора, а писать некому». Я немножко вульгарно рассказываю вам правду, но вы можете верить, потому что есть переписка Рубенса. И вот он говорит Ван Дайку: «Эта страна хорошо платить будет, а соскучишься по молоку и сыру — приедешь на месяц. А страна эта называется Англия». И что вы думаете. Он послушал своего учителя и поехал в Англию. И попал в точку! Приемник Якова Стюарта — Карл I Стюарт, сказал: «Конечно нужно, чтобы нас запечатлели». Это тот Карл I, которому потом башку оттяпали, а мушкетеры его спасти хотели. Помните «Мушкетеры, 20 лет спустя»?

А надо сказать, что Ван Дайк писал всех так же, как и себя любимого. А руки у него были фантастической красоты. И, когда англичане увидали их, они даже раздумывать не стали. И он им всем приделывал свои руки. Они так и стоят с его руками.

Автопортрет

Автопортрет

Ван Дайк писал только портреты, хотя, благодаря своему большому таланту и необыкновенной выучке, в школе он умел писать все: и интерьеры, и все, что цветет. Он создал английский аристократический портрет. Сам.

Рубенс ему все рассказал: как писать, что такое хороший вкус, что такое сорочки белоснежные, что такое причесанность, что такое свобода и надменность. У нас же осени не бывает. На этих портретах или бархат каскадом спадает или цветет что-нибудь красивое. Композиции однообразные. Художник не только запечатлел в первоклассных портретах английское общество 17 века. Он писал только их. Он создал английскую аристократию. Поверьте мне. Он им сказал: «Ребята, вы деревенские мужики — ни ступить, ни сказать ничего не можете». Какой он потрясающий портрет двух Стюартов сделал!

Джон и Бернар Стюарты

У них такие вырожденческие длинные бледные лица. Такие ступеньки и на них стоят два племянника: то ли Карла, то ли Якова — Джон и Бернар Стюарты. Длинные ноги в бархатных камзолах с большими воротниками и бельгийскими кружевами, со шпагами. Один так стоит, другой рукой в бедро уткнулся. Уроды полные. Они не всегда были такими и так выглядели, и вели себя по-другому. Я почти не знаю другого примера, чтобы художник, до такой степени, повлиял на стиль жизни, на нравы и на внешний стиль. Англичане в этом смысле особая публика. И пальцы у кого обкусанные, а у кого короткие. Он их одел. Они смотрелись в зеркала и говорили: «Идет!» И с тех пор стали именно такими. И он на портретах им животы подтянул, волосы уложил, руки свои холеные пририсовал и получилась английская аристократия. Он и Карла так писал.

Лошади — слабость аристократов. Многие на фоне лошадей позировали. Тетки все не красивые. Мужики злые, никакие.

Карл I

Карл I на охоте

Художники идут за тем, что дает им материал, как правило. Они выявляют личности. А этот на всех трафарет надел.

Филадельфия и Элизабет

Я читала книгу об английском родословии «Роды аристократические». Все соседи Черчиля, Байрона. Моя душа рыдала от счастья. Пол страны и все настоящие древние правильные роды, имеющие нормандские корни. Не саксов или бритов, как Черчили и Байроны. Они ведут себя правильно от 11 века. Шотландцы, конечно, раньше. Но у англичан есть еще один персонаж, который им спутал все карты. Это король Артур с его круглым столом. У англичан очень сильное кастовое сознание. И Ван Дайк помог их кастовому сознанию придать форму, как они должны теперь выглядеть. О каждом из них можно читать лекцию.

Я очень люблю эрмитажный портрет Рубенса. Я видела три или четыре его великолепные работы.

Это «Елена Фоурман с детьми» в Лувре.

Елена Фоурман с детьми

«Персей и Андромеда» в Эрмитаже.

Персей и Андромеда

«Камеристка инфанты Изабеллы».

И, конечно, мюнхенская работа «Похищение дочерей Левкиппа».

Рубенс редкий художник, так как кисть в руки брал редко. За него писали ученики, а он подписывался под этими работами. Потому что все эти фальшаки имеют подлинную подпись. Циником был изумительным, а им быть не легко. Многие хотят, но не получается и тогда они становятся хамами. Путают хамство с цинизмом, а он был изумительно воспитанным, гениальным человеком, который всю жизнь занимался шпионажем, мировой политикой и гениально писал портрет возлюбленной королевы с ногами, почесывающих друг друга. (смех) Рембрандт все всерьез и всерьез, а этот, как положено. Он был просто замечательным: всего хотел, все было мало, но мог все себе позволить. Но когда он рисовал сам, это было видно. Его манера отличается трепетной чувственностью. Он был человеком очень чувственно пишущим. Он написал девушку, которая была камеристкой. Многие, правда, говорят, что это Елена Фоурман, но я так не думаю. Елена была совсем с фермы. Этот портрет нужно смотреть близко и смотреть обязательно. Он находится в Эрмитаже. Там есть десяток картин, которые надо смотреть. Обязательно. Когда вы подходите близко, то видите холст. Он написан жидко-жидко. Он любил писать на грубом холсте. И писал маслом и современной палитрой, чтобы фактура холста была видна. Тогда в его понятии, речь шла о живописи. Изумительно написанная, утонченная. У нее совершенно медовые глаза. Не рыжие, не желтые, а прозрачные медовые глаза, рыженькие бровки, волосы и фантастически написанный размазанный рот. Когда вы подходите, вы говорите: «Ой!». Так Ренуар писал в своих ранних вещах. Поверьте, это важное сопоставление. Рубенс любит женскую природу и ее женственную прелесть. Он был такой замечательный художник. Как официально называют Рубенса в литературе? Рубенс является абсолютным выразителем стиля барокко в 17 веке. Да. Барокко — это Рубенс и его школа.

А посмотрите «Похищение». Такие здоровые загорелые мужики по барышне себе выбрали, на лошадей их и поскакали. А барышни-то не хотят, что позволяет одной спину выгнуть, второй еще странную позу принять, то есть создать сложный силуэт. Какие у них тела, со складками. Ну, ему нравились такие. Изумительная композиция! То, что написана Рубенсом это всегда блистательно, мощно и легко. И посмотрите какой Рубенс смешной. Вернее, как он шутит. Вроде бы похищение, такая трагедия, а там Амур цепляется за лошадь с одной стороны. Видите, как он вцепился? А как лошади написаны, все в квадрат вписано и женские тела с этими распущенными золотыми волосами. Сила и слабость. Конечно, он был художником барокко. Мы с вами о барокко еще немного поговорим, но 17 век является родоначальником барокко, а 18 век и есть этот стиль. Он был создателем абсолютно разных и новых сценариев. Например, именно он создает такой чувственный образ переизбыточности и распущенности. И этот жанр, который он нашел, получил большое распространение и название «вакханалия». Видали? Эти все про дом, про честь у него под боком? А кто болтает? Кому не нравится он сам. Они носятся со своим классицизмом. А он говорит: «Гуляем! Пусть они там говорят. А у нас на улице праздник». И создал жанр вакханалии: пьяниц, людей, одурманенных зельем. Его ученик Йорданс написал несколько картин «Сатир в гостях у крестьян». Сидит Сатир с козлиными ногами и тех, кто похлебку лопает, жизни учит. Людей из них делает.

Сатир в гостях у крестьян

Они имеют большой мифологический сюжет.

У него во всех композициях Ян и Инь — мужское и женское начало на фоне цветущего. У нас всегда свет. И это замечательная аллегория. Античность никуда и никогда не уходила. Она всегда на поверхности и имеет свой комментарий. Один из комментариев — 17 век. Античность комментирует очень активно, но новый комментарий делает миф аллегорией. Миф теряет свою смысловую философскую сердцевину и обретает аллегорический образ. Он создает союз земли и воды.

17 век — это эпоха формирования национального сознания и в России, и в Западной Европе, и в Англии. Просто они идут разными путями, беря начало в конце 16 века. То есть тесто заквашивалось во второй половине 16-го века, а испеклось в 17-ом. Но для нас особенно интересно в этом отношении Франция. И вот почему. Потому что этот процесс формирования национального сознания Франции и французов. А процесс обретения формы и ритуала во Франции оказался таким полным и устойчивым, что продолжает сохраняться и сейчас, представляя собой антибиотик, предохраняющий эту страну от распада. И, если идея в Голландии носит характер бытовой, то во Франции и национальный характер, и бытовая сторона — это форма национального сознания. Они были готовы к самостийности. Я рассказывала, как мы с Пятигорским шли по Лондону и увидали бомжа в мешке. И такие волосы красивые и сережки, перстень на пальце. Лежит в мешке читает, собачка рядом. И кто он такой? Лорд и у него есть свой замок. У него хобби такое, он развлекает себя. Такое клубное развлечение. Он свободный человек: хочу вот так! Потом пойдет, помоется в своем дворце и на охоту. Я столько там такого видела.

Во Франции произошла интересная вещь. Французы, в результате длительных междоусобиц — постоянных, внутренних разборок, внутреннего противодействия друг другу, почти себя уничтожили. И, когда началась протестантская резня, страна оказалась в центре раскола и беспощадной борьбы за власть. Они все в себе истребили. Сами себя. Грубо говоря, они достали ногами дно. Это, конечно, приход к власти сына Генриха IV Наваррского — Людовика XIII, спор о личности которого до сих пор существует. Он вызывает большое количество разночтений. Но рядом с ним оказался гениальный человек — временщик, фаворит, канцлер — кардинала Ришелье. Почему считают, что Жанна Д'Арк имела в своем сердце Францию, а Ришелье нет? Он имел не меньше, потому что его жизнь была посвящена спасению и становлению Франции. У него была идея.

А у Петра была идея? Была. И каждый может ее определить. Не в Европу окно открыть — это поэтическая формулировка, а это идея перепрыгнуть через пропасть времени и консерватизма, и соединиться с дающими новую жизнь артериями. Создать школы, регулярное обучение, создать профессии: корабелов, заводчиков и, наконец, научить людей чему-то. Взять и преодолеть. Перевести часы времени. И Петр перевел их. О нем разговоров много и это все лестничные, кухонные разговоры, но он перевел эти часы. И Ришелье сделал то же самое, что и Петр. Он оставил великого преемника, который не был французом, а был итальянцем, но не меньшим патриотом Франции. И, если Ришелье сделал это благодаря опоре Людовика XIII, создавая идею его абсолютизма, то Мазарини подставил спину Людовику XIV. И не надо слушать разговоры о его корысти. Французы любили его. Они имели при себе Гольбера, который начал свою карьеру при стареющем кардинале Ришелье. Вот гений всех людей и народов.

И такая была у них политическая идея и воля. У них идея претворялась через непреклонную волю, через непреклонное действие и они были связаны не своими интересами, а интересами страны. Им что не на что было жить? Или он хотел укрыться от уплаты налогов? Это были люди бескорыстные. Я не хочу анализировать их личность с точки зрения позитива или негатива. Кто я такая? Я просто хочу сказать о результате, потому что именно благодаря невероятной политике Ришелье и поддержки Людовика XIII, который принял эту идею, но сам ее не родил и не осуществил. Но он помогал, хотя они с Ришелье часто ссорились. В чем состояла эта идея. В том, что Францию, расплющенную во вражде и с разбитой мордой, надо было поднять, умыть, поставить и вдохнуть в нее жизнь. То, что Франция представляла собой тогда называлось «хаос». Она была в состоянии хаоса, преодолеть который пытался Генрих IV, делая те или иные шаги, но не смог. Потому что его идея преодоления хаоса была идеей не порядка и не системности.

Вот Петр I хотел создать государство как систему? Он хотел, чтобы его система была одета в определенный наряд. Новый город построил. Каналы, как в Италии наметил. Но мы живем в России. Меньшиков все деньги от каналов себе в карман положил. Это я вам точно говорю. (смех) Там должны были быть каналы, которые бы уберегали Петербург от наводнения, плюс должны были быть похожи на Голландию. Но Меньшиков не мог не своровать. И своровал. А когда Петр глаза промыл, то что он сделал? Отодрал его и все. А линии остались. Он хотел, чтобы перед его носом была система, школы обучения, люди красивые и умные. Он создал систематическую армию и это самое главное. Стрелецкое прошлое он простил только Петру Толстому. А кто такие стрельцы? Те же мушкетеры. Босяки. Армия наемников. Отдайте себе отчет. Люди 19 века поборники свободы и демократии. И им эта системность не нужна. Они все до одного террористы. И Петр, и Ришелье создали регулярную армию. С полками, единой военной формой. Представьте себе, что такое военная форма. И, чтобы красота в ней была, престиж, салют.

Ришелье дуэли запретил. Зачем? Чтобы люди себя не истребляли из-за кружки пива или из-за того, что кто-то, кого-то локтем задел. Кровь молодая играет. Там же гудело все!

Он создал регулярное государство, которое называется Франция, а в культуре классицизм. Вот и все. Это не характеристика, а порождение регулярного сознания. И исследование французского классицизма то же самое, что исследование русского классицизма. Большая проблема, потому что Лотман Юрий Михайлович, великий мыслитель, написал фразу: «Русский классицизм — это мечта всех Павловичей о порядке».

И у Петра идет одно из проявлений регулярности. Что такое проявление регулярности? Оно должно быть во всем. Например, в этикете. А этикет — это проявление регулярного государства. Как вы ко мне относитесь? К вам не имеет никакого значения. А раньше сразу шпаги доставали. А ты кто такой? Теперь никаких взглядов. Теперь мы себя ведем. У нас есть ритуал поведения. Мы друг перед другом шляпу снимем, кланяемся, улыбаемся. Создается регулярная классическая идея, связанная с этикетом и с правилами во всем. Классицизм — это очень организованная интеллектуальная вещь. Какова духовная идея классицизма? Она связана со служением и чувством долга. Ты изволь должествовать. И тут есть одно наблюдение. Постепенно ничего не строится. Только сразу. Любовь с первого взгляда. Все. А уже как дальше развиваются отношение — другой вопрос. Что Петр I сделал? Построил ту столицу, что мы видим сейчас. Системной идей является архитектура. В Испании какая архитектура? Живопись и литература. В Голландии живопись и болтовня — Спиноза и прочие. А, когда по-настоящему идет разговор о классицизме, то речь идет о стиле. Я сто раз говорила, что такое стиль, а вы не читаете ничего. Стиль — это единство всех компонентов культуры. Не искусства, а культуры. Если нет единства, это не стиль. Это может быть названо по-другому. Поэтому стилей очень мало. Вот Греция создала ордер и все. Появился стиль. Театр создала, как часть системы. 12 век.

В России это не очень получается. Она очень большая (смех) и у нее что-то с головой. Один астролог мне сказал, что Франция родилась под Весами, а Россия под Ураном. Ураническая страна и одни сумасшедшие. Гении, сумасшедшие и все. Мечта о порядке и все. Ордман построил Петергоф, Петербург, а дальше что? Тьма. А сам носитель идеи Ордман, что пытался воплотить в архитектуре? Элетрезини (?) — гений в архитектуре. Леблон — первый архитектор в мире, создавший универсальную архитектуру, что сейчас называют типовой проект. Он создал типовую архитектуру. Я обалдела, когда это поняла. Ну, Леблон — средний архитектор, Корбюзье тоже средний. Он философ и создал Дом двенадцати коллегий. Знаете, такой? (смех) Кошмар! 12 министерств! Какие они? Несколько домов соединенные одним коридором. Дом для среднего человека, дом для низшего человека. И дом для зажиточного человека. Сам Петр построил в Летнем Саду, по проекту Леблона, дом зажиточного человека. И жил там. Петр жил в маленьких домах. Меньшиков себе больше построил. Улицы проложили. Дома должны идти по улицам, фонари должны стоять. Одежду нарисовал для тех, кто пирожки будет продавать. На основе петровских книг старался выстроить. С чего начинал? С архитектуры. Магазины с вывесками.

У нас же всегда все за пятилетку должно перескочить в новую систему. Диалектики никакой. Мы сегодня никем, а завтра всем (смех). Предварительных «фас» не надо. Вчера был хвост, сегодня отсох, а если нет, то спрячем в штаны. Копыта есть — оденем в башмаки. Как замечательно написала Ахматова: «Хвост запрятав под фалды фрака». А под фраком-то хвост есть. Как можно перескочить? Вот наши тетки и мужики на Ассамблею собирались, а Петр им книжки специально выдал, как себя вести. Ритуалу общения классицизм нужен.

Моя дочь, абсолютно русская, стала настоящей француженкой. И, когда я ей говорю: «Маша, ты позвони», она говорит: «Мамочка, не могу, у нас это не полагается». В той среде, в которой живет она, вся ортодоксия классицизма сохраняется. У нас нет, потому что существует системность отношений. У них была парочка попыток выйти из классицизма, у них был свой противовес, которого звали Оноре де Бальзак. Отнюдь не Гюго, который был чистым классицистом. Классицизм имел с одной стороны романтический окрас и жесткий вариант. Бальзак был и Толстым, и Достоевским, так же, как Марсель Пруст, но это ничего не изменило.

Петр не мог выдержать долго этикет. Сначала целовал всем дамочкам ручки, которые сидели за столами и играли в карты. Божерянов в «Невском проспекте» описывает, как они все там причесывались, сколько там было теток-портних. Они за две недели до Ассамблеи на стульях все спали, парикмахеров не хватало. Мыться не очень умели, но все это делали. И Петр очень расшаркивался и делал ручкой до второй рюмки. В России весь этикет длится только до второй рюмки (смех), до третьей не доходит и ломается. Поэтому с этим делом не получилось, но попытка была. Главное, что предполагает системность — это соблюдение формы. Классицизм — это форма, регулярность, выраженная, как форма. Это стиль. Какой у вас классицизм, если после второй рюмки из-под фрака хвост вылезет? У меня есть знакомый в Москве, который, когда чувствует, что недовольство сильно, тут же надевает на себя цилиндр, даже, если он в пижаме. А те цилиндр сразу снимают. В России важная вещь существует, что портит нам весь классицизм — желание поговорить по душам. Заметьте, что пьяницы очень любят философско-религиозные разговоры. Это в национальном характере. Это просто невозможно! Никто не может у нас классицизма выдержать. Но полагается стиль или условность общения. Это нелегко, но так принято. Это проще. Классицизм прежде всего это идея основы государства и порядка, и выражает себя в архитектуре, а не в изобразительном искусстве.

17 век — век живописи, а во Франции, где создаются идеи системности, и которая принимается французами раз и навсегда это выражает себя через два вида культурной деятельности: архитектуру и театр. Театр классицизма. И театр в его современном смысле и значении создан во Франции, во второй половине 16 века и первой половине 17 века. Картины мало кто видит. Живопись французского классицизма так себе. А в 17 веке живопись зачем? А что вы хотите делать? Просто портреты. Складывается особая идея. Вот театр новая мода. Потому что народ не столько грамотен, чтобы много читать, он будет много читать позже, а театр место общественное и театр обращен ко всем. Только во Франции в эпоху расцвета классицизма театр имел такое же значение, как в античной Греции. Это абсолютно так! И, конечно, на вершине театра стоит Мольер. Он создатель всего современного театра. Не Шекспир создал театр — он создал литературу. Он был историком, создал образ мира, а театр как таковой создал Мольер. Я очень люблю всякие истории о Мольере, как о личности. И должна сказать, что все эти рассказки у меня однажды вылетели из головы, когда в Комеди Франсез мне выпало счастье войти в уборную Мольера, где сохранилось все. Там есть его умывальник. Они сохранили все. Вы понимаете? Вот создали музей Лермонтова, входишь в него и не поймешь, где он спал, где ел, а где умывался. Ни одной кровати нет. Неловкая деталь. Он нигде не спал! Сидел и стоял! (смех)

Я считаю, что театр определяет архитектуру. Не архитектура театр, а наоборот. Уникальная вещь. В архитектуре есть сцена. Я не говорю об идеальном театрально-сценически выстроенном пространстве, об идеальном театре. Кто-нибудь был в Версале? Вы обязаны хоть один раз увидеть, что это такое. Это очень большой театр. Вся архитектура театральна. Меня поражает театральность Парижа. Он строился, перестраивался, но он сохранил свою верность классической традиции соблюдения театральности в архитектуре, как всего города, так и отдельных элементов. Вы всегда находитесь в театре. Куда бы вы не повернулись или не посмотрели — вы находитесь на сцене.

Уже к концу 16 века сложилась фантастически уникальная традиция — традиция французов проводить время в кафе. Читают, совещаются, проводят время, пьют вино и кофе. Принцип французских кафе уникальный и единственный, что больше всего выражает идею классицизма. Человек всегда или зритель, или актер. Знаете, почему? Французские кафе открыты и все сидят перед стеклом и смотрят на театр жизни. В этом особенность кафе. Вы всегда сидите так, чтобы быть наблюдателем жизни. И это свойство только французского кафе. Они следуют этому принципу до сих пор. На сем мы с вами расстаемся. (Аплодисменты).

Студенты: А вот в «Девушке с жемчужной сережкой», по картине Вермеера, показаны какие-то непростые отношения между ними.

Волкова: Я сейчас отвечу вам на этот важный вопрос. У меня в свое время была замечательная идея, которую может быть я еще осуществлю, а, может быть, в силу обстоятельств, и не осуществлю. Я хотела набрать специально группу для «Жизни замечательных людей». О том, что такое ЖЗЛ. Несколько дней тому назад я смотрела фильм по Эль Греко. Меня хватило только на первые пятнадцать минут, затем я выключили ТВ, потому что степень моего возмущенного недоумения просто зашкалило. Во-первых, люди, сделавшие этот фильм, сообщили, что Эль Греко с острова Крит, хотя он с Кипра. Он кипрский грек, из семьи византийских богомазов, что очень важно, так как это отразилось в его творчестве. Только византийские кипрские богомазы сохранили великую традицию, которая передалась Эль Греко, как художнику. Они умели делать глаза, то есть определенным образом ставили блики на глазах. И, если даже говорить о том, что он был с Крита, то на Крите нет такой школы. Потом они сообщили, что он был учеником Тициана и показали всю мастерскую Тициана. На самом деле он был учеником Тинторетто и ни к какому Тициану отношения не имел и иметь не мог, потому что на самом деле та инфернальность, та граница яви, растворение через свет, световое воплощение — все это было унаследовано и понято от Тинторетто. После этого я выключаю телевизор. Кто делает эти сценарии? Должны же быть специалисты. Но, если они врут в первые 10 минут, перевирая две очень важные вещи и ставя их с ног на голову, то что же будет дальше?

Спутать две разные школы, плюс Кипр с Критом — нет слов. Это относится и к «Девушке с сережкой». Ни образ, ни личность Вермеера, ни его семейная жизнь, ни жизнь города Дельфы не имеет ничего общего с тем, что показано в фильме. Это фильм-фантазия. Просто фэнтези. Я могла бы разобрать этот фильм по кусочкам и предъявить претензию к авторам. Все фильмы о Рембрандте, без исключения — вранье! От первого до последнего слова. Как писал Булгаков: «Самое замечательное в этом вранье то, что это вранье с первого до последнего слова». Меня всегда удивляет, кому это нужно. Голландцы терпеть не могут Рембрандта. Они его не любили, не любят и любить не будут. Он не уютен им, он против для их душевного и эстетического уюта. Ну, что поделаешь. А куда от него денешься? А Достоевский уютный? И он неуютный. Дальше о взаимоотношениях с Вермеером.

Студенты: А служанка была или ее не было?

Волкова: Да кто ее знает! Законы того времени были такими, что он мог взять кого угодно для своей модели. Во-первых, у него была совсем другая семья и все семейные отношения были другими.

Что можно сказать об этом художнике. Он может нравиться своим современникам? Нет, не может. И потом, слово «нравиться» совсем не для него. А этот нравиться всегда и всем. А вот вам Вермеер. Два совершенно разных мира и между этими мирами случайно нет контакта. Эти два мира не контактируют между собой. Когда время проходит, то оно расставляет акценты всегда правильно и говорит: между этими мирами контакта не будет. Но мы утверждаем, что как живописец Вермеер великолепен. Он не человек изображающий мир. Он не Питер де Кох. У него было абсолютно фантастическое чувство материала живописи. Одаренность невероятная. То, как он понимал и чувствовал, что такое живопись, как предмет. Он делал живопись. Для него вообще все очень статично. Свет из окна — вот где сила. И это световое пространство удивительно. Такой прозрачный хрустальный свет. Если эти два человека одновременно живут, то как миры, это страшно себе представить. Он живет здесь и сейчас, а Рембрандт живет не здесь и не сейчас, а вне и за пределами времен — я говорила вам об этом. У него было расширенное сознание не его вина, что у него с головой было не все в порядке. Человек он был неуютный, неуживчивый, несветский, не тратился на здравствуйте. Он чувствовал себя очень свободным в этом мире, очень независимым, не связанный ни с кем и ни с чем никак, и хороших отношений у него не было не только с Вермеером, но и с кем-то еще. Даже с его учениками. У него были хорошие отношения с двумя или тремя людьми. С одним из них — собственным сыном Титусом, который был ему собеседником. У них были замечательные отношения. С Хендриком Кистофиусом. Ему надо было, чтобы его понимали. В его мир входили, а он не мог входить в чей-то чужой мир. Поэтому фильма о Рембрандте никто сделать не может. И напрасный труд браться за это. Поэтому вопрос взаимоотношений не может быть вопросом бытовым, это из другой оперы. Вермеер был человеком цеха, а Рембрандт нет. Он может быть и был приписан к какому-нибудь цеху, но не более того. У него с одной стороны была жизнь вельможи, а с другой бомжа. И ему плевать было на все! Даже, если его в церковь не пускали… Он был голландцем, которого туда не пускали. Их просто тошнило, когда он входил. А Вермеер был чуть ли не старостой. Только Вермеер жил в Дельфах, был богатым и жил по правилам. И был замкнутым. И самое главное, нельзя сталкивать с тем, что несопоставимо. Очень интересная тема. У Рембрандта была такая черта, которой не была у его современников — он был очень одинок и писал одиночество человека с самого себя. У этого человека контакт с нами шел через инструменты и пространство. Вообще, только начиная с Ван Гога, то есть с конца 19 века, очень изменилось отношение художника к человеку. Все начали писать то, что никогда не писали, кроме Рембрандта. Они начали писать одиночество. Тема фантастического одиночества. Разорванные связи. Картина «Абсент» — это картина-манифест.

Казалось бы вещь очень камерная, очень частная, как все у малых голландцев. Вы видите контакт с пространством дома, который очень многоречиво описан. Контакт с миром вне дома, через свет, через предметы. Человек в мире не одинок. Она музицирует, придут дети, няньки, служанки. Можно вообразить все, что угодно. Пикассо — это величайший пророк времен и народов — второго такого мыслителя нет. У него пространство для человека исчезает. Только угол, в который он втиснут.

Абсент

Она в коконе, внутри себя, такое отторжение от мира. Это кукольный театр, имеющий мнимый мир. Все его герои имеют эту черту присущую 20 веку. Чувство космического одиночества. Малевич и Пикассо — величайшие пророки. И их пророчество не свершилось, оно только свершается. Мир еще не осознал всей глубины их ясновидения. О Малевиче даже говорить еще нечего. Мы только на подступах. Пикассо связывает себя с прошлым, он просто набит им, и оно имеет для него большое значение. Нет такого художника, у которого бы не было связи, но этот связан со всем мировым творчеством.

Я видела такую выставку Пикассо, от которой до сих пор не могу оправиться. Начиналась она с его ауканья с античностью. Он делал копии античных слепков, когда ему было 8 лет и заканчивалась она этим же. Когда вы смотрите Пикассо-мальчика или подростка у вас в голове только одно: такого быть не может. Более прекрасного вы не видали. Дар божий. Это мужчина с агнцем в руках. Это образ, который идет через эпохи. И начинается с ранней античности и музеем на Акрополе. Там стоит такая скульптура молодого человека с таким нежным, отроческим телом, вытаращенными архаическими глазками и агнец, которого он держит за ножки. Это жертвоприношение. У них на шеях колокольчики. Жертву слышно по колокольчику. Жертву обязательно видно — она идет, как жертва. Потом это стало гениальным христианским образом пастыря, несущего на руках паству. Добрый пастырь — первое изображение Христа. Он изображен с ягненком, потому что он пастырь, который пестует свою паству, при этом он сам жертва. Одновременно: и пастырь, и жертва. Это можно бесконечно продолжать. И вот Пикассо упирается в то, что делает несколько вариантов этой работы. Для него — это одинокое несение ответственности. Когда вы это видите в подлиннике — это что-то нереальное. После войны Пикассо все бросил, оставил семью и уехал в разрушенный маленький городок Валарис, где 10 лет, как простой рабочий, поднимал Валарис один, своими руками. Он жил в простом доме, кушал в забегаловке. Я специально туда ездила. Жан Море также там работал, по следам Пикассо. Он один восстановил керамику и создал там основу для своей керамической промышленности. Открыл магазины. И, когда в Каннах показывали «Летят журавли», он специально ездил туда посмотреть этот фильм.

Еще он поставил на площади скульптуру Пастера с агнцем. Это был его долг или его подвиг в средневековом понятии. И он был в этом одинок. Он взял на себя эту работу и сделал все сам. Он выступил с одной из самых сильных программ — одинокого подвига, творения жизни и одиночества во всех его проявлениях. Он обнажен — он без времени и несет эту ответственность. В центре площади стоит небольшая бронзовая скульптура, от которой нельзя оторвать взгляд. И небольшая копия находится в доме Пикассо в Париже.

Эта тема одинокого мира в себе была присуща именно Рембрандту. Какие у него могли быть контакты? У нас тема совсем другая и я хочу вернуться к той точке, с которой мы закончили нашу прогулку. Перескакивая через время назад, я напоминаю вам последний наш разговор — проблемы классицизма.

Классицизм, в отличие от того, что я говорила сейчас, дело коллективное. Потому что в основе идеи классицизма лежит сверхгениальная футурологическая мысль Ришелье о создании мира, как умопосягаемого порядка. Это и есть модель Вселенной. Она имеет центр, размечатель и человека, который является частью этого мира. Есть часть организованной Вселенной, которая просматривается и имеет ясность и организованную композицию. Пространство организовано в отличии от самоформирующегося пространства. Это очень важно. Я сейчас скажу глупость, но глупость намеренную. Все мировое искусство, сколько мы его помним, сколько оно будет существовать — это искусство трезвенников и пьяниц, или таких сдвинутых людей. И они меняют друг друга попеременно.

То бывает классицизм, то романтизм. Романтизм — это искусство несдержанных особей. А классицизм — это искусство трезвенников. Все искусство такое. Тут тебе и наркомания, и порнография, и все, что душе угодно. Мода какая-то странная, тетки непонятные. Классицизм это? Да. Так было всегда и так будет всегда. Это какой-то закон. То культура трезва, то пьяна, то соображает, то нет, то ей кажется, что она соображает, то она даже и не хочет этого делать. Вот у нас есть замечательный художник, которого я очень люблю, и которого мало кто любит. Это Андрей Платонов. Есть несколько писателей, которых я читаю постоянно, с юности. Есть писатели, которые все объясняют, а есть те, кто считают, что все объяснить невозможно и ты находишься внутри какого-то необъяснимого самообразования, и тебе хочется понять, где ты находишься. Платонов — один из самых главных трезвенников мира, идеальный передовик, герой классицизма.

Я вам сейчас скажу одну вещь. Мы с вами прочно квартируемся во Франции, потому что, начиная со второй половины 18 века и до первой половины 20 века, Франция является абсолютным авангардом изобразительного искусства. Она создает эталон. Начало этой эталонности было положено в 17 веке гениальным человеком Кольденом вместе с Ришелье. Он сказал, что Франция будет богатой и законодательной. Она должна производить то, чего не производит никто, а именно предметы роскоши и экспортировать их. Это была финансовая идея и Франция стала экспортировать предметы роскоши. Начиная с 18 века, несмотря на Наполеона и Революцию, она создала то, без чего нормальный мир не возможен. Франция создала тех, кто работает, тех, кто дает работу и тех, без которых невозможно ни то, ни другое. Она создала огромную армию труда и французскую аристократию. Без аристократии культуры быть не может. Не нуворишей распальцованных, которые учат детей японскому и китайскому языку, а именно аристократию. Она заказчик всего. А лошади нужны аристократам? А для чего? А для выездов на прогулку. А одеваться нужно? А кружева? А духи? А картины? А предметы роскоши? Нужно? Нужно. А кто будет делать? Еще все это надо обслужить. И, когда в обществе пропадает аристократия, то пропадает и культура (смех). Для демократии нужна культура. А спецовка — это катастрофа. И какая вы даже не представляете. Только не те, кто в думе сидят, а труженики. Они не бездельники — они учатся, они знают языки. Умеют играть, танцевать, обучают своих детей манерам. Они только трудятся иначе. И должно быть еще одно состояние общества — это богема. Без аристократов и богемы нет культуры. Богема, а не то, что мы имеем в виду. Не те, кто колется или нюхает, а настоящая богема. А что такое богема? А богема — это свободные люди: художники, писатели, поэты, артисты. И как только французы уравновесили эти три части, все пошло, поехало и задымилось. У нас тоже появилась аристократия и богема, но ненадолго, и мы тогда сильно рванули вперед. Только должно быть четко и ясно сказано, кто такая богема, аристократы и обыватели. Это все одинаково почетно. Подумайте на эту тему.

С токи зрения общественного сознания демократия прекрасна, но для искусства она катастрофична, должны быть законодатели. Это не пьяницы и не наркоманы, но это определенная каста. Вот Франция 18, 19 и начала 20 века образцовый пример абсолютного культурного процветания. О диктатуре я не говорю. Это крышка, которая одевается, закручивается и там все сгнивает. И аристократия, и богема между собой всегда находит язык. 19 век это все описал. Вот мастерская Луи Давида. Он был первым художником, который сказал: «Я делаю искусство революционного классицизма». Не просто, а революционного. А мы говорим, что у нас социалистический реализм. Должна сказать, что это одно и то же. Потому что понять нельзя ничего. Рассыпается формулировка на раз-два. Почему классицизм революционный — не ясно. Он сыпется.

Давид разделял все идеи революции будучи очень известным художником. О его мастерской написано много книг. Там собиралась вся богема и ученики. У самого Давида была экзема, он писал памфлеты. Когда был убит Марат, он его оплакивал, потом много орал и, что вы думаете? — он решил создать его портрет. Но, как?! Он обратился к революционному конвенту, чтобы тот издал приказ о том, что товарищу Давиду поручается увековечить память гражданина Марата. И только после того, как этот приказ был написан, он повесил его на стенку мастерской и показывал его всем приходящим. Это подлинная история. Ну, а потом он взялся за кисть. Почему? Он был человеком долга. Он хотел, чтобы все знали, как ему доверяют товарищи, поручив написать портрет такого человека, как Марат, и он выполняет волю революционных товарищей. Тут главное: «Я долженствую!». И, действительно, будучи величайшим художником, он создал удивительно прекрасную картину. Он написал ее очень торжественно, лаконично, вертикально и горизонтально. Картина четко разбита на части, где внутренне композиция подчинена очень жесткому ритму равновесию.

Смерть Марата

Лицо Марата похоже и не похоже. Оно превращено в посмертную гипсовую маску — это почти скульптурный памятник. Живопись Давида очень плотная. Его складки материальны. От бытовых реалистических подробностей, которые становятся героико-монументальными, идет сильное преображение. Путь Давида удивительный. Он был невероятно последовательный революционер. Когда оттяпывали башку Марии-Антуанетте, наш гуманист сидел на балконе просто в первых рядах и рисовал. Поэтому ее единственное изображение на эшафоте есть только у него. По этому поводу есть роман Анатоля Франца «Боги жаждут». Очень советую его прочитать. Никто не писал о революции, о самих революционерах лучше, лаконичнее и острее, нежели Анатоль Франц. Этот роман может быть основой для прекрасного сценария.

Казнь Марии Антуанетты

Начиная с 19 века, когда на сцену французской истории выступает плеяда пассионарных деятелей, поэтов, художников и заканчивая рубежом середины 19 века, Франция создает фантастическое цветение, где ведущей темой является не изобразительное искусство, а литература и поэзия, как в России, Германии и Англии. Потому что уже ни один художник не был в состоянии описать языком искусства те проблемы, которые мог описать большой роман или поэзия. Поэтому рассматривать культуру вне литературы и поэзии очень сложно. Если культура начинается с изображения, то это Давид, проживший очень интересную жизнь последовательного революционера. Вы знаете, что последовательные русские революционеры становились фанатичными сталинистами? Абсолютно точно. Они въезжали из революции в фигуру, которая как им казалось продолжает дело революции и не замечали, что все намного противоположнее. Когда Давид пережил невероятный кризис со своей школой, он влюбился в Бонапарта. С ушами, копытами, с рогами, хвостом. Он и вся его школа потопли в этой любви. А школа у него была грандиознейшая! И он, из художника-революционера, стал певцом и фанатом-бонапартистом. Сам Давид сделал лучший портрет Бонапарта при Сен-Бернаре, где тот сидит на лошади в развивающемся знамени.

Наполеон Бонапарт

Он въезжает в арт-стиль, который является вариантом классицизма 19 века, но с определенным акцентом. Это архитектурно-государственный, героико-государственный стиль, связанный не с живописью, как революционный классицизм, а создающий новые пространственные декорации для возвышения власти. И этот стиль называется ампир. Стиль империи. И в СССР был очень интересный сталинский ампир. Начинается идеализированная живопись. Но Франции повезло. Давид был талантище. Там архитектурные ансамбли, мебель, внутреннее пространство, чашечки, перстни — все было гениально. Коронация — это конечно лестно, но мы большевики этого не допустим.

Одна из его лучших работ в стиле ампир портрет куртизанки Империи мадам Рекамье. Специально была создана мебель, в которой та сидит. Кстати, Наполеон сам занимался дизайном мебели.

Портрет мадам Рекамье

Сам Давид с удовольствием занимался модой для женщин. Он ввел в моду шляпки с такими лентами и колосьями из васильков, платья в стиле ампир, напоминающие греческие. Вот сидит Рекамье босоногая, с прической, на специально сделанной кушетке — настоящий рисунок с греческой вазы. Гетера Империи. Описано божественно. Советую всем: не пропустите зал Давида — там все его этапы.

Давид был очень тщеславным. Пример: он никак не мог закончить академию с золотой медалью. Ему давали серебряную, но он сказал: «Серебряную мне не надо. Я буду учиться до тех пор пока вы мне не дадите золотую». А поскольку он был сыном очень обеспеченного родителя, то они, конечно, поощряли его стремление. И, наконец, он ее получил. А что полагалось стипендиату, который получал золотую медаль? Поездка в Италию. Вы что думаете он на свои деньги не мог туда поехать? Сколько угодно! Но ему надо было поехать туда, будучи стипендиатом от Академии. И он едет туда с золотой медалью. А куда он едет? Конечно, он устремляется к главной точке, к центру притяжения — Иоахиму Винкельману.

Это фигура, требующая особого рассказа. Это первый человек в Италии, который написал историю античного искусства. Это очень хороша книга и сейчас. Он сделал периодизацию. Правда, лучшей скульптурой античного искусства, он считал Аполлона Бельведерского. Но он очень правильно писал об античности и описал хиазм. Это был гениальный человек. И вот, когда товарищ Давид отправился к нему в Италию, Винкельман раскапывал Помпею. Вот, где был клуб по интересам. Что там творилось! И, конечно, наш тут, как тут. И что там произошло. Он познакомился с человеком одного года рождения с ним, который в дальнейшем умер с ним, с разницей в один год. Это был его современник, фигура тоже нами не обойденная — Франциско Гойя, который тоже приехал туда. И они там знакомятся. Только Гойя приехал не с золотой медалью, а как матадор, с группой тореро. То есть, он тогда показывал корриду, еще не будучи художником.

Давид много писал на раскопках, оставив колоссальный материал, а Гойа, как богемный человек, ничего в этом не соображал, занимался своими делами и даже умудрился выиграть пари, пройдя без страховки по карнизу купола Святого Петра. Вот что такое характер этого человека. И они никак не могли наговориться. Все тексты, которые они знали, были рассказаны друг другу. Они пели в два голоса. Они были единомышленниками и оба не любили монархию — один Бурбонов, а другой Габсбургов. Они их ненавидели так, что, когда закончилась испанская война и к власти пришел человек, который боготворил Гойя — принц Фердинанд, тот сказал: «Я с этими, в политическую эмиграцию». И стал первым политэмигрантом в ненавистной ему Франции. Что касается товарища Давида, то Фердинанд предлагал сделать его герцогом Испании. Когда после 15-го года, его любимый Наполеон стал страшным диктатором, он тоже эмигрировал. Приехали в Бурбон. Все глупые, толстые, безобидные — ты сядь, а мы тобой любоваться будем… И он сказал: «С вами никогда! Я революционер и останусь им до конца». И уехал в Швейцарию, где и умер. Это первая треть 19 века.

У Наполеона вкус был вульгарный, и он признавал два типа живописи: героическую, где прославляли его подвиги, победы, походы и портреты вельмож того времени. И искусство должно было быть легкое, приятное и позволительное во всех отношениях. Такой легкий жанр, эротика подростков. Психея, к примеру. Белокурая, фигура безупречная, если поцелуй, то только в лоб, крылья золотые. Услада для глаз. И это целое направление. Они же были большими художниками, жившими внутри определенного художественного режима. Жозефину писали. И все было очень красиво.

Я не хочу сейчас вдаваться в оценочные категории. Вот Петр I это хорошо или плохо? Лично я не люблю его. И что? Кто-то одно любит, кто-то другое. Вы же не закуску себе выбираете?! Когда речь идет о Петре I или Наполеоне, категория «люблю — не люблю» очень смешна. Есть Россия до петровского и после петровского времени, также и во Франции есть до наполеоновского и после наполеоновского времени. Я даже не хочу обсуждать их. Это люди, которые перевели часы исторического времени. Наподобие Македонского. До него была история государственная, а после всемирная. А разбираться в том, какой он был личностью… Я могу сказать только одно: я сейчас написала очень плохую статью, из-за которой решила, что потеряла ум, способности и превратилась в старую идиотку. Однако, для начала этой статьи, я нашла потрясающее вступление. Когда Наполеон был школьником, то он в своей тетрадке по географии написал: «Остров Святая Елена — очень маленький остров». Изумительно! Почему? Потому что Святая Елена действительно очень маленький остров. Есть некая загадка, некое дознание, интуиция, доинтуиция. Вот почему такие люди очень любят гадалок. И Наполеон окружал себя такими людьми. Они же влияли на мир.

Конечно, крушение наполеоновской империи для Европы стала страшным ударом. Стендаль написал потрясающую книгу о Наполеоне, его огромной армии, о людях, которые почитали его и участвовали в необычной и захватывающей жизни Императора. Она и о том разочаровании, и мировом стрессе, что долго длился. Людей охватывало беспокойство, и они начинали заниматься переменой мест. Молодые люди находились в стрессе от их оборванных мечтаний. И начинается интересное время, которое я называю галлюцинаторным временем или временем пьяных. А во всем мировом пространстве ампер хоть и остался, но стал наполняться другим содержанием. Наступила эпоха пост наполеоновская. Я буду ее вам читать, потому что она очень интересная. Это очень быстрый переход из одного времени в другое. Вот в России за один день выяснили, что Царя нет. Вчера был, а сегодня нет. И Бог вчера был, а сегодня нет. И что делать?

Для жизни человека, для его сознания, для его поведения, когда у него есть определенное сознание — это очень тяжело. Французская литература уделяет большое внимание этим словам. Я только могу сказать, что в то, пост наполеоновское время, куда нам еще плыть и плыть, очень многие сказали: «Нам надо на Восток. Там Шахерезада, гаремы, султаны, там курят кальян, ходят в том-то и том-то». И начинается эпоха увлечения Востоком. Современность буржуазная всех достала и захотелось чего-то другого. И люди поехали на Восток. Кем они были? Молодыми людьми из хороших семей, денди с каменными лицами и не мигающим взглядом. Огромное количество богемы и тех, кто им прислуживает. Походили, поохотились, посидели у султана, но сколько можно? ПописАли стихи «Шаганэ ты моя, Шаганэ» и, представьте себе, начали заниматься археологией. Европейская археология обязана своим происхождением повальному европейскому увлечению Востоком. Наполеон проложил дорожки в Египет: пирамиды, фараоны и в далекую чудесную Индию. Последствия вы себе не представляете. Эпоха, что начинается в пост наполеоновское время условно называется эпохой романтизма. Классицизм сменяется романтизмом через ампир, возникает новое настроение и интересы. И этих направлений много. Они — какие угодно. Но только не те, что перед носом. Король Артур интересен, каролинги, далекая Индия чудес, Китай, Северная Африка и, конечно же, Греция. В это время Бохорт (?) делает массу открытий. Верблюды, пески. И в Европу хлынули передача мыслей на расстоянии и спиритические сеансы. Началась интересная жизнь.

Студенты: А Гумилев в 13-ом году поехал в Африку по этим же причинам?

Волкова: Так, отвечаю очень четко. Безусловно! И хотя это был немножко другой период, но в России он наступил именно так. Что касается Гумилева, то тогда ярчайшей личностью русской аристократической и богемной элиты была Анна Ахматова. Она его, грубо говоря, перепела, потому что именно она сказала: «В России надо жить долго». Она жила в России долго, и она очень точно делала себе биографию. Он долго не жил. Я не знаю, кто из них обладал величайшим даром поэта, потому что Ахматова свой в себе развила в течение времени. Но я невероятно огромного мнения о Гумилеве, как о личности. Золотое оружие за храбрость имели только два человека в России — Гумилев и Лермонтов. А это не что-нибудь. Лермонтов еще юношей получил свое золотое оружие. Он типичное дитя наполеоновской эпохи русского и мирового романтизма. Мы, к сожалению, плохо интегрированы — сложности перевода. Но это немножко позднее.

Теперь позвольте мне сказать пару слов о французском романтизме и о его величайших представителях: и в живописи, и в литературе, и в поэзии, и в музыке, потому что романтизм был не только в живописи. Романтизм — это состояние души, это способ жизни и смерти. Это не было направлением в искусстве, как хотят это показать. Это состояние души. Чахотка, дуэли — это способ жить и умирать. Это не художественный стиль, хотя общие черты есть. В классицизме присутствует такая идея: вы солдат единой армии, а романтизм индивидуалистичен.

Из этих двух картин становится ясно, как ломается кулисно-театральная схема композиции. Из ясной, обозримо-внятной, она становится динамической, стремительной, диагональной. Обратите внимание на одно явление. Вот это Айвазовский, романтик пост наполеоновского времени и его «Девятый вал». Кораблекрушение.

Девятый вал

Появляется любимейший герой в романтизме, который и вовсе отсутствует в классицизме. Этот герой — стихия. А где самая главная стихия? В море. Буря. Мятежный простор бури ищет покой. Потому что стихия морской воды необузданна и не имеет хозяина. Человек только щепка. Это состояние. Айвазовский поставил свои воды на коммерческую основу. И она держится до сих пор (смех)

Студенты: Во многих квартирах висит Айвазовский.

Волкова: И сколько среди них подделок! Это целая история. Причем он, конечно, избранник определенной публики. Но он единственный из русских художников является основателем этого поиска романтического образа стихии. И еще одна важная вещь для романтизма. Дуют ветра, вздыбаются волны, но еще это призраки прошлого. Фасон-то всем, кто задает? Байрон да французы. Байрон с морем какие имеет отношения? Все знают, что он Ла Манш переплывал. Он законодатель и гениальный человек. Образ свободного движения внутри свободного мира, поиска изобретения и создание образов главных нетленных путешествий. Первый человек написавший роман в стихах. Как открывается литература 19 века? Этот человек на Востоке провел много времени. Но у Байрона еще есть замечательные стихи, которые так волнуют всех романтиков.

В башнях твоих свищет ветер глухой

Дом отцов твой пришел в запустенье

Лишь омела в садах, да репейник седой

Диких роз нарушают цветенье.

Вот это и есть призраки прошлого. Величайший смысл в романтизме. Экзотика.

«Не говорите больше мне о северной красе британки. Вы не изведали вполне все обаяние кадиксанки».

Это удивительно, конечно. Такой взрыв и совершенно новый источник. Так же, как Айвазовский, это самое настоящее романтическое явление общемировой тенденции, которая в России очень велика. Просто мы не отдаем себе отчет. А романтизм живописный. Когда мы начинаем говорить о романтизме, у нас в голове, почему-то возникает Брюллов, а ведь он, на самом деле, совсем не романтик. Потому что у него романтическая тема Помпеи — крушение мира, а выстроена она по железным законам классицизма.

Последний день Помпеи

Он по манере своей классицист. У него темы были романтические. И Саврасов, и Васильев даже очень художники эпохи романтизма. И корреспондируется с ними русская поэзия. Один Пушкин чего стоит. Я должна сказать, романтизм есть общеевропейская тенденция, связанная с пост наполеоновской эпохой, которая просто взорвала культуру. И этот взрыв был просто невероятным, с колоссальной энергетической отдачей в разные стороны. Создались новые направления в науке. Археология была и до этого. Помните такую компашку из богемно-аристократической публики, которая называлась «Буря и натиск»? Так Винкельман входил в нее. Он был идеологом этого направления. А разбойники Лессинга? Помните такую драму? И Шиллера. А потом Пушкин сделал Дубровского, русский вариант шиллеровского. Надо было иметь такой аналитический ум, который был у Шиллера и у Пушкина, чтобы сказать, что если человек, даже самый прекрасный, встает на путь разбоя, грабежа и насилия, по каким бы романтическим побуждениям это не происходило, то он становится разбойником. Уж насколько Дубровский имел хорошие намерения из-за любви, а получилось, что он разбойник.

Эти величайшие умы говорят: Надо контролировать, чтобы не перейти за грань.

И хотя Франция является классической передовой страной всей культуры 19 века, начиная с романтизма и Мюссе, и Теофиль Готье, и Жорж Санд, и Виктора Гюго и, конечно, парнасская школа поэтов и потрясающие художники, но северный Альбион совсем не отсталый. Во-первых, он имеет Байрона, во-вторых, гениальную поэтическую озерную школу, во главе которой стоял замечательный поэт Вильям Вордсворд. А живопись англичане создали уникальную — через романтическую школу. Они создали школу живописи, а самое главное создали стиль. Любимейший англичанами, который в ходу до сих пор. Они считают его лучшим стилем на всех уровнях. Их философом был теоретик Джон Рескин. Я недавно читала книгу по архитектуре, которую просто читать не стоит. Скучно. Время не тратьте. Но они на него богу молились и, если называли его имя, то закатывали глаза. И его школа оказала влияние на мировую культуру. Она для англичан является выражением национального эмоционального сознания.

В следующий раз я начну читать вам прерафаэлитов и продолжу на ниве французского романтизма. И это само по себе замечательно. Будем двигаться дальше. (Аплодисменты).

Волкова: Так, значит в прошлый раз мы говорили о том, что, начиная со смерти Наполеона, постнаполеоновское время создает единое историческое пространство не только в Европе, но и во всем мире. Он был настолько неординарным явлением для истории, что своими действиями перевел часы. Необъяснимая личность. Я говорила, что он написал в своей школьной тетрадке о «Святой Елене». Поэтому сказать, чем было наполнено пространство этого человека невозможно. Будучи нищим капралом с итальянской кровью корсиканца, он заявился к величайшему Лапласу — астрологу того времени и заказал собственный гороскоп, что было в достаточной степени необычным. И через какое-то время Лаплас созвал свет французского общества в свою астрологическую обсерваторию. Гости никак не могли понять, почему этот великий астролог пригласил их к себе. Они сидели, пили кофе, трепались ни о чем, курили, обсуждали новости, пока не услыхали скрип старых деревянных ступенек. И тогда Лаплас сказал: «Господа, вы слышите скрип этих ступеней? К нам поднимается самый великий человек Франции и мира. Судьба Франции идет к нам». Дверь открылась и вошел маленький человек в разорванном мундире. Когда Лаплас сделал его гороскоп в нем было все! Вся кривая его судьбы, включая время его падения — Двойная Лилит.

Наполеон стал военным стратегом и непонятной личностью, всегда окруженный еще более странными людьми. У него была своя гадалка и астролог. Почему-то люд такого класса жаждет знать, что их ждет завтра. Черчиль был таким иронично-циничным человеком. У этих людей такой сложный внутренний мир, наполненный сложными знаниями о себе и о мире, что им обязательно нужны «компасы».

Сначала был барокко, потом революционный классицизм, потом классицизм академический, потом романтизм, импрессионизм, постимпрессионизм, авангард. У нас все разделено по годам. В жизни так не бывает. Это мы, чтобы иметь целую картину перед собой, классифицируем все. Но я могу сказать, что смена тенденций, духовных или художественных идеологий, требующих своего выражения в литературе, науке или живописи идет в абсолютном ритме. И ритм этот до сих пор продолжается с оттенком на историческую ситуацию или на национальные особенности. Пример: я недавно слушала передачу и читала книгу о том, что такое явление экзистенциальности после войны. Итак, рассматриваются времена, потом говорят: «Наступает новое время во всем мире». А что это такое? Кто это сейчас знает? Рубеж 43–44 годов — это война в переломе, война на сломе. В 44 году уже было все ясно. Папа Иоанн XXII издает энцИклику. Я ее читала сама. Я знаю ее не в пересказе. А мы о ней сейчас забыли. А там сказано, что отныне наступает абсолютно новая эпоха. Старая эпоха закончена, поэтому церковь в 1944 году, в Ватикане, отпускает грехи всем. Отпускает грехи фашистам, коммунистам, всем, кто участвовал в этом безумии войны, всем крайним идеологическим столкновениям и даже отпускает грехи Иуде.

Вы думаете, что это не было объяснено? Было. И начался поток совершенно новой литературы, которая объясняет, что такое коммунизм. Это страшный, крайне левый диктаторский режим, в котором люди не могут выбирать своей судьбы и поступков. Они не вольны и могут думать что угодно, но у них нет выбора в жизни. Они действуют в соответствии с определенным диктаторским режимом. И фашисты также. И не надо сейчас разбираться. Но энцИклика рассматривает все это именно с той точки зрения, потому что неизвестно, что была за ситуация с Иудой. Полностью переворачивается концепция зла. И теперь говорят, что он был к этому приговорен, а без него ничего не получилось бы. Поэтому был сон апостолов. И Христос их предупредил. И во время сна происходило моление «О чаше» и «Отче, не оставь меня». А потом, самый верный Петр первым и предал, пока трижды кричал петух. Несчастный человек. Ему миссия была такая предложена. Вы не представляете, какое количество романов было написано по поводу этой трагедии. Петером Ваером была написана оратория и поставлена на Таганке. Подсудимые и судьи. В первом акте обвиняются одни и судят другие, а во втором они меняются местами. Еще там было сказано, что больше общей коллективной ответственности и безответственности нет и все отвечают, и каждый сам за себя. И следует знаменитая акция Нюрнберга, которая была опубликована в журнале ЮНЕСКО. Она и сейчас есть. Еще два человека открыли законы регулировки генетической наследственности. Они все рассыпали, разложили по банкам, собрать, как это должно быть, невозможно. Это есть и этого нет. Они получили нобелевскую премию, но сказали, что отдать в руки человечества они это не могут, потому что оно находится в таком младенческом состоянии, что тут же использует данные знания против всех людей. И без разницы у кого в руках это окажется.

В этот же момент появляется Сартр и начинается новая эпоха — сдвиг сознания. Новая ступень. Это хаос, и мы не знаем того, что есть документы, которые опубликованы. Мы не можем все соединить и собрать, и что происходит в нашей стране? Все тоже самое, только с другой поправкой. 1953 год — смерть Сталина. У нас начинается новая эпоха — из лагерей выпускают людей, начинается новая литература. Все тоже самое, только с отставанием, только со своим привкусом, со своим оттенком. И называется это пост — сталинское время. А сейчас я хочу сказать, что исторический процесс вошел в ноль и не нашего с вами ума дело думать, как им управлять. Внутри этого процесса всегда есть дрожжи, общие явления, на которые идут ответы. Я не буду углубляться в детали. Сейчас мы закончим с романтизмом, который я даю на примере Англии. Вот это английский романтизм. Это к вашему сведению на самом деле одна из последних попыток привлечь к жизни растворяющуюся, исчезающую, умирающую культуру. Английская элита это сделала, вызвала из небытия. Они задерживают, возрождают попытку точно так же, как и в позднем романтизме, включая поэзию.

У нас был такой человек — Гумилев. Что это была за попытка романтиков? Те, кто имел внутри себя кризис и растерянность потери почвы под ногами, решили реабилитировать, выбросить из себя и внести в жизнь рыцарский романтизм. Когда вы смотрите на картины английских рафаэлитов — это появление снова на арене истории настоящего идеала рыцарственности. Это называется «вопль у бездны, на краю». Все осыпается.

Вы видели фильм «Ночные посетители»? О чем тогда с вами разговаривать! Это последняя попытка утвердить темы, которые вот-вот должны исчезнуть и раствориться навсегда. Это рыцарские идеалы прекрасной дамы, рыцарского служения. Это прочтение истории в этом контексте, воспоминания о некоем короле, основателе династии Копетингов. Гога Копет, который полюбил служанку и стал ей служить. Та стала королевой, основоположницей рода Копетингов. В этот список входит король Артур. Именно в этот момент начинается вся идеология артуровского цикла. В России вся идеология сказочных богатырей и королей. Смотрите Васнецова и всех прочих. Идет попытка уцепиться, схватится за полусказочную, полустертую необходимость, чтобы вернуть его к ценностям, абсолютно утраченным и так необходимых для общества. И, когда обсуждается поздний романтизм, снова начинается помешательство на короле Артуре. До сих пор обсуждается наследство Копетингов. Я знаю одну девушку, которая в одном из европейских университетов защищала свою работу о наследстве и ценностях Копетингов.

Необыкновенная литература начинается во всем мире. О Шир Ле Мане, о Карле Великом. Памятник Шир Ле Мане поставлен в конце 60-х годов, потому что это необходимо. И это во всем мире. Внутри этого разлитого в европейской традиции абсолютно непременного, обязательного требования вернуть культуре представление о рыцарстве, мужчине-рыцаре и, конечно, обязательно прекрасной даме, потому что все стало обрушиваться. Замечательные слова написал Франц Анатоль: «Женщины, я предупреждаю вас: бойтесь эмансипации — она для вас губительна и смертельна». И сам же отвечает на вопрос, почему они перестали быть тайной и к ним потеряли интерес. «Я с ужасом предвижу те страшные времена, когда какой-нибудь нахал не уступит вам место (смех). Кем вы были? Вы вспомните, кем вы были! Вы были искушением Святого Антонио в пустыне. Вы были тайною. Что вы делаете? Что вы нацепили на себя эти чулки?!»

Даже в России, которая четко следовала очень жесткой православной традиции, Богородица есть Приснодева, а не Царица Небесная. Ее дело рожать, терпеть и просить. В России появляется романтик именно этого типа, занимающий собой пространство русской поэзии — Блок, который обращался к прекрасной даме. А кто за ней стоит неважно, хоть сама дочь Менделеева. Ужас в том, что это была за женщина. Как мало она вписывалась в трафарет — огромная, большая, похожая на папашу, конкретная, несчастная и талантливая. Что он сделал с ней! а когда сообразил — было уже поздно.

И начинается движение прекрасной дамы. Блок пишет «Роза и крест» об Эртране, Гайтане и прекрасной даме. За всем этим стоит очень сильно воскресшая идеология: в Англии так просто поголовно, в России на невероятном уровне, о Франции просто не говорим, об Италии тоже. Что любопытно, есть один момент смотрения. Рассматривания картин. Они висят в музее, от всего оторванные. Люди приходят, смотрят: ой какие наряды! какие женщины! Это надо же, чтобы так повезло, чтобы женщина была с таким овалом лица, с такой копной волос, такими русалочьими глазами. Но пишут только ее.

И они специально возвращаются к средневековым мотивам. Возвращаются к витражам. Блок выдумал свою даму, а здесь была живая модель. Картина Сомова «Дама в голубом» разве не прекрасная дама?

Дама в голубом

И во всей этой истории есть тройной слой. Они между собой не связаны, а по сути очень сильно сцеплены конкретной, единой идеологией, которую называют поздний романтизм с возвращением рыцарского идеала. Некоторые мужчины стараются следовать этому образцу.

В России, также, как и в Англии, и как во Франции, идет возрождение сказки. А самое главное, господа, попробуйте немножко сделать усилий в отношениях. В семьях стали воспитывать детей. Система воспитания изменилась. Мальчикам стали внушать рыцарские идеалы. У девочек тоже свое. Вошла в кровь литература и живопись. Но, когда мы отдельно приходим смотреть картины они являются выражением их национальной идеи времени, прекрасного стиля, возвращением или попыткой вернуть обществу сознание и отвернуть от машины социализма. И за этой идеологией конкретно, а не абстрактно, стоят розенкрейцеры. В России розенкрейцерское движение великолепная вещь, которая имеет криминал (смех). Вот такая ложа. Они были людьми высшего общества и миллионерами. Это очень элитарная вещь. У людей, даже у историков в головах каша. Они путают масонов, розенкрейцеров, жидомасонов. На самом деле мешать ничего не надо. Все очень просто, если знать, потому что возрождение розенкрейцеровской ложи, а это — международная ложа, в основе своей розенкрейцерская, то есть креста и розы, а именно рыцарей и прекрасных дам.

Такой фамилии «розенкрейцер» не существует, это проекция розы в центр креста собора. Это символ, который на самом деле является возвращением тамплиерской традиции. Никто не помнит, кто такие были тамплиеры, никто не помнит их походы. Все смешалось в головах, благодаря миллионам книг, потому что эта идеология для культуры и политики не менее серьезна, чем какой-нибудь там социализм. Розенкрейцеры отчасти победили в мировой гуманитарной идее. А социализм в конкретно взятой стране. Не будем мешать. Кто в России стоит во главе?

Когда мне надо было об этом писать в предисловии к книге Пятигорского, то мне пришлось выяснять, кто, как и что там было. Пятигорский этим занимался. Это было одним из самых серьезных направлений в его творчестве. Он отчетливо пишет, как исследователь, почему он этим занимался и почему этим занимаются все крупные ученые. Идеология розенкрейцеров — это та база или те внутренние крепления, на которых вырастает романтизм к прекрасной даме. Рыцарская культура в Европе и на Востоке. Не будем называть это затасканным словом «тайное общество». По-моему, оно даже не было тайным. Но к ним принадлежали люди, во главе которых в России стояли два очень знаменитых человека: Михаил Иванович Терещенко, о котором все пишут и папаша Набокова. И еще несколько человек. А помните, какой был культ в доме Набокова в Англии? А какой был культ рыцарства, в чем вырос сам Набоков? Прочитайте, что он пишет. Я не говорю о том, что в дневниках Блок пишет о Терещенко. Он ведь «Крест и роза» написал именно для него. А тот поправляет его, потому что Блок недостаточно глубоко вошел в культ розенкрейцеров. Но Блок был поэтом, а поэты свободны от культов. Идеология очень отличается от идеологии любого общества, в том числе масонского. Розенкрейцеры оторвались от каменщиков и от строителей. У них была своя культурная задача. Они занимали очень большие посты, их фамилии произносили вслух. Эти люди были очень богатыми.

Вся возрождающаяся в позднем романтизме художественно-поэтическая литературная традиция внутри самой себя несет розенкрейзерскую идею. Привожу пример. Когда впервые в Европе был опубликован Нибелунг, легенда стала достоянием европейского чтения, выдаваемая за реальный эпос. Потому что реальный эпос о Нибелунгах совсем другой. Конечно Нибелунги имеют большое влияние на немецкий романтизм и на мировое сознание, но с ними считаться не надо. Это явление разлито. Последняя попытка людей вернуть культуру к традиции упорядочных высоких отношений. К сожалению, розенкрейцерам было предписано дистанцироваться от политики. Это было в их уставе, поэтому они возродили дуэли и у них был внутренний мужской обряд. Это была мужская ложа, гуманитарно-культурная. А кем был Терещенко на самом деле? Смотрителем императорских театров, между прочим. Ничего, да? А ведь когда он эмигрировал, то все возродил уже там. Киевский мультимиллионер, тративший средства на культуру, помог ему в этом возрождении.

Один из героев Пятигорского, которого я очень люблю — Вадим Сергеевич, делил их на героев места и героев времени, считая, что розенкрейцеры — это герои времени, а не места. Этот Вадим Сергеевич говорит: «Можно соблазниться занять место в русской думе, но я не соблазнился ничем и никогда, потому что я человек места. Я люблю дождь, клумбы под дождем, излучину Москвы-реки». Но он тоже был рыцарем. И их глава, их идеолог — человек, на которого они молились, который теорию писал, что надо отображать вечность и быть рыцарем времени, а не места. Так же, как вдруг Блок написал: «Мы разошлись с Терещенко», а Терещенко написал «Меня не устраивает его поведение». Не устраивает и все. А ему плевать. Он поэт, он арфа времени. А прения жесткие. Джон Рескин и не скрывает своей принадлежности к миру розенкрейцеров. Он написал книгу и написал каким должно быть искусство. Мне сложно привести вам другой пример. Это было в эпоху расцвета античности, когда философия или концепция мироздания соединяли между собой космос, природу, бога и человека. Такое близкое соединение между собой, такое близкое вхождение друг в друга похоже на то явление, что соединилось с мировой художественной литературой. О чем еще пишут эти художники? У них огромная коллекция от русского цикла. Ну, немцы Нибелунги. Там такое делается! Данте Алигъере был «наше все» для розенкрейцеров. А почему? Он опубликовал эту концепцию. В новой жизни, со своей Беатриче, а потом, конечно, масса картин из его жизни. И в голову не приходит зрителям почему король Артур, почему Святой Георгий, почему Данте, почему это, почему женщины изображены в виде Беатриче. Так и называется Кристина Россетти. Шейку подняла, глазки закрыла. Беата-Беатриче. Что немцы с Нибелунгами! Разве это только у немцев? А сказки готические, которые они публикуют, которые читают детям до сих пор. Почему? А потому, что сказки — это воспитание. А как, если ты рыцарь лягушку поцелуешь? А она принцессой станет? Соедините эти две вещи. Спящая красавица. Приходит рыцарь. Примеров достаточно. Если все наполеоновское время у нас картина пишется по заказу партии и правительства. Какая-то стоит за всем этим невидимая плотность. Мы любим женственную красоту. И таких примеров масса. И эта вещь очень серьезная. Когда начался тяжелейший кризис ренессансного сознания, сознания гармонического, сознания, когда человек именно слышит бога, то к чему это приводит? Мартин Лютер есть? А за ним культура стоит? Не надо путать примитивную идеологию, что пунктиром написана в наносфере. Что было самым главным в кризисе ренессансного сознания? Адамиты. Апокалиптики и все пишут апокалипсис. Когда говорят, что мы — люди нового времени пришли провозгласить новую эпоху. И все пишут «Поклонение волхвов». Почему на это внимание не обратить? Через 150 лет это «Поклонение» нафиг никому не будет нужно. Или, если его пишет Бредбрик (?), то он его пишет с точностью наоборот. Волхвы-жулики. А Иосифу на ухо говорят: «Тикай!» Там совершенно другая позиция. Кого не возьми, все пишут «Страшный Суд». Обратите внимание.

Нет вульгарной идеологии. Это всегда сегодняшний день. Сейчас снова модно крестики носить… Я помню, как грузины носили красные или белые носки — это было что-то поразительное. А сейчас крестики носят. (Аплодисменты).

Волкова: Я хотела прямо сегодня начать читать вам Нидерланды. Но передумала (смех). Это не значит, что я не буду вам это читать. Сегодня я расскажу вам свое понимание, свое видение в несколько сложном деле. У меня дня 3 тому назад был мой бывший-бывший студент. Он гениальный фотограф Яша Назаров. Ему дали снимать документальное, просто шизофреническое кино из серии «есть ли жизнь на Марсе?». Там такие разные вопросы поднимаются. Я всегда помню, как Бродский отвечал на такие вопросы. Вот ты ищешь ответ, а найти не можешь. Приходит человек, который отвечает за тебя так, что ты понимаешь, если бы хватило мозгов, ты и сам бы мог ответить. Но я не такая умная и я сказала Яше: «Отвечаю, как Бродский в статье „Кошачье мяу“». На целый ряд вопросов, которые ему задавали «Есть ли мир на Марсе?», «Есть ли любовь?», «Как рождаются люди?», тот отвечал: «Столько, сколько существует мировая цивилизация, люди пытаются ответить на все эти вопросы и у них ничего не получается. Они за это время открыли что-то, изобрели велосипед, но к ответу на вопрос не подошли никогда. Люди 5000 лет, 8000 лет тому назад, точно так же, как Эйнштейн или академик Сахаров не могли ответить. И, оказывается, все усилия человечества на элементарные вопросы бытия это только кошачье мяу. И больше ничего».

Есть некий комментарий. Также, когда я училась, читала книги, мне объясняли, что такое эти исторические циклы, что такое циклы в истории искусства и почему получается так, что в какой-то момент образуется такая немыслимая концентрация гениальности, потом выдох и все. Как мы сейчас живем в эпоху полного выхода, что почти вакуум. Я помню, что сказал мне Олег Янковский: «Ты тоже будешь говорить, что я хороший актер? А я очень посредственный актер. Я просто элегантна в любом платье и еще у меня рыжие наглые глаза. А актером я считаюсь потому, что другие большие актеры умерли. И вот это место принадлежит мне и еще нескольким. Только поэтому. Потому что, кто-то должен быть назначен».

Европа в эпоху гуманизма, а это 14–16 века имела три таких мощных школы. Главная была итальянская, потому что Италия — это универсальная перестройка сознания. Именно там происходило сооружение модели нового представления о мире. Это прежде всего новое понятие архитектуры и архитектурного ансамбля. Строительство всегда дает понятие представления времени о модели мира. Дали бы мне сейчас рассказать, как мы мыслим о себе через архитектурные ансамбли. Как сказал пушкинский Пимен: «Я правду рассказал, что хуже всякой лжи».

Я тут на выходных была в такой мощной компании, отстаивала Архангельское от разрушений. И раздавала интервью. Говорила, говорила, а под конец добавила, что, собственно говоря, происходит с Архангельским. У меня к Лопахину нет претензий — Лопахины были всегда, во все времена. У меня претензии к государству. И то, что оно делает по отношению к этому месту — диагноз и последняя стадия метастазов. Но они про метастазы вырезали.

На самом деле это и есть диагностика того, как Италия развела архитектурную ассамблею. А что сделал Петр с самого начала? Он дал нам новую модель. Но дело не в том, что он приглашал голландских художников и шкиперов. Он хлопнул, и раз! — новая модель. Я следила, как профессионал за развитием его действий. С 1709 года, в 1725 он помер, а модель уже стояла. Она не просто стояла, она уже очень громко заявила об абсолютно футурологическом новом авангардном сознании, как новой модели мира и России. Каким образом? Петр в 18 веке сделал при помощи Леблона и Трезини то, что начали делать только в начале 20 века — типовую архитектуру. Они до нее додумались, потому что она была срочно необходима. Чтобы предъявить модель упорядочного государства. Вот что было сделано. И не в Нидерландах.

В Германии новой архитектуры не было. Всюду строили итальянцы и мир пошел за ними. И хотя оргАн был изобретен в Нидерландах, вся музыка шла из Италии. Поэзия. Тут ничего не поделаешь, как и с архитектурой. И только потому, что Италия в своем концентрированном напряжении духовной гениальности, духовного преобразования в это время потянула весь мир за собой. И поэтому те процессы, что происходили в Северной Европе и на той территории, которую мы сейчас называем Германией, там этих моментов не было. Но это не значит, что эти процессы не были мощны.

Немцы не художники, также как и англичане. Что у немцев? У них с 17 века появляется музыка, но у итальянцев она появилась раньше. Еще они философы и поэты. И, когда на Патриарших прудах у известного господина все допытываясь, кто он по национальности, спросили: «А вы не немец ли?», тот ответил: «Пожалуй, что да». В 1450 году в Германии произошло величайшее событие, которое сыграло большую роль в европейском духовном опыте. Я называю цифру условно, хотя несколько сдвинуто. Что произошло? Я должна остановится на этой роковой для Европы даты. Некто Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок.

Я видела в городе Сантарканджело ди Романья такое большое-большое колесо. Его еще сделал Леонардо, лично. И это колесо работает, до сих пор. Это такой утюг — он разглаживает лен. И, если это колесо сломается, то его вряд ли смогут починить. Но это все ерунда по сравнению с печатным станком. Ведь из-за того, что его изобрели было созвано собрание всех главных цеховиков мастеров-каменщиков, что стояли во главе готического строительства. И они сделали заявление, что с этой минуты строительство соборов закончилось и цеха каменщиков распускаются. А почему? А потому, что готический собор с его концепцией мироздания и с комментариями к этой концепции, представлявшая собой символико-пластическое или скульптурно-символическое насыщение этого собора есть великая тайна. И эта эпоха тайны готического свода, насыщение его знаками и символами вселенской модели мира, отношения между человеком и богом закончилась. Теперь каждый может писать, что хочет. Станок заработал. Что первым немцы начали печатать на этом станке? Игральные карты! Дьявол бросил карты миру. А во что они играли до этого? В кости. Это же благородная игра.

Дюрер. У него было одно качество. Он всегда выигрывал в кости. У него мечта была хоть когда-нибудь проиграть. Как ему было плохо. А как его называли соотечественники? Как относились? Они о нем думали, что он реально Фаустос. А доктор Фаустос немецкая идея. Вазарий, что писал только об итальянских художниках, сделал ради него исключение. Это одна из величайших вершин человеческой личности. А, если вы посмотрите его работы, то у него там сплошная шпана. Все его герои играют в карты. И у Караваджо тоже. А кости остались игрой аристократов. А самая интересная история о картах хорошо описана Казановой в своих мемуарах. Карты и карнавал это все связано между собой. Приход шулеров, крапленых карт. Но в Германии, благодаря печатному станку, развивается та тема в искусстве, что не было в Италии. И немцы оказались впереди планеты всей. Это создание печатной, офортной графики и особенно гравюр. Очень редко иллюстрации, в основном рисунки. Настоящая графика — это Германия. Плакаты, листовки — появился новый язык массового общения. Изобретение станка, возможность печатания и создание нового языка множительности — да такого второго в мире не было. С этим не может сравниться ни компьютер, ни фотоаппарат.

Но 1450 год отмечен еще одним обстоятельством, но более подробно я о нем расскажу, когда буду говорить об адамитах. Это год посланий к Папе, потому что, с точки зрения адамитской философии, его называют началом апокалипсиса, так как один из признаков Конца Света является одурачивание народов при помощи печатного станка. А самое главное — развитие массового галлюцинаторного сознания. Они так это и называли. Печатание станка было приравнено к наркотику. С этого момента в искусстве начинается новая тема — тема апокалипсиса. И у Микеланджело, и у Дюрера, и у Леонардо. Почему мы ничего не знаем об этом? Потому что мы тотально невежественные люди и не знаем тех процессов, что проходили внутри культуры. Где то, что движет колесо? А это печатный станок. Так что с Германией много что связано. Появление нового онтологически-рокового, художественно-рокового и трагического мировоззрения, движения к финалу. Апокалипсис, как идея обретает конкретные черты. И не только немецкая культура, но и нидерландская, и итальянская. Эта идея постепенно проникает в поры, как саранча. Кроме того, что немцы публика очень особая, но господь спас человечество, дав Германии объединится только в 19 веке.

Хочу начать с художника, который был современником Дюрера, если из него делать кафедральную фигуру. Этот художник странный и единственный в своем роде, ни на кого не похожий. Это Лукаса Кранаха. В той мере, в которой я бы хотела остановиться на нем я не могу, но и не остановиться на нем просто невозможно. Он был художником при саксонском дворе. Жил в Саксонии и был художником герцега Саксонского.

Это был его любимый государь. Вот здесь парный портрет герцега с супругой. Красавиц просто. Очаровательный персонаж. Симпатичный, правда? (смех).

И мадам не уступает нисколько. Какая красотка! Прелесть. Хорошенькая. Почему не слышу одобрение красоты? А какая у нее собачка? А как торчит хвост другой? Надо сказать, что эти люди были не просто его герцогами. Жизнь при дворе у него была бесподобной. Чего бы он не захотел, ему все давалось. Хочу сделать небольшую вставку. Эти два портрета я видела неоднократно в дрезденской галерее. Там висят гениальные портреты, которые были сделаны специально для сокровищницы герцега. Представьте, что во дворце было отдельное помещение. Эту сокровищницу открыл сам Генрих. У них с женой Катариной была такая идея, что все драгоценности, что делали для них, им не принадлежат и должны хранится в сокровищнице. Нужно одеть кольцо, пойди и одень. Пара была очень подходящая. Поэма настоящая.

Вообще в сокровищницу без противогаза войти невозможно. Плохо делается сразу. А внутри от той красоты плохо — психика не выдерживает. Зависает. Я, когда ее увидала, то мысленно так парочку сережек на себя нацепила (смех). Но дело не в этом. А в том, что, во время войны, когда спасли эту сокровищницу в бункерах, то в ней и нашли эти портреты. Галерея портретов тут же поступила в музей, а сокровищница в министерство финансов. Что там только с ними не делали! И изумруды из оправ вынимали — говорить не хочу! Шариковы допущенные к руководству страны. Им только за кошками охотиться! Война — это история страшная.

Как написаны эти картины. Эта живопись неповторимая по важной причине. У них ведь нет в природе школы античности. У них в природе немецкая готика или позднее Средневековье. Для них античность образцом не является. Где ошибка в отношении оценки немецкого искусства? Она в том, что исследователи настойчиво пишут, что немцы в своих традициях придерживаются античности. Неправда! Это была эпоха гуманизма. Они знали античных философов, но они не были им близки по духу, они их не любили и ими не восхищались. Они не были у них в крови. У них был другой состав художественной крови. Античность в эпоху Возрождения была повсюду, но им она была чужда и не нужна. Мы еще вернемся к этим портретам.

Как вам нравится немецкая тетенька? Меня умиляют эти лапы. Вы видите, что это авторская копия? Она лежит и подстилка под ней и пейзаж за ней. Такая смесь Тициана с Джорджоне. Они написали, и мы напишем, они обнаженно, и мы тоже. И это так бесподобно. Здесь изумительно все. Если тетеньку убрать с картины, то таких пейзажей в те времена не писали. Итальянцы писали идиллические пейзажи с натуры. Как говорит Лора Гуэрро «Ты внимательно посмотрела на мадонну Лотту? Там Пеннабилли написан». Я говорю ей: «Ты что! Перекрестись!» «У нас есть специалистка, которая доказала, что это Пеннабилли». Я говорю: «Это обобщенный суммированный пейзаж.». У них-то в голове сидит великая иллюзия.

Лукас Кранах пишет саксонский ландшафт. Если ее вынуть, то получится прекрасно написанный пейзаж. И посредине всей этой красоты валяется непотребная девка, распутная, развратная, вульгарная (смех). Чем надо разбавить? Античностью. Итальянскими идеалами. Когда у них ноги сплетены и пальцы растопыренные. Он был такая язва! У них были очень специфические фигуры, поскольку в отличие от итальянцев, они не меняли стиля. А эти одеваются по старой традиции. Корсеты, стиснутые груди, талии, пузо выпирает. Средневековье. Поэтому и она такая — никакая и физиономия не особо. Нет в ней идеала красоты. Н-да.

Студенты: А, как она называется?

Волкова: Нимфа.

Студенты: А, где находится?

Волкова: В Дрезденской галерее.

Иоганн Фридрих Великодушный

Студенты: А вот интересно, почему в средневековой одежде рукава отстегиваются?

Волкова: Сейчас расскажу. Рукава отстегивались у всех одежд: и у итальянских, и у английских, и у немецких — у всех. Во-первых, у них под одеждой всегда была рубаха и ее было много. Даже вытаскивали в прорези. Потому что эти одежды были очень тяжелые, плохая вентиляция, они потели, и эта рубаха играла большую роль. Но самое главное, что рукав пришивать нельзя, чтобы он не пропотевал. Есть даже письмо Генриха VIII, чтобы дали право на еще несколько дополнительных рукавов и воротников. Это были дорогие вещи. И к камзолу пристегивались разные рукава, согласно тому или иному протоколу. Гигиеническим его никак назвать нельзя, но он служил для различных приемов. Эти вещи были очень рукотворные, вышивались золотой и серебряной нитью, носились долго и были равны ювелирным изделиям.

Посмотрите на это чудо. Они все, как-то обратно пропорциональны своему величию. Это художник, у которого есть процесс дегероизации. Чего только на ребенке нет: и платье, и цепь, и бант, а мордочка никакая.

Диана и Аполлон. Посмотрите, как она сидит. И как у нее нога на ногу положена. Видите, у нее пятка к нам со сложным вывертом. Все-таки Лукас первый человек, что посягнул на святое.

Диана и Аполлон

Мы подходим к серьезным вещам. Карты они бросили в мир, а теперь за наших богов принялись. У него античность не отсутствует, но у него другая точка зрения на все это. Это внутреннее развенчание. Мне сейчас звонят со всех сторон и говорят о «Золотом петушке» Кирилла Серебренникова. Решила сходить посмотреть, но меня отговорили. Сказали, что я не переживу, так как человек традиционный. А что там такое, как вы думаете? Не угадаете. Ансамбль Александрова! Представляете? Он постарался классический сюжет изменить под себя и сунул туда толстых дядек. Римский-Корсаков и Пушкин создали сладчайшую сказку, а он ее взял и под ансамбль Александрова положил. Но сделать то, что делал Лукос, он не сможет — кишка тонка.

С точки зрения эпохи, то, что делает художник невероятно. Он адаптирует античный миф к своему времени. Вы знаете, что Аполлон и Диана родные брат и сестра? Родственники встретились на просторе родины. А почему он пишет их? Почему они здесь находятся? А потому что они родились на берегах Рейна. И немцы помнят об этом. Я должна признаться в любви к Лукасу Кранаху. Какой он был дерзкий! Он перевернул табуретку классицизма, античности и изображении человеческого тела. Он был авангардистом. Но он не просто перевернул табуретки. Он создал свой стиль. Вот еще один вариант на тему классики. Это выше всего.

Это «Суд Париса».

и «Три грации» (смех).

Три грации, 1535

Три грации, 1530

Три грации, 1531

Парис сидит, а его оруженосец дует во что-то. Посмотрите, как они перед ним вывернулись. Каждая показывает свою красоту. Вот про них нельзя сказать, что они обнажены. Они голые и такие человекообразные (смех). А что самое главное, они совратительницы, воплощение греха и греховности. И распутство свое любят. А та — в шляпе на голове и драгоценностях, центральная, что творит. Как ручки держит. Они у нее развернуты в нескольких плоскостях. Это движение. Спина, грудь. А как одна из них повернута к нам спиной? На самом деле это одна и та же фигура, только развернутая в разных плоскостях. Тетки особое место занимают в его творчестве. Восторга они, конечно, не вызывают. У него они такие немецко-готические греховодницы тщеславия и разврата. Они воплощают семь грехов и нет одухотворенности. И на этой картине она знает свое дело. Парис равного не имеет и оруженосец тоже. Такая внутренняя германская насмешка перед античностью. Он в этих латах просто сказочный тип. Абсолютная адаптация и включение в свою систему.

Я хочу вернуться к Генриху по причине того, что обе эти картины были написаны на черных гладких досках. О нем можно рассказывать до бесконечности. Он, как-будто не объемный, а нанесенный на эту доску. Доска-фон и доска суть того, из чего состоит. И лихо сдвинутая шапчонка, и эта собака.

Обратите внимание на саксонскую моду. Все эти головные уборы. Дело в том, что Германия все пыталась создать свою позицию, свой стиль и одна из ее идей была реконструкция готического опыта. А он очень сложный и многослойный. Много вещей на одном человеке, сложно построенный рукав и интересные ткани. Они так же, как и сетки просуществуют довольно долго.

Знаете, я недавно видела одну даму, которая была одета в камуфляжное платье. То есть камуфляжная ткань была превращена в очень красивую ткань Вот эта военная идея превратилась в очень женственную, в сексовызывающую одежду. И платья Германии того времени то же самое. Ткани тогда делались из, так называемых, трофейных знамен. Мода была такая шить платья из трофейных знамен.

Студенты: Так много знамен было?

Волкова: Нет. Их продавали как образцы мануфактуре и уже по их подобию делался рисунок ткани. Если ты являлся владельцем платья из знамени, то тебе цены не было. Точно также и мода на сетки для волос. Откуда она пришла? От наемников. У наемников из Германии и Швейцарии была манера не стричь волосы. Они их прятали под сетки и так ходили. А носили они портки из мешковины и кожаные безрукавки. Волосы вшивые прятали под сеткой, а сверху надевали береты.

У этих наемников была охота на два предмета: знамена и отрубленные пальцы. Они с них снимали кольца. Кольца нужно было не просто снять с руки, а с отрубленного пальца. Это тоже присутствовало в светской моде, то есть в сознании. А вот, когда их руками была свершена варфоломеевская ночь, то никто не знал, что с ними делать. Они были сифилисные, еще бог знает, чем болели, дома их не принимали, но это все было потом, а пока они были нужны и воевали, или охотились за всякими штучками, за которые давали большие деньги.

Лукас описывал их жизнь, забавы и создал новый стиль в изобразительном искусстве. А что он исповедовал? В Лувре висит портрет такой худенькой, застенчивой девочки в черном скромном платье, очень некрасивая, бледная, с жидкими волосиками и трогательной повязкой на голове. Когда вы смотрите на нее, то видите в ее глазах отображение двери напротив и окошки. Ее глаза, как два зеркала, в которых все отражается. Это дочка Мартина Лютера.

Магдалена Лютер

У этого человека был свой бог, свое божество, свой кумир. К этим портретам не подойти, не прикоснуться. В них нет никакой иронии, сплошной пафос. И руку-то его не узнать. Это Мартин Лютер.

Мартин Лютер

Его жена Катарина.

Катарина фон Бора

И, конечно, его отец и мать.

Ганс и Маргарита Лютер

Посмотрите на его мать, на эту белоснежность пожилой и не очень симпатичной дамы, в такой ее каскадной белизне, в ее монашестве. Так как белый цвет — это цвет пуритан и последователей Лютера, то они ввели в моду некую историческую деталь — белые косынки или чепцы, юбки с подюбниками и отдельно кофты. А также передники и перчатки. Оформила эту моду и сложила ее мать Генриха IV Наварского. Вот была женщина серьезная — сторонница лютеранских дел. Ходила в белом фартуке, чепце, в кофте и перчатках. И что? Католичка Катерина Медичи прислал ей набор перчаток и та, одев, померла в одну минуту. «Вот, где таилась погибель моя».

Вот она кумирня! Генрих Саксонский был большой сподвижник Мартина Лютера и никаких богов в помине. Пришла новая вера.

А кто против них выступал? Во главе оппозиции стоял Роттердамский и Дюрер. Дюрер умер, потому что понял, что это необратимо и наступает конец. Он боролся, как мог, но понимал, что бессилен. Культуре пришел конец и все мчится к концу. При том, что никаким религиозным человеком он не был. В нем было слишком Нильсон Бора, Леонардо и Эйнштейна, чтобы быть религиозным фанатиком. А что он мог сделать, если весь город Нюрнберг, где он жил, перешел на сторону Мартина Лютера. Конечно, Лютер расколол мир пополам, предложив роскошную альтернативу и я должна сказать, что знаю в России староверческие города, где деньги всегда есть у староверов, а в Германии они находятся у раскольников. Это не совсем простой вопрос.

Германия того времени дала уникальный пример. Все немецкие художники, каким-то образом, интересны в социальном поведении и очень интересно себя проявляют.

Вот автопортрет одного товарища. Он был первым в мире идейным политическим эмигрантом и диссидентом. Его звали Ганс Гольбейн.

Ганс Гольбейн

Мы все знаем о них, они все переписывались и ругались друг с другом. Он был прекрасным современником Лукаса, Генриха VIII и Мартина. Сказать, что он был талантлив, значит не сказать ничего. Немцы его боготворили. Это был государственный любимец. Писать умел все. Такой был дар. Школу сделал. Вот на Кранехе школу не сделаешь, а здесь все дороги открыты. Он сказал, что в этой стране не останется. «Я хочу жить нормально, получать большие деньги и хочу, чтобы детки мои тоже хорошо жили!» — сказал он. Ему Роттердамский написал: «Как вы — первая кисть Германии, слава нашего немецкого искусства, можете в такой тяжелый момент покинуть страну?!» И тот ответил: «Ха-ха, это я не патриот? Может это ты не патриот? Я не хочу здесь жить, потому что война, потому что разруха, голод и не платят». «А ты куда собрался? Там еще хуже». А он в Англию собрался и сказал: «А мне плевать, меня это не волнует. Пусть они друг другу шеи сломают. Они чужие мне, и я им чужой. Но у них нет художников и они будут мне платить». И он оказался прав. Он быстро договорился с Генрихом и все, что там происходило его не касалось, и поэтому история английского искусства начинается с немецкого художника Ганса Гольбейна.

То, что мы знаем об Англии Тюдоров и Генриха VIII, как они выглядели, как кого звали, как одевались мы знаем от Ганса. Он перерисовал всех. Послов, вельмож, священников, короля, прислугу. Детали мог писать, как никто. Все похожи, у всех пуговицы на месте, просто виртуозно. Но не кажется ли вам его фигура современной? Он сказал так: «Эту Германию, которую я должен любить, потому что она моя родина, я не люблю и хочу жить в другом месте».

Зная, что там художников нет, он взял доску, разделил ее на сантиметры. Если на доске была только фигура, то цена была одна, а если там были еще и предметы, типа занавески, то и оплата была другой. Оказалось, что он умный парень и умел хорошо себя продавать.

Посмотрите на портрет Джейн Сеймур. Она небольшая, написана на гладкой доске. Но на ней огромное количество драгоценностей.

Джейн Сеймур

Лорд Моретте

Генрих VIII

Мне нравится этот — французский посол Моретте, Франциска I, при английском дворе. Зеленая такая занавеска, на фоне которой тот позировал. Берет на нем, шуба еще из русских соболей, платья, и кинжал, который он то ли вынимает, то ли вкладывает. Видно, что боевой, важный, борода красно-седая, жесткий. Я, когда была маленькой девочкой, видела, как наш художник Родионов делал копию с этого портрета. Это было замечательное зрелище. Стоит портрет Моретте, и художник его копирует. Очень интересно смотреть, когда большие художники делают копию. Но все получается не очень, к тому же московская краска отличается. Он написал все, кроме лица, оно осталось пустым. Он справился со всеми деталями, но дыра вместо лица так и осталась. Почему? Потому что это искусство описывающее и художник не смог.

Ганс тот художник, что создал манеру такого буржуазного искусства. Идеально точной фактурной передачи деталей, драгоценностей, вещей. До него такой натюрмортный портрет никто не делал. Посмотрите, какой у него Генрих VIII.

Какая красота! Но об этом отдельно. Это целых два Абрамовича (смех). Такое показательное натюрмортное искусство. Он, через ритмы, переговоры и переклички предметного наполнения, передает эпоху. Он описывает ее для будущих потомков. (Аплодисменты)

Николай Акимов

Владимир Вейсберг (висит в Третьяковской галерее — «Новая Третьяковка»)

Рустам Хамдамов

Рустам Хамдамов (написан после известия о кончине)