Волкова: О красоте Храма богини Артемиды Эфесской, причисленного к одному из семи чудес света, ходят легенды. Его никто и никогда не видел по одной причине.

Некто Герострат, живший в Эфессе, был, что ни на есть, самым настоящим Башмачкиным. Такое тихое существо. У Гоголевского Башмачкина была идея гениального «строительства», которая называлась «шинель», а у этого тоже была гениальная идея — прославиться через «что-то такое». Не шинель себе сделать, а разрушить храм Артемиды. Ну, греком он был. Понимаете? И что он сделал: взял факел, спичку и так «Фьють», и в перекрытие. Да они чихнуть не успели, как все разрушилось. Просто спичкой чиркнул и спасти было невозможно. Почему? Они были гениальными зодчими, но строить не умели. Они не могли рассчитать несущих нагрузок. Только вы никому не рассказывайте — засмеют. У них были такие тяжелые несомые нагрузки! Антаблементы скульптурами на колонны и стилобаты, вот они и обрушивались. Достаточно было топнуть ногой и все рушилось. Что мне вам рассказывать, если у них собственной археологией стали заниматься после Македонского. А самым великим археологом всех времен и народов был Август Октавиан Премьер. Он занимался раскопками в Греции и был в нее просто влюблен. Вы вдумайтесь в эти слова. Первый римский Император создает первое археологическое общество и тащит в Рим все, что попадается под руки. Он считал все это самым прекрасным на свете, потому что римляне так делать не умели. И именно с него начинается вся античная Греция в Риме.

Ну не умели строить люди в Греции — не понимали. А римляне умели и еще как! Это только в голову взять надо. И ничего, стоит. Я, когда по этой лестнице шла, видела, что там пандусные лестницы!

Храм богини Артемиды (реконструкция)

Храм богини Артемиды

А какой ужас навивает эта красота развалин Дворца. Ты просто стоишь, как идиот и не знаешь, где находишься. Это же какая кладка! Ну, пострадавшая немного от времени. И что? А самое страшное в этой кладке то, что в ней нет цемента — связующего элемента. Камни какие-то. Кто их там нагромоздил?

Когда мы говорим «крито-микенская культура», то имеем в виду культуру, которая предшествовала культуре другой и имела свой художественный язык, свою архитектуру, свою образность, свою историю и свою мифологию. Но мы ее не знаем и, возможно, они точно такие же НЕ предшественники греков, а просто жили здесь задолго до них, а затем и дарийцы, и ахийцы стали строить на этом месте свой новый мир. Но мир сделал диффузию, просочив в себя все это, а историческое просачивание — это очень важная вещь.

Мы считаем себя потомками самых настоящих славян, а кто видел их культуру? Кто знает? Мы знаем, конечно, но то, что знаем, свидетельствует о том, что мы, действительно, их потомки. И даже очень глубокие, потому что мы точно также остались верны очень глубокой связи с природой. Великий глубокий пантеизм — связь с природой и общение с ней. И мы очень многое унаследовали от них — и не только, а в нашем внутреннем мире, в наших эстетических идеалах и даже пресловутом ансамбле, который называется «Березка»! Возьмите русскую поэзию — она, в отличие от поэзии всех остальных стран, ландшафтно-природная. Она вся строится, «когда волнуется желтеющее небо» на одухотворенных образах. Русская пейзажность живописна, а все русские поэты являются пейзажистами. Все! Луна. Солнце. Трава. Деревья. Может у гробового входа. Неравнодушная природа. Это всегда связь и исток поэтического образного мышления. А какие образы природы оставили нам писатели! Тургенев, Лев Толстой… Я перечитываю сейчас Томаса Манна — у него все плотно сосредоточено на человеке, на его внутреннем мире, на отношениях. И он пишет: «Слышу русскую речь. Какой красивый, напевный, бескостный язык». А это откуда все? А все оттуда. Это христианский вдох в культуре. И мы знаем об этом своей кровью, своим сознанием, своей художественной наследованностью. Но мы абсолютно не знаем глазами, как предмет. Мы немножко придумываем предметный мир. Очень маленькие фрагменты. Когда была создана русская сказка? Как бы сказал Гумилев: «Только не врите. Не знаете — говорите сразу: „Не знаем“». Что? Ну, Афанасьев первый собрал, а первые исследования написал Владимир Яковлевич Пропп — наш с вами современник, лет так на 50 старше нас. А сама сказка, когда была создана? Ну, некоторые божественные фантазеры говорят, что в 18 веке. А Афанасьев утверждает, что в 19-ом — в эпоху литературного романтизма. И Проппа надо читать. Но это не значит, что все это нам досталось оттуда сюда, как мы это считаем — это устная традиция и первый Киевский эпос был устным.

Теперь, от циклопического мира я хочу перейти к миру нашему, здесь и сейчас. Что мы здесь видим?.. Что вы бунтуете!?

Голоса: Сначала показали нам карту, потом убрали

Волкова: Еще насмотримся! Так. Сидят, бунтуют, перешептываются… А дальше будет так интересно… Итак, что для нас является всегда сигналом цивилизации? Главным сигналом любой цивилизации или любой культуры является ее архитектура. Это главное. Вся сигнальная система всегда связана с архитектурой. Есть две формы культурной деятельности. Две, что соединяют в себе несоединимое, но главное в нашей жизни — философию с бытом. Или: философию с утилитарностью жизни. Это архитектура и наше платье-костюм. Потому что архитектура — это всегда мышление людей о мире, в котором они живут. Это всегда то, что они о нем думают, и как они его осмысляют. Это всегда архитектура и изменения, которые происходят в ней. Почему? Потому что архитектура — это вещь, живущая в пространстве. Это пространственная форма. А все изменения происходят через наше представление о пространстве. Просто запомните раз и навсегда, что первым меняется наше представление о пространстве. Импрессионизм начинается с того момента, как изменилось представление о пространстве. Конструктивизм, революция — когда изменилось представление о пространстве. Пространственный ансамбль и есть то, что мы думаем или как мы мыслим о мире, а вот для того, чтобы эту мысль воплотить, надо знать простую вещь: как цемент разводится, и как кирпичи кладутся. То есть мы с вами должны уметь соединять архитектуру с глобальностью мышления. Это подобно искусству кройки и шитья — пуговичка, иголочка, ниточка. То же самое и костюм — потрясающе интересная вещь. Я обожаю философию костюма. Когда говорят о том, что средневековье — это темные времена, я говорю: «А, давайте, посмотрим на пуговицы этих темных веков. На пуговицы, что застегивали их „темные“ камзолы». Потому что пуговица — это индустрия. Это не собор, это штучное дело, это корона Карла Великого, хотя и она вызывает большое изумление. Я специально ездила в Ахен, чтобы ее увидеть. И ее обязательно надо видеть, хотя не в ней дело, а в пуговице, потому что пуговица — это индустрия. И лампочка тоже. Индустрия — это то, что должно изготавливаться в огромных количествах. Какая пуговица, чем она пришивается, как и куда — вот на таком уровне находится и культура. Архитектура — это соединение того, как человек мыслит с искусством «кройки и шитья». И главное — это материал. Архитектура — это и есть материал. Стоунхендж — это материал с грудой камней, храм — это материал. Я пока не позволю себе дальнейшее размышление, потому что мы с вами перейдем к Криту.

Предположим, что вы приехали на Крит и сразу из Ираклиона дунули, куда?.. Ну, куда? Разумеется, в Кносс и Фест, а иначе, если не смотреть на архитектуру, зачем туда приезжать?! И, что вы там видите? Нечто, что не сможете увидеть ни в Микенах, ни в Тиринфе. Вы не видите ни камни, ни причудливый циклопизм, а видите Лабиринт, построенный Дедалом, и по которому вам и сегодня не разрешат ходить в одиночку. Да вы и сами со страху не пойдете.

А я такое трусло, что даже, если меня будет просто разносить от любопытства, никогда в жизни не пойду туда, где есть опасность. Я, когда была в этом Лабиринте, то от страху вцепилась в экскурсовода, он там какую-то хрень несет, а я держусь, только бы никуда ногой не ступить. (смех) Я была со своей дочерью Машей и все время ей говорила: «Не отстань, держись за меня, дай мне руку!». Причем я боялась сама и ребенка потерять боялась, и поэтому прибывала в полном ужасе. Представляете, войдет ребенок и не выйдет, а где я потом еще одну такую возьму? Это же штучное производство.

А что такое Лабиринт? Ну, вы же знаете, что это такое. А что такое философия Лабиринта? Что значит философия этой архитектуры? Для греков, вся архитектура, сколько бы ее не было, сводилась к одной глобальной идее — вот она, дорогая наша — посмотрите. То, что вы видите называется периптер. Вся греческая архитектура — периптер. Яснее не бывает. Периптер прекрасен — это поразительная архитектура, которая примеряет небеса с землей и, независимо от того, где вы находитесь — вблизи или внутри, странным образом создает Нечто — некий инструмент, который обязательно вас гармонизирует. Это удивительно. Вы словно в храме божьем побывали. Происходит прецедент гармонии периптера, что имеет определенную высоту и сечение. И вообще, периптер представляет собой прямоугольник, имеющий всегда на короткой стороне, по отношению к длинной, единицу и 0,65 на короткой. Маленькое отклонение от симметрии входит в правило золотого сечения. Правило, имеющее небольшие внутренние нарушения. Мы еще будем возвращаться к периптеру, потому что это основа всей европейской архитектуры, всего европейского классицизма, и сейчас к этому возвращается основа нашего классицизма российского. Любого. Это маленькая вещь обозримо-гармонична.

Скажите, может ли эта идея корреспондироваться с идеей Лабиринта? Это антиподная культура. Если бы я хотела создать, что-то обратное крито-микенской культуре, то я должна была бы сочинить периптер. А крито-микенская культура — это Лабиринт, который мы ни с какого конца увидеть не можем. Это небывалая архитектура площадью 24 тыс кв. метров. Она замечательна еще тем, что Лабиринт имеет не только горизонтальную невероятность входа без выхода. Ну-ка, расскажите мне пожалуйста, что такое вход без выхода?

Голоса студентов: делают предположения.

Волкова: Нет. Вы можете войти, но выйти вы не можете. Ну, если только на тот свет, наверное. (смех) Или нет? Ну, если вы вышли — это другой вопрос. Но, вы блуждаете, вы внутри некоего пространства ищите ответ, и вы его, иногда, находите, но чаще нет. И тогда вас поглощает хтоническое бедствие, и вы погибаете. Этот Лабиринт, как идея, а периптер? Обошел его два с половиной — три раза и гармонизировался. И счастлив. А там ужас. Это первое. Второе. Вот интересная вещь — вы не можете его сфотографировать — Лабиринт никогда и никем не сфотографирован. Это сделать невозможно. Потому что это некое сооружение, которое нельзя назвать ничем. Это не дом. Это дома, связанные между собой каким-то образом. Их взаимное действие даже не очень понятно, но могу сказать вам, что в некоторых местах Лабиринт имеет сверху три этажа, а вниз четыре. Понимаете? То, что вы видите на поверхности — это одно или два помещения, которые фотографы постоянно снимают, а обойти его и снять полностью вы не можете. Это над вами 4 или 3 этажа, а вниз 3 или 4. Он семиэтажен, а семь магическое число на всех языках, плюс — это Лабиринт не только по горизонтали, но и по вертикали. Теперь мы к сакраментальному.

Лабиринт дворца в Кноссе

Собственно говоря, когда вы просто крутитесь на пяточке с экскурсоводом, боясь выпустить его юбку, вы видите какие-то блоки.

Лабиринт дворца в Кноссе

Кносский дворец

Видите, какая современная булыжная кладка, а вот тут мы видим такие оттесанные блоки. И вот здесь мы увидим Нечто, что можно, увидев один раз в жизни, запомнить это навсегда — колонну поставленную вверх ногами. Видите, что она расположена основанием вверх? Колонна, которая сужается к низу. Это что же такое? И я даже не знаю, как объяснить это на языке семантики.

Архитектура имеет семантическую лингвистику. Я обожаю семантику архитектуры. Вы, наверное, на это обратили внимание. Умной кажусь, да? (смех) Я никогда раньше не читала о постановке вопроса: почему эта колонна установлена верх ногами? Какой же я буду дурой, если, поставив этот вопрос, скажу: «Ме-е». А я только это сказать и могу. Потому что не знаю ответа. Возможно, речь идет просто о перевернутом мире, о котором мы еще будем с вами говорить. О перепутанном мире, а не просто так. Там, куда не сунешь нос — только так, вроде той колонны. А собственно говоря, какие нужны были знания, чтобы построить такие лабиринты? Этому надо было где-то учится, в каком-нибудь пустяшном архитектурном институте. А ведь за их плечами, за этим Лабиринтом, прячется культура, которой мы не знаем. Неужели кто-то пришел, накидал этих камней и «Здрасте!». Весь Крит — это сплошная цитата из утраченного текста. Культурный текст — большой, грандиозный, из которого осталась лишь цитата на совершенно непонятном никому языке. Для нас она — немая. Слепо-глухо-немая цитата на непонятном, невнятном нам языке. Вот, греки, как мы радуемся, сразу все прочитали, свой алфавит узнали. Стоишь около камня и, если знаешь старославянский, чувствуешь себя героем и хотца, чтобы все вокруг слышали, как ты читаешь. Хочется зрителей, слушателей, участников. И ты стоишь над камнем и читаешь. Или стоишь и держишься за экскурсовода, чтобы, не дай бог, не оказаться от него на два шага в стороне. Вот тебе раз! Приехали в гости. Только не заходите в соседнюю комнату, гости дорогие, а то не выйдете. Вот так. Это «цитата» из текста, утраченного навсегда. Но она есть… Вот я и задаю вам вопрос, а для чего это все было выстроено? Какие знания были нужны? А ведь их требовалось не меньше, чем при строительстве египетских пирамид, а, возможно, еще и покруче. Колоссальные!

Колонны

Колонны

Лабиринт

Забыла сказать из чего сделаны эти колонны. А они века стоят, в отличие от греческих, и не разрушаются. Прямо на ухо скажу — из гипса — искусственного материала. Это называется «скульптурное построение из гипса». А вот эти камни — возможно, естественный материал. Он результат алхимических соединений чего-то с чем-то. Специальной глины с какими-то растворами. Значит, там огромное количество гипсовой архитектуры, материал которой был создан специально. Колонны даже краску сохранили. Там вообще сохранились все краски.

Она потемнела от времени, но они ее не перекрашивают, так как нужно создавать специальную краску. И существует специальное распоряжение по этому поводу. Если взять и покрасить колонны современной краской, то она может их разрушить — войдет в неправильный контакт с той, что есть и начнется разрушение. А так покрасить хоца! Как Тому Сойеру — только кисточку мне дайте, а я заплачу. Но нельзя, потому что можно разрушить. Вот такая история.

А что это было? Обследование всего комплекса, куда доступен вход уже совершил Эванс. Если вы возьмете его книжку, то увидите, что он в ней ставил вопрос: а что это был за город, в котором жили люди? Возможно, это действительно был город, но мы не знаем таких городов. Города — это улицы, магазины, а в этом критском ансамбле найдены хранилища зерна, в больших длинных кувшинах для вина, зарытых в землю. Там есть утварь, предметы, в котором хранились продукты…

Но то, что очень поразило Эванса, так это отсутствие всякой бытовой мебели, бытового внутреннего устройства. Хотя, например, сохранились, знаете, что? Цинковые ванны современной формы. Такие же, как продаются в магазине. Знаете, такие красивые, на ножках. Для омовения.

Они входят в экскурсию, почему я и советую съездить на Крит и сходить в музей Ираклиона, равному которому нет.

Голос студента: А ножки какие? В виде лап или еще чего?

Волкова: Нет, обыкновенные, но они могли быть заменены — сказать трудно. Там цинковые ванны, туалеты. Нужду справить можно. Значит, получается, что они там жили. Но есть мнение, что и не жили. Равное количество ответов. Возникает еще один вопрос: что там еще могло быть? Жили — не жили, город — не город. Там происходило что-то серьезное. А как иначе? Такое грандиозное сооружение, со многими помещениями, да в семь этажей…

Какая еще одна интересная черта. Когда вы смотрите на раскопки микенской или троянской культуры, то понимаете, что она была очень милитаризирована. Вся. Огромное разнообразие щитов, мечей, шлемов, кинжалов, ножей. Она была очень воинственная, драчливая. Правда, как в Илиаде. А вот это все — антимилитарная культура — вы не найдете ни одного предмета, связанного с войной. Ни мечей, ни ножей, ни щитов, ни шлемов. Отсутствие полное. Картина, самая что ни на есть мирная. Было найдено несколько ножей, но они все для жертвоприношения. Самое, конечно, интересное, хотя интересно все — это этнический тип человека и всякие замечательные скульптурные изображения. Скажите, вот эта гражданка похожа на античную богиню? (смех) Спрашиваю, похожа или нет? Елена Троянская в хитоне, ну, на худой конец, Венера Милосская. Но это на худой конец, потому что она не античная. Так она похожа на кого-нибудь?

Голос студента: А, что у нее на голове?

Волкова: Ну, давайте мы ее сначала всю рассмотрим, а потом уже к голове подойдем. Я бы очень заинтересовалась… Что?

Голос студента: На Шамаханскую царицу.

Заклинательница змей

Волкова: Точно. Только другое место жительства, год рождения и биография. Что-то так. Поближе к пушкинской не утопии. Потому что Шамаханская. царица тоже утопия. «Подари-ка мне девицу — Шамаханскую царицу». А вот эта Шамаханская хорошая догадка. Давайте, мы ее с вами опишем. Эта женщина одета очень интересно. На ней необыкновенный головной убор, поскольку вас это взволновало. И на нем изображены разные предметы — в данном случае птицы. В руках у нее что? Змеи. У нее волосы красоты сказочной, но о волосах потом — это отдельная история. На ней кофточка с облегающим рукавом и очень глубокое декольте и, надо сказать, обращающее на себя очень большое внимание. Оно такое большое, что декольте его вряд ли можно назвать. Ну, о формах я не говорю. Без слов. Потому что это еще та осиная талия. А где вы видели у гречанок осиные талии? Они же, как колонны — у них широкие руки, талии нет, все эти хитоны болтаются. А тут осиная талия. Еще на них что одето? Передник или платок и ступенчатые юбки. Ну, где вы видали такие костюмы? Где вы это видали? Можно, я пока оставлю без комментариев? Когда Филипп Филиппыч Македонский или Филипп II-ой завоевал Крит, он увидал там жрицу фантастической красоты. У нее были черные волосы, необыкновенные синие глаза, вот такая большая грудь, осиная талия. Он просто обалдел и женился на ней. Однажды, а он, надо сказать, сильно выпивал (смех), чтобы не сказать больше — неохота ломать исторический образ, так вот, однажды, он вернулся из похода — грязный, пьяный, на один глаз кривой, на ногу хромой — одним словом — мужчина! и в опочивальню. Как говорится, не принявши душа — это точно! Я читала историю и ничего не придумала. Просто излагаю несколько фривольно, но факты соответствуют истине. Распахивает дверь или занавес, входит и видит: сидит на ложе Олимпия или Олимпиада и так, на минуточку, с черными распущенными волосами, в полном обнажении, с полагающейся ей грудью и свистит.

А свист так: два пальца в рот и свистит искусно так и красиво. А перед ней, на ложе, заворожено танцуют змеи. Филипп Филиппыч, увидав эту картину, протрезвел в доли секунды. А та свистит, а змеи танцуют И поверьте мне, он рот разинул, попятился взад, закрыл занавески и без опохмелки сразу стал думать, кто будет учить будущего наследника. Он уже в тот момент стал думать, кого взять в учителя. Он однозначно понял сцену, которую увидел. Это какой-нибудь другой дурак взял бы и зарубил ее со змеями или трогать не стал — полюбовался бы картиной — эка невидаль! Вон у нас, на ташкентском базаре из корзинки, кто хошь!.. А тут-то человек был другой — голова работала мифологически. Что понял пьяный Филипп Филиппыч, одуренный походом, порубленными головами? Что на ложе к его Олимпиаде пришел бог. И что у него родится, кто? Естественно — герой. Ровно, как и положено, через 9 месяцев. А времени-то осталось мало, а дел-то много. Надо думать, что делать с этим «фантом», что тебе выпал. К Олимпиаде он больше ни ногой, никогда. Взял себе в жены просто тетку, она ему потом толстощеких родила — таких крепких мальчиков и девочек, но с ними была потом особая история. А к Олимпиаде он больше никогда не подходил. И стал готовиться. Вся Греция готовилась. Читать надо Плутарха и греческих историков. И кто у нас родился? Александр Филиппович Македонский. Вот таким образом, господа, сказок вам не рассказываю. Один, очень глупый студент мне как-то сказал: «А, если бы родилась девочка?» Но мы такой гадости не допускаем. История работает без брака. Никаких девочек — только Александр Македонский.

Александр Македонский

Александр был изображен скульптором Лисиппо — приставленным к нему дядькой. И кого же Филипп Филиппович взял в учителя задолго до рождения сына? Аристотеля. Никого другого. Что было, тем и обошелся. Он знал об Аристотеле, потому что отец Аристотеля был его личным врачом. Видите, как он голову держит? Он ее всегда так держал — это у него при рождении отметка была такая. А уж какой он был белоснежный! А там для них, если ребенок родится чернявеньким — это была такая трагедия! Все должны быть белокурыми и голубоглазыми. А уж этот-то: и белокурый, и голубоглазый, и кожа-то белее белого. Я думаю, что Александр был альбиносом. Они так описывают его белизну: «свет, исходящий к нему». И красавец-то какой, и шея свернутая была. Помните, как Иаков боролся с богом? И тот ему вывихнул бедро, от чего Иаков Богоборец хромать стал? И у этого почти то тоже самое — дефект — отметина, как пята у Ахиллеса — божественная отметина того, что он человек, некой уязвимости. Боги помечают отметиной или зарубки ставят на избранниках. Не хочу опережать события и портить свою собственную режиссуру, но хочу сказать, что он и в самом деле был, почитай, что богом. Это невероятно! Он был человеком-амфибией. Если он нырял, то садился под водой на камень и мог просидеть так до 20 минут. Сидит себе на камне и сидит, и дышит неизвестно как. Там много чего еще интересного было, но мы вернемся, однако, к его матери, потому что по матери он был критянином. Это по отцу он македонский грек. И, естественно, он был наследником этой жрицы. Надо сказать, что сын ее очень боялся. Он боялся ее влияния. Он, вообще, очень боялся женщин, потому что они сильно на него влияли, но матери боялся больше всего и виделся с ней крайне редко. Он обожал ее и все для нее делал, но боялся материнских речей, поэтому старался к себе не подпускать.

И эта скульптура со змеями такая же, как Олимпиада. У них были яркие синие глаза и очень черные волосы. Посмотрите, видите какие у нее волосы? Здесь черно-белая картинка. Волосы смоляные, завитые в локоны и алые губы. Археологи прозвали ее «Парижанка». Она во всех книгах обозначается, как парижанка. Я бы ее немножко по-другому назвала. В дальнейшем скажу, как. Итак, архитектура на греческую не похожа, женщины не похожи категорически, ни костюмы, ничего. Мужчины не похожи также, потому что они мужчины не для войны. Мужчины какие-то очень странные, как стебли — с длинными ногами и узкой талией.

Самая распространенное изображение из всех дошедших до нас, а я подчеркиваю, что мы имеем дело только с тем, что до нас дошло, является главный герой всех фресок — бык.

Бык

Это практически самое главное изображение. Только, простите, это не Зевс, никто даже не говорит никому, что критяне не говорили, что это Зевс. Он находится в музее Ираклиона. Вернее, фрагмент. Он сделан из какого-то изумительного, неизвестного нам черного камня. Посмотрите, как он искусно сделан. Инкрустированные глаза, белая кость, золотые рога, такая челка, морда, испещренная какими-то ложбинами, впадинами и линиями. А эти линии забиты алмазами. Он весь инкрустирован бриллиантами. Вы к нему подходите и говорите мое любимое слово «Ме-е», потому что, когда я смотрю на критское искусство, в этот момент у меня нет членораздельной речи.

Голос студента: А размер какой? А бриллиантов сколько?

Волкова: Я так не люблю слово «размер»… Примерно, вот такого. Ну, сколько? Метр. Но с рогами-то выше. Золотые рога, подслащенные бронзой, так тонко выведенная чеканка, белая кость на черном… Если бы я нашла большую картинку, вы бы увидели, как мерцают бриллианты. Бриллиантов много. Он не Зевс. Ничто об этом не говорит — он просто бык, изображение которого, действительно, встречается подавляющее количество раз в найденных вещах. К счастью, до нас дошли сюжетные сцены игр с быком. Но они ничуть, нигде и никак не напоминают олимпийские игры. Скорее, это какие-то аттракционные игры с быком.

Игры с быком

Вы видите этих юношей, похожих на акробатов? Посмотрите, какое сальто-мортале делает один из них! А тот, что стоит рядом, ловит его, а еще один, как бы сдерживает быка за рога. А бык какой красивый — просто шикарный!

Голос: А из чего он сделан?

Волков: Это фреска. Это все то, что до нас дошло. Эта вещь найдена внутри, как и огромное количество других фресок.

Я бы хотела еще показать вам вот этого юношу. Посмотрите.

Юноша с рыбой

Что он стоит и держит в руках? Рыбу. Он мирный юноша, он рыбу ловит. Нет у него никаких военных приспособлений. И какой он прелестный юноша: такого красненького цвета с тоненькой узенькой талией. Он похож на античного атлета? Ничуть. Посмотрите, какая совершенно другая здесь публика. Абсолютно. Это абсолютно все другое. Это как сон.

Юноши с кувшинами

Вот копал Эванс, смотрит и что это такое? — сам не знает. Он просто описывает, что находит, но то, что он раскопал в 1900 году еще не имело этой слоистости исторического пространства.

У Томаса Манна в «Иосиф и его братья» изложена историческая теория или концепция Карла Юнга об историческом кулисном построении пространства. Он говорит, что история, как корабль, к нам подплывает кулисье, раздвигается, а там еще одно. История не имеет непрерывности. Она имеет кулисное построение пространства. Вот есть Греция, но в ней отодвигается еще одно кулисье и появляются связи. Они в мифах, но, когда мы смотрим на предметы их нет. Это другое кулисье. Мы видим, что это другие люди. Они иначе антропологически скроены, иначе мыслят себя в мире, иначе мыслят себя в пространстве. Греки просто были хулиганами. Они все время били друг другу морды, все время тренировались любыми доступными им способами: кулаками, дисками, копьями. А как иначе в морду бить? Они были такие мышечные, а эти просто цветы, а не люди — такие нежные, никаких мечей, никакой обороны. Девушки с травами. А ботаники смотрят и говорят: это розмарин, а это полынь, а там еще что-то. А мы-то знаем, кем были эти девушки — они были лекаршами, потому что травы были лечебные и они собирали их для изготовления лекарств. Они были целительницами, они чаи варили из этих трав. Жрицы-целительницы. То есть совсем другая публика.

Сейчас я хочу показать еще один вариант того, что такое Крит. Покажу вам два фрагмента и на этом мы сегодня закончим. Мой критский юноша, вот он идет. Видите, у него на голове какой замечательный убор, как у индейца? Какая на нем одежда. Узкая талия.

Юноша и ирисы

И он идет среди ириса, среди цветов. Они все время среди цветов. И он кого-то ведет за собой, и мы знаем, что он, конечно, ведет за собой быка. А на этой фреске детки с азартом боксируют.

Боксеры

На них даже перчатки есть. Они играются. Но самое потрясающее, что я должна вам сказать — просто сразу показываю, для сравнения: вот эти вазы. похожие между собой. Вот точно так же, как и архитектура, и люди, и изображения они не похожи между собой. Во-первых, эти вазы каких-то немыслимых форм. Этот кувшин я видела в музее. На нем кисточкой нарисована осока — трава. Посмотрите, как он свою грудь нам показывает и шею? Это для того, чтобы осока легла красиво, и вы видите, как она его обтекает.

Кувшин

А эта, вообще, какая-то невероятная штука — он весь ассиметричный, с разных сторон совершенно разный, красоты необыкновенной.

Кувшин (чаша) с лилиями

На нем лилии белые изображены и на ножке. За что его хватать — неясно, скорее всего вот за эти ручки. Килик на высокой ножке, Микенская эпоха 13 век до н. э.

Килик на высокой ножке

За ножку его не возьмешь — там красота цветка. Очень красивый сосуд, с разных сторон. Конечно, это не бытовой, а ритуальный предмет. Но, чтобы мы с вами не смотрели, даже бытовая утварь — она вся связана с какими-то растительными мотивами, не сюжетами, как в Греции. В Греции человек посредине мира. А на Крите человек посреди природы.

А здесь на трибунах сидят красивые девушки.

Девушки на трибуне

Они аплодируют своим молодым людям. Какие у них локоны, синие глаза. На голове у них прически, а в их волосы вплетен жемчуг. Они же были потрясающими ловцами жемчуга. Они все в жемчугах. Сидят и ручками аплодируют.

А я видела скульптуру, от которой остались одни только ручки, из такого же черного камня, как и бык. Вы бы видели, какие пальчики. Тоненькие, плоские на конце. Какие браслеты, какие колечки. И вы смотрите на эти ручки и видите Францию 70-х годов, 19 века: банкеты, красивые женщины с такими же ручками. Женственные руки, искуснейшая работа.

И вот последний экспонат, что я хочу показать — это очень знаменитая вещь Это один из самых распространенных на Крите мотивов — это пряжка или не пряжка, брошка или не брошка — украшение. Когда вы столкнетесь с какими-нибудь изделиями Крита, то все, что они делали не имеет значение. Вы все рано видите фантастической красоты ювелирное изделие. Здесь изображены две пчелы.

Две пчелы

Эти две пчелы, объединенные единой большой короной, и с их крыльев как бы стекают капли меда в виде золотых монеток. Пчелы, так же, как и бык очень распространенное изображение на Крите. На всех языках мира пчела имеет одно и то же значение — из мертвого в живое. Когда Самсон, убив льва, вернулся через какое-то время к трупу хищника, то увидал, что в пасти мертвого льва пчелы устроили соты. На пчелах, запряженных в колесницу, ездила Персефона — царица подземного царства, которая жила и под землей, и на земле. Ее знаком была пчела, как у Афины была белая сова, у Зевса — бык, у Аполлона — черный волк или ящерица. Каждый из богов имел свой знак, свой шифр. Пчела у Персефоны говорила о том, что богиня бывает и тут, и там. И, когда богиня на своих пчелах появлялась на земле, наступала весна. Она ехала на повозке, а за ней зеленела трава и распускались цветы. Затем она спускалась обратно и землю покрывала печаль.

Голос студента: Изначально был бык-пчела, а потом они разделились.

Волкова: Это когда было? Имейте ввиду, что пчела и бык одно и то же. Это бык-пчела и они, действительно, потом разделились. Благодарю вас. Я очень люблю ваши выступления. Впереди нам предстоит общение не совсем обычное и поскольку оно очень важное, мы с него и начнем. Вы все усвоили? Материал очень большой и плотный. (Аплодисменты)

Волкова: Итак, на чем мы остановились? Мне очень жалко, что… (смех) Я что-нибудь неприличное сказала? Почему вы смеетесь? Я рассказала неприличный анекдот?

Голоса: Нет. Но мы в ожидании.

Волкова: Я вообще их еще не рассказывала. Но у меня с анекдотами беда — я их не запоминаю, они из меня выскакивают Так. Очень плохая картинка. Здесь есть попытка реконструкции Лабиринта. Но я коротко хочу сказать, что все-таки есть вопросы. Не на все вопросы мы можем давать ответы. Надо просто привыкнуть к тому, что самое сложное это поставить вопрос. Потому что, если вы правильно поставили вопрос, то вы, тем самым, сделали возможным ответ. И не надо сразу отвечать. Повторим немного о быке. Вот у меня есть такая открыточка из Ираклиона с головой быка. Помните, мы говорили в прошлый раз о бороздочках? И то, что они инкрустированы бриллиантами?

Эти золотые рога-лиры, инкрустированные глаза, губа, сверкают алмазы. Ты стоишь и ничего не говоришь. А что можно сказать? Издать первичный звук жертвы «Ме-е, Ме-е» — овна под ножом, потому что это, действительно, нож занесенный над тобой вот этим вот вопросом. Господа, а цивилизация чему равна? Чему равна цивилизация, если она создает такие вещи? Посмотрите, какая рафинированная форма, какая она вся безупречная. Как сделан этот рисунок золотых рогов-лиры, как он очерчен. А это ведь фрагмент. Бык, сверкающий золотыми копытами и бриллиантами. Это изделие, свидетельствующее об уровне цивилизации. Точно так же, как построенный дом, государство или что-то еще. Три этажа сверху, четыре вниз или наоборот. Это когда еще такое строили? Никогда. Несомненно. И не надо даже примеров приводить, эти предметы принадлежат цивилизации, которой больше нет. И античная греческая культура ничуть или мало была на нее похожа, потому что она отличалась другими чертами и интересами.

И повторяю, та мифология, в которой связывают греков с Критом — это греческая мифология. Это то, что рассказывают греки о своих богах, но не Крит о себе. А он рассказывает о себе только оставшимися фрагментами при раскопках, многие из которых были сделаны на рубеже 19–20 веков Эвансом Артуром, за что ему низкий поклон. Это он открыл перед нами окно в эту цивилизацию. Еще на острове Санторини, где та же самая цивилизация была превращена в осколки. Там есть какие-то признаки. И ни слова, ни гу-гу, ни письма. Как мы можем сложить фрагменты этих глобусов? Ведь этот юноша похожий на цветок со своим красным, загорелым телом и со связкой рыбы больше смахивает на девушку.

Где мы можем еще найти таких красоток с алыми губами, осиной талией, огромными глазами, черными локонами и открытой грудью? Все исчезло. Это было удивительное место.

А дальше начинается сон бездомного под мостом. Это мой бред по поводу всей этой культуры.

Голоса: А это какой век?

Волкова: Примерно 12-ый. Что я думаю. А я кое-что думаю, исходя из того, что видела собственными глазами не только на Крите, но и еще в некоторых музеях мира. Я предполагаю, судя по тому, что там не было никакого вооружения, тем более, что военная история совсем другая и меняется в зависимости от военных изобретений, Так вот, я думаю, что это было особое место. Там не жили. Жили вокруг, чему есть свидетельства в находках. Вокруг Лабиринта жили люди, обслуживающие его. Возможно, сам Лабиринт являлся сакральным местом, где, с одной стороны, проходили некие мистические и магические ритуалы. С другой стороны, в нем проходило некое народное действо, типа карнавала, что прекрасно между собой сочеталось. Туда съезжались люди параллельных культур и принимали во всем этом участие. Сидели на трибунах, остатки которых сохранились и хлопали в ладошки. Там ведь было несколько очень глубоких культа и основа их, как мне кажется — основа этих мистерий, была совершенно особой — это тема любви и смерти. Смерти и возрождения. Я потом поделюсь с вами одним соображением, что тема, связанная с быком, была заложена в очень древних глубинах хтонического сознания, потому что наша хтоническая память хранит тандемы тех мест, из которых мы происходим. Скажем, для Центральной Европы таким главным тандемом является Медведь. Все ритуалы связаны с Медведем — с тем, кто ведает медом. Или с волком. А все Средиземноморье главным знаком подсознания считает Быка. И бычье племя. Возьмите Европу, что была похищена быком! У Шарля Бодлера есть такие замечательные стихи:

Когда природа в страстности живой,

В неутомимости, неистощимых родах,

Выбрасывала в жизнь Титанов и Уродов,

Я стал бы жить вблизи гигантши молодой.

Вот это было время, когда природа была «в страстности живой»! Когда она формировала Нечто. Я думаю, что сейчас такой момент уже наступает. Вот это была страстность! Она выбрасывала в жизнь Титанов и Уродов. Европа родила и Мидаса, и Кентавра. Этого Минотавра и Урода. Она понесла от Быка. Что значит хтоническое соединение? Она не может освободить себя от представления о том, что я и есть камень, и я есть бык. И я есть цвет, и я есть дуб. От абсолютной присущности нам этой метаморфозы. Забегая несколько вперед, хотя я еще буду к этому возвращаться — основная этическая идея греков, и в первую очередь царя Эдипа, было освобождение от хтонического чудовища в себе, потому что инцест не различает только хтоническое сознание. Ему неведом инцест. Кот запросто переспит со своей мамашей, совершенно в этом не разбираясь. И мы не может сказать: «Ах, ты, тварь такая, чего творишь?! Идешь по стопам царя Эдипа?» А он чхать на тебя хотел. Поэтому и для греков было важным освободить себя от этого чудовища, истребив в себе Кентавра. Совершенный человек для них был на центральном месте.

Сама тема Лабиринта и тема перехода-ухода и возможного возвращения или не возвращения очень важны и заставляет нас сосредоточиться на Быке и игры с ним, а также на Пчеле, которая была, есть и остается образом «из мертвого в живое» и «из живого в мертвое». Пчела извечный образ того самого выхода по ту сторону и возвращения назад — этакое движение вечности. И, конечно, змея. Давайте, еще раз, посмотрим на эту заклинательницу змей.

Заклинательница змей

Они же были заклинателями. У нее в костюме есть одна интересна деталь — передник, о котором нам кое-что известно. Когда они играли со змеями, то одевали на себя такие передники с емкостями. И так как они являлись большими специалистами в этой области, то посвистываниями и движениями тел, доводили этих несчастных змей до того, что те выплевывали свой яд в карманы их кожаных передников. Надо было обязательно сделать так, чтобы змея сама выплюнула яд, на основе которых делались мази и лекарства. Они были колдуньями-знахарками.

Не случайно Александр Филиппович побаивался свою маманьку — там женщина серьезная была — красотка с синими глазами. А что касается обнаженной груди, то это тоже вопрос важный. Если вы помните, в Египте женщины тоже обнажали грудь. Это лишний раз свидетельствует о том, что они были приворожены мистическим поясом Космоса. Читайте Хлебникова! Млечный путь. Они были напрямую связаны с Млечным путем. Девушке ходить с открытой грудью очень полезно! Для Космоса (смех) и для человечества. Вот так!

А теперь я вам кое-что расскажу. Вот он Крит. Я уже говорила, что он образовался в результате, как мне кажется — именно мне, доказать не могу, но ощущение такое, что там был какой-то эпицентр взрыва. Он был такой мощи, что часть суши откололась и ушла под воду. А другая часть осталась болтаться наверху. Это острова. Сейчас начинается подводная археология. Говорят, что это можно сойти с ума! Если мы с вами повернем немножко налево, то, кто являлся самыми лучшими купцами древности? Карфаген, кто сделал? Путешествовал много, кто? Был такой очень интересный народ… Финикийцы. Мы им обязаны очень многим. Это публика была серьезная. Они, в основном, были купцами и, как раз, Европа была финикийской царевной, как и Дидона. А к этим племенам, обе эти женщины имеют большущее отношение. Критская культура пропала вообще. Мы ее не знаем. До самого начала 20 века. Она показала нам свое лицо в маске только благодаря грандиозным раскопкам. Вы же не скажите, что греки ее наследовали? Правда? Это ученые потом стали так считать, из-за мифологии. Где они ее наследовали? Пальцем мне покажите, где это наследство?! Прямое эстетическое, грубо говоря. Они что? — папа с мамой, что ли, или дальние родственники? Ну, совсем не похоже. И философия в голове другая полностью. Но кое на кого они все-таки похожи или кое-кто похож на них. Когда я, однажды, позволила себе съездить, куда бы вы думали? — на юг Испании, то там увидала кувшины. Где? В простой сувенирной лавке, где все покупают сувениры. Я, конечно, тут же взяла в руки тяжелый глиняный кувшин, чтобы полюбоваться и подумала: «Тяжелый, не потащу». Смотрю на него и понимаю, что где-то я уже это видела. А там еще кувшины были с такими вот шеями, что я вам показывала. Я ахнула! А это здесь откуда? Морду задрал, тут цветок по нему ползет, прямо сюда. Меня как зазнобило на этой жаре, и я поняла, что произошла удивительно странная история: критская культура, в силу каких-то обстоятельств, была перенесена финикийцами на юг Пиренейского полуострова. И я в этом не сомневаюсь!

Между прочим, город Кадис — знаете такой испанский город? — финикийцы называли Гадес. Они основали его и другие города, идущие по берегу. И назвали это место Шпанией. А все дальнейшие названия, как Испании появились уже потом, при римлянах и прочих товарищей. Вообще-то, римляне называли ее Иберия или Утика. У нее было два названия, а вот финикийцы называли Шпанией.

Вы, когда-нибудь видели деревенскую корриду? Любимое развлечение юношей. Открывают двери загона и быки начинают бежать, а парни через них прыгают — дурака валяют. Это, так называемая деревенская коррида, которая до сих пор сохранилась в деревнях. Так вот, я видела документальный фильм и убеждена на 100 процентов, что это игры древнего Крита. Весь культ корриды ушел не в Грецию, а через финикийцев перетек на юг Испании. И там пророс. Видите, как интересно. Странные мосты времени. На юге Испании есть удивительное место, называется Ронда. Туда надо ехать все время вверх, по такой очень петлеобразной дороге — я их терпеть не могу. Так вот, в этом самом местечке, под названием Ронда, находится первая в истории арена для профессиональной корриды.

Арена для профессиональной корриды

Арена для профессиональной корриды

Скульптура быка перед ареной

Это известно. Построили ее там римляне. Как известно для них Испания — дом родной. Там все родились! Марк Аврелий родился не где-то, а в Толедо. Римлян в Испании всегда было очень много. Они очень тщательно выбирали себе места, где потомство рожать. Они и построили эту арену. Вы спросите для чего? И я вам отвечу: им там скучно было. Они любили игры ниже пояса, да покруче, чтобы насмерть и чтобы кровь была, а то без нее скучно. Вот они себе и построили там настоящую колизейную арену. Понимаете? И, если вы внимательно посмотрите, то увидите, что арена для боя быков и гладиаторская арена имеют одинаковую архитектуру. Даже загородки, из которых выходили гладиаторы и быки выбегали. Они немедленно издали законы, так как были правовиками, для того, чтобы их гладиаторы резались с быками насмерть. Так родилась коррида. Она родилась в первом веке новой эры, в Испании и является традицией игр с быками, идущей из глубокой древности — из Крита. Для меня, очень большим событием всей моей жизни, стала выставка Пикассо в Лондоне. Это была выставка его керамики.

А теперь слушайте внимательно. Среди необыкновенно разных экспонатов, а у Пикассо я очень люблю керамику, есть тарелки. Он, конечно, гений в кубе. Начинал с нуля во всех областях и был фантастическим типом. И на этой выставке висели тарелки, по форме больше похожие на блюда, типа «селедочница». Первое блюдо казалось абсолютно таким фаянсовым, ни цвета, ничего. И только, когда вы к нему подходили, то понимали, что видите на днище изображение быка. Причем его изображение, как бы вдавлено в это днище, каким-то инструментом, может, даже кисточкой, только ее задней стороной. И больше ничего.

Дальше идет развитие темы быка. Что такое бык у Пикассо вы знаете. Без него, как говориться, дорогого, не обходится просто ничего. И эти тарелки, как история корриды. Начинается с этой тарелки и постепенно переходит в развитие отношений с быком. Постепенно открывается тема судьбы, смерти и ухода с возвращением. То есть начал с того, что на дне, кисточкой был втиснут бык — белое на белом, а последнюю превратил в очень объемное, перспективное изображение с глубокой перспективой.

Тарелка Пикассо

Тарелка Пикассо

Тарелка Пикассо

Тарелка Пикассо

Тарелка Пикассо

Он заполнил блюдо так, что оно превратилось в трибуны с пестрой толпой и вам начинает казаться, что это движущаяся масса, а центральная часть заполнена всеми элементами корриды. Это — история корриды на тарелках. Вы видите пикадоров на лошадях, быка… Абсолютно все! Там было больше 20-ти тарелок. Возвращаясь к первому изображению, я хочу сказать, что он показал на ней — вот я вам только что китайцев читала, считайте, что это вот-вот из дао выпадет. Белое в белом — воспоминание о чем-то главном, о знаке в бессознательности, вдавленном навсегда. Это тема быка, как первооснова, как первопамять, как некий знак, навсегда связанный с этой древней хтоникой. Боже мой! Не подтвердить, ни опровергнуть мы не можем ничего. Но как это корреспондируется с тем, что мы понимаем, знаем и догадываемся. А поскольку он был гениален, то эта историческая дуга, которая проходит отсюда к традиции, ставшей фольклорной традицией народа и до того, как она превратилась в гениальную форму гением испанского сознания.

Ну, а как вам нравится испанка?

Джон Багнольд Бургесс — Красавица испанка

Гуэреро Мануэль Руиз — Испанки на террасе

И локоны такие черные, и глазищи. А талия? А кофточка с узенькими рукавчиками, а ярусные юбки? А эти платки, которые они вот тут завязывают? А монисты? Вот, ребята, как дела обстоят, а вовсе не так, как нам описывает официальная история. Она предельно формализована. Предельно. Конечно, меня — бедного человека, обидеть всякий может, но мы себя в обиду не дадим, мы не такие уж беззащитные. У нас в кармане аргумент имеется. А пусть мне докажут, что это не так! Вы верите мне?

Голоса: Да!

Волкова: Я для вас убедительна?

Голоса: Да!

Волкова: Все! Я уже неоднократно с этими хохмами ездила в Одессу и возразить мне никто не может. Понимаете? Откуда у испанки детали критского костюма? А что они о себе рассказывают?

Ничего. Кто-то, когда-то, где-то. То ли цыгане, то ли кто. А цыгане это кто? Финикийцы, между прочим, были странниками и ворами. Они были кочевым народом. Прежде всего кочевым. А вот сейчас я вам скажу серьезную вещь: они были всюду и нигде. Они шумною толпою шуровали по всему Средиземноморью. Они жили всюду и нигде. Они просто были странниками-купцами. Хорошо считали деньги — это было их специальностью, а уж как они обворовывали! Многие неоднократно страдали от финикийцев.

Поэтому, когда говорят «цыгане», я отвечаю: «А это кто? Вспоминай финикийцев». Мне парируют: «Но цыгане имеют египетское происхождение!», а я говорю: «Это еще надо доказать. А вот то, что они могут иметь финикийское происхождение — этим надо просто заняться. Немножко заняться. Это лежит на поверхности». Это перенесено туда. И поэтому, когда в Испанию — и не в фольклорную, а в культурную традицию входит тема быка, как тема судьбы и рока, уверяю вас, что она вьется-вьется-вьется и становится гораздо более устойчивой, чем исторический процесс. Они не совпадают. Они все время расходятся, а мы их все время пытаемся совместить.

У меня есть такая мечта, что когда-нибудь, если я буду еще способна, что-нибудь делать, набрать маленькую группу и снять кино о всех этих проблемах в искусстве. Именно об этих проблемах. Потому что они бегут перед глазами. Почему, глядя на эту испанку, никто не скажет: «Господа, почему волосы в кольца завиты, глаза такие, талия, а эта этничность? Так не может быть, чтобы древние критянки пропали — они там, в Испании, их переселили, а все говорят в Грецию. А в Греции их нет! Они есть, но не там».

Их искать надо среди финикийцев, в их племенах, в истории их скитальчества. Нет у них государства! Они все время в дороге и имеют отношение к лошадям, торговле, деньгам и воровству. Но воровству в чистом виде. Не буквально воровство в низкой форме, а такому гешефту. Купеческая честь — это просто святое. Причем их очень интересно сравнить этнически — они же оставили огромное количество отпечатков этнической самости. Что касается искусства, как такового, то для того, чтобы его создать должна быть соответствующая цивилизация.

Я еще на секунду вернусь к Криту. Вы видите один из фрагментов критского закоулка.

Как говорится, зашел за угол, а там это. То ли играют, то ли пляшут дельфины, без всякого тебе мифологического значения. Как фрагмент аквариума. Нарисованы волны и потрясающие темно-синие дельфины.

Они писали траву, цветы, играющих рыб. И каких рыб! У них там целое собрание рыб, есть даже летающие — с крыльями. Это совсем другое восприятие природы и себя, как части этой природы. Просто кусок аквариума, где плещутся дельфины. И еще загорелый, тоненький, нежный мальчик с рыбами, в каком-то веночке — абсолютно другое ощущение себя в пространстве. Очень неограниченное, очень разлитое и, конечно, полностью мистическая тема. Умирание и возвращение, пчелы, Персефона. Все, на этом баста! На этом я хочу Крит закрыть, потому что больше у Крита продолжения нигде нет. Это слепой, немой обрывок. Цитата. Исчезнувшая полностью цивилизация, которая принадлежала к тому же времени и к той же эпохе, что и Тиринф к циклопической культуре, что была необыкновенно высокоразвита. Больше таких высокоразвитых цивилизаций не было, потому что развитость эту мы видим и в Египте, и на Крите. В этих двух моментах. Эта развитость была и в отношении человека внутри мира. И я хочу прочитать стихи Арсения Тарковского, обращенные к Джотто:

Я человек — я посредине мира.

За мною мириады инфузорий

Передо мною мириады звезд

Я между ними лег во весь свой рост

Два берега связующие море

Два космоса объединивших мост.

Какие стихи, правда? Они, как раз и про это. Нам, конечно, сейчас надо быть более ответственными, внимательными и вместе с тем дерзко относится к тому, что мы видим. Нам надо стараться складывать эти тексты, а то мы все «бу-бу-бу». То же самое я хочу сказать и по отношению к Греции. А еще сделать и дать вам немножко другую концепцию.

Я не согласна с той концепцией, что дается по отношению к античной Греции на протяжении очень многого времени. Хотя должна сказать, что любая концепция имеет право на существование, тем более, что она доказана. Передо мной книга Вощининой «Античное искусство». Вместо имени автора можно поставить любое другое имя. Есть книга Полевого, есть книга Випра, Вермана, Мутора, Винкельмана, великого Циннера, которым пользовался Томас Манн. Существует масса книг, которые с очень давнего времени дают определенную концепцию Греции. Почему? Потому что Греция — это пуповина, которой мы питаемся до сих пор. И она не перерезана. Помните, я вам говорила об этом? Это наше родовое место, куда мы можем деться, если у нас греческий алфавит. Стоишь у камня и легко читаешь на древнегреческом. Это, действительно, наше все, и я говорила вам уже раньше, что по отношению к античности принята периодизация. И она вещь устойчивая и никогда не меняется. Собственно говоря, периодизация придумана нами: немцами в 18 веке, римлянами в 3–4 веках, а советскими искусствоведами в 20-м веке. Она одна и та же, и неизменна — это деление. Я беру Грецию, но читать буду кратко. Я могу читать о ней и год, и два. Но у нас очень большая программа, поэтому читать я ее буду коротко. Периодизация следующая. Гомерская — самое поразительное в том, что мы ничего не знаем, что там было. Конечно, понятия какие-то были, описания, но у нас нет того, что сейчас называют таким словом, как «артефакты». Ни тебе дома, ни тебе крыши, ни тебе мальчика, ни тебе девочки, ни тебе собачки. Ничего. То есть нет художественных произведений — только описание. А описание очень интересное. Иногда попадаются такие кувшины, которые называются «диплоидные сосуды», датирующиеся примерно 9-ым или 11-ым веками. Мы верим, нам все равно — их нельзя сложить ни в какой текст. Сосуд и сосуд. И мы над ними медитируем:

— Вот, видите, — говорим мы, — 9-ый век, диплоидный сосуд, Гомер, такое высокоразвитое, художественное время, уже жизнь такая могучая, форма эпическая, развитый язык. А на вазах только один меандр «непрерывность времени» — волна. Нам искусствоведам не интересно, что в искусстве нет гекзаметра, он только в литературе. Сохраняется легенда о времени, а потом мы говорим сразу, быстро и пишем так же сразу и быстро «архаический период». А «архаика», знаете, как будет в образном выражении? Это будет «Когда?», «Как туда надо идти?», или «Иди-ка ты отсюда и до обеда не приходи!». Это примерно так. Почему я так говорю? Потому что архаическим периодом считается то, с чего мы начинаем его считать. Где-то 7–6 века, но это с хорошей натяжкой. И поверьте, во всей литературе. Облегченный выдох. Общий. Наконец-то, облегчение. Где-то там начало этого архаического периода. Правда, не понятно, где плывет хронология. То ли 7-ой, то ли 8-ой… Одним словом архаический. Что в него входит — это так интересно! Безумно! И когда архаический период кончается, то это так же встречается большим, глубоким, общим, великим вздохом облегчения. А чем он заканчивается? Победой греческих этнических племен в греко-персидской войне! Ура! Вот тут и начинается все то, о чем мы знаем. Победа греков в греко-персидской войне на рубеже 6–5 веков является не совсем концом архаического периода. Он еще немножко-немножко длится, но я вам скажу по секрету одну вещь, того чего нет в книгах: при архаическом периоде складывается тип периптера, изображение спортсменов и кого-то еще, кого никто не знает и гадают: кто это? По одним сведениям это одно, по другим — другое. Впрочем, неважно. Архаический период замечательный, потому что уже есть мальчишки, девчонки, периптеры и очень интересный центр архаической культуры. Он находился в Малоазийской Греции и назывался Милет. Художественная и философская столица Милет. Потом начинается наше наилюбимейшая классическая Греция 5 века. Это, как в Европе, когда говорят, что лучший период был между двумя войнами: первой и второй. Фокстрот танцевали, из мундштуков курили, шапочки такие на головах носили, юбки до колен, в театры ходили, кино. Какая красота! Конец 10, 20, 30-х годов. Боже мой! Так вот, главная Греция находилась, как раз, между Греко-персидской и Пелопоннесской войнами. Все, что мы знаем о Греции — тут! А Пелопоннесская война длилась лет сто, ну, уж 80 — это точно! Сколько там поубивало! Давайте, вот как договоримся: когда будет нужна датировка, я вам буду ее говорить. Это третий период.

Четвертый период — это высокая классика. Все тоже очень здорово, потрясающе. Все любимо, все знакомое, но немножко с такими тонкостями — это период от Пелопоннесской войны до смерти Александра Великого. До смерти Александра Македонского. А потом все — больше ничего не было. Все греческие периоды закончились. А что же было? В самом последнем периоде — между смертью Александра Македонского и распадом его огромной Империи до римского завоевания Греции. Этот период называется «эллинизм». Вот теперь, действительно все. Такова греческая периодизация. У меня тут есть такая интересная книжечка, греческая — она полностью придерживается этой периодизации. И откроем книгу Вощининой. Читаю: искусство эгейского мира, греческое искусство в период становления антично-рабовладельческого общества — это то, что называется архаикой, только тут этот период культурно называется. Понятно?

Голоса: Нет.

Волкова: Никому не понятно. Не только автору или нам. Но так называется. Как оно становилось — этого никто не знает. Греческое искусство эпохи расцвета 5 век. Греческое искусство поздней классики 4 век. Эллинистическое искусство 3–1 век до н. э. Все. Потом дальше идет искусство Рима. С ним тоже немало загадок и бед. Любая книга написана именно так. Я же вопрос ставлю принципиальный, а вся периодизация остается. Мы ее не трогаем — ни в коем случае. Зачем нам замахиваться на то, что устоялось веками? А может так и было? Оно и правда так и было. Как был и особый период между двумя мировыми войнами. Вот в Греции все очень структурно, по хронологии. Поэтому принятое деление не случайно. Большими людьми принято. Даже Август Октавиан, который первым занимался греческой археологией, многими воспринимается, как одно и то же, что и древние греки. А ведь его отделяло от них ровно столько, сколько нас от эпохи Возрождения. Господа, вы задумайтесь, 500 лет — это срок! (смех) А, когда мы говорим про античность вообще, разницы нет. У меня есть одна знакомая девочка, для которой абсолютно нет никакой разницы между Первой и Второй мировыми войнами. Она разницу не знает.

Голоса: Она маленькая?

Волкова: Маленькая. Школу заканчивает и считает, что Бородино и Сталинград — это, где-то рядом. Ей без разницы. Абсолютно. И, когда я своей дочери рассказала об этом парадоксе, она сказала:

— Мама, а что ты хочешь от бедного ребенка? Какая ей разница. Ты помнишь, когда были Пунические войны?

Я говорю:

— Помню.

— Вот ты одна их и помнишь. (смех)

Поэтому, когда говорят, что Рим есть Греция, то, господа! — Венеру Милосскую создали через 400 лет после того, как делали это искусство. Это то же самое, что Франция Александра Бенуа! Это — искусство, стилизация. Мы пропускаем 500 лет!

А самое главное, что мы сейчас сделаем перерыв, а то я «кап-кап» вам на мозги, а они тоже устают…

Итак, утешились, успокоились, усмирились. Перерыв закончился. Мы говорили о концепции. Период Гомера, период эллинизма. Период между двумя войнами. Моя концепция имеет ввиду один вопрос. Законный и только для античной Греции: Как могло случиться, что культура, существовавшая с очень большой натяжкой 500 лет и имевшая единую художественную политику, как было в Риме и всюду, где был государственный строй, не имела никаких общих политических рычагов, а имела бесконечно дерущихся между собой народов? Когда читаешь историю не перестаешь поражаться — они себя друг друга постоянно мутузили. Причем, эта их драчливость, хуже сталинской коммуналки. Там непонятно, что происходило! Мужчины на войне дерутся, женщины дома плачут. Государства нет, денег нет, границ политических нет, а мы с вами установили, что Греция политических границ не имела — мы не можем их указать. Почему у них не было территории, зато была Эгейская лужа?

Голоса: А, что могло случится?

Волкова: Они до сих пор обслуживают весь мир искусством. Причем самое смешное то, что самое большое обслуживание всего мира началось в 20-ом веке. Двадцатый век без Греции немыслим. Без Рима немыслим европейский классицизм, а без Греции 20 век. И все. Ни Пикассо, ни Матисса, ни археологии. Никого и ничего. Поэтому моя задача ответить на этот вопрос. Когда встает вопрос периодизации, то ввиду имеется, что все остальное хорошо знакомо или хорошо известно. Да? Когда мы обсуждаем период, то главный вопрос и ответ на этот вопрос лично у меня есть. Но, если принять во внимание не периодизацию, а хронологию. А с какого момента мы с вами можем считать, что родилась древняя Греция, которую они называли по-разному, но есть такое одно слово «Эллада». Еще мы с вами говорили «эллины». А что это такое? Национальность, этнос? Кто такие эллины? Наверное, это население Эллады? А Эллада где? Где тут Эллада-то? Нету никакой Эллады, потому что вы не можете ткнуть пальцем и сказать: «Вот — это Эллада». У нее границ-то нет. Государство Эллада есть такое? Нет. А что это такое? А Эллада — это не границы, не земля, не государство. Это понятие. Это виртуальный мир. И эллины — это тоже виртуально. Это виртуальное население виртуальной Эллады. Правда, здорово? Это чистая метафизика. Абсолютно метафизическая вещь. Ну, Греция, вообще, страна философии и нам очень трудно сказать, кто были эти философы. Мы говорим, что, такой-то философ, он оттуда и прочее. Они очень любили давать имена по месту рождения. Дон Кихот Ламанчский, к примеру. Гераклит Эфесский, Фалес Милетский и т. д. Почему? А они указывали, где родились. Место рождения. Но никогда мы не найдем Эллин такой-то. Потому что этого нет. Эллины — те, кто в Элладе, а ее нет. Но все-таки Эллада же была. И я должна вам сказать, что есть одна очень таинственная вещь, чисто метафизическая, странная, которая имеет отношение только к Древней Греции и из которой все исчезло, как по волшебству. Рассыпалось именно тогда, когда в других странах все началось. Представляете?

В других странах начинается культура, а здесь, как только государство появилось, все исчезло. А кто создал государство? Македонский. Вот как только он его создал, Эллада перестала существовать — ее не стало. Именно потому, что Эллада — это виртуальность. Но древнее искусство имеет дату рождения и смерти. Виртуального рождения и смерти. И я могу эти даты назвать. Дата рождения ее 787 год или 785, т. е. 8 век до н. э. Это произошло тогда. Я очень люблю книгу Аполлодор «Мифологическая библиотека». Что же пишет греческий историк Аполлодор? Большое внимание он, как историк, уделяет одной из самых важных исторических фигур Греции — Гераклу. Что сделал Геракл, кроме тех 12-ти подвигов, которые просто входят в детскую антологию? Аполлодор пишет, что Геракл, кроме того, что является очень интересной фигурой, учредил Олимпийские состязания. Он, воздвигнув у камня алтарь Пелопса, о котором мы будем с вами говорить, создал тем самым такой вид спорта, как борьбу на колесницах. Кроме этого, он соорудил шесть алтарей 12-ти богам, по шести видам спорта. Олимпия — это место в Греции на Пелопоннессе — нежилое, там никто не живет, кроме обслуживающего персонала. И именно там Геракл учредил Олимпийские игры. На этом алтаре всегда лежит сухой вереск и раз в четыре года этот вереск начинает дымиться и разгорается огонь нерукотворный. Там, конечно, были такие оптические стеклышки, но это не люди высчитывают начало Олимпийского огня. Это идет от Феба — он подает знак. Зевс и Феб подают знак. Ходили, правда, слухи, что это все основал не Геракл, а изъясняясь современным языком его секретари, но эти слухи не отвечают историческим фактам. Может он и поручил кому-то делать «документы», но основал-то он. И это было непререкаемо. И когда огонь разгорается, зажигают Олимпийские факелы и передают гонцам. И те начинают бегать по городам. Тут же заключалось перемирие и начиналась Олимпийская неделя.

Именно в этой точки все и началось, потому что то, что является понятием «Эллада» — это есть событие — Олимпийские игры или то, что проходит один раз в четыре года. Это событие, вокруг которого консолидируется все!

Если ваш Полис принимает участие в играх, то есть допущен принимать в них участие, то вы — эллин, а если не допущен, то, кто вы тогда? Варвар. Варвары — это не эллины. Вы что думаете, они не знали какие персы высококультурные? Порой, даже более, чем греки. Знали, но они были варварами, потому что у них не было игр.

Эллин — это тот, кто допущен к Олимпийским играм, основанных Гераклом. И эллинскими мы можем назвать те государства, что принимают участие в играх. А, скажите, что важнее: игры или война? Конечно, игры! Причем тут война, если Олимпиада? Что заключается на время игр? Священное перемирие и никто не воюет. Вчера они морду друг другу били, а сегодня пришли, сидят, как братья — участвуют в играх. А почему вы не спрашиваете, как расшифровывается понятие «Эллада»? Расшифровку нам дает отец Павел Александрович Флоренский в своей книге «Столп и утверждение истины». Величайший ученый России, математик, гидравлик, создавший ДнепроГЭС, православный философ — я еще неоднократно буду о нем говорить. К сожалению, он был утоплен на Беломорканале, который сам же и рассчитал. Это ужасная трагедия, поэтому, когда начинают говорить, что там, в СССР, все было хорошо, в Сочи по путевкам ездили, у меня в голове сразу встает другое — потеря таких людей, как отец Павел Флоренский. Это невосполнимо. Истребление таких людей является катастрофой для культуры и истории нашей страны. Так вот, Павел Александрович писал, что на древнегреческом слово «эллада» обозначает «мы остановили время» «Лада» — это слово означает «течение времени». Река течет и ей присуще понятие безостановочного течения. История тоже течет, подобно реке. А «эл» — приставка, обозначающая «остановку». Мы остановили время. Мы живем в системе остановленного времени. На время игр время останавливалось. Заключалось перемирие, и все выбывали из течения времени. Наступала временная пауза.

А почему между играми было четыре года? Кроме Олимпиады, которая проходила в Олимпии были еще и Пифийские игры, проходящие раз в три года и во время, которых так же заключалось перемирие. Проходили они в городе Дельфа. И разница между этими играми заключалась в том, что Олимпиада проходила под патронатом Зевса, а Пифийские игры под патронатом его любимого сына Аполлона. Еще Олимпийские игры были посвящением в мужчины, а Пифийские — юношескими.

Голос: Какими был критерии допуска к играм?

Волкова: А это очень интересно и я расскажу. Очень интересные критерии. Таким образом, Олимпийские и Пифийские игры были установлены не Иван Ивановичем, а Гераклом — непререкаемым главным спортсменом всех времен и народов и большим героем. Правда, кое-что он подсмотрел у кельтов. Когда Геракл путешествовал, ему очень понравилось посвящение юношей, когда те прыгали через очистительный огонь, метали копья, бегали дистанцию. Говорят, что это было взято у них. Но там была совершенно другая идея, что-то типа конформации. А здесь Олимпийские игры. Участники игр создают прецедент Эллады.

Хронология Греции идет по Олимпиадам, а это главное. Они обычно говорили: Софокл родился в 3 год 8-ой Олимпиады. Это, к примеру. Правда сейчас, когда начинается хронология, идут допуски, потому что надо летоисчисление вести от Олимпиад. У нас летоисчисление ведется от рождества Христова, а у них с этим сложнее. Но они так установили. Плюс-минус 3 года, но исчисление по Олимпиадам. А раз идет летоисчисление или Олимпийский хронос — это и есть форма. Без летоисчисления — хаос. Эллины имеют форму. И они ее создали. Не государство, а вот таким образом. В моем языке это называется «искусственный регулятор».

Вся греческая культура возникла благодаря не государству и не политике, а против государства и политики. Поперек всех принятых предпосылок развития искусства. Всегда, во всем мире делалось так, а здесь наоборот. Античность была создана благодаря искусственным регуляторам, т. е. чисто виртуально. Чистая метафизика. Больше этого не было нигде и никогда. Это случилось единственный раз в мире. Длилось это не очень долго. Первыми и главными искусственными регуляторами стали игры. А что пишут наши ученые по поводу архаики? Они пишут: 8 век. И смерть Македонского привела к концу Эллады.

Есть еще три регулятора. Итак, первый регулятор — это Олимпийские игры. Второй — извините за выражение — Союз космополитов. Почему? Потому что есть Полис и есть полисный патриотизм, а есть и те, кто живет между Полисами. Это абсолютные люди, профессия которых бессмертие. И это художественный союз. Они принадлежали всем Полисам и никому. Художники и драматурги. Третий регулятор — армия эфебов и четвертый — Пир. Вот эти четыре регулятора я и буду вам читать, и как вы увидите — это и есть античность. Потому что пока вы распределяете это все по периодике тут ничего не получается. Никак. А если вы рассматриваете античность с другой точки зрения, то получается очень ценная картина.

Всем хорошо известно, что главным и единственным объектом изображения в греческом искусстве является изображение человека. Греческое искусство родилось как искусство изображения человека. Или антропоморфическое искусство. Именно антропоморфическое изображение человека определило все европейское сознание и определяет, до сих пор. Природа изображения природы очень медленно и опосредованно входит в европейское искусство, практически с 17 века, когда появляется жанр под название «пейзаж». До этого, если природа и изображалась, то в форме фонового изображения. Ни основной, как на Крите, а фоновой. Я — на фоне, а не я — внутри. Я — не внутри, это — я, а за мной — фон, кулисы. Главным было изображение человека.

А кто был этот человек? Икона же тоже изображение. Бог не изображается в виде цветка. Он изображается, как пантократор или на кресте. В иконе любой святой всегда имеет биографию. Это мифический портрет, только он другой, совершенно потерявший бытовые черты и наполненный чертами духовной святости. Пример. Передо мной изображение человека. Это сквозное изображение человека, независимого от того архаика это, поздняя классика или ленинизм. Это — изображение человека. А кого вообще изображает античность? Отвечаем на вопрос: она изображает человека только в двух вариантах: или она изображает спортсмена — участника Олимпийских или Пифийских игр, или богов. Вот, посмотрите — это участники Олимпийских игр.

Дискобол — Мирон

Участники Олимпийских игр

А вот этот красавец — мой любимый — участник Пифийских игр.

Дельфийский возничий

Дельфийский возничий

Я даже знаю, как его зовут. Гриша — Грегори! И знаем мы о Грегори много чего интересного. Между этими изображениями от 30 до 50 лет. И это неважно, какой период изображается. Это изображение одного и того же предмета, только один изображен так, а другой иначе. А Македонский вообще был сделан в другое время. Но это один предмет изображения. Мы можем говорить, глядя на них, не о том, кто и зачем изображен, а мы можем говорить, как они изображены. В смысле эстетики, в смысле требований к изображению. И это очень интересно, и я обязательно на этом остановлюсь.

Скажите мне на милость, милостивые государи, я очень люблю вот этого экземпляра. Я его в Афинах видела. Какое потрясающее бронзовое изображение. И, смотрите чего он там мечет? Копье.

Метатель копья на Олимпиаде

Метатель копья на Олимпиаде. А что самое интересное — они все обнажены. Почему? Я точно знаю почему, а вы нет. Ручаюсь. Хотите на спор, с кем угодно, что не ответите?

Голоса: делают предположения: чтобы ничего не мешало, чтобы все видели, что победа чистая и т. д.

Волкова: Посмотрите на картинки. Есть кто в одежде, а этот просто голышом. Бессовестный! (смех) Я должна открыть вам тайну. Я не знаю, откуда это знают искусствоведы — я бы сказала, что это спортсмен с копьем, которого нет, но считается, по одной версии, что это Зевс с пучком молнии, а по другой — Посейдон с трезубцем. Представляете сколько версий одного и того же изображения?!

Голоса: Так почему он голый?

Волкова: А вот и не скажу! Во всяком случае сейчас. Надо же интригу держать, не портите мне режиссуру. Но, заметьте, что между изображением бога и изображением человека разницы нет. Практически нет. Мы никогда толком не знаем, кто перед нами. Античный бог или человек? Боги подобны людям во всем, в том числе и скверной! Если Гера подглядывала за своим мужем в дырочку и мстила Семеле? Не мужу своему, а той несчастной. Вообще, те женщины, что вступали в отношение с богами, очень плохо кончали. Это не путь для честных дам. (смех) У них была очень трагическая судьба, которая часто была предметом литературных интерпретаций. Конечно, они получали бессмертие. А вы бы поменяли трагедию жизни на бессмертие? Я бы никогда. Нам покой нужен. А возьмите Гермеса и его братца Аполлона. Гомер описывает эту историю. Помните ее? Нет?

Гермес у своего братца спер коров. Заметьте, это боги высшей категории — первая пятерка: Зевс, Афина, Аполлон — это первая триада, потом идет Гермес, Дионис. Это все наисильнейшие боги. Гермес младенцем лежит в колыбели, дверь в пещере открыта, и он наблюдает, как брат каждое утро гонит белоснежных коров на пастбище. А вечером загоняет в стойло. И все это проходит перед его взором. И вот лежит Гермес в колыбели, головой туда-сюда и завидует: брат и высокий, и красивый, и коровы у него что надо, а он еще дитя. Дитя — не дитя, а соображает. Вылез он из колыбели, посмотрел куда Аполлон коров отвел, пришел туда, срезал ветки деревьев, привязал их к ногам коров и погнал к себе домой. Аполлон вечером идет, хочет коров забрать, а их нет и следов нет. Исчезли, с концами. Он начал расследование. Это я рассказываю о происшествии на Олимпе, а не в какой-то деревне. И, наконец, коровы себя выдали — то ли своим мычанием, то ли по-другому, но Аполлон просто рассвирепел. Как же так, его надул собственный брат-малолетка. И он хватает Гермеса и тащит его к отцу, на расправу. Тот в рев:

— Нет, не пойду!

Аполлон ему:

— Пойдешь!

А тот тащит за собой пеленку и ревет, что есть мочи:

— Оставь меня, братец! Я еще маленький, я еще маму сосу!

Вот представьте себе эту картину про античных богов. «Оставь меня, братец, я еще в мамке нуждаюсь!». В конце концов, он уговорил Аполлона не таскать его к папаше и посулил ему игрушку. И сдержал обещание, сделав для Аполлона кифару. Это настолько серьезный инструмент, что требует отдельного разговора. Я в следующий раз буду показывать вам Аполлона с кифарой и там все очень хорошо показано.

Вернемся к тому, что периодизация дает нам только вопросы стиля. Если мы говорим о том, что искусство родилось от Олимпийских игр, то можно сказать, что это не совсем так. Олимпиады дали только толчок к развитию искусства. Почему? Вся античная скульптура есть ни что иное, как памятники победителям Олимпийских игр или мифологических событий. Все!

Вот наш герой — вот этот — потому что мы знаем, что он победитель Пифийских игр на колесницах. Он был возничим. И ему был поставлен памятник на Дельфийском стадионе.

Редчайшая, целая и подлинная греческая скульптура из бронзы. Очень хорошо видна, стоит в музее в Дельфах, и я его там видела собственными глазами. Впечатление производит просто невероятное! Как же так? Все искусство выходит из игр. Вот прошли, к примеру, 3-ьи Олимпийские игры, есть победители во всех видах спорта и что, к следующим Олимпиадам должны памятники стоять?.. А как же! Они герои остановившегося времени. Они герои не текущего, а остановленного времени, а это — божественное время. Они становились богами — героями. А героям полагается памятник, потому что пришло бессмертие. И они входили в бессмертие. Поэтому все, что изображено античной греческой мыслью в искусстве — это изображение героев и бессмертие. Так оно и оказалось. Они ни в чем не ошиблись! Смотрите. Бегуны, метатели диска, метатели копья, борцы — это все память победителям в разных играх.

Олимпиец

Олимпийцы

Олимпиец

Голос: А, почему они так хорошо сохранились?

Волкова: Потому что многие их них не подлинники. Знаете, в свое время, в Музее изобразительных искусств, где вы были, работал один замечательный человек. Я с ним вместе, когда-то училась — прекрасный специалист по античности Глеб Соколов. Когда я закончила Университет и пошла в аспирантуру, то он начал преподавать. И вот, однажды, он занимался с какой-то группой. А Глеб был великолепный рассказчик и рассказывал много смешных историй о тех, кого водил по Музею. Я ему даже посоветовала записывать эти рассказы, кажется, он так и сделал. И вот он рассказывает: группа стоит около одной скульптуры и один парень спрашивает у него:

— А почему он слепОк?

А на табличке скульптуры написано «слЕпок». Только я хотел сказать, что вы, молодой человек, ударение в слове не там поставили, как в этот момент, из группы раздается другой голос:

— А ты что, не видишь? У него глаз нет! (смех)

Он только так истории рассказывал. Просто потрясающе. Я могу тоже кое-что рассказать из своей ВГИКовской практики. Тоже было интересно…

Таким образом, я вам хочу сказать, что, греческая культура есть некая, абсолютно феноменальная идея этой виртуальности. Потому что так и получается. Герой игр или бог — они вне времени. А поскольку и тот, и другой — вне времени, то они должны быть совершенны. Это искусство стремится к созданию образа «совершенного героя». Им нужен не идеальный образ — это неправильное выражение, а объективно совершенный. Это изображение обнаженного человеческого тела объективно совершенно. В разный период существуют разные понятия этого совершенства. Оказывается, что такая цельность единообразия напитывает культуру такой степенью. Прошли Олимпиады, и я ничего не помню, ничего не знаю. А они остались. СлепкИ или не слепкИ. Если я — тот парень и я победил, то мне полагается памятник. Я же выступаю от своего города, допустим от Дельфы, но герой-то я, а не Дельфа. Я теряю свое имя. Я становлюсь героем Олимпиад, бессмертия Эллады. Я — эллен. И, соответственно, меня изображают, но у меня есть город, из которого я происхожу. Вот, посмотрите на это изображение. Я могу сказать точно, что этот парень родом из Спарты. Не знаю я о нем ничего! но могу сказать, что он спартанец. (смех) Что хихикаете? В чем дело?

Голоса: Одежда. Может потому, что одной руки нет?

Волкова: Нет. Это вы отвечаете, как слепОк. (смех)

Голоса: Потому что он красавчик!

Волкова: Нет. И вы не правы. Беспечные вы люди! Потому что у него спартанская прическа. Спартанцы коротко стриглись и потом, когда вошла мода, под названием «классицизм», то и Наполеон, и Александр, и другие стриглись так же.

Стрижка спартанца

Они были все такие, как и Гришенька (смех). А теперь по поводу красоты. Приятно про нее говорить.

Например, вот этот молодой человек — он из другой области. Если будете хорошо себя вести узнаете то, что нигде не узнаете. Посмотрите на прическу — совершенно другая. Толстые косы и они укладывали их сюда.

Пелопонесская прическа

Голоса: Как Тимошенко?

Волкова: Да, она их и научила (смех). У них были настоящие косы. Смотрите, у него здесь на прядях еще такие колечки. Это значит, что он из Пелопоннесса, а если бы он был из Малоазии, то у него были бы длинные волосы прядями. По прическам мы можем определить из каких районов они прибыли.

Малоазийские прически

Голоса: А, кто им заплетал?

Волкова: Это все впереди. Я расскажу кому было доверено их заплетать.

Голоса: Расскажите сейчас. Мы мучаемся, почему они были голыми.

Волкова: А вы хотите за 5 минут узнать то, на что жизнь уходит? Быстро и сразу! Гумилеву тоже как-то сказали: «Лев Николаевич, расскажите все за 5 минут. Коротко!» Он бедный покачнулся, побледнел, ему плохо стало. Он всю жизнь на это положил. Он меня тихо, на ухо спросил тогда — он же ребенком был совершеннейшим: «Паола, кто эти люди?» Мне его так было жалко.

Я что, сюжет карманной «Анны Карениной» излагаю? Нет, мои дорогие, ко всему надо подойти. Я и то вульгарна до неприличия, потому что сжато рассказываю о вещах, на которые жизнь уходит. А почему голые? А кто косы плел? Да вы что! (смех) Обратите внимание на одну вещь — посмотрите, какой этнический тип, какая чувственная форма губ, а самое интересное — разрез глаз. Они такие навыкате. Лицо скуластое. Это архаическая вещь.

Художественный центр был в Милете — это малоазийская Греция и тип красоты был принят малоазийский. Абсолютно вся архаическая скульптура: и мужская, и женская несет на себе малоазийские черты. Посмотрите на этого красавца — он в Акропольском музее. Малоазийский тип красоты. А потом — раз! — и улыбка слетает с их губ, они перестают улыбаться и становятся суровыми и сосредоточенными. У них совершенно меняется тип. И разница между ними заключается не в том, кто изображен или что, а в том, что он раньше был улыбчивый малоазиец с глазами навыкате и ртом Амура и, вдруг, мы видим абсолютно другой этнический идеал. От архаики к классике. Поменялся не предмет изображения, а поменялся принцип и этнический тип. Но я вам показываю, как у них. Разумеется, посмотрите Ренуара эпохи Наполеона III, что ни женщина — то красотка. Да какая! А первая мировая — это же смотреть страшно! Такие ночные бабочки, порочные, ужасные. Меняется доминанта. Там, конечно, в Греции, произошла какая-то ситуация. Художественный центр из Милета был перемещен в другое место (Пелпан???). Мы же не знаем, как они выглядели. Мы же представляем их только по скульптурам. Фотографий не оставили — все до одной сожгли. И появился другой тип! Если раньше манекеном был улыбчивый, веселый человек, то теперь перед нами появляется дориец — дорический тип и становится совершенным образом античной красоты.

Дориец

А ребята они были — ой! — совсем не симпатичные: холодные, жесткие, ушки такие оттопыренные. Это и был лаконский или дорийский тип красоты. Когда впервые нашли изображение этого «красавца», то были поражены! Тяжеловатое, яйцеобразное лицо, высокая губа, близко посаженные глаза.

Итак, в следующий раз я расскажу вам про школу эфебов, а уж, если будете хорошо себя вести, то расскажу и про школу гетер. Специально для девочек. Это будет совсем эксклюзивный вариант и очень интересный! Ну, а когда я буду вам рассказывать про Пир, то вы будете просто плакать!

Аплодисменты.

Волкова: Что касается античности то мы остановились на очень интересной и уникальной проблеме. Сейчас слово «история» имеет такую буквально дешифровку — нечто случившееся, потому что историей становится то, что прошло, а пока что-то творится — это еще не история, это еще находится в некоем процессе. Поэтому, когда творится история, люди еще не знают, что там творится. Они не имеют об этом понятие. А когда все это прошло, мы оглядываемся назад и говорим: «часть истории» Тогда люди сами к своему прошлому относятся, как к чему-то историческому. У меня есть очень острое ощущение того, что сейчас в истории творится что-то очень мощное. Я это не просто чувствую, я это точно знаю. Надо читать Гумилева «Этногенез и биосфера земли». Абсолютно точно, что все процессы, которые сейчас происходят в мире, лишены некой видимой объяснимости. Мы живем в ситуации видимой необъяснимости. Процессы происходят невероятные, страшные. Непонятно «куда ты скачешь гордый конь, куда опустишь ты копыта». Ну, не ясно. Вот скачет этот безумный конь времени. И свои копыта он не опустит скоро, если это именно то, что полагаю я. А я полагаю, что все мы находимся внутри пассионарного толчка или пассионарного ожога, потому что только тогда начинают происходить события, не имеющие видимой причины. Люди ее ищут, людям необходимо объяснение того, что происходит и в чем они участвуют. И наша слепота внутри этого процесса достигает абсурда и безумия, и мы делаем неправильные умозаключения и совершаем неправильные поступки. Именно мы. Все политики невежественны — они слепы, и никто не хочет взять в руки этот томик и прочитать, что там написано. Истории нет, она была, а сейчас творится будущая история. Пассионарный ожог или состояние пассионарного возбуждения не имеют взрыва логики, ибо, как говорил Гумилев: «это очень мощная энергия, идущая из межгалактических глубин». И все, что приходит в состояние пассионарного возбуждения, не имеет причин и следствий. Как когда-то замечательно написал Мандельштам: «И море, и Гомер — все движется любовью».

Все исторические процессы очень активны, но не всегда то, что стало затвердевшей классической историей, понятно нам. В мировой истории нет того исторического эпизода, который был бы более описан, более досконально проанализирован, с датировками, чем античная история. И если с Римом все понятно, потому что его история смоделировала и дала миру две модели: демократию и империю монархии, и все повторяют эти модели, то с Грецией совсем все иначе. Нет ничего более загадочного, чем Греция. Объяснить сейчас, что с ней происходило тогда не возможно. Это единственная модель, которая никогда не была повторена. Она была одна. Повторяются модели империй, модели демократий, модели тоталитарные, модели общинные, но никогда не повторяется модель метафизическая. История живет в двух системах, где одна реальна, но таковой кажется, а вторая кажется, но на самом деле реальна. Их сон — реальность, а реальность — сон, потому что то, что осталось от той Греции или от Древней Греции это результат ее метафизической деятельности, а они реальны. Абсолютно все — «от и до». Когда вы читаете любую историю, то видите, что она всегда начинается одними и теми же словами: «к началу 5 века, после окончания греко-персидской войны, окончательную форму обрело полисное государство… там строили, там создавали скульптуры и прочее…» А, с чего так писать? Мы понимаем, что в Афинах невозможно строить метро. Знаете, сколько времени в Афинах строилась одна ветка? Они, только копать начинают, а оттуда эти шедевры прут. (смех). И они сами перепугались. Это маленькое крошечное государство испугалось.

У меня в Афинах живут очень хорошие знакомые. Богатые люди. Он — владелец «газет, заводов и пароходов», она какие-то жуткие картины малюет. И у них в потрясающе-красивом месте, которое называется Марафон, есть имение. И как-то я к ним туда приехала. Пошли погулять. Потрясающе! — все пахнет Элладой, камни эти, пьют, едят. И я им говорю: «Чего вы сидите? У вас детские лопатки есть? Совки какие-нибудь? Пошли, землю покапаем! (смех) Немного, между обедом и ужином. Нам много не надо». Они аж скривились. Конечно, когда у тебя дома колонны стоят, а большой, круглый, стеклянный стол закреплен на найденной где-то античной голове, то чего копать-то?! Они этого даже не чувствуют. Надо уметь правильно выбирать родителей. Вот, как они хорошо выбрали себе родителей, а теперь колонну античную ставят в доме и рядом с ней сок жмут. А туристы стоят, сок пьют и смотрят на голову. Вот тебе и бизнес.

Все, что связано с Грецией, за всю ее историю, связано всего лишь с одним эпизодом — с античностью. А какая в Греции Византия! И что? Кто-нибудь ездит туда церкви смотреть? Едут античностью любоваться. А Афины просто набиты церквями 4-го, 5-го веков, а в них никто не заходит. Все шлепают на Акрополь. У него уже, как правильно написал Бродский, «язва от человеческих глаз». Глаза разрушают этот мрамор. А что там произошло? Я уже говорила: Геракл основал Олимпиаду, и что бы мы с вами не смотрели, какие бы мы с вами не рассматривали варианты, скульптура или рисунок на вазе, все равно — это Олимпиада.

Видите, бегут как? Стараются… Когда я вам про вазу буду рассказывать, вот тогда вы перепугаетесь.

Греческая ваза

Греческая ваза

А эти? Глаз не оторвешь, с ума можно сойти — такой красоты в жизни никогда не видела. А что изображено? К чему относятся эти изображения? К Олимпиадам. И все сводится к совершенно одному образу — образу героя. И никаких других вариантов.

Эта скульптура стоит в афинском музее. Огромный зал и в центре подлинная бронза.

И вы ходите вокруг, а она с каждой точки разная. Этот размах и понимание того, что никто и никогда больше подобную скульптуру не делал. Это был единственный момент в мировой культуре, когда была создана такая скульптура. Она гениальна, и никто больше такое сотворить не сможет. И их это интересовало больше всего на свете. А что осталось от греческой истории? Ничего. Только это.

А что такое Олимпиада, как не вырезка из жизни, как нулевое время между двумя мордобоями. Морду как следует побили себе и другим, и пошли играть. А почему били? Из-за спичек, из-за еще чего-то. Одним словом — из-за пустяков. Пассионарии. Чего там говорить! Но осталось только это. А ведь это искусственные священные периоды раз в четыре года, раз в три года. И священное перемирие — главное. А во время перемирия строят храмы, делают скульптуры. Остановка времени. Я вам говорила, что это вечность. Это бессмертие. И в этот момент точки истины творится божественное «нечто». Ты можешь проиграть во время войны или победить — это ничего не значит, но, если ты победил на Олимпиадах, то ты обессмертил свой Полис. Ты сам стал бессмертным и твой Полис идет к бессмертию. Это, как говорила Ахматова, «бег времени», а эта точка бессмертия. Остановка времени. Точка истины.

Когда перед Пилатом стоял Иешуа, то у него в голове, не понятно почему, пронеслось: «Бессмертие, пришло бессмертие». И тот момент стал точкой истины. Две линии скрестились в одной точке. Он сам не знал, почему, но пришло бессмертие.

Древняя Греция прямо противоположна, скажем Египту или чему-то еще, но фраза Гумилева «Культура — есть отношение к смерти» указывает на то, что для греков культура, действительно, имеет отношение к смерти и к бессмертию, которое у них выражалось в творении всех этих образов.

Вопрос о том, что вся культура: театр, скульптура, архитектура и еще несколько форм вам вовсе незнакомых, были между собой очень связаны. Они были вполне искусственными, поэтому и я считаю, что это был единственный во всей мировой истории культуры эпизод о метафизической истории, державшейся на искусственных регуляторах. Их был четыре. Вернее, их было больше, но главных четыре. Первый — это то главное событие, которое дало название им и их культуре — «Эллада», и которое отец Флоренский расшифровывал, как «остановка времени». Помните? И тогда они эллины, а главное, что от них осталось это Олимпиада и Пифийские игры. Второе — это армия эфебов, третье — художники и их межинтернациональный союз художников. Четвертый — это Пиры.

Поскольку у нас речь идет об искусстве, то мы обязаны ответить на следующий вопрос: «Как могло так случиться, что от Греции до нас дошли только гениальные произведения искусства?» А кто их делал? Кто строил? Кто ими руководил? Кто были эти художники и откуда они брались? Для того, чтобы это осуществилось, должен был кто-то, кто это творил. И вот на этот вопрос мы с вами будем стараться ответить.

В прошлый раз мы с вами говорили о том, что историки давным-давно отмечают несколько периодов в истории культуры. И это правильно. Первый период, о котором мало что осталось — это период догомеровский или период троянских войн, но по нашему понятию он, действительно, догреческий. Это совсем другая культурная идея. Затем гомеровский период, от которого тоже мало что дошло, как бы то, с чего учитывается или то, с чего все начинается. Они называются «античной архаикой». А мы с вами говорили, что архаика связана с малоазийской Грецией и центр этого периода находится в городе Милет. Можете сразу выделить глазом. Предмет изображения тот же. Юноша, молодой человек, обнаженный, но с несколько иным этническим типом. Кроме этих, таких пучеглазых молодых людей… а чего вы смеетесь?

Голоса: СлепОк!

Волкова: И полный слепОк с этим самым луком Купидона, такой улыбающийся. Есть еще очень интересные женские изображения. Я на них хочу остановиться — они настолько загадочны, как и их названия. Эти изображения архаического периода. Вот, перед вами архаические парни. Когда вы на них смотрите, то вам кажется, что если представить себе мраморный блок, то они, как бы, содержаться в нем. Я хочу рассказать вам одну замечательную историю. Это редкое описание Пифагором того, как он в Дельфах хотел посмотреть главное святилище Аполлона. Чтобы вы знали — в Дельфах находится главное святилище Аполлона, а Олимпия — это святилище Зевса. Аполлон является патроном Дельфы, а Дельфы — это центр пифийских игр. У Пифагора была написана работа «Пять качеств в Аполлоне». Он вообще был помешан на явлении Аполлона и просто умолял жреца туда пустить. А в святилище не пускают, но Пифагор был неумолим и обладал такой огромной магической аурой, что смог договориться. И когда он, трепеща, вошел в это святилище, то увидал каменный или мраморный столб. Он это все описал в своей работе. Когда он стал всматриваться в этот столб, то увидал, что на нем начертаны контуры рук и что-то вроде головы с огромными глазами, инкрустированными зеленым камнем. А потом он увидал, что из этого камня торчат стопы и осознал, что Аполлон был спрятан в этом таинственном блоке. Он был не совсем видим — таинственно там скрыт. И скрыт, и выходил наружу. Пифагор испытал трепет и ужас к одухотворенному и мощному началу одухотворенности уже существующего с этими таинственно мерцающими глазами, но не явленному, а только являющемуся. Аполлон не явился — он только подал знак о себе из этого камня. Он еще в двойном состоянии, он уже там, но его еще нет. И поэтому первая архаическая скульптура содержит в себе такую скованность, как-будто тот, на кого мы пришли посмотреть, только что освободился из этого камня.

Здесь очень много интересных вещей. История античного искусства рассматривает архаический период, как этап в развитии по пути к классике. Я, Паола Дмитриевна Волкова, не согласна с таким определением. Нет! Никакой такой прямой диалектики нет. Вот игры состоялись, и эта идея осталась навсегда. Причем, прежде всего, обнаженного мужского тела. И все равно, когда оно было сделано — в 6-ом, в 7-ом или другом веке. Обнаженное мужское тело — это всегда есть главный предмет изображения. Но, если в 5-ом веке это все-таки ярко выраженный тип эфебов и победителей, то позже, это таинственно-прекрасная вещь, которая в одних списках называется «курос», то есть воин, тип юноши-атлета, а в других — «Аполлон» — такое, как бы, интегрированное изображение. Это была такая задача. Ну, а в третьих — «победитель в беге».

Таким было художественное недифференцированное мышление — неразложенное, а интегрированное, как то, что описывал Пифагор: вся архаика напряжена, вытянутые ноги, от этих ног идет напряжение во всем теле, главная опорность на плечевом поясе. Все подтянуто, легкая нижняя часть, анатомически сильно разработана коленная чашечка. Его подвижность, его способность к действию, к движению, шарнирность ног и мощь плечевого пояса. Загадочность улыбок. То же самое можно наблюдать и на женских изображениях. Есть очень интересная картина художника Леона Бакста, я ее видела в Ленинграде, в запаснике русского музея.

Называется «Древний ужас» или «Гибель Атлантиды» — огромное полотно, где на переднем плане изображена женщина — она стоит, как и эти молодые люди, с такой же загадочной улыбкой.

Гибель Атлантиды — Леон Бакст

А, согласитесь, улыбки-то у них ледяные. У них никогда не бывает приветливости, ласковости — это ледяные улыбки мерзавцев — не оскаленный оскал. Глаза навыкате и улыбки ледяные. И у нее такая же страшная улыбка. Крайнее состояние, когда в улыбке не улыбка, а наоборот. Угроза какая-то, что-то не очень милое. Завитые волосы, туники, женщины — все одетые. Какое великое искусство. И вот она стоит и держит птицу — голубя. А за спиной все в тартарары валится — молнии сверкают, дома рушатся. Картина производит сильное впечатление. Она, как воплощение этой катастрофы. Но, вот кто эти кариатиды? Я не смогу ответить вам. И никто не сможет сказать, что означают эти изображения. Почему такое количество этих изображений именно в архаический период, а самое главное, что трактует их улыбка. Очень часто приводится цитата из работы Платона «Пир», и я очень советую ее посмотреть. Там есть такой замечательный разговор. Солон, которому, как бы приписывается, что он вместе с Поликратом, по поручению Геракла, создал Олимпийские игры. Что, якобы, Геракл поручил ему разработать и написать программу олимпийских игр. Действительно, а зачем Гераклу самому писаниной заниматься, если у него есть два секретаря? И вот он разговаривает с египтянином. И египтянин говорит Солону: «Ну, вы же молодые, вы юные совсем. Юная нация, вы ничего не знаете, потому что у вас нет прошлого. Вы встали на дорогу и идете вперед, а у вас за спиной нет прошлого, вы только начинаете идти, потому что вы не прошли ни через воду, ни через огонь. То есть, у вас не было потопа и вас не сжигало дотла. Вы еще дети, вы улыбаетесь и идете вперед. Вы только встали на ноги». И, тем не менее, это сложившаяся система. Олимпийский комплекс складывался, как нечто законченное, но он имел вот эту задачу, а потом она изменилась. Я хочу привести маленький пример. В русском искусстве есть такой эпизод, кстати он есть везде. До 18 века, в русском искусстве не существовало светского искусства. Была только иконопись. Потом пришел Петр и сказал: «Ребята, быстро пишем теткин портрет! Пишем Екатерину, меня на коне и вообще друг друга. У них так полагается». И сразу одного учиться в одно место, второго в другое. За деньги! Начал налаживать 18 век. А искусство церковное куда делось? Никуда. Более того, оно в таком же виде осталось и до сих пор. Церковный канон меняется? Нет. Богородицу как писали, так и пишут. А что они будут делать, если ее начнут писать иначе? Она исчезнет. Она не может быть иной. Поэтому искусство имеет два таких направления. Но в 17 веке, в русском искусстве появляется как бы нечто, очень интересное, что во всем мировом опыте входит в понятие «парсуна». И всюду написано одно и то же: парсуна — это переходная форма. Это не икона, но и не портрет. В диалектике искусства — это «среднее состояние». И я с этим не согласна! Нет! Категорически нет! Парсуна есть и в 18-ом, и в 19-ом, и в 20-ом, и в 21-ом веке. Парсуна — это совсем другая идея. Она не переходная. Она самостоятельная, потому что икона — искусство ликовое. Это надличностное искусство. Портрет — это личностное искусство, а парсуна — это ваша кукла, изображение ни того и ни другого. Вы знаете, что такое кукла? Это моя или ваша, или чья-то болваночка. Манекен. И самое главное в кукле не ее сущность, а то, как вы ее нарядили. В иконе над личностным стоит абсолютно духовная содержательность. А кукла всегда анти-духовна. Она манекен — очень красивый, разодетый, но имеющий совсем другое значение. Вот есть такие формы — они не очень развиты, но имеют место быть. Такая отдельная архаика.

Что такое обнажение? Давайте сразу этот вопрос и установим. Обнажение — это совлеченные покровы. Это истина и свобода. Изображение обнаженного тела — это изображение свободы.

Свободного существования в пространстве. Моя душа обнажена. Она открыта перед вами и она свободна. А сама по себе и этимология обнажения связана с понятием абсолютной ясности и свободы. И поэтому, они сформулировали свое абсолютное первое кредо, как изображение свободного человека. И это Посейдон — идеальное изображение свободного человека.

Посейдон

Давид

И как только речь об этом зашла в Италии, Микеланджело начал делать Давида. Это тема гиганта, тема победителя.

И вдруг, меняется этнический тип, меняется образ и место. Поскольку до нас мало что дошло, то мы можем делать с вами какие-либо умозаключения только на основании того, что мы знаем.

Вот, перед вами изображение Грегора — Возничего из Дельф — подлинник, бронза.

Грегори — возничий

А центр-то переезжает на Пелопоннес, где здравствует и процветает совершенно другая этническая идея, где со своей этикой главенствуют спартанцы или дорийцы. И этот греческий малоазийский тип очень быстро линяет и обнажается новый тип, ведущий как бы к «эврике» — это дорийский тип, спартанский, потому что Олимпийские игры — это Олимпия, Спарта, Лакония. За основу берутся: и фигура, и эстетика, и образ спартанца; этнический тип дорийца, а малоазийский тип меняется на дорический и воспринимается, как эталонный. Видите, как они последовательны по отношению к канону, к поискам совершенного образца мужской красоты. Даже прическа, ушко оттопыренное, подбородок, рот, нос, форма глаза, близость к переносице. И, конечно, этот тип утверждается. Они вовсе все такими не были, но они к этому стремились. Это их совершенный образец.

А сейчас я хочу рассказать вам, кто все это делал. В Милете сложились все формы антично-греческой метафизики. Философская школа, малоазийская, которая имеет, как вам известно, очень высокий рейтинг, самая большая и серьезная философская школа. Но, когда после определенных событий, центр переехал на Пелопоннес, осталось все то же самое, но очень изменились требования к эстетике и красоте. Именно в 8 веке до н. э., в Греции, по нашим сведениям, сложилась очень интересная вещь. Начала складываться Полисная система. Или Полисные образования. Что могло называться Полисом? Что должно было находиться в местечке, претендующем на название Полис? Отвечаю точно и определенно. Должны были быть агора, то есть рыночная площадь, где еще находилась демократическая система управления и школа эфебов. Только эти два признака. Что такое школа эфебов? Это гимназия для мальчиков. Все мужское население Греции, начиная с момента, когда были созданы школы эфебов, обязаны было ее посещать. До 6–7 лет они находились около мамок, на женской половине, но потом оставаться дома они не могли. Они обязаны были пойти в школу эфебов. На уровне всех сословий! И вот, если такое местечко способно было содержать школу эфебов и агору, оно могло быть названо Полисом.

Школа имела четыре класса. Вернее, четыре уровня подготовки. Первый уровень — от 6–7 лет до, примерно, 9–10 лет. Второй класс до 12–14 лет. Третий класс — до 16–17 и четвертый до 21 года. А сейчас я сообщу вам самую страшную тайну. Олимпиада — это экзамен на аттестат зрелости школы эфебов. Раз в четыре года выпускались юноши в школах эфебов. Вы поняли или нет? Потому что, когда спрашивают: «А кто принимал участие в олимпиадах?», то в книжках написано — Греция… Привет! Как может вся Греция принимать участие? Или, кто там еще… военные, герои Советского Союза… Нет! Это экзамен на аттестат зрелости. После 21 года молодой человек должен отрастить себе бороду, жениться, иметь дело, но Олимпийские игры — это школа эфебов, это экзамен публичный, перед лицом эллинских союзов.

Цвет нации! Наши мальчики! Свет эфеба! И все видят, что они такое. Каждый Полис сидит и болеет за своего. И победа в Олимпийских играх — это будет похлеще, чем военные победы или поражения. Потому что это сила — наше будущее. Они же не только кидали копье и бегали, но и кое-что еще делали, о чем поговорим впереди.

Голоса: Все ученики принимали участие?

Волкова: Все.

Голоса: Но у них же победитель был только один.

Волкова: Конечно, разумеется один. В каждом виде спорта. Иногда были двое. А Пифийские игры были для тех, кто закончил третий уровень, поэтому они проходили раз в три года. Не все кончали четыре уровня.

Вот Грегор — победитель Пифийских игр, он закончил третий уровень. Вообще, к концу третьего уровня, то есть примерно к 18 годам, среди учащихся школы выявляли тех, кто отличался художественными способностями, а это был очень важный предмет. И те, кто был способен, вне зависимости от того из какой они были среды, заканчивали только три класса и их отдавали в школу мастеров. Остальные, кто мог, учился дальше. Поэтому Пифийские игры были очень важны. К тому же, в них принимали участие девочки из школы гетер, но об этом я вам рассказывать не буду — вы должны заслужить (смех).

Голоса: Какова была продолжительность обучения на одном уровне?

Волкова: Зависело от Полиса, но, вообще, четыре года. И каждая ступень этапа длилась два-три года. А теперь обратите внимание на эту работу. Она находится в Лондоне, в Британском Музее. Когда я там бываю, то первое, что я делаю, мчусь туда. И это правда. Это фрагмент удивительной работы — то, что до сих пор является предметом совершенно нескончаемого спора между греками и англичанами. В 19 веке, один очень опытный английский дипломат и богач, при очень странных обстоятельствах, выиграл у турецкого султана этот ионийский фриз с изображением шествия эфебов.

Ионийский фриз с изображением шествия эфебов

Это часть скульптурного декора Парфенона. Интересно, а что турки там делали? А они там пороховой склад устроили. В Парфеноне. А их султан просто обожал играть в шахматы и ему нужен был хороший противник. Он просто умирал, этот «Ботвинник». Ну, англичанин и сел с ним играть, и выиграл этот фриз. Снял его с фронтонов Парфенона и увез в Лондон. А сейчас греки, вернее потомки тех турков, говорят:

Ионийский фриз с изображением шествия эфебов

— Отдавайте!

А те:

— Не отдадим!

Греки:

— Но это наш Парфенон!

Англичане:

— Нет, не ваш! Он был у тех греков, а вы какое имеете отношение? Это раз. А во-вторых, вы там устроили пороховой склад. А мы спасли!

И вот это «тяни-толкай» 200 лет продолжается. Но англичане никогда не отдадут, это как Лувру «Джоконду» отдать. Как это можно отдать?

И вот вы входите, а через весь зал идет эта вещь. Вы смотрите и понимаете, что то, что вы видите- это лучшее из созданного человечеством. В этом зале находится не только гениальное произведение, но и великий документ — ибо это «Шествие эфебов».

Школа эфебов, в каждом Полисе, размещалась сразу в двух точках: одна на Востоке, у восточных ворот, а вторая на Западе, у западных. На Востоке помещались дормиции, где эфебы ночевали. С восходом солнца, из восточных ворот выезжала армия эфебов и ехала через весь город к западным воротам, где располагались гимназии и полестры. Там тренировались и учились эфебы. Они ехали, сидя только на белых лошадях, чьи копыта, хвосты и гривы были позолочены или посеребрены. И вот едут на таких лошадях юноши от 8-ми до 20-ти лет, бронзовые от загара, с завитыми волосами, припудренными серебряной или золотой краской, обнаженные и весь город их встречает. И поди там найди своего сына! Они первым делом, когда вставали, все тело натирали специальным составом оливкового масла. И младшие помогали старшим Они все так делали. Перед боем натирались, перед Пиром или в торжественных случаях.

И город смотрел: едут наши мальчики, наши защитники, будущие мужи, победители, наш свет. Вы знали об этом? Нет! Если окажетесь в Лондоне, первое что надо сделать, это идти в Британский Музей и смотреть там античность. Такой античности нет больше нигде. Ну, еще Пергамский алтарь в Берлине. В Берлине гениальная коллекция античности, просто умопомрачительная. Но она другая. Потому что той эпохи, того периода, к тому же подлинного, как в Лондоне нигде нет. В Лондоне Парфенон, но в Лондоне нет такой коллекции, как в Берлине. В обоих этих музеях есть нечто невероятное, о чем мы будем говорить позже. В Лувре плохая коллекция — 3–4 вещи.

Посмотрите, что на них надето. Плащ. Они обнажены, а плащи, как драпировка… Такой плащ называется хламида. (смех) Это плащ эфеба. Греки одежду не шили. Они шить не умели — ткали готовую. Хламида, это что-то вроде юбки-солнца, только разрезанной сбоку (смех). Одевался он на левую руку, чтобы правая была свободна и наверху, на правой руке застегивался пряжкой — фибулой. Вот и вся одежда эфеба. Вообще, все что носили греки — это то или иное качество выделки шерсти. Греция — это запах козьей шерсти. О костюме позже. Дойдем до Пира, там и погуляем.

Я бы очень хотела видеть эфебов разными, но они, в принципе, как мультипликация — проекция одного и того же типа. Среди них есть совсем маленькие мальчики, а есть уже взрослые. Но есть и еще одна вещь. Как на очень невысоком рельефе умещается такая пространственная глубина? Как-будто это не барельеф, а горельеф, становящийся круглой скульптурой. Когда вы на него смотрите, то видите все стадии ваяния: от очень низко поднятого над мраморным блоком барельефа, до глубины ноги лошади, которая почти отделяется

Он такой многослойный и камень необычайной красоты. Все, начиная от материала и кончая деталями: изображение коней, юношеских тел, как они едут без стремян и без седла, как они свободно сидят на своих лошадях. Дело даже не в том, с каким техническим совершенством сделан этот барельеф, с какой утонченностью ваяния, а в том, как они могли добиться такого эффекта и такой глубины?

Когда мы видим подлинники, то понимаем, какая перед нами бесконечная одухотворенность формы. Бесподобная одухотворенность! И сравнить это можно только с иконой. Несмотря на то, что эта вещь выражена через плоть и через объем, а икона плоская и лишена плоти, этот барельеф одухотворен. Это почти невозможно передать, это можно только почувствовать. Я буду показывать разные вещи и, поскольку античная тема — это все-таки тема, в основном мужского тела, тела эфеба и делалась для того, чтобы запечатлеть эфеба, то, конечно, равному этому изображению мировое искусство еще не имело. Поверьте мне. Есть замечательная легенда. Она о Пигмалионе и Галатее. В ней главное то, что, когда Пигмалион обожал свое изделие, оно оживало. Я хочу сказать, что степень одухотворенности такова, что, когда вы смотрите в подлиннике, то создается такое впечатление, что в этой святости они непревзойденные мастера. В форме, в этой удивительной драпировке. В обнаженных женских телах есть что-то и это «что-то» удивительное, а именно, что они застряли на полпути между воодушевленностью камня, который становится живым существом или существа, становящимся камнем. Там есть трепет жизни. Я не могу понять, как это делается! Трепетно-чувственное дыхание жизни. Вам хочется погладить этот камень-существо. Словно это только что было явью и становится на ваших глазах камнем, либо наоборот.

Чтобы немного перейти к тем мастерам, которые так работали, нужно вспомнить о художественном союзе — фантастической организации, единственной в мире и никогда больше не повторившейся. Эфебы учились очень мощно. Они все время проводили между палестрами и гимназией. В гимназии они изучали следующие предметы: арифметику, письменность, историю, музыку, литературу. Они должны были сочинять стихи, играть на кифаре, которая была инструментом Аполлона, петь и танцевать. Конечно, они занимались спортом и знали Гомера. Начиная с 8-го века до н. э. и до 2-го века н. э. все мужское и практически женское население Греции было грамотным. Все знали Гомера, всю историю Олимпийских игр и всю мифологию. Это было необходимо для их жизни.

Олимпийские игры были не только играми со спортивным комплексом, означавшим божественно-гармоническое развитие человека, это были также соревнования на кифарах и в стихосложении. Обязательно. Кроме того, Олимпиады сопровождались тем, что театр давал новые пьесы. Игры — это не только смотр того, что мы имеем на сегодняшний день, как ребята владеют грамотой, как они знают историю, как они танцуют, поют или читают стихи, но игры — это еще и театры. Много историй сохранилось о том, как Софокл, принимавший участие в одной из битв греко-персидской войны, в честь победы разделся догола, взял кифару и начал танцевать, декламируя свои монологи — это был настоящий триумф. Это были очень серьезные художественные формы проявления себя, что было гораздо важнее, чем все остальное.

Забегая вперед хочу сказать, что античный дом представлял собой временные постройки, которые до нас не дошли. Но любой дом назывался триклиниум. Почему? Три клина — три ложа, которые ставились буквой П — потому что это Пир, начало Пира. Это место для него, а не для жизни. А римский дом назывался атриум и в нем все сосредотачивалось вокруг общественной жизни дома, которую представлял собой внутренний двор. Все постройки находились вокруг атриума. Всюду, везде и до сих пор. Это внутренний двор. Как коммунальная кухня, а вокруг нее все. Когда есть жизнь, тогда есть еще один этаж и все, что до нас дошло, то это именно этот этаж. Гений нации был вложен в это. Вопрос в том, а во что вложен гений нации? Вопрос римского гения нации — в строительстве государства, а потому они строили водопровод, армию и гражданские сооружения. А гений Греции не был вложен в нацию, он был вложен в метафизику, и потому вы видите, что от них осталось. Именно поэтому существует противоречивая информация о греках. Никто не хочет смотреть в суть того, чем-то было. Мы извлекаем эти фрагменты и понимаем, что так больше никто делать не умел. А почему? Потому что задача ваятеля была в другом. Они нарабатывали в себе другое.

В дермицах, гимназиях и на палестрах лепился, выковывался гражданин — победитель Олимпиад, мужчина на Пиру, эфеб на лошади. Задача была совершенно другая. Гораздо больше, чем воин-патриот. Греция законов не имела. Законодательство — это Рим — они строили законодательство, которым и сейчас пользуется весь мир. Это основа законодательств всех европейских стран. В Греции ничего этого нет. Только союз художников Греции. Греческий художник после третьего уровня школы, когда его отбирали, становился подмастерьем в мастерских или у Мастера, или в коллективе большого художественного интернационального или космополитического союза, который до конца 6 века помещался в Милете, а потом на Пелопоннесе. Например, отец Сократа навсегда остался подмастерьем. Выше ремесленника-подмастерья он не поднялся и делал колонны всю свою жизнь. Они складывались из таких блоков. Он не стал художником. Главный интерес союза заключался в том, чтобы найти гениального художника, потому что кроме гения никто не может сделать шедевр. И если молодой человек был способен сделать шедевр, то есть соответствовать высшим требованиям цеха, он становился художником и его принимали в этот союз. Я хочу рассказать вам устав художников Греции.

Все те избранники, что становились членами союза никогда не имели право жениться. Они лишались права иметь семью. Муза — будьте любезны, хоть каждый день меняй, а семья никогда. По этому поводу существовала масса курьезов и анекдотов, как с Пигмалионом, который мог любить только свое изделие. Или ты занят бессмертием, или ты занят карьерой для собственных детей. Или шедевр, или семья: жена, дети, хозяйство.

Голос: А, как же Сократ?

Волкова: А он не художник.

Голос: Но он же был ремесленником.

Волкова: В союз входили только художники, которые были архитекторами, скульпторами и драматургами театра. Обязательно актеры. Почему? А потому что первое, он освобождался от семьи, а второе — никто и никогда художников и актеров не призывал в армию. Они категорически не имели право служить в армии и тем более принимать участие в войне. Хотя главной задачей мужчины было нахождение в армии, а Полисы-то это патриотизм. Но гения могут убить. (смех). Вместо Григория может воевать другой Григорий, а вместо Феди, кто? Где, если что, другого возьмешь? Откуда ты возьмешь, если его убьют? Художник и актер неприкосновенны. Они не только не призывались в армию, они не имели гражданство. Их освобождали от гражданства. Художник стоит над обществом и вне общества, а для греков, и вы должны это знать, гражданство было все! У маленьких стран гражданский патриотизм самое главное! Ты должен быть воином и патриотом. Это твоя первая обязанность, как гражданина, а для художников нет. Художник экстерриториален. Он неприкосновенен и не должен иметь гражданство. Никогда и никакого. И он не имел никакого гражданства. Он стоит вне общества, потому что творит бессмертие. А остальные творят историю жизни. А он творит вечность. Интересно или нет?

Голоса: А мыслители?

Волкова: Нет, нет, нет и нет. И причина в другом. Я вам объясню, когда мы дойдем до Пира. Какие еще права имеет или не имеет художник? Значит, семьи нет, он не гражданин, поэтому говорят: Поликлет из Аргоса. За ним остается Мирен Афинианин, Прокситель Афинианин, Скопас Малоазиец. За ними остается, как биография, так и место их рождения. Но даже, если мы знаем имя и место рождения гения, это совсем не значит, что он там живет или работает. Ты гражданин союза, а не города. И строит всю Грецию, все стадионы, все храмы, все заказы только союз. Ты не вправе иметь какое-либо имущество, ты должен быть нищим. А что ты собираешься делать с имуществом? Оно тебе зачем? А что поделаешь, если ты гений нации? Вот, будь любезен, вырабатывай. А мы условия для работы создадим. Вот они правила: без семьи, без имущества, с полной охраной твоей жизни и всеми условиями для работы.

А как же они тогда жили? Минимально. Допустим, в Эфесе должны поставить скульптуру победителя. Город обращается к союзу и тот, внутри своего объединения, объявляет конкурс, в котором обязательно должны участвовать от 5 до 7 человек. Три никогда. Лучше семь. Это число участвующих в Пире, на это число, как число собеседников, указывает Кант, и оно до сих пор остается в европейской культуре. У союза есть деньги, поступающие от налогов граждан и обязательно от меценатства. Союз выбирает свободных людей и говорит: Вот здесь, к следующей Олимпиаде должна стоять статуя человека, который победил в метании копья. Размер такой-то. Вот место, где он будет стоять. Через два года здесь должна стоять эта скульптура. Понятно? И те стоят, кивают, смотрят на это место — скульптуру создают. Но только не забывайте, что все это существовало до Александра Великого, потому что при нем появилась Имперская школа в Александрии, которая работала совсем по другим правилам и союз развалился. Они снабжали художников материалами, вином, хлебом, едой, оплачивали мастерские, то есть оплачивали минимальные потребности и те могли об этом не думать. Сами художники выбирали лишь место, где они хотели жить и творить: там, где мама с папой, где друзья, где возлюбленные или что-то другое. Но, когда наступал срок, они появлялись с моделями будущих скульптур. Не с готовой скульптурой, а с моделью, сделанной из скульптурного гипса. Эти модели выставлялись и решалось, какая модель останется, то есть победит. А самое замечательное происходило далее. Как вы думаете, кто решал чья модель лучше? Кто должен был решать этот вопрос? Председатель союза, члены скульптурной секции, народ?.. Понятно. Члены союза ответили так: решать будут те, кто и делал. И больше никто в эти дела не вмешивается. Никто! Пять человек делали, пять человек и решают, потому что они знают задачу, поставленную перед ними. А вот как они решали? Простенько. Им надевали на шею таблички на веревках, и они писали на них места. Первое место, чье? Естественно мое, а второе отдам тому, кто так же хорош, как и я. А затем смотрели, у кого больше всех голосов. Не хитро. Когда чья-то скульптура получала большинство голосов, художнику устанавливали время на создание его творения в бронзе или мраморе. Остальные брали в руки молоточки и в присутствии остальных превращали свои скульптуры в пыль. Они уничтожали все до пыли. Не имеет права бракованное изделие оставаться ни в каком варианте! В драматургическом конкурсе существовало два места, а в конкурсе художников только одно. Осетрина бывает только первой свежести. Как вы считаете, а это было искусственное создание гениальности, такая селекция или нет?

Голос: Нет.

Волкова: Почему?

Голос: Потому что создавались шедевры.

Волкова: Ну, так я об этом и говорю. Это была селекция. Это была жестокая селекция. Право на существование в искусстве имеет только идеально прекрасное, а остальное нет. Остальное исчезает. Их уничтожают сами художники. Тот, кто занял первое место никогда не получал дополнительные деньги, а тот, кто проиграл конкурс ничего не платил. Это не имеет никакого отношения к материальным взаимоотношениям. Но ты входишь в бессмертие.

А вот город, в котором он живет, вдруг говорит: «А наш-то, подумайте, какую скульптурку-то сваял. А мы можем в городе такую же иметь?» Тогда собирается совет союза и решает, может ли художник сделать для города копию. Как с Мироном было? Знаменитым дискоболом, что во всех парках культуры стоит (смех). И когда союз принимает решение, он говорит: Мы позволяем поставить скульптуру в Парке культуры, в Москве. Пусть стоит там. Красивый. Подписываемся.

Римская мраморная копия статуи Мирона

Еще одну для Москвы, ну и еще одну для летнего сада в Санкт-Петербурге и больше нет. Представляете, какая жизнь была у художников и драматургов? И такую систему пытались повторить в 15 веке во Флоренции, в академии Медичи. Подобный устав написал скульптор Донателло. Их цех назывался цехом горшечников и устав действовал какое-то время, пока был жив сам Донателло. Но это была эпоха Возрождения и было уже не то. Вообще, это удивительная вещь. До какой степени был вложен гений наций? А он был вложен в творение гениальности. Эта гениальность в области духа. Эта гениальность в области метафизики духа. Поэтому, куда лопатой не капнешь, а там кусок гениальность валяется. Но они не допускали до другого. Они творили остановившееся время.

Гениальность Бернарда Клервосского, создавшего орден Тамплиеров и его идеологию, заключалось в том, что он заложил идейную основу готического собора. Он сказал: «Пусть это будет торжеством католической культуры». Вот она основа западноевропейской культуры и она будет стоять, как памятник бессмертия, торжества и величия.

И ничего равного собору, кроме пирамид не существует. Потому что под это была положена такая глубокая идея, такая страсть, такая настойчивость. У него была безумная идея строительства католической цивилизации, и он дал ей дыхание, дал возможность построиться, объяснил, что для этого нужно. И хотя он очень рано умер, дело его существовало так же, как когда-то были заложены основы этого союза. Дело существовало и это не зависело от того, сколько живет человек. Только готическая культура является подлинным памятником католической Европы и ее настоящим торжеством. Мы не любим его, но это так. Он был гениальным и нищим. Впрочем, они все были принципиально нищими людьми, но так кипели этим своим пассионарным безумием, что у них все получалось. Им нужно было найти «эврику». Им нужно было найти тайнопись в бессмертие. Формулу бессмертия они нашли в ее философско-художественном законе золотого сечения. При всем своем высочайшем полете мистико-метафизического духа, воплощенного в бессмертие своих творений. Они искали закон, согласно которому это будет воспроизводиться, и они нашли это правило.

Вот существуют отдельные великие произведения. А существуют ли правила, по которым эти великие произведения сделаны? И что же это за такие золотые правила? Ах, Александр Филиппович, что ты понаделал? Порушил все нам, хотя, может быть, оно и само бы порушилось? Долго такое не держится. Это были правила, которые были описаны примерно к 4-му веку новой эры. Они уже сформулировались, как правила и для архитектуры, и для скульптуры. Всегда найдется какой-нибудь Альберт Эйнштейн или Ньютон, кто эти правила сформулирует и оформит. В скульптуре этим Эйнштейном стал Поликлет из Аргоса, который все вычислил.

Я вам покажу одно его произведение.

До нас дошли три его скульптуры. Он создал канон.

Это женская фигура, которая существует в трех разных вариантах. Этот канон называется «Раненая амазонка», и он имеет свою композицию, что была сформулирована и держится в искусстве до сегодняшнего дня. Она никуда не делась. Этой композиции величайшими скульпторами и архитекторами написаны огромные комментаторские тексты. Последний комментаторский текст, большой и научный, был написан Ле Корбюзье. Он написал работу «Модулор». Писал комментарий и Микеланджело. Не ко всему канону, к его основному положению. А что такое композиция? Да ерунда это все, лишь мировой переворот в скульптуре и, вообще, в искусстве.

Гипсовые реплики. Раненая амазонка: Фидий (левая), Поликлет (центральная), Кресил (правая)

Помните, я говорила вам про мальчиков, что стоят на вытянутых ножках и у них такое напряжение во всем теле? Делов-то. Встал, одну ногу подогнул. Видали? И то, что он сделал оказалось переворотом. С тех пор все скульптуры стоят именно так. А называется эта композиция «хиазм». Даже в живописи они пишут хиазм. Он открыл закон хиазма — опора на одну ногу. Вот он стоит, оперся на правую, а левую подогнул. А что он хочет сделать? Он хочет пойти? Ему хочется из положения инерции выйти в положение динамики движения или ему хочется из положения динамики войти в положение покоя? А что ему хочется? А вы никогда не скажете, что ему хочется. Это квант. Ни точка, ни волна. И волна, и точка. Он и стоит, и идет. Он находится в том микросостоянии, когда его тело и в покое, и в движении. И от этого у него получается ассиметрия. Подтянутая правая коленка, опущено левое плечо. Вот Микеланджело проводит такую линию. Опущена левая коленка, поднято правое плечо — он проводит вторую линию. Идеальное состояние. Это ассиметрия, которая дает огромные возможности для передачи разных вариантов пластической жизни. За единицу измерения всей скульптуры берется два показателя. Первый — это голова — одна седьмая, одна восьмая часть человеческого тела. А для микропоказателя мужская рука — большой палец, две фаланги от косточки до конца. Если ты подлинный дариец, то у тебя вот эта мера будет отложена ровно три раза. Ну, это если ты белый человек. Если у тебя все это не так — ну, это не очень хорошо. Проверить надо. И поверить надо.

Голос: А, если совет решал, что должна быть копия, то ее делал именно тот же художник?

Волкова: Только он.

Голос: А, если он не хотел?

Волкова: Кто его спрашивать будет? Я потом продолжу эту тему. Если фигура нравилась очень многим, а сделать ее не представлялось возможным, то союз принимал решение сделать ее на монетном дворе. В медали или, как говорят нумизматы «античная монета». Они очень часто делали изображения великих античных скульптур на монетах. Когда они нашли знаменитого дискобола — обрубленного, без башки, то взяли монету и по ней стали реставрировать. Здесь, как повезет. Итак, мы остановились на очень важной вещи — исследование канона идеальности. До следующего занятия. (Аплодисменты).

Волкова: Сейчас у нас идет материал немного скучный, но потом будет веселее. Значит, так. Я хочу сказать, что мировой культуре греки оставили идею. И это очень интересно. Именно потому, что идея всегда первична. Если задуматься о том, как описано миросотворение или хотя бы прочитать Библию, то можно понять, что это описание идей, за которыми следует действие. А дальше идет комментарий к идеям. И он может быть бесконечен. Любая идея может быть бесконечно комментируема. Помните, я рассказывала о тарелках Пикассо? Там первичной была идея быка. Первая тарелка — это первичная идея, утопленная в белом. Сказать или сформулировать как это рождается, я не могу. И не потому, что у меня или кого-нибудь другого имеется нехватка знаний, а все дело в том, что существует тайна рождения.

В прошлый раз я рассказывала вам о том, как с именем Поликлета из Аргоса мировая культура хронометрирует идеи. Он не только подсказал формулу совершенного человека, но он его и создал. О ней можно сказать только так: он ее вычислил! Модель бога-человека или человека-бога, человека совершенного — все это воплощение совершенных идей Космоса, замысла бога о человеке, замысла Природы об олимпийцах. Позже, в лекции о греческом театре, мы вернемся к этому вопросу.

Гоплит-воин

Гоплит-воин

Канон — это идея. Это гоплит-воин, победитель Олимпийских игр, совершенный человек, совершенное существо, истинный дориец! А, если его поставить в профиль и провести линию по кончику носу, а потом по затылку и по макушке, то он укладывается в квадрат. Ничего не поделаешь — все по сеточке. Разумеется, греки были в достаточной мере двухсмысленные, и поэтому великие арийские теоретики безупречности, такие как Розенберг и Гейдрих вычисляли «совершенного арийца» именно по этой модели. Вставляли человека в дырку и мерили. Немцы были дотошными людьми в этом смысле, поэтому, например, Геринг пропустил через эту модель «идеального человека» всех своих секретарей, которых у него было пятеро. Кстати, один из них, самый ближайший к Герингу, оказался евреем из Липецка. Его замерили в лучшем виде. Он затем стал известнейшим человеком, и я была с ним знакома. А узнали мы об этом только тогда, когда ему исполнилось 60 лет и ему вручили награду Советского Союза. Весь институт истории стоял на ушах. Никто не мог понять, за что он получил героя. Сидел дядька, занимался историей и тут, на тебе! И им все сказали, и как он с архивом Геринга в Аргентину уехал и прочее. Так что, понимаете, есть такая теория, которая выворачивает себя несколько насмешливо. Но зачем грекам нужно было придумывать эту теорию? Потому что им нужен был олимпиец, подобный богам. Ни одна из этих скульптур в подлиннике до нас не дошла, но в музеях их показывают. И они равны подлинникам, потому что воспроизводят идею.

И когда к 40-м годам 5 века до н. э. греки обрели эту идею и облекли ее в художественную форму, она тут же коснулась театра, скульптуры и архитектуры. Из всех архитектурных идей мира греки создали самое главное — они создали ордерную архитектуру. Было создано три ордера, то есть три модели, но я считаю, что их всего лишь две, плюс еще две, являющихся комментариями к предыдущим двум. Одна из моделей называется «дорийская» или «дорическая», вторая «ионическая», а третья «каримская». Но каримская — это уже комментарий, потому что была создана в 4-ом веке. Собственно говоря, эллинистическая модель. Четвертая — тосканская, но она уже является римской и представляет собой комментарий.

Что является основой античного ордера? Основой любого античного ордера является периптер. Что это такое? Это такая замкнутая прямоугольная конструкция.

Периптер

Скажите, похож ли периптер, хоть чем-то, на Лабиринт или пирамиды? Нисколько! Это собственная идея, живущая в мировой культуре. Сила периптера заключается в том, что он имеет тайну: его короткая сторона равна, если принимать длинную сторону за единицу — 0.65. Не 0.5 к единице, а единица к 0.65. И, если с короткой стороны периптера находится 7 колонн, то по длинной стороне их должно быть 15, при этом угловая колонна зачитывается, как с короткой, так и с длинной стороны. Главное — это 0.65. Маленькая ассиметрия. Такая маленькая неточность. А неточностей здесь очень много, потому что так же, как и скульптура, все античное искусство предусматривает одну очень тончайшую к чувствительности деталь. И все кажется симметрично, но, на самом деле, ассиметрично. Жизнь всегда ассиметрична и в ней есть неучтенный элемент. Что-то, что нельзя учесть. Какое-то искривление, какая-то неточность, какой-то маленький дефект. И в этом неучтенном элементе, в этой ассиметрии и прячется божественный дух художественности. Вот интересно, как возник ордер? Как возникли Олимпийские игры мы знаем. Геракл сказал своим помощникам: Вот вам идея, подготовьте все бумаги!.. А ордер появился неожиданно. Никто, никогда и нигде не видел, как он становился. Как нет того перехода от обезьяны к человеку. Какое-то звено потеряно. И питекантропа нашли и кроманьонца отыскали. Все звенья цепи на месте, а последнего, что ведет к человеку нет! Пропал. Так же и тут. Что-то вроде было, но пропало. А греки говорят: Чего вы удивляетесь? Совершенно нечему удивляться. А мы знаем, как ордер создавался. Его сделали пчелы из воска и принесли на утверждение Аполлону, в высшую художественную инстанцию. Тот посмотрел и сказал: Мне нравится. Красиво. Соответствует всему и да будет так! Так и стало. Других объяснений у меня нет. И у вас их нет, и ни у кого их нет. Он появился сразу.

Сейчас я покажу вам один ордер. Вот этот. Картинка меня не очень устраивает, но все-таки она из классического учебника и предъявляет нам первичный дорийский ордер.

Так. Что я могу сказать. Значит так. Для формы храма значение имеет периптер, и он сохраняет любой ордер. Как у моделей Поликлета: несущий копье, завязывающий повязку с двумя поднятыми руками и раненная амазонка с одной поднятой рукой.

Дорический ордер

Что входит в состав дорического ордера? Прежде всего, он, точно также, как и тело человека: от бедра до плеча и от плеча до макушки — делится на несомые и несущие конструкции. Раз, два, три. Две несущие и одна несомая. Несущая конструкция имеет фундамент или стилобат, состоящий из трех ступенек. Ступенек может быть и больше, но они должны быть кратные трем — шесть, девять и т. д. Причем они, в свою очередь, тоже делятся: две ступеньки — это стилобат, а верхняя стереобат.

У дорического ордера колонна стоит прямо на стереобате. Верх колонны имеет подушечку. Она называется «эхим» и имеет высоту, как две ладони. На эхиме лежит плита, которая называется «абака». Таким образом, колонна тоже делится на три части: эхим, абака и ствол. И на эту конструкцию опирается вся эта несомая верхушка с крышей — фронтон. В треугольнике фронтона помещалась скульптура. Для дорического ордера его фризовая часть делилась на такие квадратики: триглиф и метоф. У ионического ордера есть свои детали. Он хрупкий, его ствол колонны опирается на профилировнную базу, а верхняя часть эхим имеет два завитка и непрерывный фриз. Но красота состоит не в этом. Вся художественная красота помещается в развале интерколумниума. И, несмотря на то, что все колонны кажутся ровными, на самом деле они разные — у них бывают утолщения, а самое главное — внутреннее расстояния между ними всюду не равно самому себе. Так что, как вы видите сами, идея концепции ордера всюду одна и та же, а детали различные.

Это все понятно, вернее, непонятно только тогда, когда вы видите все это в подлиннике. Никакая картинка не передает всю полноту. В Коринфе есть дорический храм Аполлону. Вот вы на него смотрите и понимаете, что вдох есть, а выдоха-то нет.

В «Бегстве из Тамбова» Бродский замечательно написал о своем впечатлении от храма Посейдона на мысе СунИон: «Это не выстроено, это опущено сверху вниз. Это соединение неба и земли. Это, действительно, одно из моих ярких впечатлений в жизни».

Храм Посейдона на мысе СунИон

Говорят, что царь Эгей бросился с этого мыса в воды и их стали называть «Эгейское море». Если помните, то это произошло, когда он ждал своего сына и увидав, что на корабле натянуты черные паруса вместо белых, его сердце не выдержало и он упал в эту эгейскую лужу. И на этом месте был установлен храм. Вы знаете, это испытание для человеческого сердца. Я была там тогда, когда к нему еще можно было подойти. Сейчас храм обнесен заграждением и на него можно смотреть только с определенного расстояния. Так вот, я, как всякое невежественное и свинское существо, разумеется сфотографировалась, оперевшись на колонну. Более подлого поступка сделать было нельзя, но так как поблизости никого не было, я на нее и навалилась. И вот стоит он полуразрушенный, но разрушенность античной скульптуры не в счет — там каждая часть имеет свое художественное значение и представляет собой целое. В этом и заключается великая тайна, возможная только для античности. Когда она доходит до нас во фрагментах, мы все равно воспринимаем их, как целое.

Но самой главной идеей греков было «восстановление человека в человеке». Восстановление в самом себе божественного начала. Ощущение себя не как представителя животного мира, а как бессмертного. И это глубокое проникновение в суть, это гармония совершенства были нужны им для того, чтобы ощущать себя не только как физическое тело, но и как тело божественное. Им нужно было знать, что душа и тело находятся в гармонии. Именно так, как и было задумано изначально. И они. конечно, это сделали.

Сейчас мы переходим к очень интересной теме. Потрясающей и с моей точки зрения просто наитереснейшей. Но сначала вопрос, чтобы вы на него ответили. Вот скажите, пожалуйста, как вы считаете, кем это нарисовано?

Античный кувшин

Студенты: Пикассо.

Волкова: Браво! Еще кем? Какие еще есть идеи? Ну, какие? Кем?

Студенты: Дали.

Волкова: Гениально! если не считать, что это античная ваза (смех). Вот, где «хунт де браво»! Вот, где серьезнейшая вещь! Это может быть и Матис, и Пикассо, и Дали. Ваши ответы были даны правильно, если не считать, что это рисунок античного кувшина.

А сейчас, я хочу перейти к теме последнего античного регулятора. Как вы уже знаете, первый регулятор — это Олимпийские игры, а второй — эфебы. Обратите внимание на то, что оба этих регулятора тесно связаны между собой. Без Олимпийских игр не может быть армии эфебов, как и без армии эфебов не может быть игр, так как эфебы и есть непосредственные участники Олимпийских игр. Или Пифийских. Третий регулятор — союз художников, который все это ваял и строил. Кто-то воюет, защищает интересы Полисов, что-то производит, служит в армии, имеет денежки, приумножает и растит деток. А те, кто при союзе художников — детей не рожают, денег не имеют, семей не заводят, в армии не служат. Их дело — гениальность и бессмертие. Где еще, и когда могла быть реализована подобная идея? Только в этих, абсолютно антисанитарных условиях (смех). И чем дальше, тем больше вы это поймете. Последний регулятор — это традиция античного Пира.

Я должна сказать, что Пир — это очень важная часть всей греческой культуры. Оформились они, конечно же, в Милете и, по всей вероятности, были приняты тогда же, когда была принята странная метафизическая система «жизнь и внежизнь». Где «внежизнь» была важнее, чем «жизнь». Как отмечал отец Флоренский: «Пир был вырезкой из жиэни, так же, как и Олимпиада». Но, тем не менее, античный дом, называвшийся «триклиниумом», являлся местом для Пира. Вообще Пиры были разных типов. Государственные, связанные с какими-то государственными событиями. Семейные, для разного рода семейных событий. Философские, проходившие при философских школах. Но главным являлся тот Пир, что не был связан ни с чем вышеупомянутым. Его, время от времени, был обязан устраивать каждый свободный мужчина. А, знаете ли вы о том, что этим словом «Пир» названо главное произведение Платона? А как переводится это слово, знаете? Мы еще такое мероприятие называем застольем. Есть предположения?

Студенты: Соревнование!

Волкова: Нет, как раз, наоборот.

Студенты: Отдых.

Волкова: Не в ту сторону.

Студенты: Праздник.

Волкова: Абсолютно холодно.

Студенты: А Пир пишется с двумя «р»?

Волкова: Не будем углубляться в пучину. Так вот, они никогда не называли это действо Пиром. И труд Платона тоже не зовется «Пир» — это мы его так переводим. А оно называется «Конвивиум». Общее дело или сообщество! Сообщество вокруг «разговоров о главном». А теперь я хочу сказать, что Пир, как и Олимпиады существовал только в Греции. Римляне называли его словом «симпозиум». А знаете, что такое симпозиум? Мужская попойка после ужина, потому что они за ужином не пили. Только после него. Поэтому, когда вы слышите, что кто-то едет на симпозиум… (смех).

Когда эфеб заканчивал гимназию, независимо от того хорошо он учился или плохо — это не имело абсолютно никакого значения, то он получал подарок от города. И этим подарком был не щит и не меч, и не шлем, а набор для Пира. Мальчик входил в другую жизнь — в мужскую, жизнь свободного мужчины и получал главное. Что входило в этот набор? Так называемый пиршественный гиматий — торжественная одежда, которую надо было всегда одевать на Пир. Это очень, очень, очень длинное платье, в который они довольно ловко запутывались, а конец ткани свешивали с левого плеча, чтобы правая рука была свободна для чаши. Любые попытки домов моды всего мира повторить облачение хоть кого-нибудь в гиматий ни к чему не привели. Не получилось и у Фуатье, что создал театр античного костюма во Франции. Утверждаю категорически — никто не смог правильно одеть на себя гематий! Можно научиться надевать сари, а гематий — нет. Так никто и не знает, как они в него запутывались. Собственно говоря, это было очень важное исследование, и мы его еще коснемся, но позднее.

Гематий

Я не взяла с собой берлинский каталог, а в нем есть один предмет, где показано, как они готовились к Пиру. Но я расскажу об этом своими словами. О настоящем античном Пире у нас имеются очень редкие сведения, но я их, в свое время, получила лично от Гумилева. У нас с ним по этому поводу даже состоялось 3 или 4 симпозиума (смех). Он пил жуткую водку и все время курил какую-то дешевую гадость, и я его, как-то спросила:

— Зачем вы это курите? Это же вредно и ужасно!

А он ответил:

— Что вы еще хотите от старого политкатаржанина?!

Так вот, я ему очень обязана, потому что все, что я знала о Пире, я знала из наших книг и из книг Фалька, а Гумилев знал очень многое другое. И мы с ним составили идею пиршественного ритуала. Вы можете смело довериться этим знаниям. Когда хозяин дома, в определенное время, понимал, что ему пора устроить Пир, а Пир никому и никогда не хотелось устраивать — слишком тяжелым было это занятие, то у него сразу портилось настроение. Ведь настоящий Пир — это попойка с незнакомыми людьми. Вот в чем беда! Если ты пьешь со своими — это одно, а с чужими тебе людьми — совсем другое дело. Поэтому, мужчина вставал утром в плохом настроении, шел на гору или на базарную площадь и приглашал незнакомцев. Просил, просто умолял, чтобы они пожаловали к нему. Всем этим людям Пир, возможно, тоже стоял поперек горла, у них могли быть другие дела: козу продать, на базар сбегать, на свидание пойти. Мало ли что! Но, в те времена, если тебя приглашают, да еще и адресок дают, ты не можешь не прийти — это вопрос мужской чести! Как карточный долг. И ты вынужден прийти на Пир, хотя ноги совсем тебя и не несут.

Итак, ты пришел. Тебя встречают или сыновья хозяина дома, или мальчики младших классов из школы эфебов и начинается твоя подготовка к Пиру. Тебе на руку надевают такие специальные губки и ты ими обтираешься, затем натираешься или тебя натирают специальным составом оливкового масла и твое тело становится чистым, и бронзовым. Ты становишься непохож на самого себя. Тебе на голову надевают венец Диониса и облачают в пиршественный гематий.

И вот гость входит в комнату, которая превращена в комнату для Пира, где клине составлены в букву «П». Идеальное число для пирующих состояло из 5 или 7 человек. У спартанцев их было 15: начальник и семь пар. Пировали они военной фалангой и там никогда не было незнакомых людей. Все думают, что спартанцы были чумазыми. Так вот, если кто и красился, то это были они. И губы красили, и стрелки на глазах подводили…

Но вернемся к нашему классическому Пиру. Гости на Пиру возлежали на клине — это такой полуторный жесткий матрас на ножках, набитый сухой морской травой, с подушечкой под локоть и ящиком внизу.

Клине

Клине были единственной мебелью греческого дома. И, когда все приглашенные укладывались на матрасы, начинался Пир. В самом его начале проходил единый, для всех пирующих, обряд. Это был такой момент настройки. Гармонизация. Бралась чаша (братина), имевшая форму трапециевидного кубка и туда наливалась невкусная пища.

Вот чего греки никогда не понимали, так это то, что они едят и пьют. Если у египтян только одного пива или водки было 20 сортов, то греки пили родниковую воду и отвратительное вино, хотя просто сидели на нем. Они не умели его хранить, и оно у них скисало. Египтяне знали холодильники, а эти нет. И они были вынуждены разводить водой эту кислятину. А какую гадость варили спартанцы! Видимо специально, для спартанской выдержки. Еще и клали в нее бычьи хвосты и требуху. Есть одна такая история о том, как один занятный персонаж, из первых красавцев Греции, ученик Сократа — предатель Алкивиад сбежал к спартанцам. В те времена это был наигрязнейший поступок и за это убивали. Сократ тогда чуть руки на себя не наложил. Но Алкивиад был такой необыкновенной красоты, к тому же умница и острослов, что ему всегда прощали все его проступки. Так вот, после своего побега, он сразу отправился на спартанский Пир. Одел на себя такую короткую тунику — спартанцы платья не надевали, только красные туники, накрасился, весь из себя красавец. Вошел, возлег и те замерли. Поднесли ему свою похлебку и тот, отхлебнув, ласково так улыбнулся. И они поняли, что имеют дело с ого-го! какой личностью и простили ему все, даже его предательство. И он стал своим. На самом деле, историй о Пире очень много и спартанцы очень хорошо их описали. Например, они кубок с вином передавали друг другу и, если после кого-то похлебка становилась еще хуже, просто непереносимой, даже для очень стойких бойцов, то тот человек должен был покинуть Пир. Если вино начинает горчить, значит человек не может гармонизироваться! По этому поводу существовала огромная философская и поэтическая литература. Как писала Ахматова: «И сразу изменился вкус вина».

Итак, два ложа занимают пирующие, а центральное ложе было за тамадой — ведущим Пира. Грузинская традиция праздников с тамадой, только в несколько выродившемся варианте, берет начало от греческих Пиров. Но сама тема общего застолья с тамадой во главе — очень древняя традиция.

О чем говорили на Пиру? На Пиру нельзя было говорить о политике — ни хорошо, ни плохо. О своей семье: какие хорошие дети или нехорошая жена — это твое частное дело и других не касается. О деньгах: о богатых и не богатых, откуда у кого-то завелись деньги. О злых или добрых. Сплетничать и обсуждать кого бы то ни было запрещено. И нельзя было говорить о вере. Вот все эти разговоры были категорически запрещены. Пять пунктов запрета. Так что им бедным оставалось? О чем бы мы с вами разговаривали, если бы находились на их месте? О главном. Об Олимпиадах, богах и героях.

Когда начинался Пир, выносилась посуда, которая и становилась предложением к разговору. Всюду, во всех книгах, есть раздел «Общие предпосылки. Архитектура. Скульптура и Живопись». А в живописи говорится и описывается вазопись. Так вот, запомните, возописи нет! Вазы, что стоят во всех музеях — это пиршественная утварь. Вазы делались только для Пиров! Это утварь не являлась бытовой посудой. Она ею стала только после Пелопоннесской войны и в Александрии, когда та стала центром эллинизма. Именно тогда ваза начала становиться предметом роскоши и продажи. А пока шли классические Пиры она таковым предметом не являлась, а потому ее и расписывали разными сюжетами. А в сюжеты входило все то, что не касалось тех пяти правил. Вот классическая амфора.

Классическая амфора

Ее брали за две ручки и приносили в ней то, что они называли вином. Если модулем архитектурного ордера является отношение диаметра основания колонны к ее высоте, то здесь все определялось по диаметру сосуда к его высоте. Они очень точно и скрупулезно занимались формой. Лучшие произведения были сделаны из глины, которую добывали в Рамосе, недалеко от Афин. И на них всегда было изображено то, что могло стать беседой. Какая это была морока! Вот они начинают описывать изображенный сюжет: кто на нем присутствует, чем они заняты, почему они делают это или что-то иное. Обязательно нужно было произнести строки из Гомера. Не помнишь — сочини сам. Представляете, в каком состоянии были гости, впрочем, как и сам хозяин? И никуда не денешься — это общее дело. Греки были до такой степени садистами по отношению друг к другу! Особенно они изводили друг друга спортом. Посмотрите сюжет на вазе: кто-то бежит, копье бросает, а пипки у них какие! как соски детские (смех) — это просто ужас! Видали, как бегут? Так вот, во-первых, пирующие должны были сказать, что за игры изображены на вазе, когда они проходили и еще желательно назвать имена победителей.

Студент: А можно было наврать?

Волкова: Да, милая моя, советский вы человек, жертва пропаганды. Вы хотите раз и навсегда быть дисквалифицированы, как гражданин Полиса? Официально — это борьба. Но борьба катастрофическая, потому что надо было знать: кто, кого и за сколько уложил. Очень много сюжетов, где мечут копья или ездят на колесницах. Наврать не получится, потому что, чаще всего, сверху ваз имелись имена. И имена не тех, кто в один забег бегал, а в разные годы и на разных Олимпиадах. И еще надо было знать за сколько пробежал победитель. Я говорю вам правду.

Но согласитесь, сами вазы потрясающей красоты! Они делились на чернофигурные, краснофигурные и белофигурные.

Здесь мы видим с вами чернофигурную.

Белофигурная

Краснофигурная

Чернофигурная

Она представляет собой такую аппликацию и является более условной и повествовательной. Она не дает полностью развернутую деталями изображение. Краснофигурная имеет больше возможностей и более удобна, и пластична, как по материалу, так и по цвету. И, разумеется, показывает детали. Глядя на нее можно говорить, говорить и говорить. На таких вазах часто показывали мифологические сюжеты, а это полная беда, потому что нужно было очень многое цитировать. Лучшая коллекция ваз находится в Мюнхене. Вот нахапали! Просто жуткое количество. В этом немцы перещеголяли англичан с их Египтом. Вы не представляете какой там музей ваз!

После амфоры приносился сосуд с широким горлом. Приблизительно такого типа. Это называется гидрия и они бывают разными.

Гидрия

Лично мне нравятся большие и выгнутые. Туда наливалась родниковая вода. И затем приносили то, что называют кратер.

Кратер

В них совершалось главное: смешивали вино с водой, чтобы было более вкусно. А вот эта черпак. Им по киликам разливали вино с водой, из которых они пили.

Килик

Черпаки

Поговорили и выпили. Как вы считаете, после многовековых тренировок греки могли стать нацией философов?

Студенты: Да!

Волкова: Они все были философами! Пир тренировал нацию, которая вся поголовно была грамотной! Попробуй не знать Гомера! Кто тебя примет в приличном обществе? Они ненавидели Пиры, но были вынуждены на них ходить. Дело чести. И живопись на вазе являлась основой для: общего дела, разговора о смерти, спорте, богах и героях. Конечно же, они все были философами. Потом стали создаваться философские школы, при которых проходили отдельные философские Пиры.

Греки о себе и сами очень многое рассказали. Через свои рисунки. В античной трагедии женщина является главным персонажем, как у Толстого. Она — узел всего. Античная традиция такова, что когда создавалась семья, и муж приходил к жене, то он приносил с собой посох — такую палку, на которой висело рубище — тряпка с дыркой для головы. И он вешал это рубище в главной комнате. Когда женщина приходила к мужу, то она приносила с собой курильницу для благовоний и еще такое сито с ароматными угольками и ставила все это на женской половине. Дело женщины было воскурять у домашнего очага, чтобы в доме струились благовония. На женской половине воспитывались дети, а на мужской половине устраивались Пиры. И если муж, влюбившись в другую красотку, решал развестись, то этот вопрос даже не обсуждался — он был прописан в законе и свершался следующим образом: жена накрывала курильницу веером, а пепел сыпала у выхода. Муж раздевался догола, надевал рубище и по этому пеплу выходил из дома. Вот и весь развод. Разумеется, дом он оставлял жене и детям. А кто будет ее содержать? Он. И до конца своих дней. А если с ним что-то случилось, то о ней обязан был заботиться его брат.

Студенты: А, если тот был женат?

Волкова: Тогда ее содержала вся семья бывшего мужа. Поэтому, прежде чем развестись, мужчины очень долго думали, иногда, многие годы. Развестись было просто, но последствия были непредсказуемы. Есть целые, почти невероятные саги, в которых описываются разводы.

Вот, послушайте, что Платон рассказывал о последних днях Сократа. Когда того сначала как бы посадили, а потом предложили бежать, не тут-то было! Потому что около него была Ксантиппа — его «главный тренер». Совершенно сумасшедшая тетка, со страшным и мерзким характером. Она стояла с детьми около решетки и орала: «Сукин сын, ты собираешься убежать, как они тебе предлагают?! Ты смотри — не убеги! Я буду горько плакать с ребятишками! Сократ, покажись, чтобы я видела, что ты никуда не убежал!» Но он стойко держался, потому что знал на ком женился. До последней минуты его жизни она гудела и через решетку давала ему указание, как уйти из жизни, чтобы она потом с детьми испытывала за него гордость, как и вся Греция.

Пир состоял из двух частей и самое страшное ожидало всех присутствующих, как раз во втором акте, когда начиналась оргия. Если первая часть была разговором о главном, то во второй части на всех присутствующих были возложены несколько иные функции (смех). Как вы думаете, уставали ли они от своих разговоров? Или нет? Посмотрела бы я на вас и в том, и в другом случае. Оргия устраивалась для того, чтобы якобы расслабиться. Как она происходила: для этого на Пир обязательно приглашались миманс или актеры миманса. Их приглашали обязательно. Они устраивали представление, которое имело довольно похабный и абсолютно непотребный вид. Актеры приделывали себе носы, уши и обязательно привязывали огромный фаллический орган. И начинали выделывать непристойности. Все обязаны были смеяться, танцевать с актерами, а потом, собственно говоря, начиналась сама оргия — то, что называется публичный секс. Такой коммунальный.

Студенты: Групповой!

Волкова: Скажем так — коллективно-публичный. (смех) На оргию приглашались девочки из школы гетер. И самым важным для участников оргии было то, чтобы не опозориться и не упасть мордой в салат (смех). Ты мужчина или кто? Вот такие были у них Пиры. Их художественная жизнь — такая тяжелая и насыщенная.

Во-первых, Пир имеет «время Пира» и, во-вторых, по этому поводу лучше всего прочитать у того, кто создал прецедент этой замечательной идеи античности. У Ницше. Одна из его работ называется «Происхождение античной трагедии из духа музыки». Эта работа блистательно написана, и я рекомендую всем ее прочитать. Ницше пишет там совершенно удивительные вещи. Он, как бы из своего времени, а умер он в 1900 году, поворачивает голову в сторону античности. И зная античный мир, достаточно неплохо, он, как гениальный поэт и философ, проанализировал его традицию к Пиру. Ницше определил, как бы два направления, две основные тенденции в античной культуре. Он писал, что античная культура в своей основе имеет две очень глубокие тенденции: апаллическую и дионисийскую. И, действительно, это так. И тому, и другому началу он уделял очень большое внимание, анализируя и выходя за пределы античного Пира. Как две великие культурные тенденции. Аполлон или Дионис. То есть начало интеллектуальное, начало рациональное или начало интуитивное, поэтическое. Он считал, что театр и музыка родились из духа дионисийского, из этого поэтического, галлюцинаторного начала. А государственность, математика, философия, скульптура и архитектура родились из духа конструктивизма, упорядоченности и рациональности. И все это между собой для полноценного художественного образа мира должно быть не только соединено, но эти тенденции, как бы дополняют друг друга. Он пишет: «Тема Поражения более плодотворна, чем тема Победы. Тема Победы обречена. Тема Поражения вынашивает великий цветок поэзии и философии».

Тема Победы ведет к катастрофе, и мы можем видеть это собственными глазами. Поражение победителей и победа побежденных. И эти глубокие корни сидят в нас самих. Если посмотреть на историю искусства, то можно заметить, как эпохи пьяных сменяются на эпохи трезвых, а эпоха волевых ориентаций на эпоху импрессионистических ориентаций. Это все очень интересно. Толчок, который дает античный Пир является толчком очень глубоким. И анализ, который делают сами греки в своей драматургии и есть соединение дионисийского и апаллического начал. Хуже, когда нет ни того, ни другого. Бывают и такие эпохи. И это ужасно.

Пир одна из сложных и глубоких философских идей в античной культуре. Мне даже кажется, что он оставил после себя более глубокие последствия. Исчезла армия эфеба, исчезла вазопись, оторвавшись от своего первоначального назначения, а вот Пир продолжает жить в двух культурных началах. (Аплодисменты)

Волкова: Возвращаясь назад, я хочу напомнить о том, что речь шла о странной традиции эллинско-олимпийского мира — Пире, а потом я рассказывала о школе гетер. Я продолжу сейчас эти темы.

Вы знаете, мы совершенно забываем о том, что наше культурное сознание и сознание государственное совершенно разные. Когда занимаешься театром, то понимаешь, что несмотря на одни и те же проблемы, наше сознание совершенно другое. И опыт другой. И дело не в том, что на дворе: 20 век или 5-ый до новой эры, а в том, что 20 век живет в религиозно-атеистическом сознании, а 5 век до н. э. в мифологическом.

Мифологическое ощущение мира совершенно другое и я сейчас этим вопросом плотно занимаюсь. Где можно нащупать то зерно, из семени которого вырастает древо искусственных регуляторов? А если бы не они, то ничего бы не было. Есть государство, оно живет, воюет, сеет хлеб и прочее, а параллельно живет совершенно другая культура и гений нации вкладывается в эту метафизическую культуру, а не в войну, хлеб или торговлю. Именно поэтому к нам доходит только то, что вкладывается в гений нации. А то, во что гений наций не вкладывается, то растворяется. Это было всегда, так есть и так будет. Во что же вложен гений 20-го века? Он вложен в создание бомбы, он вложен в метафизику физики — в область науки агрессивную, разрушительную науку дьявола. А те вкладывали в другую область. Я сейчас до конца не договариваю. Когда мы перейдем к театру, я договорю все, что вы могли бы представить. Вот как сложился этот Пир? Он сложился так, а не иначе. А долго ли он складывался? Я не знаю — мы не имеем следов. Где-то первоначальное представление о том, что он существовал? Ваза. Посетители всего мира идут в музей и тупо смотрят на вазу. Она стоит отдельно, за стеклом — она есть предмет изобразительного искусства Греции. Но на самом деле, она не была предметом — она была предметом важнейшей культурной мистерии, она была общим делом, магнитом, вокруг которого они все намагничивались «разговорами о главном». Потому что на Пиру категорически запрещались разговоры о временном. Дети, семья, война, политики — это все временное. Только разговоры о главном. Вытаскивали людей, отрывали от трясины жизни, заставляли над всем этим подняться и требовали от тебя Пир.

Во-первых, Пиры были государственными и связанными с Олимпиадой. Во-вторых, они были семейными, но это другое. А вот тот, о котором я вам рассказываю называется «канвебио» (?) и он не был установлен по периодичности. Понимаете, какая вещь… как говориться, если ты с женой меньше трех раз в году или четырех, то ты, как бы, неуважительный к ней мужчина. А ведь это такой тренинг. Страшное дело! Гомера ты не знаешь, мыслить ты не можешь, общаться не умеешь, да ты не философ! А, если меня спросят: «Что же, все греки были философами?», я отвечу: «Все! Вот так, на Пиру». Пир — это философское дело, общеэллинское, общегреческое, общемужское. И в результате начинались эти «алмазы возле вулканов». А к нам все дошло в виде той самой вазы, которая категорически оторвалась от ритуала так же, как и скульптура оторвалась от своего Олимпийского мира. Никто ведь не задумывается над тем, а какая скульптура? Чья она и что делала? Выпадая из контекста культуры, из его ткани вещи становятся просто отдельными предметами. Но, если нам надо, то мы можем сделать обратный ход и через них снова проникнуть внутрь культуры.

Посмотрите на эту вазу. Деление на красное и черное вполне законно и изначально было архаической базой. Эта чернофигурная ваза совпадает с архаическим, поздне-архаическим и ранним классическим периодом античного искусства, а когда начинается рассвет античной классики, тогда чернофигурное сменяется краснофигурной, потому что чернофигурная внешне больше смахивает на аппликацию и дает театр Теней. Она дает действие и разворачивает его на поверхности вазы, но она не может ввести вас в детали, и ваша беседа на Пиру не может углубиться до деталей. Предположим, платья, лиры или повязки. А рассказ на Пиру — это предложение к стилистическому анализу того, что ты видишь. Это приглашение к беседе и здесь ничего не может пройти мимо ваших глаз.

Греки все время тренировались. Они находились в состоянии гимнастических упражнений. Они либо тренировали тело, либо дух, либо мозг. Они все время были в работе. Почему? Потому что надо было обязательно сделать то, что идеально сделало театр. Театр — вот, что основное. Надо победить в себе кентавра! Надо встать над своей хтонической природой! Надо от нее оторваться и вочеловечиться! Какие же усилия потратил этот мир на то, чтобы обрезать хтоническую пуповину. Это был тот рывок, что употребил энергетическое и художественное действие гения. Просто мы сейчас этого не понимает. Вы знаете, я человек принадлежащий к определенному поколению. Оно оценивается сейчас по-разному и осуждается. Мы очень остро почувствовали это на себе, когда проходила философская сессия в Институте философии, связанная с 20-летием кончины Мераба Мамардашвили, единственного философа в этом государстве. Ничего здесь не поделаешь. Только сейчас стали всплывать имена других философов, таких, как Пятигорский. Дело в том, что когда обсуждали работы Мамардашвили, а обсуждение было очень широким, то все, так сказать, вылилось в бурное осуждение моего поколения.

А я могу вам сказать другое — люди моего поколения жизнью рисковали. Знаете, на что ушла их жизнь? На то, чтобы навести мост с начала века, потому что была разорвана цепь времен. Она так распалась, что та колоссальная культура, что была в России на рубеже двух столетий рухнула! То, что Россия пережила в 20-м веке, Италия пережила в 15–16 веках. Они приняли крещение в 4-ом веке, а мы в десятом. Вот эти разрывы, вот эти гоны! Россия стала очагом мировой культуры и кормила всех вокруг себя: берите, нам не жалко! И они взяли, и пользуются до сих пор. Какая была музыка, какая литература! И все это ухнуло в пропасть. И усилия моего поколения ушли на то, чтобы все начали снова не просто произносить имена, а чтобы заново были изданы произведения, заново исполнялась музыка, поднимались из подвалов картины. И Мераб принадлежал к этим людям. Он первый начал читать Ницше, он первый, кто начал читать Бердяева, кто начал выводить из сознания мировую и философскую культуру. Усилия сумасшедшие! Жизнь ушла.

А у них на то, чтобы сказать: «Мы — не Кентавры, мы — люди», ушла целая история. И, конечно, особенно ясно и осязаемо это в драматургии и в античном театре. Знаете, есть такая замечательная детская прибаутка. Когда ребенок еще маленький, родитель качает его на ноге и говорит: «По ровненькой дорожке, по кочкам, по кочкам, по ухабам по ухабам, бух!» Особенно дети радуются, когда наступает «бух!» — тут счастью нет предела. Достиг дна и счастлив, а потом сначала. (смех) Это называется «суггестивный метод». Ребенок не понимает, а его сознание приучают к этой кривой бытия и не смейтесь — это очень серьезно, также, как про сорОку — «Этому дала, этому дала, а этому не дала. Потому что воду не носил, дрова не возил». Я очень рекомендую подумать, как правильно сложить такое воспитание.

А матрешка?! Это до гениального просто. Она же обучает: «Это — ты, это — твоя мама, это — твоя бабушка, это — твоя прабабушка и вы все подобны». И такие же у всех платочки, и щечки румяные. Вот она генетическая линия, как у кошки и ничего не меняется. Правда? Ты должна держать в голове, что ты воспроизводишь род. Или наоборот — в зависимости от того раскладываешь ты Матрешку или складываешь. Необыкновенно глубокая мысль для ребенка. Я как мама, а мама как бабушка, а бабушка как прабабушка. Также и у них было с вазой. Он обучающий предмет, а уже потом стал сувениром, как наша Матрешка. Пир распался, и ваза стала предметом роскоши. Начиная с Александрийской эпохи.

Напоминаю еще раз. Перед пирующими ставили на стол амфоры, в них приносилась эта мерзкая кислятина под названием «греческое вино». Но мы же не пить собрались, господа. На стол ставили гидрии, в них приносили воду — замечательную, родниковую, затем смешивали с этой гадостью и пили.

Кубок

Напиться, надо сказать, было трудно. Потом ковшиками-черпаками они смешивали в кратере вино с водой, соединяли все это и потом разливали. Но сначала они пили из кубка. Они создавали гармонизацию стола. У этой килики мы хвалим форму, мы говорим о форме, а потом я рассказываю о том, что на ней изображено. Я внимательно «читаю» этот текст и рассказываю. Но я не только рассказываю, я комментирую и именно так, как задумывал художник. Но, если ты не прочитал стихи Гомера или кого другого, то это позор. А еще лучше, пока до тебя доходит очередь, если ты успеешь сложить свой стих. Не нарушая правил, не посвящая их собственной жене и оставаясь в рамках Пира.

Пир имел две идеи: дионисийскую и аполлоническую. Впервые тема Пира была артикулирована в 20-м веке. Хотя, внутри античной культуры она была всегда. Это тема рациональная. Эта тема мыслительная и интеллектуальная, к которой сами греки относили и архитектуру, и скульптуру. И эта тема интуитивно-чувственная, к которой они относили музыку, другие виды искусства и прочие виды Бытия. Все это относилось к Дионису. К этому же относилась и вторая часть Пира, которая называлась «оргия». Оргическое действие Пира. Сравнить Пир с чем-то еще невозможно — он нигде и никогда более не повторялся. Я сейчас пока не буду много говорить на эту тему, так как она входит в античный театр, а тот имеет свое происхождение. Дионису очень многое посвящалось — он живой бог лозы, и если у Пира есть разговоры о главном, то он все равно проходит под знаком Диониса. Теперь, что касается Аполлона. Всем известна эта кирика с изображением Аполлона и поверьте, она производит очень могучее впечатление.

Кирика с Аполлоном

В Дельфах есть Музей изобразительного искусства. И в комнате этого Музея хранится только два предмета. Эта кирика и бронзовая скульптура дельфийского вознИчего.

Грегори — Дельфийский возничий

Однажды, я с дочерью была в этом Музее и Маша, увидав этого возничего, застыла на месте. Я у нее спросила: «Ты чего?», а она глазенки выпучила и спрашивает меня: «А он по ночам ходит?». У него глаза-то инкрустированные, зеленые и создается впечатление, что он просто замер. А она маленькая и ей кажется, что он ходит по ночам. И рядом, в большой витрине, кирика с изображением Аполлона.

Я хочу немного вам рассказать о сущности этого бога. Он имеет власть над душами молодых. Он — педагог, воспитатель и еще его называют «сауроктон». Вообще, каждый из античных богов имел много министерств. И у Аполлона были свои министерства. Но на этой кирики он изображен в одном из своих главных качеств, не как Аполлон и Феб, а как Аполлон — прорицатель.

Изображение Аполлона на кирике

Была у него такая функция — он был ясновидящим, прорицателем. Античная мифология имеет два, очень мистических образа. Самый мистический это Гермес или Меркурий. Он наделен качествами, которыми не наделен никто из богов. Вообще-то Меркурий наделен качествами путника, но эта тема странничества многозначительна: странник, почтарей, покровитель купцов и путешественников, покровитель всех, кто ходит. Но Гермес, как странник еще более сложный. Он единственный, кто имеет возможность уходить за пределы земного Бытия и возвращаться обратно. Он беспрепятственно имеет контакт с потусторонним миром, поэтому все спиритуальные и мистические науки мира называются «герменевтикой». Так вот, они все связаны с Гермесом. Его сильно почитали в Египте. С ним связана алхимия. Гермес каким-то странным образом умудрился попасть в китайскую Книгу Перемен: «Придет человек в красном наколеннике». Он странствует за пределы рационального сознания. И еще одна очень таинственная вещь. Гермес проникает в европейское мистическое сознание и в европейскую алхимическую ересь. Просто это надо знать. И он называется единым общим словом, которое имеет отношение и связывает европейскую алхимию герменевтику с античностью и Египтом, и именуется «Гермес трижды Величайший» или «Гермес тристус Магиструс». Он был создателем изумрудных скрижалей или магической таблицы Дюрера-Фауста. Он был хозяином над пространством и временем, особенно над пространством. Очень интересный персонаж. Вот, что значит жизнь античного бога в мировой культуре.

Посмотрите, как изображен Аполлон. Он сидит на стуле, такой табуретке, которая называется «прорицалище». Кстати, есть ваза, на которой изображен Геракл, утащивший прорицалище. Когда он хотел на него сесть и прорицать, его побили. Но вернемся к Аполлону. На нем надеты сандалии, длинная туника, его волосы определенным образом завязаны в аттический пучок и, смотрите, на приступочке сидит Ворон — черная птица-прорицатель — оборотень Аполлона. Вот белая сова — это Афина, она видит во сне, Орел — это Зевс. Что делает Аполлон? В руках у него чаша и он льет из нее жертвенную кровь через своего ворона и прорицает. Он запечатлен в момент ясновидения и находится в трансе. А в руках у него та самая кифара, что сделал для него Гермес. Это и есть панцирь черепахи. В Книге Перемен сказано, что они гадали на панцире черепахи. На сам панцирь крепятся рога и натягиваются тугие струны. Что же он делал со своей кифарой? Зачем она ему нужна? А он на ней играл. Проводил по струнам и настраивал Космос на гармонию музыки сфер. А существует ли музыка сфер? Конечно. Планеты имеют свой звук. Конечно, можно сказать, что это шарлатанство, но этим занимался еще Пифагор. Правда, за это ему досталось от Диониса на орехи — тот был парнем не добрым.

И, если правила первой части Пира определены Аполлоном, то правила второй части «оргии» определена Дионисом. Что еще полагалось на Пире, так это трястись от страха. Как говорится: поговорили, а сейчас и начнется. Самая неприятная часть, когда начиналась оргия. Попробуй тут соответствовать — это очень серьезно. Когда речь идет о личных отношениях, никто не видит, а когда секс групповой, то никуда не спрячешься. Они очень страдали. (смех)

В прошлый раз я говорила о том, что античная вазопись была очень тонкой и интересной вещью. Любая ваза. Как любой ордер имеет три деления, так и абсолютно все вазы подчинены определенному канону. Этот канон определяется условиями Пира: это килика, это кратер, это гидрия и это черпак. Гидрии заранее делались по определенным формам. И подобно тому, как человеческая фигура имеет божественные пропорции, так же и для вазы были вычислены пропорции. Изначально — это то, что мы можем, сравнивая с Китаем, назвать матрица. Они имеют матричную основу.

Матрица и есть форма, которая связана с понятием, как бы выключенного времени, неподвижности. И я должна подтвердить, что вазопись сложилась через матрицу, канон или форму с разделением на функции и никогда не менялась. Ко времени она равнодушна. Второй характеристикой была обязательность орнамента. Он мог помещаться где угодно, но имел только два варианта: это греческий нижний орнамент, который называется «меандр» и верхний — это лоза. Орнамент всегда разговаривает с нами на знаковом языке. Это символическая форма. Любой меандр имеет свастический элемент, который всегда спрятан внутри меандры. Если меандр представляет собой волну, то она обозначает бесконечное течение времени. Или возьмем очень важную тему «смерти и возрождения». О том, как греки мыслили и изображали смерть, и изображали ли, мы поговорим об этом тоже. Это виноградная лоза — сама суть Диониса, умирающего и воскрешающегося бога. И поэтому, самые ранние изображения Христа в катакомбном периоде христианства, чаще всего изображали в виде Диониса с лозой. В христианстве лоза — это тема смерти и воскрешения.

Дионис с лозой

Дионис с лозой

И, наконец, само изображение всегда есть сюжет. Время, происходящее в определенную долю времени. Ваза есть неподвижность, движение, ситуация. Поэтому, когда на Пиру говорили о предмете, то говорили о всех его трех ипостасях: мир, как матрица, как движение и остановка мгновения. Самые любимые, обожаемые нами в античном искусстве предметы — это есть композиция. Они первые ее определили.

Запомните раз и навсегда — мощь и сила композиции любого античного сюжета, будь он на вазе, скульптуре и, вообще, где угодно, связан с самым главным — с Элладой. С тем, с чем связаны и сами Олимпиады — с остановкой времени. А теперь посмотрите сюда. Что вы видите? — это главная композиция.

Она бежит, ей в сандаль, что-то попало. Наверное, песок. Она остановилась на мгновение, чтобы его вытряхнуть и бежать снова. И художник изобразил ее тогда, когда она на секунду остановилась. Остановка во времени. Кульминация!

Она не стоит, она остановилась. Это между статикой и динамикой — это мгновение, остановка мгновения. «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» Кто это говорил? Гете. А почему? А он тосковал по невозвратному. По тому состоянию, которым является гармоническое равновесие. Подобно орнаменту меандры, существует бег времени. Они любили останавливать мгновение. Остановка мгновения — это первое. Остановка мгновения — это Олимпиада. Остановка мгновения — это искусство в искусстве. Только когда вы сможете остановить мгновение, только тогда вы — смертные, сможете приобрести власть над бессмертием. Там, где есть застывшие формы — это архаика, а там, где есть архаика, начинается остановка мгновения. Архаика связана с миром матричным, более жестким, более консервативным, более устойчивым и несгибаемым периодом.

Никто и никогда не создавал скульптуры так, как это делали греки. И я никогда не устану об этом говорить. Они были философами. Если в основе науки, в основе кинематографа и в основе искусства не лежит философия, и если ее свинец не залит внутрь, у вас ничего, никогда не получится. Можете мне поверить. Сезанн, Малевич или Микеланджело были философами — сколько у них было таланта мы не знаем, но у них внутри был залит свет.

Конечно, греки — бедные люди, ели — черт знает, что — они готовить не умели. А из чего готовить? У них было из чего? Виноград, да оливки. Из оливок они масло делали. Афина знала, что дать грекам — посадила им оливки. Там другие шастают во времени, а она — мать и знает, что дать своему ребенку. Она учила их думать, поэтому и дала оливки. А виноград для кислятины и в виде сухофруктов. То есть изюм. Они его сушили и им питались. Они его ели и пили, делали компот. Еще овечий сыр, пахту. Египтяне любили фаршировать. У них было 20 видов водки. Когда был открыт мир египетской кухни, все ахнули. Они что-то там фаршировали, потом клали в птичку, а птичку в свинку и так до бесконечности. Они просто сплошь занимались фаршированием. А у греков был только один способ — потрошить и на вертел. Рыба на вертеле, барашка на вертеле. И когда они пошли на Восток, вот тогда-то они чему-то и научились, потому что на Востоке готовили. Ели они, когда придется, что придется. Режима не было. Хлеба не было. Посевных площадей не было. Лепешка являлась очень дорогой вещью — ее было очень мало и изготавливалась она только в одной местности. Конечно, они питались очень плохо, болели и рано умирали. Таких, как Софокл, который чуть ли не 100 лет прожил, было мало. Ну, что поделаешь. Зато у них были другие варианты жизни. Конечно, это была особая структура и идея.

Еще о вазе. Это дивная и странная вещь. Какое поразительное сочетание этих устойчивых матричных форм и вольность рисунков. Какая импрессионистичность рисунка! Самое главное было в следующем, от чего ахнул 20 век: какой бы у вазы не был выпуклый бок, ее рисунок на плоскости никогда не ломается. Изображение всегда ровное. Они умели на этой сферической поверхности расположить изображение так, что оно выглядит, как на плоскости.

Во-вторых, посмотрите какое количество ракурсных положений: голова у него как профиль, плечи развернуты к нам, руки свернуты в локти, ноги в три четверти — он винтом весь. Но у них не бывает других изображений. Они больше похожи на винт и Пикассо, и Матис это поняли и переняли. Это просто изумительно! А мы говорим авангард! — вот он где авангард, перед вами.

А сейчас немного про гетер. Институт гетер был категорически необходим Греции. Это был институт, который создавал в обществе определенную силу. Посмотрите на ту картинку. Она не имеет не малейшего представления о том, что такое барельеф. Я видела 2 или 3 подлинника шедевров античности и вот это изображение одно из них. Когда я приезжаю в Рим, то первым делом иду Музей изобразительных искусств смотреть на этот рельеф «Возрождения Афродиты».

Возрождения Афродиты

Вы можете себе представить, как я — цивилизованная женщина — Паола Дмитриевна Волкова, зная, что нельзя перешагивать через заградительную ленту, делает это и подходит к ней? Мне кричали: «Уйди, там камеры наружного наблюдения!». Не могу! Так хочется прикоснуться. До дрожи. Как они понимали материал. Вот эта возможность дотронуться — это как золотой виноград — он теплый, светится изнутри, как драгоценный камень.

Этот рельеф рассказывает нам, кем была богиня любви Афродита, как она родилась из пены морской, как на берегу ее встретили две хариды, которые прикрывают это мокрое тело, с которого стекает вода. Она восстает из пучины. Видите, это ее движение вверх, а простыня наоборот идет складками вниз. Сначала вы думаете, что хариды одинаковы, но когда присматриваетесь, то видно, что они разные. Посмотрите какие пяточки красивые скользят по гальке. И руки открытые и ямочка на локте. А правая харида более строгая, потому что больше задрапирована. Рукава туники по локоть. И ничего, что у них голов нет — нам разве это мешает? У этого барельефа есть еще две боковые створки, которые расшифровывают нам значение того, что есть Афродита. Та створка, что справа многое дает понять: на ней изображена сидящая на подушке Матрона — женщина, которая уже выходила замуж. Она — мать семейства и хозяйка дома, сидит, закутанная в платок, который называется пала. А в руках у нее сито, куда насыпаны угольки, и она около домашнего очага воскуряет, то есть делает дом желанно-благоухающим. А слева находится Гетера и она равна Матроне. Ни одна из них не имеет приоритета в обществе. Они равноправны. И лицо Афродиты обращено к ней. У греков никогда не было разницы между этими двумя женскими функциями. Гетера не проститутка — это украшение общества. И здесь она изображена обнаженной. Почему? Потому что она свободна.

Со мной тут молодой человек пытался спорить, рассказывая что-то свое. А я ему свое бубню: обнажение означает свободу! Посмотрите, Матрона сидит, сдвинув коленки. А другая? Ножку на ножку закинула, откинулась на подушках и играет на флейте. Она актриса, она свободная женщина, художница, музыкант. Такого института больше никогда не было. И никакие куртизанки Запада им и в подметки не годились. А если мы и можем провести аналогию, то это с гейшами.

Основательницей одной из школ была Никорета (или Сафо?) на острове Лесбос, потом была малоазийская школа и очень большая в Спарте. Институт гетер имел 5 школ и этого было достаточно, чтобы обеспечить эллинский мир женщинами. В эти школы маленьких девочек принимали так, как нынче принимают в Большой театр: преподаватели смотрели на них и знали, у кого к 16 годам попа или ноги будут не того размера. А дальше они учились. Чему? Спорту. Прежде всего выпускные экзамены проходили во время Пифийских игр вместе с молодыми людьми. И гетера должна была показать свое умение в главном виде спорта — управление лошадьми. Она должна была уметь управлять квадригой. На нее надевали пеплос — это такая легкая рубашка и когда она ехала на большой скорости этот пеплос должен был подниматься параллельно земле. Они смотрели на то, как поднимается пеплос. Разумеется, спартанские женщины были намного сильнее. Гетеры должны были быть поэтами, такими как Ахматова, Цветаева, Ахмадулина. Они выпускали свои стихи. Кроме этого гетеры должны были уметь играть на музыкальных инструментах. Видите, с чем изображена Гетера на рельефе? Она играет на двойной флейте. Они обязаны были уметь танцевать. Обязательно уметь общаться, знать мужчин.

Гетеры выходили замуж, и никто им не запрещал. Большинство гетер были замужними дамами. Многие из-за них разводились со своими женами. Про них столько книг понаписано!

Возьмем жену Перикла — Аспази. Она была малоазийской гетерой, будучи первой леди античного мира. А какая неприятность у него случилась, когда он из-за нее развелся. Мало того, что Перикл совершил унизительную акцию ухода из дома, так не забывайте, что она была малоазийкой, что для аттического аристократа являлось большим недостатком. А самое главное случилось, когда у них родился сын Перикоп. Он не имел право на паспорт в Аттике — ни заграничный, ни гражданский, и Перикл, из-за этого, рвал на себе волосы. И когда он во время Пелопоннесской войны назначил его архистратигом — своим заместителем, Перикла тут же убрали из Афин, подвергнув остракизму. Его сын получил вид на жительство и смог служить в армии. Двадцать лет он добивался паспорта и в первом же бою его убили!

Остракизм очень интересная вещь — высшая мера наказания. Тебя никто не трогает, но тебя выгоняют. А кому ты нужен, как эмигрант. У них только один случай был — Алкивиад, но тому прощалось все. У него было обаяние вместо гения. За ним Сократ ходил и плакал, потому что ему было жалко этого безумца — прожигателя жизни. И он очень страшно погиб — сгорел.

Но вернемся к гетерам. Итак, гетеры выходили замуж. Но, как вам известно, одна из школ гетер находилась на острове Лесбос и в нее принимались девочки с определенными склонностями. Вообще, для этой профессии желательным было не любить мужчин. Никто не запрещал, но это было желательно. Считалось, что влюбленные гетеры плохо работают. Она не должна быть привязана к мужчине, она должна быть свободной от связи с мужчиной. И поэтому их старались направить в это русло. Но, конечно, природа есть природа и делает интересные пируэты. Истории гетер очень интересны: среди них были прекрасные актрисы, танцовщицы, которые впервые давали гастроли именно как танцовщицы. Например, Тулия даже была изображена на вазах. Есть такая амфора, где на приступочке сидит Тулия и завязывает туфельки. Но особо ценились хозяйки салонов, где можно было поговорить о философии и политике. Очень часто сцены из жизни таких салонов изображались на лекифах.

Известной гетерой была Фрина. На ней был женат скульптор Пракситель. Так Фрина была такой красавицей, что Афины потребовали, чтобы ее красота стала народным достоянием. У нее был свой салон. И, когда проходил праздник Посейдона, то специально строился огромный помост и она выходила, и на глазах всего города начинала медленно раздеваться. Это был настоящий стриптиз!

Гетера Фрина, Римская копия с оригинала Праксителя

Жан-Леон Жером — Фрина перед ареопагом

У них это называлось «семь тонких покрывал» — она должна была сбросить с себя семь тонких покрывал. И те стояли, открыв рот, а когда она оставалась полностью обнаженной там поднимался такой рев! И все это происходило под музыку, только под какую мы не знаем. Выбор был небольшой, наверное, там были флейты, кифары. Но, между прочим, музыкальную строчку первыми сделали греки.

Среди гетер были очень сильные политические тетки, которые ввязывались в такие мужские игры. К примеру, Леэна — золотоволосая львица, которой стоит памятник на Акрополе. Это была великая политическая деятельница. Так что институт гетер был очень важен для Греции.

Вот посмотрите на эту картиночку. Я сразу хочу связать ее с несколькими другими. Это надгробие гетеры Гегесо. Красивая скульптура.

Надгробие гетеры Гегесо

Я хочу сказать, что у греков были свои представления о красоте. Посмотрите, какая сидит богатая красавица. Откуда мы это знаем? Она сидит на греческом стуле и перебирает в шкатулке драгоценности. Она была замечательной гетерой.

Я немного отойду и скажу, что самыми ужасными женщинами были римлянки. Они были такие здоровые — с широкими плечами, мужскими руками, пахли прошлогодним потом и вечно били своих мужей. Они мочили полотенца, выжимали и били ими по шее мужиков. А римские солдаты были подкаблучниками и ужасно боялись своих теток. Это было царство женщин. Какие были жуткие времена! Я потом расскажу о некоторых. Когда Цезарь попал в Египет и увидал египтянок, а ни он, ни его люди раньше таких женщин никогда не видали — он обалдел и стал думать, что же делать? И решил взять с собой партию обученных, чтобы они дали уроки женам. А те превзошли своих учителей, оказавшись такими развратными! а строили из себя бог весть что.

Насчет этого надгробия в книжках сказано, что гетера сидит на стуле и перебирает драгоценности в шкатулке, которую держит в руках служанка. Вот, что написано в книгах. Только это не служанка. Никакая служанка перед ней не стоит. У греков было особое посмертное изображение, которое называется «стела». На этих стелах очень часто изображалась встреча покойного с самим собой. Уход, перед уходом. Самая идеальная смерть, если вы исповедались. Вы встречаетесь у гроба со всей своей жизнью и даете отчет о том, как вы ее прожили. И у христианства имеется один тезис: «Человек может измениться за 5 минут перед смертью!» Он может в этой исповеди осознать прожитую жизнь. Он ее осознает и может покаяться. Для греков почти всегда на этих стелах изображены печально поникшие головы, особенно мужские. Юноша стоит напротив старика и держит под узды коня не потому, что он воин, а потому, что это кони, которые уносят ТУДА. Человек встречается с собой и со своим прошлым. Гегесо не смотрит на свою служанку, это она сама — из прошлого, смотрит на себе в будущем. Гегесо смотрит на драгоценности и даже не подозревает о существовании этой девочки, а та видит, какой стала. И, если мы представим, что она встанет, то поймем, что покойная будет в два раза выше этой девочки, потому что та еще ребенок, десяти лет. Именно тогда Гегесо определили в школу гетер. Она начала свой путь именно в этом возрасте.

Античность удивительна. Мы никогда не осознаем, до какой степени мы замешаны, если считать, что наше сознание можно замешивать. Мы замешаны на Риме и никак на Греции. Сейчас мы отправимся в очень интересное путешествие и начнем, пожалуй, вот с этой дамы. Если мы с вами будем говорить о периодизации, то была архаичная Греция, ранняя классика, просто классика и высокая классика, которую мы с вами еще не рассматривали.

Перед нами высокая классика, хотя очень трудно провести границу между высокой классикой и эллинизмом. Но эллинизм это уже не Греция. Греция кончается где-то в точке, необычайно интересной, и которая называется «вторая половина 4 века до н. э., где-то начало 3-го». В общем, конечно, смерть Александра Македонского ставит точку. Эллинизм — это античность, адаптированная на территориях, завоеванных Македонским — провинциальная античность, которая пришла в государства, созданные в результате его походов. Во время Александра Великого центром стала Александрия. Македонский хотел перенести столицу и сделал это. Его не интересовали Афины, а раз Петра не интересует Москва, значит она становится провинцией. Опальная столица. А что его интересует? Новая столица, которая будет столицей чего? Его Империи. Были полисные государства и сразу Империя. Он был гением! Историки рассказывают, что он любил смотреть сны — он видел вещие сны. И однажды увидел, что летает, а Александр любил летать во сне и делал это часто. И вот видит он себя пролетающим над каким-то местом, где есть река. Смотрит, а там уже разветвленная дельта реки. Берет он в руку дротик, бросает его и попадает в некую точку. Как только попал, сразу снизился. А утром, проснувшись, Александр нарисовал это место и сказал: «Здесь будет город заложен». И место это сейчас называется Фарос. Египетский Фарос. Маленький остров недалеко от Мемфиса (Мефиса?). Строительство города Македонский начал с острова Фарос, где было возведено первое в мире высотное здание с лифтом. Это был Александрийский или ФАросский маяк. Первый Император никогда не был в своей столице. Он умер по дороге в Вавилон, где тяжело заболел или его отравили. Возможно, и то, и другое. Он был безумен, и к 37 годам полностью износился. Он не ел, спал на земле, подложив под голову шкатулку и накрыв ее попоной или плащом. В ней было все его имущество, которое называлось «илиада из шкатулки».

Меня очень привлекает личность этого человека, начиная с момента его рождения и заканчивая трагическим финалом. Он ставит очень много интересных вопросов. Например, кто такой гений? Когда человек не может физически справиться со своим гением, он трещит под натиском тех сил, в которых живет. Я хочу привести вам в пример письмо отца Александра Флоренского к Василию Розанову — очень интересному философу и писателю. Я сама читала это письмо. И вот, что он пишет: «Как же не хочется заниматься ни богословием, ни искусством, мое призвание математика, физика и гидравлика».

Я уже говорила, что Флоренский построил Беломорканал и еще очень много чего другого, и когда я, будучи студенткой, впервые пошла в библиотеку Ленина, чтобы почитать его труды, то все, что я нашла в каталоге были только его работы по гидравлике, физике и математике. Там не было ни одной книги, связанной с его другими направлениями. Это был величайший ученый. Он писал: «Что мне делать?», на что Розанов ответил: «Гений безволен, дорогой мой друг. У него своей воли нет — он обречен на свою миссию. Он невольник своей миссии. И не тебе выбирать, чем заниматься».

Мне очень понравилось это письмо. Моцарт не выбирал, он был обречен, но он был бедным человеком и не мог справиться. Я люблю Гофмана, но и он не мог справиться. Очень тяжело. Это человеческая ограниченность, которая страдает от того, что в нее вложено. К таким страдальцам принадлежал Эйзенштейн. Ему было так тяжело, что разносило в разные стороны. А ведь в этом толстом мальчике из Риги было заложено очень многое. Его папа — архитектор, в начале 20-го века выстроил Ригу, и когда он с кем-то знакомился, то подавая ручку, говорил: «Позвольте представиться, Эйзенштейн, из православных». Очень гениально.

Эти люди себя не выбирают. И Македонский себя не выбирал. Я хочу сейчас сказать спорную вещь. Я не утверждаю ее. Я просто говорю спорную. Сейчас отмечали 80 лет Горбачева. Кто он был? Он был рекрутом истории. И сейчас мы присутствуем при очень интересных событиях. Это прекрасно показано в «Мастере и Маргарите». Она имеет свой знак — знак будущего. Но наступил такой момент, когда Филипп Филиппович завоевал ослабленную войной Грецию и положил ее к стопам предсказанного сына, которого он не любил. А что он мог сделать? Ну, скончался, когда тому было 16 лет. Как говорил Гумилев:

— Чего тебе, юноша, золотая молодежь? Посмотри, какое наследство тебе папа оставил. Радуйся жизни, какой ты богатый, красивый, образованный Аристотелем, побеждаешь на Олимпиаде.

— Нет, — сказал юноша, — я этим персам, которые нас 400 лет назад обидели, отомщу.

Почему персам? А они при чем? Не нужны ему персы, дело не в них, а в той воле, перед которой он бессилен. Можно соглашаться, можно не соглашаться, но завоевания Македонского изменили часы мировой истории. Греции не стало, а стала Империя. А когда он умер и той не стало — она развалилась на куски, а одному из его главных сатрапов — греку Птолемею, досталось очень большая территория, куда входили Египет и Александрия, и которая просуществовала 300 лет. И закончилась на тетеньке, которую звали Клеопатра из династии Птолемеев, которая не оставила наследника. Закончилось все завоеванием Рима и вошло в состав римской Империи, как и все, что создал Македонский. И культура, что образовывалась в этих местах была очень разной и прямой наследницей эллинской эстетики. Была линия высокой античности или классики и в том числе эта гражданка. Самая главная скульптура Греции. Вот есть она, Джоконда и Черный квадрат. Знаки времени. Это не греческая скульптура, хотя выдает себя за главное греческое достижение. Самозванка.

Венера Милосская

А знаете, когда она была сделана? В конце 2-го века. Если посмотреть на нее моими глазами, то я должна сказать, что есть один феномен: человечество неоднократно предпринимало усилия, чтобы приделать ей руки. Уж очень хотелось посмотреть, что она сделала своими руками. И знаете, это никому еще не удалось. Усилия пришлось оставить. Дамочка реконструкции не подлежит по одной простой причине — она была сделана именно так изначально. Без рук. Никаких конечностей не полагается. Почему? Потому что во 2-ом веке до н. э. греки уже столкнулись или мир столкнулся с Грецией, как с античной археологией и она — археологический предмет Греции. Греции давно уже не было. Это креатив.

С того момента прошло много лет, а это воспринимается, как высшее достижение античности. Проблема невероятная. Самое любопытное то, что ее болтающиеся складки сделаны очень грубо. Разве их можно сравнить с теми же рельефами на истинных скульптурах? А когда подходишь к ней со спины, то понимаешь, что там художник особо не старался, все мазки довольно тяжелые. А лицо и голова ориентированы на школу Фидия — это, как бы возвращение к эталонам 5 века. Что мы скажем на это? Начало 20 века минус 300 лет, что получается? На улице 17 век. Что происходило в искусстве в начале 20-го века? Происходила удивительная вещь — ретроспекция, когда художник, типа Билибина или Кустодиева, рисовали Россию 17-го века. Билибин идеально делал сказки, декорации никогда не использованные. Но гением-теоретиком первой ретроспекции или воспоминанием о былом величии был Бенуа, у которого был свой бог — Людовик XIV. Это их мир искусства. То же самое, что Бенуа, по отношению к прошлому, новое художественное воспоминание. Это страдания. Это ностальгия, мечта по тому времени и той эпохе, когда Греция была гениальна. И они воссоздают эти образцы. Просто из-за находки эта тетенька стала такой знаменитой. Там такие были баталии и страдания. Я считаю, что более интересная картина у Леонардо не «Джоконда», а «Анна, Мария, младенец и агнец». Она более глубокая, но в эпицентр попала «Джоконда». И здесь, мадама попала в эпицентр и заменила собой Грецию, а на самом деле это ностальгическая стилизация. И это очень интересно. (Аплодисменты).

Волкова: Я считаю, что в марте коты ходят на крышу. И март влияет не только на них, но и на меня. Читать я сегодня буду не очень собранную лекцию, она такая клочковатая и, кроме того, я должна буду сказать несколько слов о режиссере Рустаме Хамдамове, чей фильм вы сегодня будете смотреть. Он мне вчера такую истерику закатил. Орал, что не придет, если я покажу его фильм «В горах мое сердце». Я ему сказала: «Ну и не приходите! А мы все равно покажем».

Студенты: А он не любит этот фильм?

Волкова: Он его терпеть не может! Считает, что снял гадость и мерзость.

В прошлый раз, я немного недоговорила о Софокле. Что я хочу вам сказать… Для начала повторю еще раз, что для античного общества театр был гораздо важнее, чем прочее искусство, потому что театр представлял собой публичное действие, которое, охватывая ситуацию, помогал этому процессу эмоционально и непосредственно общаться с людьми. Античная Греция на своем уникальном примере показала, как драматургия вырастает из театрального пространства, и как театральное пространство вырастает из драматургии. Они выходят друг из друга, помогая другим частям театра: оркестру, сцене, помосту и уборным сочетаться и дополнять их самих до такой степени, что вся эта конструкция находилась в согласии и в соответствии с тем каноном драматургии, что существовала на тот момент времени. Только античная Греция смогла создать ту уникальную модель идеальности.

Мне иногда кажется, что я хочу поехать в Рим только для того, чтобы еще раз потихонечку, перешагнув через веревку заграждения, подойти вплотную к нужному мне шедевру. Даю вам слово, что есть вещи, которые очень сложно перевести на язык слов. На язык слов искусство вообще не переводится. Можно, конечно, постараться, но, чем больше скульптура или картина приближается к представлению о ее максимальном значении, тем меньше вы можете эту форму или идею перевести на язык. Это очень интересная тема.

Возьмите, например, индийское кино. Когда разговор идет о простых вещах, таких как деньги, хлеб, куда пойти, где она или, где он — то есть о теме быта, они просто открывают рот и говорят. Но, как только дело начинает касаться чувств и любви, что происходит на экране? Что они начинают делать?

Студенты: Петь.

Волкова: Ну, конечно же! Они никогда не позволяют говорить себе о разных понятиях на одном и том же языке. Если дело дошло до «Космоса», то начинаются пляски в каком-то несотворенном ритме. И этот ритм — жизнь космическая. Что делает человек, когда подозревает, что другой находится уже не среди нас? Щупает пульс, чтобы понять выпал ли тот, другой, из мирового ритма. Пульс соединяет нас с мировым ритмом. И, если это так, тогда завешиваются зеркала, ибо тень отделилась от него. От него ушло главное — его суть. Варенуха в романе Булгакова не отбрасывал тень. Я повторяю: когда нет пульса — нет мирового ритма и в этом смысле индийское кино единственное, что придерживается этого канона. Нельзя говорить об одних и тех же вещах. Для меня, например, как человеку, живущему в родном языке и способного объяснить многое, не всегда получается разъяснить другим тот процесс, что происходит в той пигмалионовской точке, где оживает Галатея. Именно оживает, а не ожила. И эта точка называется «хиазм». Вот эта промежуточная точка-квант, неуловимая между покоем и движением, которую выразил Поликлет, согнув ногу у скульптуры. Я пошла? Нет, я стою. Как можно выразить словами то состояние, при котором Галатея теплая? Она только что была теплая, и она вот-вот оживет, хотя нет! — она превращается в мрамор, но у нее еще есть пульс. И этого не смог сделать никто. Это не поиск Абсолюта, это и есть абсолют. Они умели создавать абсолютные формы, несмотря на то, что до нас мало, что дошло. Но, все-таки, дошло: и абсолютные формы, и абсолютные идеи, о чем мы еще поговорим. Подобно этому живет и театр. Форма, драматургия — все это продумано и сложено. Здесь нет стихийности или мистериального обряда, который тоже имеет форму, но остается больше импровизацией. Драматургия — вот, что имеет форму, строфу, антистрофу, место для хора, эпизодик! То есть она выстроенная вещь. Она структурно собрана. Самое главное, что, будучи, как бы воспроизводящей до сих пор, она дала старт блуждающим сюжетам, которые постоянно комментируются. И в них тоже есть то высокое чувственное и мыслительное состояние, когда происходяшее находится, с одной стороны, в Абсолюте, то есть в мифе, а, с другой стороны, касается каждого. Когда у Антигоны идет спор с Креонтом о ее братьях, что он говорит? А он говорит:

— Нет! Государственно недопустимо хоронить предателей, которые пошли на вилы!

Она спорит с ним:

— Но они мои братья. Это мои родные. Это люди, которые являются трагедией моей семьи. Я не могу не похоронить их.

Креонт парирует:

— Ты понимаешь, что ты говоришь? А я не могу допустить это, как государственный прецедент.

А она свое талдычит, что не может ни спать, ни есть, потому что моим любимым птицы глаза клюют.

Это как-то касается людей, сидящих в театре? Очень. И меня тоже касается, и вас, между прочим. Всех людей касается. Вот почему 20 век, в частности Камю, но особенно еще двое — Сартр, который написал «Мухи» и Ануй со своей «Антигона», снова возвращаются в ту точку, потому что она болезненна. Это момент ситуации, в которую ты поставлен. Момент выбора. Только оказывается, что греки в своем шестом, пятом или четвертом веке до нашей эры, когда и жизнь, и люди были другими — они все это показали в театре. Но вопрос-то остался. Он так и не был ими решен — он был ими подвешен. И с этим подвешенным вопросом существуют две формулы античности — это театр и философия.

Вопрос ордера — это вопрос решенный. Мы с вами изучаем архитектурные мастерские, правда вопрос скульптуры — беда. Он непоправимо потерян. Гений нации ушел навсегда, отлетел. Торвальдсен мог сходить с ума, хотя был гениальным скульптором-классицистом, но он ничего не мог сделать. Когда речь заходит о том, что оставила нам античность, я утверждаю — идеи! а Мираб Константинович говорил: «Форму». И то, и другое правильно. У них во всем было чувство формы, а форма бессмертна. Эллада. Остановившееся время — главный пафос этой странной, метафизической культуры, которая воевала, голодала, страдала и создавала. У меня есть такая культурная аналогия — не точно такая же, но все-таки есть. Вот Андрей Арсентьевич Тарковский. Бывает же такое слово «абсолютный гений». Как он в «Андрее Рублеве» показал страшную жизнь России. Помните эти бесконечные дороги, эту бесконечную слякоть, бесконечную нищету, эту, даже, не забеленность, а беспредельную грязь. Ненависть друг к другу. Помните тех двух князей? Нашествие Адыгея. Куликовская битва прошла, и мы говорим: «Все! Конец татаро-монгольскому игу!» Но они-то тогда не знали, что конец. Те пошатнуться-то пошатнулись, но набегать набегали. Для них не существовало брат ты или не брат, сват или не сват — ничего. Только власть, деньги — вечно и навсегда! Да что это такое?! А в России, в этот момент, какой расцвет культуры! Просто невероятный! Феофан Грек, Андрей Рублев. А сколько греческих книг, сколько знаний по античности! А какая культура в Москве и в Звенигороде! И, конечно, расцвет архитектуры и иконописи на рубеже 14–15 веков, когда вроде бы татарского ига нет, но вокруг Москвы что-то собирается. Глаза друг другу выкалывают, бандиты в лесах пристают:

«А вы куда идете?»

«А мы идем в Звенигород, к Юрию Звенигородскому».

«Ну, идите-идите, сделайте ему что-нибудь»

И тут же глаза идущим быстренько выцарапывают.

Никакого общего дела, никакого представления. Одно понятие: «Мне! И только мне!» Это ужас какой-то, но и он куда-то растаял. Тарковский сделал весь фильм черно-белым, а в самом конце иконы-то цветные. От них свет идет. Эта тема очень острая.

И греки все время друг друга били. Что они делали в Пелопоннесскую войну? В персидскую ладно, для них персы — не люди. А Спарта? Сколько они воевали? Сколько они друг друга положили? Весь пассионарный состав. Самый пик расцвета культуры и профессиональной философии, когда создается платоновская Академия и Аристотельский лицей, и, когда Аристотель является воспитателем Македонского. Видите, какая интересная жизнь? И это, конечно, все отражается в драматургии. Драматургия отвечает на эти вопросы. Только у греков возможна такая идеальность и структурность.

Если Эсхил является такой монументальной фигурой, то Гефест появился с определенной маской на лице и эта маска так и держится на нем. Прометей начал свои речи толкать. Если взять и прочитать Еврипида так, как он сегодня переведен, то мы поймем о том, какой огонь украл Прометей у богов и отдал людям. А он украл огонь творчества. Украл и сказал глубочайшую вещь: «Гений — это огонь, украденный у богов». Но для чего он крал этот огонь? Потому что он бессмертен. Для людей был украден бессмертный огонь. И они понимали, что он украден у богов. Тебе, тебе и тебе, но не все могут быть гениями.

Теперь пару слов про улыбку. И хотя со мной многие не согласятся, но у греков улыбка была отдельной. У них улыбка появлялась, когда пришли сатиры. У Эсхила чистый театр маски и публицистики, и театр не меняющегося характера. Приходит актер и заявляет о себе: «Вот я, такой-то!» Брехтовский театр другой — он публицистический, гражданский, объявленный. Ну и, конечно, очень важно все, что касается Софокла. Софокл, как и Еврипид — это очень современная драматургия. Поэтому не проходит и дня, чтобы в разных странах, как и в разных театрах не ставились бы пьесы этих великих людей. Особенно Софокла.

Что же по своей очень глубокой сути отличает Еврипида от Софокла? Еврипид первый, кто из всей мировой драматургии стал заниматься личными страстями. Вот не может быть у Эсхила этой сумасшедшей бабы! Да кому она интересна?! Какая-то тетка влюбилась в своего пасынка. Ну, сиди и молчи. Неприличная женщина. Нет! Так там же потом идет эта бесконечная тема сегодняшнего дня. Сколько этих теток было, бог ты мой! Только они по-другому все называются. Там есть некое опущение образа. Шекспир бесконечно цитирует или Софокла, или Еврипида. У него постоянно встречаются комбинации по софокловско-еврипидовской теме. Но это очень интересно сравнить царя Эдипа не по сюжету, а по своей сути с королем Лиром. Если будете себя хорошо вести, даже очень хорошо вести, я вам почитаю Шекспира. Тут я, да! До каких-то вещей дошла в достаточной степени слишком глубоко. Там есть личный момент, когда человек, переживший внутри себя трагедию, как микрокосмос, который расширяется, приносит мировое разрушение. Конечно, у них всегда и во всем виновата женщина.

И все становится ясно и очевидно, и нам уже хор все объяснил и вестник. Что говорит эта безумная женщина? Подумайте. Чего боятся смертным? Мы у власти случая. Предвидению мы чужды. Жить следует беспечно — кто, как может. Ей плевать — она защищает свой дом, своих детей. Она привыкла, что он слушает женщин. Она продолжает и не знает, что он уже далеко. Но она продолжает говорить и вот как она аргументирует то, почему он не должен боятся супружества с матерью: «Во сне не редко видят люди будто спят с матерью. Но это сны. Пустое. А потом опять живется беззаботно». Видали? У нее все разламывается. Я не хочу сказать, что в данном случае она корень всему. Далеко нет. Но, конечно, ее исправляет Антигона, потому что она, как плод великого греха матери и отца, становится поводырем у Эдипа. Кстати, возвращение Эдипа во внутрь себя, в Колону, любопытная деталь. Софокл прожил 90 лет и перед самой смертью вернулся в место своего рождения — в Колону. И Антигона ведет Эдипа домой. На протяжении всей пьесы Софокл меняется под воздействием того, что ему открывается о самом себе.

О Эдипе много написано. Я не знаю, чтобы о ком-то писали столько, сколько об Эдипе и этой очень серьезной ситуации. Гений Софокла заключается в том, что он под влиянием разного рода обстоятельств раскрыл эту ситуацию первым. Иокаста говорит: «Да плюнь ты на все, спи спокойно. Мало ли что тебе во сне приснится». И говорит это так беззаботно. А он — царь, он озабочен тем, что в его стране непорядок: нет дорог, падает скот, демография, люди мрут. Что вы скажете на это? А ничего не скажете. Да, хоть, все вымрите! У него страна не такая большая, как Россия. Ему необходимо знать, в чем дело. Ему дельфийские оракулы говорят, что все разрушения внутри. Он даже на Креонта подумал, что все дело в нем, а тот ему сказал замечательную вещь: «Послушай, найти врага легко. Казнишь меня, а падежь-то скота не прекратится». Первое, что делает Эдип — ищет врага вокруг себя. Кто виноват? А, кто виноват с Каддафи? Нашли врага! А, если не найдут? Это всегда плохо. Особенно для Греции, такой маленькой, состоящей из лоскутного одеяла. Для нее эти вопросы были основополагающими. Когда плохо, врага надо искать в себе. Не надо смотреть вокруг, кто виноват. Хотя приятно, конечно. Иначе будет: «Спи спокойно. Плевать. Мало ли что во сне бывает». Но все-таки Эдип потому и Эдип. И он очень хорошо в своем монологе объясняет обстоятельства того, что Иокаста повеселилась и все рухнуло. И он выколол себе глаза. Слепота глаз, как прозрение души. Гомер был слеп. Когда надо было обязательно найти человека, который мог бы организовать этих плохо организованных людей, кого выбрал Спаситель? Он выбрал человека из вражеского стана. Он выбрал иудея, адвоката, преследовавшего христиан. Он выбрал самого умного, состоятельного и богатого человека — римского гражданина. Если вас зажало в метро между двумя дверями, не надо пытаться открыть эти двери. Лучше подумайте, как это могло случиться. Когда Павел ослеп по пути в Домаск, то не стал думать о том, что надо срочно бежать к врачу, потому что глаза засыпало песком. Как и у царя Эдипа, его глаза повернулись внутрь самого себя, т. е. то, о чем писал Платон: «Поверните глаза внутрь и долго удерживайте их в этом состоянии».

С момента царя Эдипа, во всей европейской культуре устанавливается традиция образа слепоты, как прозрения. Великий архетип — Апостол Павел, который стал Павлом и больше никогда не был Савлом. А как его вознесли-то высоко. Одесную по правую руку и всегда два камня. Два строителя церкви — Петр с ключами и Павел — с мечом и книгой. Там такой был темперамент, который мог это сделать.

Для меня большое значение имеет наш царь Александр I. Абсолютная аналогия с царем Эдипом. А то, что так было — это факт. Меня с этого не свернуть. Для него не отцеубийство, а одно только знание о заговоре, было равно отцеубийству. Он был христианином и поставил знак равенства. И то, что он сделал, было очень серьезно. Он никогда не роптал, был бит батогами, пошел на каторгу. Это знает вся Европа, это никогда не уходило с поверхности. Это становится архетипом. Например, историко-мифологический роман Томаса Манна «Избранник», о папе Григории. Вы не читали? Прочитайте. Он маленький. Томас Манн замечательно пишет о том, что человек, написавший этот роман, уже немолод и, может быть, последний из тех, кто призван напомнить миру о грехе и милосердии. Грех царя Эдипа также, как и грех Григория и Александра I был прощен, и мы помним не раскаяние, а осознание того, что была нарушена этическая мера вещей и то, что он осознал, сам понял и сам освободил свой город от проклятья. Александр не смог освободить род Романовых, но поступил, как полагается — он произвел акцию, которую древние называли словом «катарсис». Это не хэппи энд. Не путать! Хэппи энда не бывает, он появляется только в римской драматургии, а в греческой его нет. Но есть более высокая вещь, которую они и называли катарсис. Это не вульгарное очищение — это восстановление вселенской гармонии и порядка. То, что царь Эдип осознал и вырвал. Он иссек корень зла и мировой порядок был восстановлен. Это и есть катарсис. Поэтому вы представляете себе, какую огромную нагрузку нес в себе античный театр? Какая в нем была сила! Приобщение огромной массы людей. Мне трудно это сейчас обсуждать — я не додумала до конца и у меня нет ответа, но театр был сразу всеми средствами массовой информации. Олимпиады, Пиры и театры — это все средства информации. И театр направлял людей на текущие события, потому что они обсуждались там тоже, теми же сатирам, и в перерывах между трагедиями. Те вообще приходили, как газета, как ТВ. Они обсуждали события. Аристофан, который писал и высмеивал все на злобу дня.

Театр был местом очень важным, особенно в эпоху его расцвета, то есть во второй половине 5 века до н. э. Помещение театра использовалось как место для разных художественных информаций. Там выступали гастролирующие гетеры, пели мальчики-эфебы. Оно использовалось для разного рода действий. Но в основном, театр использовался, как место высокого опыта. И что же? А то, что они сделали осталось, а все ненужное распалось. Здание создается внутри лесов. И этими лесами было нечто, что мы знаем очень плохо. Этими лесами была сама жизнь: войны, споры, междоусобицы, любовь, ревность. Вот эти самые «леса» сгнили и распались. Но осталась гениальная идея, остался театр, остался очень ценный мир, осталась феноменальная скульптура, которая может быть создана только на уровне огня Прометея и остановившегося времени…

Так, а сейчас мы с вами поговорим об одном экземпляре. Вот он. В истории Греции есть несколько рубежных моментов. Первый момент — это Греко-персидская война, длившаяся в течение 30 лет на рубеже 6 и 5 веков. Вторая веха — Пелопоннесская война, проходившая на рубеже 5 и 4 веков и третья веха — это Македонский, живший на рубеже 4 и 3 веков. Я достаточно много говорила об Александре Македонском. Могу лишь добавить, что вы себе даже не представляете, сколько о нем ходило легенд. Знаете, было ли, что-то на свете или не было, делали ли пчелы модель или нет, лично я, по своему складу ума, предпочитаю всегда говорить, что было. Так мне проще и является объяснением только по одной причине — не потому, что так проще или легче — я точно знаю, что Зазеркалье такая же реальность, как и та, в которой мы все живем, и что эти миры тесно связаны между собой. Просто в тонком мире события происходят раньше. Да, иногда, некоторые обстоятельства того мира просачиваются сюда, но нам не дано заглянуть за эту тонкую перегородку. Я понимаю, что вы считаете меня не совсем нормальной. Ради бога! вы так и скажите: «У нас там тетка одна читает, и она немного того, ку-ку». Поверьте, мне все равно. Моей репутации навредить уже не может ничего. Она и так повреждена слишком сильно. Так что я хочу вам сказать следующее: я не то, что в это верю, я просто не сомневаюсь, что это так. И моя собственная жизнь неоднократно давала тому доказательства. А судьба, ребята, есть. Это то, что приходит оттуда сюда. Другой вопрос, как вы понимаете, как слышите знаки судьбы, и что вы с ними делаете. Китайцы говорили: «Судьба эта иероглиф, который выпадает оттуда сюда». Об этом же говорили и греки. Покойный Женя Шифферс говорил: «Жизнь постоянно посылает знаки, только вы просто не хотите обращать на них внимание». И он был абсолютно прав. Знак был послан и Александру Македонскому, и не один раз, а вот папаша-то его — Филипп Филиппыч мгновенно протрезвел, увидав маму с трубочкой в руках. Короче говоря, история этого человека, как личности — это одно, а история этого человека, как следствие личности — другое. К тому же история этого человека, как личности, несоизмерима по масштабам ни с чем, потому что показывает возможности личности. Когда я смотрела, как танцует Нуриев, то говорила, что такого быть не может, чтобы у личности были такие возможности. Нет, может! Только они были очень узко выражены — в танце. О Нуриеве можно кино смотреть, рассматривать фотографии, слушать рассказы, еще что-то, но все это не сопоставимо с тем, что вы видите живьем. Меня знобило, температура поднялась — это был бог! Бог, вершащий какой-то танец, как миротворение, перевернувший твое представление обо всем. Тело, которое рассказывало обо всем. Когда он вставал на пуанты, то его ноги невозможно было описать, как и ту энергию, что шла у него от этих ног к телу. Это был какой-то невероятный, прекрасный и мощный выброс. Он весь светился. А так может быть?

Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. Разумеется, как личность, император Македонский, который никогда не был в столице, никогда не сидел на троне, никогда не имел дома, спавший на земле с Гомером под головой, напивавшийся так, что мог убить человека и убивавший — это же не какие-то легенды, что были о нем написаны. Он мог спалить город и палил, как спалил по пьянке Персеполис. А почему и нет? Не надо путать моего слесаря, что живет в моем доме с Македонским. Я этой путаницы не люблю и слесаря не рассматриваю, несмотря на то, что мои с ним разговоры достойны летописи. Когда его надо вызвать для каких-то работ — вода течет или замок не закрывается, то я заранее начинаю готовиться к этому бреду речи и распада личности. Но есть и другие случаи — и это Моцарт, и Македонский. Они были людьми и не всегда могли выдержать того напора гениальности, что распирала их каждый день. Им нужна была релаксация. Им нужно было сбросить это напряжение, ну, хоть, как-то. Как и у Высоцкого. Они напивались. Причем вульгарно. Пьянка у Александра так и называлась Пир у Македонского. Он был гениальным человеком, жившим трагически по всем пунктам, но он перевел часы времени. Он раздавил Грецию, он очень рано встал во главе державы. Как писал Гумилев: «Ну, чего тебе, мальчик, надо? Живи спокойно. Тебе папаша такое наследство оставил. Смотри, сколько у тебя всего. Радуйся!»

— Нет, меня обидели персы.

— Когда? 300 лет назад? Успокойся, никто тебя не обижает. Посмотри, какие у тебя друзья, какой учитель.

— Нет, меня обидели персы. Нас обидели персы. Мы греки или не греки? Я пойду и им сейчас за все отомщу! Я дойду до конца!

Нет слов! Вы не думайте, что он шел абы куда. Аристотель был вынужден нарисовать ему карту, и она сохранилась. Сейчас я расскажу вам то, о чем мало кто знает. Было такое издание документов Академии Наук. Замечательное. Академическое. Оно практически прекратило свое существование. Я считала его лучшим во всей советской культуре. У меня есть много книг, которые они выпускали: и по Византии, и по Риму, и по Бальтасару Грасиану — испанскому иезуиту, и по доктору Фаустусу, и по королю Артуру. И во главе этого издательства стоял академик Ученко (?). Мы с ним дружили, к тому же его жена работала во ВГИКе. Так вот, ему не дали выпустить ни одной книги по переписке Македонского с Аристотелем. Там была очень сложная история и подлинность многих писем не была доказана.

Аристотель был достаточно занятным персонажем, дважды женат, единственный из всех философов, имевший детей и друзей. Очень интересный человек, отслеживал все и Александр, по привычке, отчитывался перед ним. И, когда он дошел до Памира, то тут же повернул обратно. Он был в ужасном состоянии и написал свое знаменитое письмо Аристотелю: «Нет края никакого, зачем вы обманули меня учитель?» Я рассказываю вам об этом только потому, что академик давал мне читать их переписку. И для Александра изменился мир, в котором Пифагор был прав, а Аристотель нет. Эти два великих человека по уму были равны, но Пифагор вычислил, что Земля имеет сферическую форму. Точно так же, как и то, что не все небесные тела имеют сферическую форму и держатся через особую возможность, которую он описал, и которую мы знаем под словом «гравитация». Пифагор считал, что все держится на музыке сфер. На ритмо-вибрациях особого поля.

И Македонский был вынужден вернуться обратно. Разбитый, усталый, зареванный, потому что он много плакал, не зная, что ему теперь делать. Он заигрался в евразийство. А ведь он был первым теоретиком этого понятия. Ойкумена. Европа и Азия диффузионны. Их не должно было быть среди Средиземноморья и азиатских стран. Они должны пронизать друг друга, но ни в коем случае Европа не должна была оккупировать Азию. Македонский говорил: «Завоевание есть только одно: кровью и кровью. Когда вы приходите, как солдаты, вы неизбежно проливаете кровь и эта кровь, которая будет смыта всегда теми, куда вы пришли. И тогда вступает другая кровь. Вы должны породнится с тем населением, куда вы пришли».

Он оставлял свои войска на завоеванных территориях. Те женились на местных женщинах и, таким образом, благодаря своей теории «Не оккупации, а ассимиляции» или, как гениально пишет Гумилев «симбиоза», создавал новые мировые культуры и новые мировые этносы. Таджики, к примеру, появились благодаря Македонскому.

Вот, Наполеон создал Империю, а что случилось с ней после его смерти? Хрусть и пополам. Но надо сказать, что французы не искали ни Ельцина, ни, кого-то другого, кто это сделал. Они просто знали, что Империя распадается. Так же распалась и Империя Александра. Она распалась на несколько областей, во главе которых стояли, поставленные им, сатрапы — его военачальники, ставшие в дальнейшем царями этих областей. Но главным центром античного эллинизма и средних веков, конечно же, оставалась Александрия.

Одно дело жизнь человека, другое — следствие этой жизни. Нам никогда не дано предугадать. И таких примеров масса. И, имейте ввиду, никакие ордена не смогут открыть форточки бессмертия. Сколько бы этих орденов не висело на вашей груди. Форточку бессмертия не открывает и иконостас. Бессмертие открывается другим ключом. А это так, мелкие земные радости.

Я тоже была молодая. Вы сейчас молоды и я, когда-то, была молодая. Вы ведь верите, что и я была молодая? (смех). И как все молодые люди у меня была своя компания. Правда, мы по-другому жили, нежели сейчас. Никто никуда не выезжал. И у меня был близкий друг, мы вели с ним семинары. Я по Египту, он по древнему русскому искусству. Он преподавал во МХАТе русскую литературу, был замечательным человеком, и студенты к нему очень хорошо относились. И, как-то они ему говорят: «У нас тут парень один поет, можно мы его приведет? Вы гитару любите?» Он сказал: «Приводите». И, как вы думаете, кого они привели? Высоцкого. Он тогда не был еще студентом-дипломником. И тут же ко мне прибежали: «Паола, быстро-быстро-быстро, собирайся и к нам. Вчера к Андрюшке такого парня привели! Он сегодня обязательно придет». Потом он у них поселился вместе с Люсей. Ну, кто тогда мог знать, кем станет для людей Высоцкий? Это что? Кто — то знал? Никто. Когда его Массальский хотел оставить во МХАТе, он предпочел играть зверей в детском театре. Показывал нам, как играет животных, и, как ему, наконец, досталась главная роль в «Аленьком цветочке» (смех), пока его карты не пихнули в другое место. Ну, кто-то мог это знать? Да, нет, конечно! Никогда! Хотя, все говорили: великий поэт, потому что так и так. Но в этой компании было очень много великих людей. Но мы назначаем одних, а жизнь, совсем других. Та же история была с Мирабом Константиновичем. Я говорила ему: «Вы не пишите текстов. Вы не имеете школу. Это неправильно. Философ должен иметь или тексты, или школу». Но он был грузин и не хотел писать. Я привела его во ВГИК, а затем на курсы. И только тогда за ним студенты стали записывать. И на свет появились его лекции и его слова. Это я вам рассказываю о маленьком и о большом.

«Скажи учитель, куда мне идти, чтобы восстановить космическую справедливость?» «Вот тебе карта. Иди и дойдешь до края Ойкумены». Нет никакого края. Какой человек! — настоящий язычник, полностью принятый христианством, со всеми своими прибамбасами. Католики почитают его, не знаю, как. Православие почитает. Средневековая литература пронизана этой личностью. Он никуда не ушел. У Наполеона на столе стояло две фигуры: Македонский и Цезарь. Бывает так. Это люди, которые перекраивают карту мира. Переводят часы времени. Этот человек, проживший очень-очень мало, истощавший себя аскезой, потому что он почти ничего не ел, создал целую Империю! А как он разговаривал с лошадью. Он знал язык лошадей. Он же с Буцефалом разговаривал. Вся трагедия его жизни произошла именно тогда, когда погиб Буцефал и Александр похоронил его, как Императора. А дальше конь уже был не тот. Не Буцефал. И это было очень болезненно для него. Он потерял не просто друга, он потерял семью.

Теперь, что я хочу вам сейчас рассказать. Я хочу рассказать о том, что греческое искусство, которое выплеснулось за пределы Эгейской лужи, совершенно потеряло свою чистоту и начало бормотать на местных диалектах, сообщая им некое высокое благородство. Эллинистические культуры очень интересны, они есть в Индии, в Азии, но это уже другое. Единственное, где произошло слияние античности с Египтом и усиление одного и другого — это Александрия. Немножечко подождите, капельку, когда я дойду до Цезаря и его египетского похода, мы поговорим об этом соединении античной фигуры речи. Римско-греческо-египетская — такой удивительный, бронзовый звон. Особый сплав. Они и столицу готовили прекрасную с дворцами и садами.

Александрия ведь ничем не напоминала ни Афины, ни все эти эгейские деревни. Это была Столица! Там жили снобы, богачи, с библиотеками, дворцами. Они увлекались изготовлением камей и их коллекционировали. Именно Александрия во 2 веке создала художественную порнографию. Настоящую, которая с тех пор почти не изменилась. Что еще можно придумать, что было придумано этими людьми с распущенными головами? Только камеи. И эти красавцы хранили у себя камеи и показывали друг другу. Смотрели «порнофильмы». Они почитали бога Асклепия и дочь его Гигиею. Она была покровительницей детей и педиатрии. Педиатрия тоже родилась в Александрии, вместе с порнографией. И детки там ходили в детский сад. А в храм богине Гигиее ставили скульптуры, которые стоят сейчас на детских площадках: «Дети с обручем» и еще «Ребенок с гусем».

Ребенок с гусем

Подросток с гусем

Богине Гигиея

Ничего не изменилось. Это какие-то миллионные копии с того, что стоит в храме богини. А почему дитя обнимает гуся? Потому что из гуся делали всякие лекарства и детские мази. Еще с перьями что-то делали. Просто поразительно.

Но, великая античная эстетика сложилась и сформировалась под влиянием идей Пифагора. Античное классическое искусство насквозь пифагорейское. И художники были настоящими пифагорейцами. Человек, который создал канон Грифон был последовательным пифагорейцем. Это все пифагорейские темы. Много ли мы знаем о Пифагоре, который жил на рубеже 6 и 5 века до н. э. Кто-то считает, что не знаем ничего, кто-то считает, что знаем многое. Кто-то, вообще, считает, что это мифологическая личность. Ничего подобного.

Пифагор был настоящим философом, с острова Самоса, очень много путешествовал и, как сообщают древние, а это очень важно, был приобщен к очень закрытым мистериям. Он был приобщен к египетским мистериям, связанных с образом бога Гермеса, а также к мистериям, связанных с Орфеем, которые назывались орфические мистерии. Между прочим, орфики — это очень серьезная идея и у Булгакова в «Мастере и Маргарите» есть один намек на то, что Воланд был связан с орфическими мистериями. Когда Иван Бездомный попросил у него папиросы, то на крышке его тяжелого золотого портсигара находились два треугольника, в центре одного из них сверкал сапфир, а в центре другого — бриллиант. Это знак орфического общества.

Пифагор был признанным Жрецом высшей категории во всех мистических ритуалах Запада и Востока. Прямые произведения Пифагора до нас не дошли, но дошли некоторые замечательные изложения, в которых имеются ссылки и цитаты Пифагора. И прежде всего это первая теоретическая работа по искусству, дошедшая до нас во фрагментах. Написана она была Поликлетом из Аргоса. Мало того, что он был скульптором, но и теоретиком по искусству. Его труды обильно цитируются таким великим теоретиком архитектуры, как Витрувием. Он неоднократно цитирует Поликлета из Аргоса и бесконечно ссылается на Пифагора.

А в чем там дело? А там дело в очень простом и сложном одновременно. Речь идет о математическом счислении Вселенной, о том, что она и есть математика, как гармония и гармония, как математика. Назван этот принцип «математическая гармония», где под математикой имелась ввиду стереометрическая геометрия, как Космос по Платону. Это фигуративная пластическая геометрия, связывающая между собой определенные материи. Согласно Пифагору, Космос есть одушевленная геометрия. Он первый вычислил, что наша и другие планеты являются круглыми, как шар и объяснил, почему. А самое главное, что планеты связывает ритм, акустический эффект и взаимно слышимость, поэтому такая вещь, как акустика и математика геометрии идут через интегрированную физику Пифагора, содержащая в себе взаимосвязь всех начал. Они разлетелись на очень тонкие части, но я уверена, что они придут к интеграции. Без этого нет философии и нет общей картины Вселенной. А у него была эта общая картина Вселенной. Какой ум надо было иметь, какое прозрение, напитанность абсолютно всем, чтобы просто представить себе одушевленную картину божественной Вселенной, что сотворили боги, как некую геометрию, наделив ее музыкой сфер. И поэтому, именно Пифагор сказал: «Гармония счисляема. Она счисляема по модели Вселенной и счисляема вот так». А как она счисляема, мы знаем по поликлетовскому ордерному счислению.

Поликлет из Аргоса и прочая компания была пифагорейцами, и искусство античности в основном было пифагорейское. Эти ребята были учеными людьми. Дома нет, семьи нет, сиди и учись. Твое дело сосредоточится и все. Я не могу передать, до какой степени великолепна пифагорейская идея динамического равновесия или динамической стати. Как единство двух противоположностей, как в здоровом человеке здоровый дух. Они не рассматривали мир как единицу, они рассматривали его как пульсирующую форму. Два плюс один равно трем — определенное Пифагором число, перешедшее к Платону. Равновесие треугольника идет еще от пирамид. Знаменитая теорема Пифагора. Динамическое равновесие — это всегда два плюс один, где каждая часть всегда самостоятельна. Один, один, один — говорил Пифагор. А любое сочетание гармонично. Два плюс один. Например, две несомые и одна несущая части. Колонна несомая, несущая часть два плюс один. Раз, два, плюс крыша — три. Каждая часть самостоятельна, но все вместе они создают порядок или ордер. Потому в искусстве должен существовать один признак, чтобы от него не отпало оставшееся и сохранило полноту художественной целостности. Что бы не отпало! Потому есть ли у Венеры руки или ноги — без разницы. Она есть абсолютная художественная целостность. Нет головы — не надо, еще лучше. Нет ног — переживем. Никому и на ум не придет, что она требует обратно свою голову. Почему Венеру Милосскую сделали без рук? У нас во ВГИКе была идея создать национальные мастерские. Вот набрали мы такую мастерскую, а там девочки-таджички сидят, актрисы. Тогда ВГИК очень распространял свою актерскую школу на весь мир. Эллинизм такой был. Уж, как я лекции читала, блеяла как коза, чтобы хоть что-то показать. Они сидят и хихикают (смех). Я их спрашиваю:

— Девочки, а чего вы хихикаете-то?

Они опять:

— Хи-хи. А можно мы спросим?

Я говорю:

— Разумеется, я для того здесь и нахожусь.

— А почему у них так сложилось, что голова отбита, а главное всегда на месте?

Я умерла. И сказала тогда начальству: «Мастерской не надо. Лучше танцев побольше. Им этот предмет не нужен». И меня послушались. Я привела главные аргументы. Дайте им танцы, речь, что угодно, но не мой предмет. Как вам нравится? Головы нет, а главное на месте. Ну, ничего нет у нее, а главное на месте. Вот этот принцип и называется пифагорейским. Вот вам закон понимания части, как целого.

Драпировки они делать не умели. Джоконда — это полная непристойность! Я ее видела, но это абсолютно не Джоконда. Это копия под пуленепробиваемым стеклом. Мы даже знаем, кто сделал эту копию. А далее идет парад японцев, которые ее снимают. А лучшее произведение Леонардо висит рядом, но мимо него проходят. А Венера та же? Уже и руки ей делали — я книги видела. Особенно немцы старались. И так их сгибали и эдак, а ничего не получается. Уникальный закон. Трактуйте части, как целое и целое, состоящее из разных частей.

А еще Пифагор занимался именами. Он был первый в мире, кто занимался наречением. Это, когда нарекается, что-либо. Наречение — это очень важно. Как назвать? Имя связано с главным — с душой. Метемпсихоз — это учение о душе. Этим занимался Пифагор, взявший очень многое из египетского представления о душе. Если вы или некий предмет предстает в этом мире, то чрезвычайно важно знать, как вас будут называть. Потому что готовое изделие уже с душой, вновь возрожденной, ждет свое имя. Но для этого надо быть очень проницательным. У меня во дворе, на Грановского, жил мальчик, которого все звали Огонек, а моего брата Павла звали Буби. Моя бабушка была не русская и придерживалась своих традиций. Буби — это дитя, до какого-то возраста. А потом мы узнали, что мальчика зовут Пламенный. Пламенный Петрович Буденный — он был племянником Буденного. Бедный ребенок.

Очень интересно, но Библия продолжает пифагорскую традицию. В миросотворении всякая тварь была сначала воображена, то есть сотворена, как идея, а потом наречена и стала. Сначала есть идея и только потом дается имя. Вы ее нарекаете, и она приобретает цвет и становится чем-то или кем-то. Что такое имя? Как говорит об этом сам Пифагор: «Имя — это порождение сущности, посредством букв и слов». Запомните: мир как канон, мир как гармония Вселенной, состоящая из музыки сфер Аполлона, точно так же, как все живое и есть имя, что есть по рождению сущности, посредством букв и слогов. Вот как наречешь, то и, будьте любезны.

И, наконец, последнее, что я вам скажу — это то, что для Пифагора очень важной была магия чисел. Ближе всего Пифагор в этом вопросе подходит к Багуа и это естественно, потому что Багуа — это дело тысячелетней давности, а Пифагор ровесник Будды. Он человек европейской магической мысли.

Продолжение следует, а сейчас у нас есть еще немного времени. Сегодня я рассказывала вам о многих вещах и буду счастлива, если все это в вас утрамбуется, как следует. Потому что я замечаю, что говорю одно, а понимают меня все по-разному, а я потом получаю такие перлы, что не знаю, в какой ночной горшок мне залезть и какой крышкой закрыться. И так всю жизнь.

А теперь я расскажу немного о фильме Рустама Хамдамова. Когда я пришла во ВГИК, то он, как и я, был очень молод (смех), что совпало, потому что сейчас я уже не молода, а он умудрился не просто меня обогнать, но и одряхлеть. Но тогда, дух, царивший там, был уникален. У меня была одна группа, во главе которой стоял кинорежиссер Рудольф Фрунтов. Он много чего снимал и был еще один парень — немец Клаус Гробовский. Красавец, юный фриц, любимец мамы, загорелый, белокурый. И Клаус, по мнению Фрунтова, должен был отвечать за весь фашизм. Над ним обычно нависал Фрунтов и говорил: «А что ты, Клаша, скажешь о немецких лагерях и немецком геноциде?» И тот хлопал своими большущими ресницами и на них нависала здоровенная слеза. А тот его подначивал: «Плачь, Клаша, плачь!» И тот рыдал. Серьезно. Сейчас он очень известный документалист. Рустам учился в этой же группе, был тоже красив и худощав. Его мама была законодательницей моды, и он был одет как никто, и всем объяснял, как надо одеваться. Был в этом вопросе строг и неумолим. Девочки сходили с ума. Они его обожали и трепетали. Он был для них богом. И остается таким до сих пор. Рустам сидел всегда на первой парте и, в отличие от других, помнит все мои лекции. Даже цитирует их. Мы стали друзьями. Он всегда сидел и чего-то рисовал. Как-то он подарил мне нотную папку, а в ней лежали листы, на которых тушью были нарисованы всякие тетеньки в туфельках, шарфиках, пальто. И он, сдвинув очки на нос, сказал мне: «Берегите и наблюдайте. Вот это будут носить тогда-то, а вот это тогда-то». У меня эта папка хранится до сих пор, и я отслеживаю. И хочу вам сказать, он не ошибся. Там были формы каблуков, сумочек, ткани, локонов. Все так и произошло. Он — гений. Этого никто не знает. Он — футуролог. Он видит вперед на много лет.

Сегодня вы увидите его дипломную работу, в которой он открыл Лену Соловей. Это была влюбленность. Она училась у Бабочкина. Весь фильм сделан руками. Этот фильм рукотворный, дизайнерский. Все сотворено руками самих ребят, которые учились в группе. У него были две или три сестры — они шляпки делали. Руководителем группы был Калашников. Однажды он пришел на лекцию и Фрунтов поднялся и сказал: «Мы вас очень просим покинуть эту аудиторию. Мы у вас учиться больше не хотим. И не хотим, чтобы вы были нашим руководителем. Больше к нам не приходите. А, если вы придете, то мы всем курсом покинем ВГИК и напишем письмо, почему мы так поступили». И он ушел. Больше о нем никто не слыхал и не видел. И Фрунтов предложил пригласить Чухрая. Они в ноги к Чухраю и тот сказал: «Хорошо». И между классом и мастером началась любовь. Так что Рустам закончил Чухрая. Когда Чухрай закончил преподавать, его позвали в Италию снимать Дубровского по Пушкину. И Чухрай говорит Рустаму: «Ну-ка, садись, рисуй костюмы к Дубровскому. Будем его снимать!» Конечно! А что Хамдамов? Ему только бумагу дай. И он стал рисовать. Взял Григорий Наумович — не помню, кто у него был продюсером — привез рисунки в Италию. Ему говорят: «Потрясающе! Это подлинники? Сделайте копии». Сфотографировали рисунки, вернули Рустаму, тот положил их в стол, а через некоторое время в Италии начался бум. Мода изменилась под влиянием костюмов Дубровского. Форма мужского пальто, мягкая шляпа, а что в женской моде началось — описать невозможно. А договора-то нет. А при чем здесь Хамдамов? Все о нем говорят, что он делает ретроспекцию. Он художник ретроспективный. И эта картина, что вы увидите — немое ретроспективное кино. Кажущаяся действительность. Такой второй нет. Любимов, Кончаловский все спектакли делают с ним. Он такую сделал «Антигону» с Любимовым, что надо приезжать и толковать его античность. Это человек с фантастическими мозгами. У него внутри гений. Он ни на кого не похож. Школы у него быть не может, потому что это будет подражание самому Хамдамову. Ну, а сам он — причудливое, обаятельное, добрейшее, гениальнейшее, бесподобное создание Природы. Художник, дизайнер, поэт, кинорежиссер. Но он не претендует на гениальность. Он может делать только так, а не иначе. Существует две формы существования художника и мира. Взять Тургенева — это мироописание. Он великий писатель, который описывает. Это мироописание. А есть режиссеры и писатели, которые мир не описывают. Джеймс Джойс и Марсель Пруст. Это все сон. Это ткется из другой магмы. Из той, из которой сочиняется. И в этом никто не повинен. Художник так устроен. Поэтому, когда поэты начинают описывать мир, они теряют поэзию. «Мы смело в бой пойдем, за власть советов!» и бла-бла-бла. И совсем другое: «Ты в синий плащ печали завернулась». Поэты ткут из поэтической магмы не мироописание, а свою судьбу. Это я так называю. Юнг, человек, на глазах которого родился кинематограф, сказал: «Вот то, что на экране — это сон». Кинематограф делает сон, он так устроен и так приспособлен. Феллини снимал сны. Есть ли мостки между сном и его описанием? Конечно есть. Любое мироописание есть сновидение. «Весна на Заречной улице» — уж насколько там идет мироописание, но все равно — это сон. Вот сняли «Дама с собачкой», как мироописание и чеховский сон стерся. Вы входите в этот мир, как он описывает, но есть сновиденческие вещи. Вот Рустам тот человек, которому постоянно снятся сны. Очень интересный его предпоследний фильм «Вокальные параллели», который он снимал очень долго. Но он необыкновенно интересный. Как жанр, он представляет собой концерт из знаменитых арий. И есть конферансье, но только в этом фильме конферансье — это Рената Литвинова, а арии исполняют казахские певицы. И введен определенный антураж. Что касается Ренаты, то это еще одна женщина, сделанная Рустамом. Буквально. Я помню Ренату. Она говорила иначе, нормальна. Но, в какой-то момент стала жертвой Хамдамова. Он лепил ее на моих глазах, как и Елену Соловей, но та не стала его порождением. Там другая генетика. Она из семьи врачей и более обывательский человек. Правда, пока она находилась под его влиянием, Лена была как утренняя заря, но в Ренату он вбил последний гвоздь. То она становится у него красавицей Третьего Рейха, то полоумной.

А в следующую пятницу, несмотря на то, что сказал Маэстро, мы его извлечем, и он покажет нам свой последний фильм «Бриллианты». Но мой любимый фильм «Нечаянные радости» о Вере Холодной. Это чисто мистический фильм. Мало того, в нем он открыл Виторгана, который там снимается. Он будет показывать его сам. А сейчас его первый фильм-диплом. (Аплодисменты).

Волкова: Настоящим основоположником античного театра, который лично, как автор, вставал перед хором и делал дифирамбы, вопрошая народ, а тот ему отвечал, являлся драматург и трагик Эсхил. Я не знаю, где личность Эсхила нагружалась тем, что он не делал, но ему это приписывается, и где он, что-то сделала сам. Я не берусь заниматься этим чернением, но должна вам сказать сразу, что во всем мире, во всей мировой театральной жизни, может быть, есть десять имен, равных этому человеку. А, может быть, и нет. Вы, что-нибудь знаете о нем?

Студенты: То, что он на многих состязаниях занимал первые места.

Волкова: Правильно. Он, конечно, был сверхгениален. Несмотря на то, что актеры и драматурги входили в состав союза неприкосновенных, он в 490 году до н. э. участвовал в битве при Марафоне. Он принимал участие в войне. Результатом чего и стала его пьеса «Персы».

Знаете, в следующий понедельник, 14-го числа, мне предстоит запись передачи в Третьяковской галерее о Рублеве. Я жутко боюсь. До тошноты. И боюсь не потому, что я чего-то не знаю, а потому что, когда речь идет о Рублеве, все мои слова будут рассматриваться через лупу. Есть такая установка: мы не знаем, какой личностью был Рублев. Аноним и точка. Так вот, мы о нем знаем очень много. То, что он работал во Владимире, мы знаем? Знаем. То, что это был русский ренессанс и был знаком с Юрием Звенигородским, знаем? Знаем. То, что мыл полы, знаем? Знаем. То, что работал с Феофаном Греком над Благовещенским монастырем, знаем? Знаем. Мы много чего знаем. Тогда, что мы не знаем? Что он ел утром или на обед? А оно нам надо? С датами знаем. Арсений Тарковский подбросил в топку кое-что. То же самое и с Эсхилом. Мы о Шекспире ничего не знаем, а про Эсхила знаем. Знаем, что он написал 90 пьес. Хотя до нас дошло 8 или 9. Мы знаем, что он был военным и в 490-ом году участвовал в битве при Марафоне. В 492-ом написал «Персы». Знаем, что он основал античный театр. И я позволю себе сейчас на этом остановиться. Эсхил был драматургом, актером, архитектором, декоратором и дизайнером. Это была фигура совершенно невероятная. Повторяю, если считать, что Софокл уже работал на этой сцене, но сама идея театра и его конструкция приписывается Эсхилу. Хотите знать, почему мы в это верим? Потому что сама конструкция пьес Эсхила соответствует архитектуре театра. Имейте в виду — это и есть самое главное. Это уникально, когда конструкция театра или его архитектура точно соответствуют тому, как выстроена драматургия. Потому что для античного театра — это единство стиля, о чем мы с вами и говорили. Что такое стиль? Это единство всех компонентов культуры. Тексты Эсхила, которые до нас дошли и драматургия театра представляют между собой некое единство. Конечно античная драматургия давным-давно отделилась от той среды, в которой она была осуществлена, но когда-то это было единое целое. Это драматургия театра и сам театр. Рассказать, что такое античный театр, это значит рассказать, что такое античная драматургия и наоборот. Поэтому я постараюсь вам это сейчас показать на той модели и той схеме.

Мы с вами уже говорили о том, что если от античности до нас что-то и дошло, то это были идеи. И идея театра в том числе. Театр имеет в основном следующие деления. Во-первых, если представить себе полный круг, то две трети этого круга, немножко меньше или немножко больше превращается в так называемый амфитеатр. Две трети от круга. И вот это Эсхил назвал театром. Эта тема принадлежит ему. Интересно очень. Театр это главное. В театре главное сам театр. А где театр здесь, скажите мне? Вот на этой картинке, где театр?

Схема театра

Студенты: делают предположения.

Волкова: Расскажите мне, где здесь театр? Покажите пальчиком.

Студенты: снова делают предположения.

Волкова: Ну, какие еще идеи? Где театр? Знаете, каким-то образом Эсхил и Бергман очень совпадали в своем определении театра. Бергман, спустя какие-то 2,5 года очень точно повторил, что «театр — это место для зрителей». И Антон Павлович Чехов тоже имел точно такую же точку зрения. Главное в театре — это зритель. Зритель и больше никто. Театр — это то место, где сидят люди. А когда есть два марша, как здесь, когда заканчивается первый и вы видите второй — это и есть амфитеатр. Что интересно, в отличие от греческого театра римская арена была замкнутой. Римский театр назывался амфитеатр или Колизей. В чем разница между вот этими сегментами и замкнутым пространством?

Римский Колизей

В замкнутом пространстве смотрят и на сцену, и друг на друга. Действие создает коллективную психическую эмоцию. Я на одном конце Колизея начинаю орать, а на другом подхватывают мой крик. И орут они тоже не из-за того, что происходит на сцене, а из-за меня. Это имеет очень большое значение. Римляне нагнетали социально-психическо-коллективное восприятие. Для греков же это было категорически недопустимо. Их амфитеатр был обращен в одну сторону, где мы видим помост. И каждый, кто сидел там не мог видеть другого зрителя, он видел лишь то, что помещалось перед ним.

Греческий амфитеатр

Знаете, я просто очень хочу, чтобы вы это запомнили. Это только на первый взгляд похоже, а по существу совершенно разные вещи. Между театром и стадионом в античном мире установилась категорическая разница.

Стадион для страстей: от пояса и ниже — бой гладиаторов, кровь христианских младенцев, орем все вместе, потом режем друг друга. Вот это называется стадион и его создали римляне. А греки создали театр. Стадион обращен к массовым эмоциям, а театр обращен к совсем другому. И каждый смотрит вот туда — на сцену. Более того, именно театром они называли и место самого действия. Это вообще место, где происходит действие. А на склоне театра мы видим такой полуовал. Эта часть называется «орхестра». На этом месте ставили «Герму Диониса» и, если внимательно посмотрите, то увидите, что между этим полуовалом орхестры и началом амфитеатра имеется несколько скамеек. Там сидели жрецы и там же помещался хор из 15–19 человек, и стоящий таким полукружьем, обращенный лицом к актерам. А это какое-то разрушенное здание в виде стены. Вот эта часть называлась «скене» — то, что мы сейчас зовем сценой. Что такое скене — это скит, палатка. В этом месте, во времена Эсхила, хранился реквизит, но очень быстро его оттуда унесли.

Сначала актеры выступали на плоской крыше скены, а потом на специальном помосте, который тоже стал называться скена. Вообще, позже, в палатках, стали размещаться гримерные. Там хранились декорации, реквизит, короче, там было все. Теперь мой рассказ будет развиваться сразу по нескольким направлениям. Когда появилась скена, а это произошло где-то в 60-х годах 5-го века до н. э., театры обрели значимость. Если раньше про город говорили, что в нем есть школа эфебов или школа для девочек, то теперь стали с гордостью говорить: «Это город, где есть театр».

После эсхиловских «Персов» театральная труппа обрела права художников, т. е. политическую неприкосновенность и абсолютность прав. То есть в Союз начали входить драматурги и актеры, которые имели свой конкурс. Но в отличие от скульпторов, где было только одно место, драматургия имела две премии.

Студент: А сколько человек участвовало в конкурсе?

Волкова: Сколько? Семь, девять. Как получится. Когда мы говорим Софокл, Еврипид, Эсхил, то мы говорим Гоголь, Островский, Чехов. Драматургов было много. Это были те, кого часто ставили. Мы очень плохо знаем этот предмет. А их было достаточно. И теперь мы подходим к главному моменту.

Труппы были гастролирующими. Каждая труппа имела гастроли. На Олимпиадах театр всегда выступал с новыми произведениями, поэтому на Олимпии было несколько театров и там всегда шли постановки. А самый главный театр был такой, что просто ахнете! В Афинах, в Македонии, в Эфесе. Какие были театры! Они охватывали собой всю Грецию. Существовало даже расписание гастролей.

Театры содержали те же люди, что содержали и искусство. Актеры и драматурги имели такие же обязательства, что и остальные члены Союза. От них требовалось только одно: чтобы они отдавали свои жизни театру. У труппы всегда был глава. Он не был драматургом и не был актером. Эсхил, был исключением из правил. Он и руководил, и писАл, и играл.

Во время Олимпиад или каких-то больших мероприятий, театр давал в течение двух неделей 5 или 6 трагедий. Но, между ними или постфактум показывали спектакли, которые назывались «сатурналии» или «театр миманса». Прежде, чем мы пойдем дальше, я хочу сказать, что они называли театр «театром драмы». В драму входили три театральных жанра: трагедия, комедия и сатурналия. Это все называлось «драма». Сатурналия была особым типом драматургического действия. Приглашали актеров-мимансов на Пир, к началу оргии те безобразничали, смущая публику непотребством своих действий. То же самое обязан был делать любой театр на гастролях. Или он привозил трагедию, комедию и сатурналию, или трагедию и сатурналию. Чистой трагедию никогда не давали, потому что человек должен не только трястись, но и отдохнуть, расслабиться, посмеяться. И создавался такой эмоциональный микс. Сатурнали тоже имели определенный сценарный текст. Он состоял из нескольких небольших сюжетов, связанных между собой, что-то типа театров Хазанова или Райкина. Они рассказывали анекдоты и легко, не переигрывая, касались членов правительства. Особенно они любили рассказывать анекдоты из их личной жизни, для чего одевали фаллическую декорацию и показывали своих членов правительства, а также других знаменитых людей в различного рода ситуациях. Критика, полагающаяся в демократическом обществе (смех). Этого народ ждал, затаив дыхание. А где газеты взять? «Эхо Москвы» отдыхает. Поэтому трагедия трагедией, но гламурные подробности биографий очень ценились. Еще они любили потрепать за бороду господина Зевса и рассказать про его похождения. Мы же знаем, какой он был ловелас. Так что, все эти расслабляющие моменты обязательно входили в театральное действие.

Где же они учились своему театральному искусству? Или это был сброд какой-то? Навряд ли. Я должна сказать, что сейчас начинаются очень интересные вещи. При каждом стационарном театре, как и при каждом стационарном месте, где существовала школа космополитов была своя театральная школа. И так же, как и сейчас, эти театральные школы имели разные направления. Например, классическая школа трагедии находилась в Афинах, а на юге, в Саламанках, была колоссальная школа сатурналий. Это очень интересно. В них преподавали знаменитые актеры, ушедшие со сцены. Когда у актера наступал определенный возраст, а, надо сказать, что театр состоял только из мужчин, вот эти актеры, которые переставали работать на сцене, уходили в школы, чтобы вырастить молодое поколение и учили их театральному мастерству. Таким образом, подытоживая эту часть, я хочу сказать, что Полисы придавали такому явлению, как театр, огромное значение.

А сейчас я скажу вам свое мнение, свое соображение, но только свое. Я не собираюсь выдавать его за что-то универсальное — оно просто мое и больше ничье. Я считаю, что в Греции, также, как и вообще в Европе, театр, а не изобразительное искусство, имел главенствующее значение. Мы немножко путаем понятия, так как до нас сложилась некая традиция восприятия античности, как искусства архитектуры. Так сложилась история наших отношений с античностью, а еще точнее с античной археологией, потому что она представляет собой артефакты, которые дорожают, дорожают и дорожают. И где, у кого? Далеко не лучших произведений и далеко не античности, а именно Венеры Милосской. Но она не античность и далеко не самое лучшее произведение, тем не менее, обладающая очень большими деньгами. А театру что осталось? Ничего. От художников остаются картины, а от театра немного дыма и немного пепла. Ну, еще пластинки. Слушала я недавно одну — голос изменен, хриплый, контекст отсутствует. Ты слышишь голос, но не видишь движения. И никакой телевизор не спасет. Потому что театр — это прежде всего пространство. Это отношение зрителя с пространством. Никакая запись не в состоянии передать этого пространственного момента. Театр, как и музыкальное исполнительство, исчезает. А деньгами и памятью становятся артефакты. И поэтому на первый план в истории выходит то, что, как говорится, «берешь в руки и примеряешь вещь». А при исторической жизни главным был театр. Он всегда был главным, потому что европейского зрителя, воспитанного на диалогичности и определенных задачах античности более всего интересует анализ человеческих взаимоотношений при жизни. Нас интересует только одно: кто мы есть? Познай самого себя. Что сидит внутри тебя. Ты кто: человек? Скажите мне, пожалуйста, вы себе никогда не удивлялись?

Студенты: Постоянно.

Волкова: Бывает?

Студенты: Конечно. Еще как!

Волкова: А вы поживите с мое (смех). Вот рты-то поразеваете. Порой смотришь в зеркало: Ты кто? Есть ответ? Нет ответа. Ну, иногда, что-нибудь почитаешь такое и нащупываешь. Ну, не с подушками и с сигаретой общаться! Поэтому театр и главный. Для истории, как прошедшего времени, важны артефакты, а для настоящего времени важно действие настоящего времени. Позволю себе пойти глубже, именно потому, что это связано с античным театром, который, как мы с вами выяснили, до сих пор остался. Он не остался тем, каким был, но он остался со своей задачей, обращенной к каждому человеку. Для них важно было то, что также, как и олимпийские стадионы, театр посещают все. Театр — это особое дело. А вы знаете, как они называли то, что происходило на сцене? «Действие на театре». Не «в театре», а «на театре». Они задавали зрителю вопросы и тот, копаясь в себе, отвечал. Театр — это Зеркало, что ставится перед людьми. Вспомним принца Гамлета. Что он делал со своими родителями? Вот стервец был! Помните? А они что? Они узнали себя мгновенно. Он им говорил, говорил и то, и это, а те не реагировали, а когда он пьеску свою сыграл, они живенько зашевелились. Быстро сообразили, что к чему. Театр — это самое главное.

Во-первых, театр очень давно потерял связь с архитектурой, поэтому большинство великих актеров и драматургов, таких как Брехт, Мейерхольд, Станиславский пытались архитектуру театра подвести в соответствии с драматургией. Как только появляется театральный реформатор или театральный мыслитель, первое, чем он занимается, это выходит на Эсхила и пытается найти для драматургии абсолютное пространство, которое эта драматургия и дает. Есть другая тенденция и эта тенденция театральная, что было чуждо античности, но очень близко к европейскому театру. Собственно, их только две. Стационарная установка, что была в театре «Глобус» у Шекспира. Хотя именно этот театр очень концептуальный, но для них, в этой их концепции мирового пространства, была стационарная установка. Я знаю очень много о руководителях театров и художниках. Я сама видела на разных выставках, где пытались создать такую установку, на которой можно сыграть все пьесы. Самые знаменитые установки в наше время — это установки Александра Тышлера и Мейерхольда. Для них эта стационарная установка на драму. А скажите, как вы думаете, сейчас в античном театре играют спектакли?

Студенты: Да!

Волкова: Конечно! Разумеется! Там проходят фестивали, концерты. А почему? Это что экзотично, и ты сразу чувствуешь себя древним греком?

Студенты: Много народу помещается. Подходит всем. Акустика хорошая.

Волкова: Подходит всем? Вы что юбку шьете?

Студенты: Ну, конечно, это и экзотично, и ты себя чувствуешь древним человеком.

Волкова: Ну, как вам это нравится?! Им лекции читаешь, а они не помнят ничего. Вот все в пустую. Как вы считаете, я стараюсь? А почему у вас все пустое. Я вам говорила об акустике?

Студенты: Мы же сказали сразу!

Волкова: Тогда приношу извинения. Неприятно быть виноватой.

Студенты: В этом классе нормальной акустики нет.

Волкова: У меня в жизни был совершенно потрясающий случай. Я первый раз пришла в киноцентр на Дружинниковской, после того, как он был торжественно сдан. Пришла к Климову в гости — он первый туда въехал со всем балаганом и сидел улыбающийся, в окружении портретов Эйзенштейна. Они были повсюду. Все в порядке (смех). Говорю: «Здравствуйте». И понимаю, что не слышу голоса. Он не резонирует. Это было уникальное пространство. Там не было слышно ничего, в пределах 7-ми метровой комнаты. Абсолютная аннигиляция звука, о чем очень трагически писал Мандельштам:

«Живем — под собою ничего,

Странное нашей речи на десять шагов не слышно».

Вот и все. Отсутствие акустического эффекта — это есть отсутствие адекватного отклика. Это есть идеальные условия для «НЕ ДИАЛОГА»! Это его полное разрушение. А в искусстве главное акустика. Это самое главное. И запомните, театр — это акустика. «На всякий звук свой отзвук в воздухе пустом родишь ты вдруг». Это эффект эхолотики.

Эти мерзавцы, как они называются — древние греки, которые не пили хорошее вино, плохо ели, без тоски не вспомнить, пели так же, как и пили, но строили так! что сейчас, когда приезжают тонны туристов, то что они делают, попадая в амфитеатр? Начинают шуршать бумажкой. «Папа, ты меня слышишь?» «Слышу». И тот стоит в оркестре и шуршит бумажкой. А наш турист? Не выругаться в оркестре — это просто преступление. И вот пошли сплошные согласные, звонкие, глухие. В каждой точке слышно великолепно. Так что, вот так. А для чего нужна была акустика? Эффект акустики — это объединяющий эффект слышимости.

Этот театр выстроен, как рупор.

Театр

Маска

Маска

Маска

Маска

У актеров на масках были надеты маленькие рупорочки, рассчитанные на эффект абсолютной слышимости.

А акустический эффект слышимости — это не порядок уха, это порядок сознания. Это не порядок услышать, как шуршат бумажкой или такие знакомые, милые слова, а это порядок понимания. Вы должны проникнуться тем, что вы слышите и этот амфитеатр вас всех объединяет лицом к скене для того, чтобы вы соединились с этими текстами и слышали их, то есть поняли. Вошли бы с ними в диалогический контакт. Видите, как все интересно замыкается.

Студент 1: Так, кто же создал идеальную форму театра?

Студент 2: Эсхил. Паола Дмитриевна уже говорила.

Волкова: Есть две теории. Одна такая. Я о ней читала в книге «От мифа к роману» Ольги Михайловны Фрейденберг, кузины Пастернака. Она пишет просто, что во время дионисийских мистерий было замечено, что место на холме наиболее удобное для помещения и слышимости. Она писала, что есть такая версия. Я же придерживаюсь другой точки зрения. Я не верю, вернее, я не вижу эволюционных перемычек. Все идет прекрасно. Путь от обезьяны к человеку, но без двух последних точек. Ну, нет их. Покажите, где она, эта вещь. Почему-то так получается и с театром тоже. Да, существуют какие-то «эврики» и в институтах Древней Греции они играют огромную роль. Как, например, с теоремой Пифагора или законом Архимеда. Или те же античные максимы. Ну, откуда они взялись? Отсюда. Говорят, что эта тема Эсхила.

А вы мне скажите, откуда сейчас на Ближнем Востоке такое творится? Не скАжите, потому что не знаете. И не видите. И никто не видит и не знает, никто результата не получает. Поэтому книжка, которая написана человеком со скромной русской фамилией Рабинович (смех), гласит: «Существует такое явление, как история изобретений». Вот эти изобретения люди себе и изобретают. Сегодня одно колесо, завтра другое. И на следующий день первое колесо будет называться историей техники. Или велосипед. Был такой, потом сякой, а теперь он другой и стало все это называться историей изобретения велосипеда. И мы можем ее проследить.

Существует такая вещь, как законы, не имеющие срока давности. Я называю их откровения. Они очень часто даются и тем, кто не очень заслуживает такой награды от Господа. Есть такое выражение: «Бог бросил кость и на него пала». Вот надо было и стало.

Студент: А в самом театре было еще что-то, кроме рупортов?

Волкова: Так называемые пустые кувшины. Резонаторы.

Студент: Самое удивительное, когда реставрировали Александрийский театр, еще в советское время, то в партере обнаружили огромное количество пустых бутылок. Их убрали. И оказалось, что театр…

Волкова: Правильно! Это называется резонаторы. Это очень древняя наука. Но в Армении всюду они стоят. Вон, Сергей Параджанов показывает в своем фильме «Цвет граната». А готические соборы? Когда мы дойдем до них, вы увидите, что они делают там со своими резонаторами. Идем дальше. Скажите мне, Пир дело добровольное?

Студенты: Нет!

Волкова: Полезное?

Студенты Да! (смех)

Волкова: Школы эфебов дело добровольное?

Студенты: Нет!

Волкова: Полезное?

Студенты Да! (смех)

Волкова: Олимпиада дело добровольное и полезное?

Студенты: Очень!

Волкова: Оно может быть даже и не полезное, а бесполезное. А где бы была Древняя Греция? Тоже самое и театр. Он был дело не добровольное, но чрезвычайно важное. И если вы зададите мне вопрос, я скажу: «Думайте сами». Ответ дадите вы, а не я, потому что я — человек старый, принадлежу к консерваторам, головы у нас уже не те, а вот у вас-то молодых головы открытые. Так кому это было нужно?

Студенты: Метафизике. Европейской цивилизации.

Волкова: Метафизика, это да. Это относится к совершенно особенной области. Я считаю, что античная Греция относится к области единственной и уникальной. В том числе и театр.

Уже во времена Эсхила, и это очень хорошо известно, были театральные костюмы. Они были 3-х или 4-х видов. Самый красивый и пышный — костюм царя. Потом были костюмы для главных лиц, для ролей второго плана и хора. Мы с вами должны обязательно поговорить о роли хора и его значении. Главные действующие лица, лица менее главные и хор. Из всего этого вырастает опера и европейская драматургия. Потому что, по своей природе, опера диалогична, хотя, казалось бы, они поют. Но это диалоги. И обязательно существует внутренняя спрятанная конструкция театра — система союза хора и оперных певцов. Отдельно исполняется опера хора. А какую роль, скажем, играет хор у Верди? Если проанализировать, какую роль играет хор у Верди и античный хор, то это не только некое коллективное начало, но это сложный, по своему смысловому напряжению, коллектив.

Наконец, я хочу сказать, что первые театральные маски сделал Эсхил. Он специально сделал их скульптурными. В истории античного греческого и римского театров существует два типа грима: грим как маска и грим как краска, нанесенная на лицо. Это было в античном театре, но в основном это относится к римскому театру. В римском театре обязательно пользовались маской. У Плавта — гениальнейшего драматурга всех времен и народов, были маски, но он очень любил гримировать лица и это зависело от ситуации. Иногда в своих пьесах он комбинировал. Появляются гримы у Еврипида и Аристофана. Аристофан почти был без масок, в гриме. А у Эсхила театр масок. Актеры надевали катоны — такие сандалии на большой платформе и выходили на скену. Это выражение «на катонах» имеет иносказательное значение и всегда свидетельствует о приподнятости и торжественности. Театр Эсхила отличался от остальной античной драматургии своей монументальной неподвижностью. Такой торжественностью! Своей неподвижностью он совпадает с застывшими характерами. От античной архаики там нет движущегося характера. Очень интересно, что и для Софокла, и для Еврипида необыкновенно важен был момент открытия истины. Ведь все драматурги писали по уже известным сценариям. Они, приходя в театр, не спрашивали: «А чем кончится?» Все знали, чем кончится, что конечно не важно (смех).

Почему основой для всей античной драматургии, за очень редким исключением, был опять-таки Гомер? Потому что была мифология и, если, какой-то тип убил своего отца и переспал с матушкой, мы можем сказать: «Вот он, нехороший человек!», а если речь идет о царе Эдипе — это же совсем другая конструкция. Это мифологическая конструкция и относится к каждому. Потому что миф — это архетипическое клише, которое находится на дне нашего сознания и это было доказано в 20-м веке психиатром Юнгом, от Штендера до Бехтеревой. Да, мы рождаемся с листом бумаги. Иногда. Тогда, если нам объяснят в школе, что такое царь Эдип, мы все равно не запомним. Никогда. То есть повторить это мы можем, но о чем будет идти речь — нет. Это должно быть в тебе. Это должно пробудиться.

Хочу на этом месте, поскольку у нас осталось одно занятие по античности, сказать пару слов о великой педагогической деятельности Сократа, который был первым великим профессором-педагогом. Он изложил всю свою педагогическую теорию в «Федоре» и одним из положений этой системы является то, что научить вообще нельзя. И научиться тоже. Сократ сказал свою знаменитую фразу: «Мальчика можно теореме научить, если эта теорема есть в мальчике. Надо делать с ним что-то другое». Поэтому, если в вас заложен миф, вы можете его реализовать, Ну, а если нет, то вы никогда не поймете, о чем идет речь. Греки знали, о чем идет речь. Абсолютно точно. Таково было их коллективное сознание. Речь была о другом. О некоем раскрытии обстоятельств и положений, потому что никто из античных трагиков, следуя мифологической фабуле, никогда не воспроизводил ее одинаково.

Эсхил, как и Софокл был богатым человеком, аристократом, он содержал театр на свои деньги. Что вы хихикаете? Что я сказала такого смешного?

Софокл

Эсхил

Студенты: Кто-то так вздохнул тяжело на словах «содержал театр».

Волкова: Театр был самым главным, потому что он апеллировал ко всем людям, к их понятиям, к их анализу. А уж Эсхил, тот был гиперпатриот, он же воевал в Греко-персидской войне. Так что вы хотите? И Софокл тоже. Они оба были очень большими патриотами. Разумеется, это воспитание нации. И театр — это воспитание, в том числе и патриотическое.

Студенты: А вход в театр был платным?

Волкова: Платили только определенные сословия. Для остальных вход был бесплатным. Театр был делом меценатским. Он содержался на налоги. На 80 процентов театр был бесплатным, потому что это было делом государственной важности. Так. Значит, что я хочу вам сказать, так как мы читаем с вами без перерыва, то я почитаю вам немного из Эсхила, как драматурга и на этом мы сегодня закончим.

Что интересно, я села на ветку и пою до двух часов дня, а когда я читаю во вторник, то до шести петь не могу. Потому что прожит день, и ты за этот день себя уже как-то израсходовал. И вам до шести слушать тяжело. А мне важно, чтобы то, что я вам сообщила, вы запоминали, иначе, чтобы все это знать и понять надо 100 книг прочитать, а я даю вам обобщенно. Так. Я хочу остановиться, с моей точки зрения, на очень важной пьесе — чрезвычайно интересной, которая называется «Прометей прикованный». Я ее видела в необыкновенном театре, который назывался «Театром мимики и жестов для глухонемых», и который, когда-то, держал режиссер Знамеровский. Он не отступал от текста Эсхила нисколько, и актеры стояли на одном месте и говорили свои тексты. Тут же стояли переводчики, которые были одеты необыкновенно интересно. Например, один говорит несколько слов, потом поднимает руку, а на ней красная перчатка, потом еще говорит, поднимает другую руку, а на ней белая перчатка. И у каждого переводчика перчатки разных цветов. И когда они переводили очень быстро на глухонемой язык, то своим балетом рук давали информацию не только жестами, но и цветом. Этот цветной язык был переводом Казимира Малевича. Сферический супрематизм! Это был настолько гениальный спектакль, что на него валила вся Москва и люди смотрели по нескольку раз. Это было удивительно. И что важно. Помните я говорила, что в античной живописи вазопись была чернофигурная, белофигурная и краснофигурая? Вот Эсхил, скорее всего, принадлежит к чернофигурной, мекенской школе. Он такой монументальный, неподвижный, мощный и там присутствовал язык этого цвета. Так что цветовая волна тоже шла на зрителя.

Как правило, античные пьесы имеют определенную конструкцию. Они имеют пролог. Граница действия — это хор, причем разделенный на две части. Одна часть хора помещается у кромки, а другая на приступочке. Когда хор только вступает, он всегда вступает снизу. Это называет «пород». Не «пародия», а «пород». Та часть хора, что стоит на приступочке называется «стасим». Пород и стасим. И между ними происходит действие, которое называется «эпизодий», то есть, проще говоря, трагедия, выстроенная очень конструктивно, как архитектурный или скульптурный канон, олимпийские соревнования или Пир, имеющая внутри себя пород и стасим. То есть, это все разбито на эпизоды между разговорами.

Итак, главные действующие лица: Прометей, Власть и Сила.

Пролог. Выходит Власть и говорит:

Вот мы пришли в далекий край земли,В безлюдную пустыню диких скифов,Твоя теперь обязанность, Гефест, приказ отца исполнить,И к горным кручам вот этого злодея приковать,Нерасторжимых уст железной цепью,Цветок твой яркий, творческий огонь,Украв, он смертным в дар принес,И должен за этот грех наказан быть богами,Чтоб научился Зевса власть любить, свое оставив человеколюбье…

И это в 6-ом веке до н. э.! У Эсхила есть вот эта архаическая, свойственная монументализму и локальным цветам прямота и чистота выражения.

Власть говорит:

Ты, Прометей, должен быть прикованный в горах, потому что ты украл творческий огонь. И неси наказание.

Власть сказала очень важную вещь, на все времена: те, кто одарен небесным творческим огнем не ждите приятного существования.

Далее речь идет об окружении героя. Это изрекает Власть:

Украв, он смертным в дар принес и должен за это грех наказан быть богами.

А рядом стоит Гефест, бог-кузнец, который является родным братом Прометея. И его торопят, чтобы он быстрее приковал брата к скале. И Гефест говорит:

О, Власть и Сила, воля Зевса вами исполнена,Вам дела больше нет, но как решусь я бога мне родного,К скале, открытой бурям, приковать, и все ж решиться мне необходимо,Приказом отчим страшно пренебречь, Фемиды мудрой, сын высокоумный,Не по твоей, не по своей я воле, несокрушимой медью прикую тебяК нагому дикому утесу, где голоса людского никогда ты не услышишь.Солнцем опален, ты почернеешь весь,Тебе на радость закроет ночь мерцающею ризою сиянье дняИ вновь рассеет солнце, росу заря,Но бремя тяжких бедствий тебя все также будет иссушать….

Вот, как начинается разговор: «Как, брат, мне тебя жаль!» Как же я, брата-то родного, прикую к скале, чтобы его иссушали ветры и голоса никакого он больше не услышит. За что? Как мне больно! Как мне не хочется делать! Но должен! А должен почему? А потому, что Власть. Он так и говорит: «Не по твоей, не по своей я воле». Зевс велел, а он начальник больше, чем я. Ему не хочется.

И, представляете, сидит народ, слушает, а ему это все впрямую говорится. Это что? Эсхил выдумал? Нет. Это огромное количество легенд, которые входят в цикл, под названием «Гигантомахия — битва богов и героев». И к людям обращены очень серьезные слова. Как вы считаете, этот нехитрый текст имеет какое-то значение? Ничего не имеет. А что, на нем ни пылинки, ни соринки? Даже комментировать не надо. Ни одного слова заменять не нужно. Зевс не Зевс, Гефест не Гефест. Даже не надо ничего подставлять под эти слова. Пусть так и будет.

Висит Прометей на этой скале, а мимо нее «случайно» проходят разные герои, в том числе и Геракл, который хочет его освободить. Проходит Гермес, которого посылает папаша проведать обстановку. Так что не знаю, какой вам кусок читать. Один другого лучше. Вот, интересный. Гефест плачет, но приковывает и причитает:

Ах, я такой сякой, ах, ты такой сякой.

А Гермес — он вестник, такой хитрый дипломат. Он пришел с дипломатической миссией и у них с Прометеем состоялся совершенно бесподобный разговор. Просто сказочный. Гермес говорит:

Решись, решись, безумец, стать разумным страданиями наученный своими!

И Прометей отвечает:

«Напрасно докучаешь разговором, я как волна морская глух к тебе,Не думай, что из страха перед Зевсом я стану бабой,Буду умолять, как женщина, заламывая руки, чтоб тот, кого я ненавижуСнял с меня оковы. Не бывать тому!»А Гермес и говорит:«Я, кажется, напрасно говорил, такое сердце просьбами не тронуть,Как юный конь, грызущий удила, уперся он и борется с вожжами.Но слабы ухищрения твои, упрямство у того, кто не разумен,Скажу тебе бессильно совершенно, коль слов моих ты слушаться не будешь,Смотри, как буря бед тебя настигнет неизбежно.Во-первых, отец небесный, извергнув гром огнем утес твой островерхний раздробит,Из каменных объятиях скалы твое сухое тело.И года пройдут, пока ты выйдешь вновь на белый день,А Зевса пес крылатый — орел его кровавый,Будет жадно терзать лохмотья тела твоего.Незваный гость на пире ежедневном»

Вы представляете себе, какие слова он говорит? Тут просто все. Вот вся история, какая только есть, какая только существует и существовала с того момента и до сих пор. Мы только с вами можем подставлять имена. Правда? Так вся пьеса. Там есть совершенно удивительные вещи, это реальная попытка только одного человека и его судьбы — Геракла, который должен был принести золотые яблоки из сада, и как он согласился держать небесный свод. Принесли эти яблоки, а подвиг оказался бесполезным и бессмысленным. Вот, как вы считаете, они создавали такие пьески для какой-то очевидной модели предлагаемого поведения и осознания себя в этой роли? Самое интересное, что вся дальнейшая история — это модель не только воспроизводить. Вы сами возьмите и поставьте себя туда, в эту матрицу.

Люди, которые переводили эти тексты, а это очень старые переводчики, которые давно жили, типа Лозинского — настоящие герои. Вот этот том, который у меня в руках, переведен с древнегреческого. Я дорожу именно этой книгой, потому что это переводы Шервинского, из той плеяды переводчиков, которые знали, что они делают. Когда мой учитель умер и в Союзе Писателей отмечали 25-ти летие со дня его смерти, то один человек, а он был переводчиком Петрарки и Данке, встал и сказал: «Да-а, переводил-то с вульгарис-профундис. Выучил специально!». Вот такие раньше были переводчики.

Прометей не уязвим для слов Гермеса, он остается верен себе. И Гермес верен себе. А какой замечательны хор океанид его жалеет. Как они над ним причитают, как они своего папашу Океана зовут, чтобы тот пришел помочь. Это такие душки! Они все время его подбадривают, подкармливают.

Монолог Прометея:

Никто, конечно, коль не хочет хвастать,А кратко говоря — узнай, что все искусство у людей от Прометея.

И хор ему отвечает:

Нет, помогать смертным, чересчур.Себя в таком не оставляй несчастьеНо верим, от оков освободясь, ты будешь вновь могуществен, как Зевс.

Прометей:

О нет, еще верховная судьба подобного исхода не решила,Но удрученный тысячами мук избегну я оков, и все же слабый,Всегда искусство, чем необходимость.

И хор:

А кто ее кормилом управляет? Тримория, Ермилья, что помнят всеА разве Зевс слабее, чем они. Ему своей не избежать судьбы.

Пророчество гибели Зевса. Хор линию нежности и помощи дает.

Что касается Софокла, то он драматургом был совершенно другого склада. Европейская драматургия есть, как бы от античности, от Эсхила и Софокла. Существует два типа драматургов. Вот Мольер принадлежит к эсхиловскому типу драматургов, он — фигура монументальная, его герои не изменяются, они только проступают наружу. Они появляются перед вами и остаются такими как есть, от начала и до конца. Они проступают и не меняются. Как в анекдоте про мальчика: В одной семье мальчик не говорил 7 лет и вдруг, однажды, он сказал:

— Бифштекс пересолен.

Ему говорят:

— Слушай, ты говорить можешь? А чего молчал?

И мальчик отвечает:

— Потому что все было в порядке (смех).

Вот гениально! Это драматургия Мольера: молчать, пока все в порядке. Пьеса начинается в тот момент, когда бифштекс оказывается пересоленным. И вообще, классическая драматургия всегда начинается именно с того момента, когда пересолят бифштекс. Но есть драматургия и другая. К ней относится Софокл. Это абсолютно другое драматургическое направление. Он создает другой прецедент драматической мысли и обращения к зрителю. Человек появляется один, а уходит со сцены другим, потому что обстоятельства складываются так. И он идет в глубину своего самопознания. Это первый в мире экзистенциализм. Античный. Он существует и в философии, и в драматургии. В искусстве и архитектуре такого нет. Там есть слово. Особенно в архитектуре — она не может говорить «нет», она утвердительна всегда, что бы не утверждал сам архитектор. Были попытки создать архитектуру. Были романтики, которые специально делали руины под луной. Например, Баженов. Но, это эпизоды. Очень интересные, но все-таки архитектура — это классицизм. Она строит пространственный ансамбль. Античная скульптура тоже говорит: «да». Она показывает человека не таким, какой он есть, а таким, какой он должен быть подобно героям и богам. И только драматургия имеет сомнения, и только она глядит в душу двумя глазами, а не одним и создает великий прецедент экзистенциализма. На этом сегодня мы закончим, потому что работали без перерыва и все устали — особенно я. Но то, о чем мы говорили, очень важно, и мы снова поговорим об этом в пятницу. (Аплодисменты).

Волкова: Это что за падение нравов? (смех) Куда все делись? Смотрите, что делается! Ну, рассказывайте, почему падает авторитет фирмы.

Студенты: Сейчас фестиваль студенческих документальных фильмов «Святая Анна», там многие из наших выставляют работы.

Волкова: Значит ушли на фронт. Как поется в одной песне «А я ничуть об этом не жалею». Я хочу сказать, что совершенно больна и совсем не хотела сегодня идти на лекцию. Но я такой «высокоорганизованный китаец», что всегда прихожу. Здесь специально сидит Ирина Валерьевна, чтобы через какое-то время отвести меня отдыхать. Я сегодня пол Паолы. Понимаете? Я никуда сегодня не гожусь. Поэтому, если вы сегодня ничего не поймете, то так и скажите: «Вы, Паола Дмитриевна, чего-то бормотали по своему скудоумию, но мы так ничего и не поняли». Я и перечитаю. Бывают же такие нулевые состояния. Сосуды.

Студент: Бэй Хуэ надо помассировать и все пройдет (смех) Могу показать.

Волкова: (смеется) Как высокоорганизованному китайцу мне это вряд ли поможет… Что я хочу сказать. Я хочу закончить наш с вами прошлый разговор, который, если вы помните, заключался в том, что мы обсуждали пифагорейскую систему, сократовскую майевтику. Я просто хочу подвести итог нашим разговорам и еще прочитать вам цитату из диалогов Платона, как формулу, выведенную самим Сократом по задаче майевтики. Это очень важно.

Сократ неоднократно говорил о том, что мать его была повитухой — принимала детей. Он очень этим гордился и говорил, что он — сын своей матери и своей деятельностью похож на нее. Как задача повитухи состоит в том, чтобы вывести на свет находящееся во чреве дитя, так и задача мудреца состоит в том, чтобы вывести на свет все скрытое в глубине души и помочь ей вовремя появиться через родовые муки. Учение о душе, как представление о некой идее, была свойственна уже Пифагору, и если есть какая-то мысль, которая при всем своем многообразии и противоречии проходит через всю античную философию, то это мысль о идее души. Это и есть учение о душе и о том, что мы рождаемся не пустыми. Мы рождаемся с врожденными идеями. Если для Сократа вопрос нашего содержания был вопросом души, которой надо помочь родиться, то в учении о душе Платона — это представление о том, что идеи просты вообще. Все идеи просты. Суть в этом. Переусложненные идеи нежизнеспособны.

Если мы, с этой точки зрения, будем вспоминать все, о чем мы с вами говорили, то обязательно отметим, что идея античного ордера исключительно проста. Идея представления о пластической красоте бесконечна проста. И Микеланджело потом скажет: «Скульптура — это удаление всего лишнего». Это стремление ко всему максимально простому. К тому лаконичному состоянию, что несет в себе всю полноту идеи. Только так делается любое искусство. Сергей Эйзенштейн пришел как-то к Президенту Академии художеств Игорю Грабарю и сказал, что пора бы при Академии создать сектор кино. Грабарь не стал вдаваться в подробности, так как был человеком другой эпохи и ко всему этому чужд, как и я к нанотехнологиям, но Сергей Михайлович был авторитетом, и Грабарь сказал: «Дайте честное слово, что кино — это искусство». Подумайте, какие были времена. (смех) И Эйзенштейн дал ему честное слово, которого было достаточно для того, чтобы при Академии искусства кино было признано искусством и образован сектор кино.

Почему я говорю об этом. По двум причинам, если хотите знать. То, что связано с бессмертием греческого искусства, с тем что оно комментирует вот уже на протяжении 2,5 тысяч лет и будет комментировать, пока существует европейский античный мир — это учение о душе, как врожденной идее, постоянно обсуждаемой античной философией. Оно находит себя в идеях и сочинениях Пифагора, стОиков, софистов, философии Платона и Аристотеля, как бы они не были между собой различны. Но есть, кое-что еще, что безусловно их объединяет. Идея и есть душа. И душа есть идея.

Обязательно должна быть идея. Она просто должна быть. Не ее упрощенная форма — она должна быть ясна. А уж как вы ее воплотите — это другой вопрос. Но изначально, в глубине всего, лежат идеи.

Я начала с того, что от греков до нас дошли идеи. Идеи театра, идеи художника и материал, идеи Пигмалеона, идеи бесконечно и вечно живущей души искусства, идеи ордера, идеи философии. И, где-то в них надо искать главное, потому что у них очень много разных аспектов. Но главное, конечно, это тема идеи и она всегда представляет собой нечто одушевленно-одухотворенное. Идея — это не мертвая вещь — это матрица Дао. Идея — это суть сути. Идея и есть суть.

Поскольку Космос состоит из идей, то он выпадает во временное бытие, как идеи в облачении плоти. Я стараюсь выражаться как можно проще. Среди всего огромного количества идей нам нужно попытаться нащупать главное. В мировой христианской культуре, теологии и искусстве признаны две канонизированные фигуры — это Македонский и, конечно, Платон, так как неоплатонизм проходит через всю культуру средних веков, будь то православие, католицизм или наше новое время. И только поэтому «Вся мировая философия есть лишь комментарий к Платону». Это слова Мираба Мамардашвили.

Я хочу выделить только несколько основных точек. Первая — это тема души. Она сквозная и является сутью сути. Душа — это очень интересно, и она тесно связана с учением об идеях. Самые большие диспуты разворачивались всегда на эту тему. Древние обожали говорить о софийности души — софийности или мудрости, одним словом о том, что в средние века стало называться теологией или софистикой, и то, что было для Сократа очень важно. И, разумеется, бесконечные разговоры на тему о том, что такое любовь, потому что с душой и с бесконечными вариантами обсуждения того, что она представляет из себя, рождалось знание определяющее, по мнению древних, отличие человека от мира тварного. Человек рождается с врожденными идеями и в отличие от остальных тварей, в числе этих идей, наиглавнейшей является любовь. Любовь называлась ими по-разному. Я говорю вам об этом лишь оттого, чтобы вы знали, что никакая идея, будь она творческая или жизненная, не может быть связана с душой и не может существовать вне любви. У них даже была такая идея Эроса. Я много читала об этом. В частности у моего любимого Мирче Элиаде. Это такой венгр, эмигрант, который жил и умер во Франции. У него есть гениальная книга «Космос и история», а также масса других, связанных с идеями Платона и с темой того, кто есть Эрос. Мирче очень интересно рассуждает о том, что Эрос, родившийся еще до богов, предстает как первичное явление! И вне этой первичности не существует ничего — ни духа, ни материи — это центральное, ключевое явление. Это атом мира. Идею любви и Эроса, как стремление к абсолютной красоте и совершенству, развивают все философы.

Идеи любви стремятся к абсолютной красоте. Я говорю вам о цементе, который является связующим звеном всего того, о чем мы говорили и еще будем говорить. Художники, выделенные в особую группу, были бесподобными философами и по мнению Платона в его учении об Эросе, которое бесконечно сложное, подтверждает, что эротика восходит к красоте и что любовь есть высшая идея среди всех идей души. Кроме этого, настоящая любовь бывает только в идее, ибо вне ее настоящей любви не бывает, поскольку душа есть идея и человек, рождаясь с врожденными идеями, имеет задачу раскрыть эту самую идею в себе. То, что человек любит в другом человеке и есть душа, все остальное — заблуждение и наваждение любви, потому что только идея в духовной любви и есть любовь подлинная. И, далее он пишет так: «Есть вечно тождественное бытие и это вечно тождественное бытие — есть идея, среди которых первая любовь. И вне любви нет ничего». Что же касается того, что есть тело, то оно есть, как момент временный и очень часто является моментом заблуждения. Он говорил, что любовь к телу есть лишь только мнение — он употреблял именно это слово. Только мнение. А мнение гибнет и никогда не существует. Это все есть в его диалогах, которые называются «Тимей». Мнение временно, как мода и погибает. И тот момент, когда оно гибнет, пропадает та часть чувств, что называется любовью, и которая есть ни что иное, как увлечение телесными формами. Так что мнение — это вещь временная, очень хрупкая и повторюсь — гибнет, подобно моде. Мнение никогда не существует на самом деле, оно существует только как идея.

Уж поверьте товарищу Платону. Неужели не понятна такая понятная вещь? А ведь это сказал человек, который жил за 2,5 тысячи лет до н. э, как минимум, и который сказал: «Господа, любовь — есть идея души и она вечна».

А почему для Данте нужна была Беатриче? А почему Боттичелли нужна была Симонетта Веспуччи? А прекрасная дама рыцарям-тамплиерам? А почему Александр Блок никогда не прикоснулся к тетеньке, которая хотела рожать только детей и больше ничего? Он назначил ее Прекрасной Дамой, неизменной любовью своей души, идеей, а этой идее хотелось только рожать. А он говорил: «Нет, наша с тобой любовь в вечность собралась. Поэтому давай без глупостей, в которых есть мнение и мнимости». Все так и случилось. Бедная Любовь Дмитриевна. Как ее жалко. Ну за что такое «счастье» здоровой, краснощекой тетеньке. Детей хотела. Ну, не повезло, просто до жути. А он платоникой полностью пронизан. Ему муза нужна. Да здравствует Дульсинея Тобосская! Правильно я говорю? Правильно. А, если бы он — бедный, несчастный, пошел бы за своим мнением, что бы он увидел тогда? Коровницу? Господи, какая бы это была трагедия! На самом деле мы должны осуществлять идею любви. А это размножение и деяние. В каждой вещи есть вечная и неизменная идея. А дальше мы будем говорить самые знаменитые слова, тенью или отражением которых является вещь — это такие вечные спутники идеи. Я постаралась коротко, внятно и очень точно рассказать вам о главном, что с моей точки зрения остается неизбежным для формы античной философии, потому что она есть форма для греческой идеи.

Философия существовала только в Греции и главным в ней было ядро формы. И ядро это — слово. Только слово и есть форма и даже, если это слово есть пластическая форма, то она, все равно, есть слово. То есть суть смысла. Даже если этой формой является фильм — это тоже слово, сказанное через кинематограф.

Главным предметом для греков было упражнение в диалогистики и я снова возвращаюсь к тому, о чем говорю непрерывно — искусство должно входить во внятный диалогический процесс с вами. Вы должны быть в диалоге с идеей. Сократовский диалог носит характер самопознания, потому что Сократ постоянно задает вам вопрос: «Я — шмель, я — шмель и я буду вечно гудеть над вашим ухом». Почему они все так взбесились в Афинах? Этот самый поэт Милет и кожевенник Анит? Почему? Этот Милет и поэтом-то был на подобии Ивана Бездомного. Сократ бесил их. Он толкает к разговору, задает вопросы, на которые нужно отвечать, провоцирует, требует обнажения, чтобы собеседник встал и увидел себя со стороны. Для Платона эта сторона вопроса «кто я?» или «кто ты?» не была чем-то таким очень необходимым. Его это мало интересовало. Его больше интересовала беседа о главном, сама философия или разговор о выяснении истины. Но всегда и во всем, в античной культуре, главным является слово. Это уже потом Рим скажет: «Мысль изреченная — есть ложь». Это скажет Рим, потому что они-то считали, что язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли. Они не были похожи на греков, а греки считали, что мысль или идея должны быть ясно выражены в слове, а слово есть диалог. Как уникальна эта культура! Как непонятна, таинственна и метафизична. Философия родилась из Пира. Поверьте мне, высшая форма существования человека в мире родилась из бытовой традиции Пира.

Студент: А Вы не знаете, откуда произошло слово «стоицизм»?

Волкова: Стоицизм произошел от слова «стои» и это есть ни что иное, как раскрашенный бортик на Акрополе — пропеллере, где собирались Зенон и его последователи, соратники. Вот они и были стоиками и говорили на эти же темы. Зенон был совершенно уникальным философом, родоначальником стоицизма.

И театр, как высшая форма общественной, культурной и духовной жизни объединяла их всех. Они говорили: главное диалог, образование и педагогика. Боже, как все просто. Если есть общие традиции, если есть свободный диалог, если есть некие общие идеи — уверяю вас, из этого дела что-то путное, да получится. Они слишком высоко относились к тому, что мы называем врожденные идеи… Точно так же, как любовь — есть любовь только тогда, когда она является идеей, а не мнением.

Когда я была молодой, то была очень дружна с одним человеком, намного старше меня. Я только пришла во ВГИК, а он был великим актером. Я его знала и до прихода во ВГИК — мой отец очень дружил с ним. Его звали Сан Саныч Ром. Это был необычный человек, который преподавал во ВГИКе. У него была такая внешность, которая сейчас мало у кого бывает. Красавец, с тяжелыми веками, он был очень интересным во всех отношениях. И вот, однажды, у нас зашла речь об одной даме, которая считалась первой красавицей Москвы, и я очень ей восхищалась. И он мне сказал: «Да, брось ты, Паола, что ты такое говоришь! Что за чушь?! Она абсолютно вульгарная и ее красота — мнимость». А он был такой холостой, абсолютно одинокий, жил со своей сестрой и племянником. Я ему говорю: «Это вы говорите?» И он ответил: «Да, это говорю я. Я — истинный ценитель красоты, потому что у меня нет мнения. Я беспристрастен. Я лишен беспристрастного мнения. Я не назначаю красавиц». И он назвал эту хрупкую, обманчивую оболочку «демоном в обличии». Вы, наверное, слышали такое выражение, обозначающее высшую форму любви, как «платоническая любовь». Любовь, как идея, что присуще настоящим поэтам и философам. Все философы настоящие поэты. Я понятно объясняю? Вижу да.

Теперь я хочу сказать, что мы плестись не будем и отсюда понесемся галопом. Мы будем, иногда, опускать копыта и приседать на хвост. Таким галопом мы промчимся по Риму, так как по нему литературы очень много, но читать ее скучно. Но я его немного почитаю. Самое большое заблуждение заключается в том, что античная культура, античный мир является греко-римским. Но это Янус. Это одна спина. Античный мир, рабовладение и мифология смотрят в разные стороны, потому что греки создали идею, а римляне создали государство и право. Есть разница? Греки создали все художественные идеи мира, а римляне, их гений наций был направлен на то, чтобы сотворить правовое государство. Что может быть более несообразно друг с другом? Идея государственности была прямо пропорциональна Греции, потому что пропадало все: театр, Пир, космополиты, Олимпиады, гетеры, философия — все пропадало. В Риме не было ни одного философа, там была этика. А это совсем другое дело. Был Сенеко на базе стоиков. Но римляне создали нечто невероятное. Правовое государство. Греки исчезли, как только у них появилось государство, а римляне возникли именно в тот момент. Только потому, что у них была принята конституция так называемых «10 таблиц», которые легли в основу римского права. И вот, что я хочу сказать: самым замечательным было то, что именно Рим создал три формы государственности, которые существуют до сих пор, без всяких изменений. Они создали конституционно-демократическую форму с парламентом и сенатом, наследственно-монархическую и тиранию. Все три являются идеальными моделями для всего, что сейчас происходит. Греки создавали идеи тирании, но только они создавали духовные, а те социальные.

Греки рассказывают о себе через мифы, через Гомера. А эти как себя презентуют? Через двух героев. Чтобы доказать, что те действительно существовали, я могу рассказать абсолютно чудесную историю. Старый пастух с женой нашел корзину с двумя младенцами.

Эти младенцы оказались двумя незаконнорожденными детьми одной прелестной мамаши-весталки. Мамаша оказалась хуже некуда — нарушив закон девственности, она, при полной неизвестности папаши, родила двоих мальчиков и, чтобы скрыть свой грех, сунула их в корзинку и бросила в Тибр. Крайне несимпатичная мамаша. Вот двое стариков и подобрали этих бастардов, а кормить-то их чем? И пришла волчица полная молока — она кормила своих волчат. Увидала этих двух и обомлела. Узнала, признала, вскормила и полюбила. Они ее, а она их. Господа, это наша родословная! Если мне не верите, залезьте в источники. Я рассказываю это с некоторой приятностью для них, а сами они рассказывают все это с некой грубостью. Короче говоря, где они могли взять манеры? От кого? От пастуха, да от волчицы? Маугли.

И стали они разбойниками. Мало того, что стали, так еще и гордились. Как увидят кого-нибудь, сразу убивают, насилуют. Не видят — кулак сосут. Родились они в области, которая тогда называлась Лациум, впрочем, она и сейчас также называется. Лациум или Лаций — это место, где жило племя латинян. Ребята были не без природных способностей. Ходят слухи, что отец их был царем. Потом они что-то не поделили и один брат убил другого. Рем кокнул Ромула. Правда позже, около вокзала, обоим братьям поставили храм. Не то, что кто-то был Авеном, а кто-то Каином, кто-то черным, а кто-то белым, просто Рему повезло больше. Там не было высокой поэзии, там все произошло по пьяни. Так случилось.

У Рема была банда. Чем они занимались я не знаю, только через некоторое время эти красавцы поняли, что детей у них не будет (смех). А дети-то нужны. Рядом жило племя сабинян. И там все так хорошо размножались и женщины у них были такие здоровые. И придумали братья очень интересную историю. Они стали мыться, бриться, перестали материться и убивать. Прошло какое-то время и они, открыв двери своего Кремля, пригласили племя сабинян к себе на пир: Приходите с детками, с сестрами, женами. И те пошли. Ром с подельниками встретили гостей замечательно, всех мужиков перебили, а всех женщин и детей себе оставили. Это прекрасная и высокоморальная тема нашла отклик в искусстве. Большое основание для веселья, не так ли? Там сабиняне собираются отомстить за поругание, а тетки стали женами, детей нарожали, уже и войны не хотят.

Короче говоря, история эта рассосалась, благодаря женщинам. На эту тему было написано много картин. Замечательный повод для многофигурной композиции, когда в кучу смешиваются кони, дядьки, тетки и дети. Все очень здорово. И так началась история. И итальянцы нашли то место и ту пещеру, где волчица выкормила этих двух разбойников и показывают туристам этот исторический артефакт. Представляете, этот исторический раритет равен той пещере Дикси на Крите, где воспитывался Зевс. Они обожают эту историю, поют ее — делают из нее оперетты и оперы, просто рассказывают, украшают деталями и подробностями.

Была сначала эпоха царей из вот этого седьмого века до н. э., когда римское государство имело форму такой государственно-царской власти и я хочу остановиться только на одном эпизоде. Однажды, к одному из царей, еще до принятия 12 таблиц, пришла старая женщина — ее лицо было как пергамент и рядом с ней шел очень странный человечек. Он был очень маленького роста, в красном колпачке и с большой седой бородой. Он, хоть и был мал, но нес много книг. И женщина эта, которая в дальнейшем возникает в книге пророков, как Сивилла Кумская, а также на потолке Микеланджело, обратилась к царю. Она сказала:

— Купи книги. В этих книгах есть все то, что было в мире, что случится с твоим народом и с тобой, и что случится потом.

Царя аж затрясло. И он спросил:

— Сколько стоит книга?

Она ответила:

— Книги продаются все вместе.

Оптом. И назвала сумму со столькими нолями, о которой царь никогда и не слышал. Он сказал:

— У меня нет таких денег.

— Тогда я пошла. На всякий случай, если надумаешь купить, то позови меня — вот так-то.

И ушла, а он потерял покой. Сидит, думает: «Что я наделал! Книги обязательно надо взять!» Проходит какое-то время, и царь зовет женщину так, как она ему сказала. Она пришла с тем же пацаном с седой бородой, только теперь у него в руках было только три или четыре книги. Царь спрашивает:

— А остальные книги где?

Она говорит:

— Тебе больше не полагается.

— А сколько стоит?

А она сумму в два раза больше называет. Понятно? Скупой платит дважды. Они много оставили нам выражений. Тот перепугался так, что выложил все, что она просила и хапнул эти книги. А путники исчезли. Эти книги долго еще хранились в источниках. Я, когда писала свою книгу, читала очень много интересного и в одной из книг прочитала, что эти книги хранились в библиотеке на Капитолии, пока не случился пожар в 1 веке н. э, во времена правления Августа Октавиана. И тогда-то эти книги и сгорели. Однако, еще большее количество источников утверждают, что две книги хранятся в библиотеке Ватикана и сейчас. Интересно вам или не интересно?

Студенты: Очень интересно!

Волкова: А, как мне было интересно! Я ведь ходила в ватиканскую библиотеку, спрашивала, правда это или нет.

Студенты: И что?

Волкова: Я попросила своего приятеля — главу нашего агенства ТАСС, давным-давно живущего в Италии, больше 20-ти лет, и он выяснил, что, действительно, такие книги есть, и когда случился пожар, то первое, что вынесли из библиотеки это сивиллины книги. Они находятся под услиленной охраной, в бронированном помещении.

Студенты: На каком языке они написаны?

Волкова: Точно отвечаю на ваш вопрос. На так называемой пролатыне. Вы знаете, латинский язык имеет три-четыре фазы: пролатынь, ранний латински язык, который был реформирован Юлием Цезарем, постцезарианскую латынь и средневековую латынь, которая называется вульгарис-профундис. И из этих языков она написана на виталийском. По сведениям, которые у меня есть, эти книги имеют перевод на латынь, вульгарис-профундис и на современный итальянский язык. Ну, что же, а теперь небольшой перерывчик. (Аплодисменты).

Волкова: Вы знаете, пока я пила чай, то вспомнила одну очень важную вещь о том, что эти книги были написаны на коптско-эфическом языке, который происходит из Египта и только потом были переведены на старо-латинский язык. А затем и дальше.

Политическую историю Рима, как и Греции я рассказывать не буду — это никому не нужно, за исключением тех моментов, которые нам будут крайне необходимы. Если греки создали культуру высшего класса, то римляне были творцами цивилизации. И ее главной особенностью является то, что все, что они построили и создали до сих пор используется потомками.

Это греческие руины совершенно отделены от Греции, даже христианской средневековой цивилизации. Они хотя и стоят внутри этого мира, но лишь, как напоминание о той метафизики души. А все, что создано Римом не только существует и в наши дни, но еще и работает. К примеру, в Вероне, арена является современным оперным театром. Древний Рим просвечиваем. Особенно Рим обладает этим эффектом. И мы сталкиваемся с этим каждый день. Это прсвечивание проступает сквозь культуру и века. Где бы вы ни были, оно обступает вокруг вас, имеет копии, дубли, двойниковые варианты и будоражит ваше воображение. И весь тот классицизм, через который проходит европейская культура и есть бесконечное обращение к Риму.

Римское право не мертвая вещь. До сих пор его изучают во всем мире. Латинский язык никуда не ушел. Он в фармацевтике и медицине. Много где и много что. И возвращение к латыне очень активно набирает обороты. Рим — вечный город и его цивилизация постоянно окружает нас. Возьмите водопровод. Построенный еще Цезарем, он обслуживает водой весь юг Италии и Испании и в наши дни. Его с тех пор не меняли! До нас дошел водопровод, сработанный рабами Империи. Где бы вы не были, если там есть Рим, вы его запоминаете. Через реку Тигр переброшен мост, который тоже построил Цезарь — по нему и сейчас ходят люди. В Римини много построек тех времен и ими пользуются. Они создали цивилизацию, гражданское строительство, бетон, стекло и многое другое. С моей точки зрения, Рим может быть выражен двумя идеями: идея организованного гражданского строительства и идея создания внешнего индустриального мира — в оптовых размерах и масштабах гражданского строительства. Я хочу привести некоторые цифры. Римская статистика вещь засекреченная. Ну, мы скажем: «японцев погибло 10 тысяч человек», а статистика скажет: «ничего подобного — 100 тысяч». Разница есть? Мы бесконечно деремся из-за того, сколько погибло на войне и в лагерях. И это не шутки. Это очень серьезно. И реальная статистика есть, но это страшная тайна. Это очень секретная наука. Единственный раз римская статистика просочилась в книгу Кожанова и Сидорова «Архитектура раннего романского христианства». Она была издана в 1941 году, накануне войны, и я помню мое потрясение, когда я, открыв ее, на первой странице прочитала опись, сделанную в эпоху Августа Октавиана, когда стали описываться все гражданские строения.

Рим, согласно этой описи, делился на 13 округов — муниципалий. Десять жилых и три нежилых. В трех нежилых находились: форум, округ для ночных развлечений — такое Сохо и деловой округ — Сити. В ночном округе находились ночные рестораны, бардели — одним словом город красных фонарей. В жилых округах только жили. Там вечером и ночью шуметь запрещалось. Жители должны отдыхать и спать спокойно. Захотел погулять — ступай в Сохо. Нагулялся и тихонечко, без шума, домой. В деловом округе находились 5 военных академий. Римляне-граждане получали образование в пяти военных академиях! Как надо было оболгать культуру и литературу, чтобы римлян изображать в ней как грубых, вонючих, грязных ганнибалов. Если бы они таковыми являлись, то интересно, а кто тогда все это построил? Вернее, по чьим идеям это все было построено? Да так, что до сих пор работает.

Первая академия была военно-строительная. Она готовила инженеров. Тех самых «грязных, вонючих и жестоких».

Для вас открою тайну — Рим строили военные архитекторы. Весь Рим. В этой академии был факультет строительных материалов. Вторая академия готовила армейские кадры. Третья была академией морской. Там был самый лучший факультет картографии. Кто это все делал? Это все делали специалисты. Это была великая развитая цивилизация. И, кстати, они не считались с тем, какой национальности был преподаватель. Если знаешь — учи! а твоя национальность дело сотое. Четвертая академия была военно-медицинской — но это особая песня. Последняя и главная — юридическая академия, которая готовила правовиков: юристов, адвокатов, нотариусов с ораторским образованием. Там был риторико-ораторский факультет. Масса людей выпускалась из этой академии, потому что они все время заключали нотариальные соглашения. Если они говорили: «Клянусь!» — они тут же заключали документ. На скачках играли — нотариальный документ. Вы даже себе не представляете, какой уровень профессионалов был у этой цивилизации.

А что вы скажете о 865 общественных банях только в одном городе? Мыться в баню никто не ходил. Это как в знаменитой фразе Зощенко: «Сходим в баню, заодно и помоемся». Вот и они ходили мыться заодно, потому что вся римская архитектура имела водопровод. Он был в каждом доме. У них был культ воды. В городе где-то 2000 фонтанов. Рим — это шум падающей воды. Они изобрели и создали все типы фонтанов. Какие фонтаны есть на земле — все они были созданы римлянами. И то мы используем всего лишь третью частью их изобретений. Мы утратили знания об этом странном искусстве. А ведь Рим был городом фонтанов. Ни одной инфекции за всю историю Рима. Везде фильтрованная вода. Они имели особый культ — культ воды. Когда начиналась дискуссия с христианами, то она была о воде. А куда все это делось? Аверинцев пишет: «А никуда. Она стала не нужна. Христианство категорически было против воды. Зачем она? Плоть ублажать?» Вот вода и пропала. Культура рождает то, в чем есть запрос. Прогресса нет. Его нет и никогда не было. Ни в чем. Как говорит Гумилев: «Человечество движется от человека к обезьяне». (смех). Так что они делали в бане? Жили немножко. Они там сплетничали, общались.

Каждый жилой округ, делился на богатые и бедные дома. Квартира или дом, что находились далеко от магистральных линий стоили дорого. По магистральным линиям в ночное время в город привозили еду, вещи, материалы. Почему ночью? Чтобы днем красоту не портить. И, если улицы с домами были расположены около таких магистралей, то жилье там стоило очень дешево, потому что было много шума. А вы спросите меня: «А когда они работали?» и я отвечу — вместо них работали вольноотпущенники и другое население. Вот это да! Государством предполагалась такая категория гражданского населения, как безработные. Если ты был гражданином Рима и имел прописку, то мог прийти в мэрию и сказать: «Больше работать не хочу, устал, хочу быть безработным». Каждый округ имел свою мэрию, такой муниципальный центр, где велись записи о рождении и смерти, регистрировались браки, играли на бирже, сидели адвокаты и нотариусы. И чиновник тебе отвечает: «Хорошо, оформляй документы! Мы ждем». Что происходило дальше: хотящий стать безработным переезжал в государственное муниципальное жилье для малоимущих — инсулу. По-нашему — это доходный дом. Мать Цезаря — Агриппина владела всеми инсулами за Тибром. Она была очень богатой женщиной и жила в одной из инсул, как хозяйка. Цезарь тоже любил в них жить. И сейчас эти инсулы жилые. В зависимости от того один ты или с семьей, тебе давали квартиру с одной или более комнатами. Стоила она копейки и безработный платил за нее с той пенсии, которая ему, как безработному, полагалась от муниципалитета. И еще ему полагались два муниципальных раба (смех), которые назывались вольноотпущенниками. А что они делали? Вели домашнее хозяйство, нянчились с детками, кашу варили. А так как римляне обожали землю, то рабы работали на земле.

Вообще, мечта каждого римлянина — это фазенда, клочок земли, чтобы на нем растить капусту, морковку, яблоки, наркотики, виноград. Вот они сажали раба на землю, и он все это растил. Весь Рим был окружен огородами. Их любимым богом был Ветрум — бог яблоневых садов. Они заключали с рабом договор на несколько лет, который гласил, что каждый из рабов обязан был отдавать раз в месяц определенную сумму денег своему бедному, безработному, проживающему в инсуле, хозяину. А все, что оставалось свыше от спекуляции, кражи или перепродажи оседало в карманах самого раба. Если у раба была смекалка и он был хитер, то мог стать и банкиром. Личный банкир Нерона — сириец, был вольноотпущенником. Он дал Нерону деньги на золотой дворец и изобрел для него первые в мире очки. Нерон был близорук и носил изумрудный монокль. Все задокументировано. Вот вам и сириец, бывший раб.

И возникает вопрос, почему государству нравилось, что определенная часть населения живет без работы? Почему оно шло на такие затраты? А, если не будет рабов, кто будет постоянно сидеть на стадионах? Кто будет сплетничать в банях? Поэтому государство содержало этих рабов и было в них очень заинтересовано. Другое дело, что с ними стало, когда начался кризис Империи.

Студенты: То есть безработным мог стать любой?

Волкова: Если этот любой гражданин имеет прописку. Ходи на стадионы, горлань, в банях сплетничай, живи в инсуле, имей рабов. Это я вам рассказываю о инфраструктуре Рима, как цивилизованного государства, Империи. Это называется «штрихи к портрету».

Первое, с чего они начали — это дороги. Они строили дороги. Практически все нынешние римские дороги построены тогда. Дороги — вот их козырь и их конек. Они имели указатели, имели трактиры, смену лошадей. Это было высокоорганизованное государство. Ну и Спартака своего они распяли вдоль дороги, чтобы другим неповадно было.

Римляне видели мир со скорости лошади. Или со скорости пешего человека. Человек идет и видит мир вокруг себя в определенном ракурсе. Он едет на лошади и с определенной скоростью видит мир вокруг себя.

Когда изменилось отношение человека ко времени и пространству? Когда изменился мир? Когда они изобрели машину и самолет. Пока человечество не изобрело машину, мир виделся людям так же, как видели его римляне. Это мое собственное замечание, и я считаю его фундаментальным, потому что оно связано с нашим сознанием.

И только тогда, когда изменилась скорость и сменился ракурс нашего восприятия окружения, появился футуризм и новые течения. А раньше картины писались с одной точки.

Студенты: А какое было население Рима?

Волкова: Два миллиона. Примерно.

Студенты: А можно вопрос по первой части лекции? Известно, что Сократ был учителем Платона, а тот Аристотеля. И фраза Аристотеля: «Платон мне друг, но Истина дороже». У них были там идейные разногласия?

Волкова: Объясняю. Дело заключается в том, что ученик не является повторяльщиком учителя. Платон не повторяльщик Сократа, а Аристотель не повторяльщик Платона. У них не было никаких идейных расхождений, они занимались абсолютно разными вещами. Для Платона был важен тот момент учения, о котором я вам говорила — мышление. Размышления о идеях и мире. Он был классическим философом.

Что касается Аристотеля, то в центр всего он ставил наблюдение. Он был первым ученым и говорил, что мир должен быть дифференцирован и интегрирован. Аристотель был первым, кто разделил области научного познания. Аристотель есть физика, арифметика, риторика. Это деление по видам и жанрам. Это изучение и познание, через опыты и учения. И это не спор. На Аристотеля-диалектика ссылаются все средневековые теологи. И я еще буду вам об этом рассказывать. Просто у него другой метод. Аристотель невероятная фигура. Платон был умом традиционным и близким к Пифагору, а Аристотель был принципиально другим. Это совсем другая веха. Ну, что же, на сегодня все.

(Аплодисменты).

Студенты: Сегодня день рождения Леонардо да Винчи.

Волкова: Да вы что! Правда? Ах! А я и не знала. Хотите, мы отдадим ему часть времени? Вы точно не шутите?

Студенты: Не шутим! Хотим!

Волкова: А вы что, все знаете? Претензии имеются?

Студенты: А вы просили Вас одергивать.

Волкова: От наглости-то не умирают. Значит рассказать вам о Леонардо…

Студенты: И про Гуэрро. Про его кошек!

Волкова: Все расскажу! Все, что хотите! Я вас так боюсь, что готова все рассказать. Вот этого человека, которого вы видите, звали Сигизмунд Малатеста.

Сигизмунд Малатеста

Герцогам Малатеста, которые были гуманистами и коллекционерами, принадлежали земли в Романии и Тоскане. Сигизмунд является непосредственным «соседом» Тонино Гуэрро. Вот стоит в Пеннабилли дом, гора и огромная старинная, средневековая стена. А за стеной руины. И вот эти стена и руины есть ни что иное, как остатки одного из главных дворцов Сигизмунда и, кроме того, являются частью территории Тонино.

Стена и руины одного из главных дворцов Сигизмунда

То есть, Сигизмунд — его сосед и Тонино, почти каждый день, «выясняет» с ним отношения. Он выясняет их так, словно Сигизмунд до сих пор жив, потому что его тень, которая сформировалась за все эти годы, перевоплотилась не в привидение, а материальную идею. Он настолько был грандиозен, как личность, что, когда вы входите с ним в непосредственный контакт, спустя 500 лет после его смерти, начинаете понимать какого масштаба были все те люди. Вот Тонино мне говорит: «Приезжай обязательно в Чезана, там проходит моя выставка. Посмотришь ее и сходишь в библиотеку, созданную Сигизмундом». Я так и сделала. Это маленький городишко, но он так организован в плане инфраструктуры, что вы никогда не догадаетесь, где вы находитесь: во Флоренции, в Риме или другом крупном городе. Вы будете просто чувствовать, что находитесь в центре Европы. В этом провинциальном городке есть все — офисы коллекционеров, выставочные залы, театры и огромная библиотека. Человек, что является хранителем этой библиотеки внешне выглядит так, как герой какого-то средневекового произведения: такой весь аскетичный, несколько усушенный, фанатичный, с большой связкой ключей.

Когда я увидела входные средневековые двери и тимпан — такое полукружье, что я вам раньше показывала, я ахнула, потому что увидела на тимпане слонов. Они были везде — и тут, и там, и еще где-то. Я спрашиваю:

— Почему слоны? Откуда здесь слоны?!

Хранитель говорит:

— Как откуда? Малатеста — потомки Сципиона Африканского. (смех)

Я говорю:

— Чаво?

— Прямые потомки Сципиона Африканского — римского полководца и Императора.

Вы подумайте! Известнейшего римского императора, которому картины посвящены. Вон у нас в Музее изобразительных искусств есть картина французского художника-классициста 17 века Никола Пуссена, которая так и называется «Великодушие Сципиона Африканского». И они, чтобы показать, откуда идет их род, берут герб Сципиона и изображение слонов.

Никола Пуссен «Великодушие Сципиона Африканского»

Никкола дель Аббате «Великодушие Сципиона»

Николя-Ги Брене «Великодушие Сципиона»

Я вам рассказывала о римских похоронах? А я рассказывала вам о том, как римляне собирают свой атриум с масками предков? И для чего это нужно? Вот, если Сигизмунда бы спросили: «Это ты с какой стороны Сципион?», то он бы ответил: «Как с какой? Зайдите в мой атриум, и я покажу вам свою родословную. Вот мой предок, а это его маски, вот ветвь и мы Малатеста».

Малатеста было много, но из них всех выделился Сигизмунд, потому что его жизнь совпала с эпохой Возрождения. А вообще, они все были тиранами и очень кровожадными. У Стендаля есть замечательные новеллы, связанные с историей семьи Малатеста.

В Римини есть совершенно потрясающий храм — итальянская базилика начала Возрождения, которую построил Леон Баттиста Альберти. Было два выдающихся архитектора, с которых начинается архитектура эпохи Возрождения — Брунелия Эске и Леон Батиста Альберти — оба тосканцы, флорентийцы. Леон помимо того, что был великим архитектором, являлся еще и гражданским инженером. Они обязательно все были инженерами. Откуда идет эта традиция? Помните, я вам рассказывала, кто строил Рим и все его гражданские сооружения? Военные инженеры. Леон Баттиста оставил после себя десять книг по истории архитектуры и просто по архитектуре. Десять книг по зодчеству и первым построил новый храм в классицистическом стиле. Не в готическом стиле или романской каменной базилики, а классицистическом. И он до сих пор стоит посредине Римини — мраморная базилика с классическим портиком, полуколоннами и очень красивыми виньетками, которые Леон сделал в виде двух птиц, удерживающих в своих клювах ленту со сплетающимися инициалами «С» и «Л» — Сигизмунд и Лючия.

Базилика

Еще Сигизмунд представил себя на манер традиции «треченто», то есть на манер традиции Данте и Петрарки, на манер традиции европейского романтизма, как великого любовника. Он не только военный, он не только ученый, он не только покровитель искусств, но он еще и возлюбленный, у которого есть прекрасная дама. А была она на самом деле или не была, но он ткал этот миф и навсегда запечатлел его вот в этих вензелях. Он воспел в этом храме свою любовь к Лючии, подобно тому, как Петрарка воспел Лауру, а Данте Беатриче. В этом месте поставьте галочку, потому что это тема сейчас будет одной из очень важных тем нашего разговора. Если не сегодня, то в следующий раз. Это тема пришла в Европу с христианством. И тайна есть единственная сторона, где традиции античности, надоевшего вам Рима органично сплетаются и соединяются с традициями средних веков. Переходя в эпоху Возрождения, переплывая в нее, я сегодня почитаю вам Леонардо «на бис», поскольку вы этого захотели. Только вы не будете бояться? Я вас пугать буду (смех).

Это единственная культура в Европе аналогичная только Китаю — культура, в которой есть непрерывность художественного развития. Поэтому Тонино и выясняет отношение с Сигизмундом, как со своим реальным соседом.

Я сейчас пишу одну работу и должна сказать, что мое имя дано мне не случайно — оно имеет свои реальные корни происхождения — итальянские, со стороны моей матери. И вы знаете, однажды, находясь в одном небольшом итальянском городке я вспомнила, что когда-то жила в нем. В своей прошлой жизни. Только не смейтесь, я говорю абсолютно серьезные вещи. Я помню себя 14-летней девочкой. Толстой, розовощекой. Я очень хорошо помню, как была одета. Мать моя умерла очень рано, и я жила с отцом, и еще какой-то женщиной — может быть нянькой или служанкой. Мой отец был купцом и любителем книг. Он торговал ими. Я часто с ним ездила на повозке по всяким делам. Я была грамотной, но, к сожалению, умерла, не успев выйти замуж в возрасте 15–16 лет. Простудилась, начался жар, а тогда, видимо, от такой простуды лечить не могли. У меня был жених, который жил в другом городе, и которого я не знала — но он был, видимо, нас помолвили родители. И я рассказала об этом Гуэрро. Показала ему дом, где жила, рассказала, что было внутри этого дома, рассказала, где и что находилось в городе в те времена. Я рассказала ему где бывала и, вообще, что я помню. И он провел архивное исследование моего рассказа. И они подтвердились! Вот мы с ним сейчас решили сделать такую небольшую книжку, в которой я опишу все свои воспоминания детства и приведем архивные данные.

Существует непрерывность художественной памяти и то, что я рассказываю есть не плод моего воображения, а это результат моей художественной памяти. Возможно, если бы я не попала в тот городок, то моя память продолжала бы дремать, но случилось то, что случилось и, как только я увидала улицу, что шла вверх, что-то щелкнуло в голове и я сразу все вспомнила. Я даже помню, как у меня были завязаны волосы и в каком я была платье, и какая на мне была рубашка, когда с меня снимали это платье. Я реально ощущаю, как шлепала своими босыми толстенькими ногами по дому в этой рубашке. Итальянцы обладают глубокой непрерывной художественной и следственной памятью, которой больше нет ни у кого.

И вот я вхожу в библиотеку Сигизмунда и меня начинает охватывать озноб. Просто знобит от этого места, потому что я оказываюсь внутри того времени. Я знаю, что он потомок Сципиона Африканского и в церкви, что построил Леон Баттиста, где на вензелях переплелись Лючия и Сигизмунд есть замечательная фреска. Кроме живописного распятия Джотто, написанного на правой стене, там есть и большая фреска, на которой написан Сигизмунд, стоящий на коленях перед папой Каллистой V.

Недалеко от Тонино, на холме есть маленькая, крошечная, сложенная из грубых камней францисканская часовня. Она стоит на зеленом лугу, на котором растут маргаритки, дикий фиолетовый ирис. Повсюду естественным путем цветут какие-то ржаво-апельсиновые тюльпанчики. Вот такое сочетание. И ты стоишь, как в раю. Я никогда не видела там ни одного человека. Часовня маленькая, просто прималюсенькая и ты входишь в нее, а в алтаре стоят живые цветы. И фаянсовая Мадонна. Там стоит скульптура из раскрашенного фаянса, которую сделала семья Франческо де ла Робиа — огромная семья, что работала в создании скульптур из фаянса. Это самая большая в мире скульптурная композиция из фаянса. И эта Мадонна с младенцем на руках, с такими тонкими пальчиками и вам даже не понятно, что она сделана 600 лет назад. Я не понимаю, как ее до сих пор никто не разбил. Ни фашисты, ни фалангисты, ни вандалы, ни сами итальянцы. Ее как туда поставили, так она там и стоит среди этих цветов — неприкасаема и чиста.

Я сейчас записывала передачу об Андрее Рублеве и о «Троице». Знаете, я сделала совершенно потрясающее открытие. Хвастаюсь во весь голос, так же, как и в передаче. Я обнаружила вещи, о которых никто не пишет. Знают, но может быть стесняются сказать или может быть тихо говорят, но между собой. К примеру, одна интересная деталь: Рублев был моложе Сигизмунда лет на 50. Ну, это не время, правда? Можно считать, что они были современниками. Когда мне сказали, что нужна передача о «Троице» я стала много чего изучать о московской школе 14–15 веков, о Рублеве и обнаружила невероятные вещи, о которых ни один из авторов никогда и рта не раскрывал. Почему? А это не понравилось бы нашей ортодоксальной церкви. Ни Алексию, ни Кириллу. Они обо всем совершенно другого мнения. А истории нет. А что за история? А она такая: в 1405 году был поставлен старый Благовещенский собор в московском Кремле для московского князя. Какого московского князя?! Читаю книги Арбатова, Демина, Ямщикова и везде «для князя московского». Да кто он такой?! Имя есть у этого князя? И я обнаруживаю, что, оказывается, это был сын Дмитрия Донского — Василий I Донской. Начинаю заниматься его биографией. Он, действительно, был первым московским князем — до него их не было. Был женат на литовской княжне, являлся великим завоевателем, собирателем земель, присоединивший к Москве огромные территории, строитель Москвы, связанный таинственными связями с Рублевым и Феофаном Греком, пригласивший последнего в Москву, в Россию. Именно он пригласил расписывать Благовещенский собор и Феофана Грека, и Прохора Скоротца, и Андрея Рублева. И, если их пригласили расписывать такой собор, следовательно, они были знаменитостями мирового класса. Никогда храм, принадлежащий лично Василию Первому, не стал бы расписывать первый встречный. И я не случайно это рассказываю — это важная вещь. Вот все говорят: Троица, Троица, Троица, а там гораздо более серьезные вещи произошли, и я в этой передаче их обнародовала. Потому что надо, когда-то знать свою историю. Они первые создали в православном искусстве Иконостас. И создали так, словно он и стоял на этом месте с древних времен. А его раньше нигде не было. Фрагменты. А Иконостас, как полная стена и полный чин никогда. И созданный Феофаном Греком и Андреем Рублевым, и предъявленный в Благовещенском Соборе, Иконостас стал великой философией православно-греческой эпохи Возрождения. И именно с того момента началась эпоха Иконостасов — история развития русской живописи, потому что к каждому Иконостасу нужна икона. Произошел бурный расцвет развития русской живописи и первое русское Возрождение.

И Феофан Грек, и Андроник, который построил Спасо-Андроников монастырь в Москве, и Кирилл, что построил Кирилло-Белозерский монастырь — они все были связаны с Сергеем Радонежским, являясь его учениками и последователями. Это была абсолютная школа, в которую так же входили и Рублев, и Юрий Звенигородский — второй сын Дмитрия Донского, построивший Савва-Сторожевский монастырь. И сам Савва был учеником Радонежского, и они были единой средой. Командой единомышленников. А вокруг чего? А вокруг главной идеи. А сейчас полное внимание. Эта главная идея называется «исихазм», главой которого был Нил Сорский. Исихазм неточно, но параллелен францисказму. Григорий Палама и Сергий Радонежский — это аналоги святого Франциска. Это две параллельные истории и наш францисказм называется исихазм и очень интересен всему миру. И у нас должно быть актуально это движение. Конечно, мне руки и ноги просто вырвут за эту передачу. А мне плевать. Почему я об этом говорю. При Сигизмунде были францисканцы и его библиотеку построили францисканцы. Вся эта область францисканская и освещена именем Франциска. Теперь идем дальше.

Почему мы так относимся к своей истории, что ничего о ней не знаем и знать не хотим? А если мы и обнаружим какой-то там исихазм, и кто такие были Феофан Грек, Андрей Рублев, который создал Иконостас, то, боже упаси, ни-ни, потому что это такое немыслимое новаторство, другая философия, авангардизм… А это всего лишь иная философско-религиозная концепция. Это абсолютное новаторство в создании Иконостаса.

Всюду пишут, что о Рублеве ничего не известно. Не верьте! О нем известно гораздо больше, чем вы думаете. О нем известно все! Как и о личности, так и о художнике. Но они — специалисты спорят между собой до обморока: когда он Троицу написал — в середине жизни или под конец? Лазарев говорит, что в середине, когда еще был старый Троицкий Собор в Звенигороде. Демина уверяет, что в конце, когда на деньги Юрия Звенигородского был построен новый, ныне стоящий Троицкий Собор. Ну, это что, принципиально? Может быть. Но не так принципиально, как то, к какой культуре он принадлежал.

Возвращаемся к библиотеке Сигизмунда. Вхожу в хранилище. Боже! Какие францисканские книги лежат! Каждый лист, как законченное художественное произведение. Там такие миниатюры, соединенные с нотными знаками, связанные со всеми праздниками, которым посвящены песнопения и какие-то легенды. И эти книги стоят. С какого времени они стоят? А ни с какого. Под каждой из них все написано. Я хочу полистать, а Хранитель говорит: «На метр отойдите, а я полистаю». И ключиком так раздвигает, открывает и начинает листать. У меня просто состояние обморока было. Передо мной открывается искусство, про которое я никогда не знала. Францисканцы писали эти книги. И я только хочу спросить: «Слушайте, а какая история этих книг?», но не могу спросить, потому что мой взгляд падает на портрет, висящий на стене. И я узнаю человека на этой картине — это римский папа Пий VII.

И этот портрет — отрывок картины Давида, что находится в Лувре и называется «Коронация Наполеона Бонапарта».

Коронация Наполеона Бонапарта

Пий VII участвовал в коронации, хотя не хотел короновать Жозефину, но Наполеон его вынудил, поставив условия. Что это были за условия, при которых папа не только разрешил короновать Наполеона и Жозефину в Императора и Императрицу, но и даже позволил себе принимать участие в этой церемонии, хотя это его дискредитировало? А они были очень просты. Когда Наполеон завоевал Италию, он повелел всю францисканскую библиотеку из библиотеки Сигизмунда вывести во Францию. И папа Пий VII сказал, что даст согласие на брак, согласится на эту недостойную для него церемонию и будет сам в ней участвовать, если Наполеон вернет в Чинзано все книги. И французы вернули книги в том виде, в каком их взяли. Не испортив ни одной странички, в том же виде они и сейчас стоят в библиотеке.

Для меня пропаганды не существует. Я вижу своими глазами и могу отличить, что такое художественные традиции в искусстве, что такое мы, как результат художественных традиций в искусстве, что такое мы, как часть этого древа, что такое итальянцы, как часть этого древа, если они до сих пор могут выяснять отношения со своим соседом Малатеста. Когда они начинают говорить о нем, то говорят так, словно он только что вышел и сейчас снова войдет. У них точно такой же кризис, как и у нас. Но, они заняты только одним: Берлускони. С какими девками он спал, а спал ли или нет и поменяет ли он конституцию.

Тут наш Тонино — гений всех времен и народов, с которым мы обсуждали, что Малатеста не очень хороший сосед и выяснили «почему». Смотрит по телевизору все о Берлускони. Ничего не пропускает. Я ему говорю: «Поговори со мной», а он отвечает: «Здесь такие важные разговоры! Как тебе там в Чинзано?» Я начинаю рассказывать и вижу — он не слушает — он весь там, в передаче.

Студенты: А почему Сигизмунд плохой сосед? Что вы выяснили?

Волкова: Потому что трава из его сада заползает на сторону Тонино. Она пробивает у него стену. Он сказал, что поставил там философские грибы, а трава лезет и мешает. Я ему говорю: «Слушай, попроси садовника, чтобы он пошел за стену и обрубил траву». И знаете, что он мне ответил? «Так стена мне не принадлежит. Она только с этой стороны моя, а с другой нет» (смех). Я говорю: «Хорошо, пойди в мэрию». У него глаза округляются: «На таком уровне решать вопросы?». Там идет непрерывность культуры. Рим надо знать, потому что он у корней всей культуры Италии. Иначе бы Феллини не смог бы снять ни «Амаркорд», ни «Корабль плывет» — ничего, потому что он из Римини, он пронизан всем этим. Он все это знает. Он Казанова. Да кто же это может снять, кроме него? Мы не в состоянии снять «Мастер и Маргариту». Почему? А потому что прервалась связь времен. Люди, читающие Булгакова, не знают, что там написано. Потому что у них нет связей культуры того времени. Уверяю вас, даю вам слово: вы не знаете, что там написано. И только одни глупые разговоры, кто был прототипом Сталина. Ну, что за разговор! Традиция прерывается все время. Не стыдно ли не знать, что величайший период в нашей истории — это первое русское Возрождение под эгидой Сергея Радонежского? А болтовни-то, болтовни. 405 лет со дня рождения Андрея Рублева. А в чем там дело было? А я сейчас рот свой открою и мне по шее. И бог с ними! Хотя бы скажу или напишу статью об Андрее Рублеве и его времени. Это надо знать, наконец-то. Надо знать о параллелях с мировой культурой, о духовной традиции. И уверяю вас, если ее не знать, то Достоевского понять невозможно. Вообще. Потому что Достоевский очень связан с этой традицией. А то текст читают, а половину не понимают. Это очень серьезная вещь, древняя, капитальная. Но забегая несколько вперед нашей темы я могу сказать, что вы не знаете, о чем Пушкин написал в Годунове. Знаете, или нет? Я вас спрашиваю, о чем эта трагедия? И какая традиция лежит внутри этой трагедии? Говорите сразу: знаете или нет?

Студенты: Нет!

Волкова: Все! (смех) Не только вы не знаете, но и те, кто ставит не знают, поэтому и ставят не понятно, что. Дело в том, что между Годуновым и Самозванцем разницы нет. Это один и тот же персонаж, только один просто отребье. И зовут его Отрепьев — предатель, беглый, неизвестно кто. А другой прекрасный, благородный и замечательный человек, великий строитель, кстати, поклонник Андрея Рублева и его Троицы, правда сделавший вместе с Иваном Грозным страшную вещь: одел Троицу в драгоценный риз. Всю ее закрыли ризой, оставили только руки и лицо. И все в результате почернело. Но они оба самозванцы. И Годунов самозванец. Незаконный правитель и за его плечами кровь. А на плешивых головах самозванцев корона не держится. Никогда. И государь самозванцем быть не может, и за его спиной не должно быть крови. Это произведение было написано против Александра Первого, который был самозванцем по отношению к смерти своего отца Павла Петровича. А вы что думаете, что Пушкин сам придумал традицию? Нет, она существовала в недрах европейской культуры. И я не могу вам передать, какую она имеет последовательную связь, именно, восходящую к Риму. Если за спиной человека, возглавляющего государство, кровь или самозванство, он обречен — это погибель. Он становится Отрепьевым. Вариантов нет. И Пушкин написал об этом, имея ввиду то, что потом написал Даниил Самойлов: «Ах, русское тиранство дилетантов и я поучил бы тиранов ремеслу». Вот это вот дилетантское самозванство вне зависимости от того, кто ты: Отрепьев — беглый каторжник, монарх, сукин сын или ты, неизвестно кто. И все-равно, за спиной у тебя тьма. Я не говорю о хроникальной исторической достоверности. Наша с вами трагедия заключается в том, что мы, как говорил Мераб Мамардашвили: «Выпали из культуры». А почему мы выпали из культуры? Я назвала свою работу «Мост через бездну», потому что эти связи существуют. А в Италии они просто фантастические и производят каждый раз все более невероятное впечатление. Этот рост художественного древа и художественное воображение ведут обычных людей к необыкновенному наполнению знанием этой культуры. И они это все знают. Они, может быть, знают поверхностно, но знают все. И, наверное, это самое сильное впечатление, когда ты видишь, как в одной библиотеке малюсенького городишки упакована огромаднейшая история. И ты, погружаясь во все это думаешь, а как же так?

Ты стоишь внутри этого художественного потока, протяни руку и нащупай, как Феофан Грек и Андрей Рублев создают Иконостас. Это шутка ли дело, Иконостас?! Боже, вы просто не представляете себе, какая драматическая история происходит у нас внутри церкви. И никто ничего не знает. А все ходят в нее. Все нынче в христианстве. В нашей фауне все равны. Но, где они находятся, люди не знают. А я вам про Иконостас расскажу — это знать надо обязательно. Уж это обязательно, и до лета, потому что это великое открытие, это великое явление произошло до настоящей реформации.

Студенты: Паола Дмитриевна, а что в Италии такое хорошее образование или самообразование?

Волкова: Сейчас я вам все расскажу. Италия сферична. В ней нет провинций. Каждая точка — центр. Понимаете? Россия горизонтальна, а потому имеет столичные точки и глубокую провинцию. Вы меня поняли? В России исторически существует понятие «окраина». Слово такое. Центр и окраина. Откуда в нашем сознании эти понятия окраины и центра? От Византийской иерархичности. От глубокого рабского монархизма, живущего в нашем сознании. Если нам не дают пенсию мы пишем Путину. А почему ему? Может в домуправление за этим зайти? У нас в голове иерархическая пирамида и эта окраина сидит в нас самих. Мы сами чувствуем себя окраиной. Я говорю вам то, что есть на самом деле и это не выдумка. Осознание центра и провинции. Провинция. И центр. А Италия сферична. Она стала условно-единым государством только после гарибальдийских войн и первым императором-объединителем был, как вам известно, Виктор Эммануил Первый. Формально. Что мне говорит Тонино:

— Я — романьолец. Я пишу на романьоли!

Ему заказали перевод «Одиссеи» на романьольский язык. Теперь будет «Одиссея» на языке Романьолы.

— Тонино, а какой государственный язык в Италии? В 19 веке решалось, какому языку быть государственным.

— Ты же знаешь — Тоскана. Паола, почему вся Италия выбрала в качестве государственного языка тосканский?

— Не знаю.

— Нет, ты подумай.

Я знаю почему, но мне так нравится эта игра «вопрос-ответ». И мы начинаем играть: почему в Тоскане? И я понимаю, что не должна лезть — сказать должен он. И он отвечает:

— Потому что на этом языке писал Данте. На тосканском диалекте.

— Данте писал на вульгарис-профундис!

— Это ты сочиняешь!

А я ничего не сочиняю. Ну, на самом деле, Тоскана — это сердце культуры Италии. Это ее ядро, культурное ядро. Они взяли за основу диалект Тосканы, поэтому современный итальянский язык — это развитый диалект Тосканы, превращенный почти что в жаргон.

Едем с ним смотреть какой-то скворечник, который он где-то установил. Вдруг, посреди дороги, кричит: «Останови машину! Я должен выйти и тебе что-то показать. Ты знаешь, где мы?»

Я знаю, но опять молчу — игра непрерывная. И он говорит:

— Ты посмотри, какой полноводный сегодня Рубикон.

Значит, рассказываю, Рубикон — это такой узкий ручеек течет, бурундуки какие-то копошатся. Я ему говорю:

— Да! Рубикон стал полноводной рекой (смех). А как насчет рыбы?

— Форель есть. Пойди, поймай.

Мы просто переходим через «полноводный» Рубикон. Представляете? Мы стоим в центре истории, потому что здесь, в каждой точке центр. В Италии нет художественной или какой бы то ни было литературы продовольственной. Или дизайнерской провинции. Это абсолютно демократическая страна. Почему они сейчас против Берлускони и готовы сожрать его с потрохами, хотя у него сейчас своя проблема с эмигрантами, как во всей Европе? Они не знают, что такое централизация. Они знают, что в каждой точке центр и каждый маленький кусочек их земли имеет все. Полное наполнение. Вы себе плохо представляете, что я вам говорю. Я это вижу. Вот там есть малюсенькое местечко, я не буду называть его. Оно находится около соляных складов 11 века. Тонино говорит:

— Ты знаешь, что это?

— Мост.

— Да. И этот мост построил Леонардо.

Вот тебе и все. Вот здесь Леонардо построил мост и это место стало его. А вот тот мост еще был построен при ком-то. В каждой точке. Теперь вы спрашиваете об образовании. А им надо это в школе проходить? Они все это знают от родителей. От улиц. Они могут знать и через школу, но в основном от улицы. Это уличное образование. Это образование, которое дает улица. Потом я должна вам сказать, что в Италии есть самый старый университет в мире — Болонский. Он был создан то ли в 9-ом, то ли в 10-ом веке, и как был создан, так и существует сейчас. Самое главное отделение в этом Университете правовОе. Вся мировая юриспруденция была сосредоточена в Болонье. Болонья — страна правовиков и юристов. И последнее, что я хочу сказать на эту тему, чтобы вам почитать Леонардо, в качестве подарка — это связанность этой вот наполненностью. Они, так же, как и римляне любили светское хозяйство и за кусок земли готовы были служить в армии 25 лет. Вот это отношение к земле и хлебу — это тоже абсолютная традиция. По всей Италии. В Сицилии одна, в Тоскане другая, в Ломбарде третья. Но это традиция. За исключением таких областей, как Венеция, потому что там речь шла о другом. Там все то же самое, только каждый мальчишка знает о гондольерах. Это отношение к земле и тому, что на ней произрастает или живет: коровы, овцы, трава, овощи, фрукты — непрерывная традиция.

Поэтому в своем крошечном городишке Пеннабилли, где он проживает, Тонино сделал сад забытых фруктов. Вы вдумайтесь в то, что это такое. Он снес городскую свалку — потребовал, чтобы ее снесли и своими руками создал на этой территории сад забытых фруктов. Или сад античных фруктов. Что это такое? Во-первых, он установил там не много — не мало, а римские купели для стиральни. Подлинные. Римские. Огромные мраморные ванны со ступеньками вниз. В них когда-то купались женщины. Это такие бани на улице с минеральным источником. И стиральни. Они там стирали и купались. Эти купели сохранились полностью и целиком. Вот так стоят и действуют, что самое неприятное для нас (смех). Даже вода есть. Это абсолютно римское место. Он привез и посадил там все сохранившиеся античные деревья, виноград, который кушали в Древнем Риме. У него абсолютно другой вкус и растет по-другому, но это виноград. Это настолько феноменально! Потом античный инжир, грушу и что-то там еще, какую-то траву. Это так всех потрясло, что сейчас в этом саду устраиваются фестивали античных овощей и фруктов.

Фестиваль античных овощей и фруктов, Пеннабиль

Сад забытых фруктов, Пеннабиль

Сад забытых фруктов, Пеннабиль

Сад забытых фруктов, Пеннабиль

Памятники Феллини и Тарковскому

Мода началась такая в Италии: разводить античный виноград и Тонино стал основоположником этой новой традиции. Они корзины привозят с разных областей. Возродили античное виноделие и виноградарство. Выпускают новое уникальное вино из этого винограда. Человек, который этим стал заниматься, заработал уже миллионы. Он на бутылках крепит этикетки Тонино.

Это потрясающий сад, куда два раза в год приезжают люди, занятые античным земледелием. Он установил там триумфальную арку, да и много еще чего. Памятники Феллини и Тарковскому. Мы с ним в день рождение Тарковского — 4 апреля, пошли туда. Взяли бутылку вина, сыр, сели на камень около усыпальницы Тарковского, выпили вина, вспомнили, поговорили, как он это сделал.

Памятник Федерико Феллини и Джульеты Мазины

Памятник Андрею Тарковскому

Он по всей Италии собирал старые античные камни, средневековые, камни Возрождения и камни 20-го века. Разных времен. И из этих камней сложил часовню. Маленькую такую. Под треугольным фронтоном этой часовни установил камень 6-го века с крестом. Ему привезли откуда-то. Двери входа наглухо закрыты, но сама дверь прилажена так, что есть щели. А вот что за этой дверью? И я спросила Тонино. А он сказал: «Не знаю. Дверь закрыта, и никто не знает, что за этой дверью находится. Это наглухо закрытая поэма». А на двери он сделал керамические знаки вечности — это любимые им и всеми итальянцами изображение улиток из керамики. Это знак спирали в три с половиной оборота. И сделаны они из керамики того же цвета, как и сама дверь — темно-терракотового, блестящего, с позолотой. Красоты необыкновенной, умопомрачительной. Там — все. Там целый трактат о художнике, о Тарковском, об искусстве. О человеке, принадлежавшему времени и вечности, гению — имя которому тайна, о соединении его со всеми местами и временами, с великой вечностью и великой загадкой космоса. Там все!

А как там сейчас все цветет! Чистая вода в ванных. Ужасно хотелось залезть в них, но я не позволила себе такой вольности. Я просто умирала, когда смотрела на ступеньки, уходящие под воду. Вот вам и все. Он носитель этой непрерывности. Это же надо было создать такой прецедент античного Возрождения, который моментально прижился. Я была один раз на этом сборище и конечно удивилась, потому что из деревень привозят все: хамон, хлеб, то что они сами делают: мед, вино, сыр. И все бесплатно. Гуляет вся деревня в Пеннабилли. Обязательно посетите. Они денег не берут. Если кто хочет, оставляет. Два раза в году. Так это место можно считать, чем: городом или деревней? Они сказали, что их деревню можно считать городом, так как у них расположена резиденция Епископа. Она была построена на рубеже 14–15 века. У них есть аптека, где меня уже все знают и, когда я прихожу, мне сразу делают все анализы. Такая стоит машинка, которая это делает. И давление померят. Все за десять минут. Никаких проблем. Стоит копейки. Это культурная инфраструктура государства, где в каждой точке — центр.

А теперь, я вам в качестве подарка, связанного с днем рождения нашего дорого и великого, кое-что почитаю. У меня с собой есть небольшая книжка и в ней есть несколько картинок. Если бы я знала, что сегодня день рождения Леонардо, то захватила бы другую. Это мой промах, как искусствоведа.

И настоящие большие поэты, и писатели, а также художники всегда были еще чем-то, помимо того, что они есть, потому что гений никогда не бывает в одном лице. Что касается Леонардо, то он меньше всего был художником. В самой, что ни на есть мизерной части своего творчества. Прежде всего он был Леонардо да Винчи — доказательство того, что такое человеческая природа на грани нечеловеческой природы.

После Леонардо осталось 24 тома инфолио. Все они хранятся в библиотеке Лувра, ибо единственным его наследником и душеприказчиком был французский король Франциск Первый, которому Леонардо завещал практически все. Он умер во Франции, в Сен-Лу, как эмигрант и там же был похоронен в замке, который ему подарили. В замке он жил не один, а со своими учениками. Согласно завещанию, все его наследие — архив и картины, принадлежавшие ему, переходили к наследнику, а работы его учеников, согласно этому же завещанию, ученики, уезжая на родину, увозили с собой. Таким образом, мы знаем, что принадлежало кисти Леонардо.

Из 24-х томов инфолио на все языки мира переведено всего шесть томов…

Студенты: Что такое инфолио?

Волкова: Видите этот шкаф? Сколько в нем? Около метра? Ну, сантиметров восемьдесят — сто. Вот этот размер и называется инфолио. То есть книга. А ширина инфолио три-четыре пальца. И вот таких книг, как я уже сказала, двадцать четыре. Итак, переведено всего шесть томов, а это всего лишь одна четвертая часть наследия. Сейчас, возможно, уже переведено шесть с небольшим. На русском языке существует только одна маленькая книжечка 1954 года издательства, в переводе Эфроса и Губера.

Переводить Леонардо очень сложно. Писал он на вульгарис-профундис, на вульгаризированной латыне, которую знает не очень много специалистов, к тому же он был большим затейником. Во-первых, он был левшой, а во-вторых, писал в зеркало (смех). Хотите знать — трудитесь! Да ну его, нафиг! Жизнь свою, за что класть? Но повторяю, мы не знаем, что в тех томах. Особенность текстов Леонардо заключается в том, что все его тексты сопровождаются рисунками, потому что он фиксировал свои мысли не только письменно, но и графически, т. е. в рисунках или в чертежах. В мировой культуре личности такого масштаба никогда не было.

Предполагаемый автопортрет Леонардо да Винчи

Человеком он был крайне неприятным. До крайности. Было в нем нечто, что очень пугало людей, связанных с ним. Визуально он был необычайно красив, умел шить, моделировал одежду. Одним словом, был щеголем. И это будоражило. Возьмем того же Микеланджело, у которого не было вообще никакого отношения к собственной внешности. Он мог долго не снимать свои сапоги и, в конце концов, ему их срезали, и чуть ли не отрывали от ступней вместе с кожей. А зачем их снимать? Не надо. Все равно одевать нужно.

А Леонардо ввел в моду береты и длинный плащ. Когда он приехал по приглашению Франциско I в Париж, двор просто сошел с ума, и он на какое-то время стал кутюрье. Но ему это все быстро надоело, и он сказал королю, что на это тратить время не станет и будет делать то, что ему хочется. Он любил Франциско за то, что тот, не навязывая ему какой-либо образ жизни, вообще оставил в покое, и просто давал деньги ничего не спрашивая. Он был для него идеальным покровителем.

Мне не надо перечислять все те области, в которых он себя проявил как великий футуролог, будетлянин, человек будущего. Нет ни одной области, в которой не отметился бы Леонардо. Биология, минералогия, картография, анатомия, физиология, моделирование и многое чего еще.

Однажды, я с отцом пошла в кино, а тогда перед фильмом показывали самое любимое — хронику. И я помню, как в хронике показывали какой-то летательный аппарат, похожий на птицу. И голос за кадром пояснил, что в Америке, в космическом центре полетов, смоделировали этот аппарат по записям, расчетам и чертежам Леонардо и испытание, проходившее над Атлантическим океаном, длилось шесть часов.

Леонардо занимались все — писатели, искусствоведы, сумасшедшие. Особенно его обожал мой любимый персонаж — Фрейд. Именно он обратил внимание на одну деталь — Леонардо родился недоношенным. Шестимесячным, чего не бывает. Точно так же, как и еще один человек — Ньютон. У Фрейда по этому поводу есть целая теория.

Для такого человека, как Леонардо, главным были идеи и их реализация. Поэтому у него очень мало картин. Они его, как итог не интересовали. Его интересовала только идея. Например, знаменитое фаринтийское «Поклонение волхвов» существует только, как идея. Ему всегда нужны были большие деньги и специально для конкурса во Флоренции он сделал этот знаменитый рисунок.

С этим немыслимым пространством, обрывающейся лестницей, над которой колдовал Тарковский в своем «Жертвоприношении». И, решив для себя какую-то задачу, Леонардо не стал ее доделывать. Ему просто стало неинтересно. Он ее забросил. Миланский герцог Сфорца, у которого он служил, позвал его для того, чтобы он сделал конный памятник его покойному батюшке. «Да, — сказал Леонардо, — обязательно сделаю». И начал делать, что было очень типично для него. Делал, делал, делал и охладел. Полностью охладел. С ним ничего нельзя было сделать. Ну, устал, ну, не интересно. Он об этом сам пишет. Его очень сильно заинтересовало мышечное напряжение. Как ведет себя мышечная система, центр равновесия и что-то там еще, когда конь становится на задние ноги. За очень короткий промежуток времени он создал «Атлас анатомии лошади», равному которому нет в мире — он первый и последний.

Атлас анатомии лошади

Атлас анатомии лошади

Атлас анатомии лошади

Разумеется, этот Атлас имеется во всех самых крупных медицинских библиотеках мира. У нас на площади Восстания есть медицинская библиотека, и я специально туда ходила и смотрела этот Атлас. Это полностью неправдоподобная вещь. Такую работу не может сделать никто. Это все нарисовано цветными карандашами. Каждая мышца, как она крепится, как зажимами открепляется, как ведет себя кожа, зубы, череп. Знаете, для того, чтобы раз и навсегда удивиться, и ничего не понять, надо посмотреть этот Атлас, толчком для создания которого послужил неосуществленный им памятник.

В большом файдановском издании, а я являюсь обладательницей такой книги — она у меня всегда стоит на письменном столе, и я ее часто листаю. Она феноменальная и уникальная книга. Так вот, в ней есть один пейзаж. Он называется «Милан во время грозы». Милан графически-панорамно изображен сверху. И изображена гроза. Время от времени, когда в Милане бывают юбилеи, то начинается бурное оживление вокруг юбилейного персонажа. В последний раз решили на вертолете поискать ту точку, с которой Леонардо нарисовал этот пейзаж. Точку нашли и она оказалась подвешенной. Но что интересно. Это точка оказалась центром Милана того времени и находилась над грозовыми облаками. Они тут же прослезились, просморкались и моментально выпустили альбом, но вопрос остался открытым. Мой покойный муж Вадим Гогусов, был членом МАФ — Международной Астрономической Федерации. Так вот, они выпустили плакат, который разделили на две части. На одной половине плаката был снимок Луны, сделанный Армстронгом в его экспедиции, а на второй половине фрагмент того пейзажа Леонардо. Скажите, как в то время он мог нарисовать такую вещь?

От Леонардо осталось очень мало работ, и я сейчас перечислю его подлинники. Это 6 картин и два рисунка. Один рисунок находится в Национальной Галерее — это довольно большой рисунок, эскиз к картине «Анна, Мария и Агнец». В Уффице огромный рисунок «Поклонение волхвов».

Там же, в Уффице, висит картина «Благовещение». Картины Леонардо считать не надо. Хотя под многими написано «подлинный Леонардо», но некоторые из них вызывают сомнения. Например, под Мадонной Литтой мы пишем «без вопросов», но, иногда, совесть одолевает, и мы ставим знак вопроса, а уж когда она совсем просыпаемся, то мы пишем «школа Леонардо», что правильно.

Мадонна Литта

Мадонна Бенуа

Две эрмитажные картины Леонардо: «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта» неравны друг другу.

«Мадонна Литта» не является подлинной работой Леонардо, что доказывается очень просто, а вот «Мадонна Бенуа» подлинная. Мы обладатели подлинного сокровища в Эрмитаже — ранней работы Леонардо, работы флорентийского периода, его ученичества у Вероккио, когда ему было лет 14–15 и там все признаки школы.

Эта работа называется «Мадонна Бенуа», потому что ее открыл, атрибутировал и доказал подлинность русский художник и глава мира искусства Александр Николаевич Бенуа. Он же и подарил ее Эрмитажу. На самом деле картину эту открыла его кузина Мэри Шпак или Шпэк, которая была дамой из рода Бенуа, очень светской и умной.

В начале 20-го века в моде были мундштуки и фиолетовые брови. Будучи женщиной экстравагантной, она очень любила ходить с цыганскими таборами и, однажды, узнав, что в Астрахань приехала знаменитая цыганская труппа певцов, она тут же надела на себя цыганские юбки, намазалась и двинулась туда петь, плясать и валять дурака. А что ей еще делать? Денег много, времени тоже. Естественно, она тут же подружилась с главным цыганом и стала ходить к нему в шатер. В один прекрасный день она обратила внимание на икону, висевшую на стенке шатра и спросила:

— А это что?

— Так, Мадонна, — ответил ей цыган.

Она предложила:

— Давай поменяемся. Я тебе дам хорошую большую русскую икону, а ты мне на память эту.

Тот согласился:

— Для такой женщины, как ты, мне ничего не жалко, тем более, что я иконы люблю.

Мэри купила шикарную или не шикарную икону — я не знаю какую, я знаю только факты, и они обменялись. Как только «ченч» состоялся, она тут же юбку скинула, завернула в нее доску и дунула к своему братцу Сашеньке в Санкт-Петербург. Женщина-то была образованная. Ну и Александр Николаевич, когда эту доску увидал, чуть в обморок не упал, стал пульс считать, а тот не считывается. Он в себя пришел, после чего уселся за работу и выяснилось, что это работа Леонардо и признана во всем мире. А у Леонардо работ-то мало. И, когда канцлер Литте, увидав такую «подлость», кинутую ему миром искусства со стороны Бенуа, решил, что умрет, но жизнь свою положит на приобретение «Мадонны». И действительно, денег не пожалел, эмиссаров разослал и те притащили ему то, что потом стало называться «Мадонна Литта». Она все-таки висит в этом зале, но увы, там дела обстоят несколько не так, как ему хотелось.

Теперь «Джоконда» и «Анна, Мария и младенец Агнец», что висят в Лувре. Все остальное — это школа. Возможно, когда-то были и другие работы Леонардо, но до нас они не дошли или как «Дама с горностаем» — одни считают ее работой Леонардо, а другие — его школой.

Дама с горностаем

До нас дошли всего несколько работ Леонардо и не надо приписывать ему того, что он не делал. Существует версия, согласно которой, туринская плащаница тоже является его работой. Ну и его автопортрет есть определенная версия именно потому, как он исполнен.

Одной из самых феноменальных, загадочных и невероятных работ считается «Тайная вечеря», находящаяся в доминиканском монастыре Санта-Мария делле Грацие под Миланом.

Тайная вечеря

В свое время, настоятель этого монастыря, по просьбе Людовика Моро, попросил Леонардо сделать на стене в трапезной полагающуюся для такого помещения картину, посвященную последней трапезе Христа — Тайную вечерю. Я вам предоставлю анализ, который в первый раз прочитала у Наума Климова в его доме-музее Эйзенштейна. У нас был семинар, и я тогда, впервые, представила этот анализ.

Значит, дело обстоит так: эта работа подвергается издевательствам. Такого не переживает ни одна другая работа в мире. Нет, чтобы над Сикстинской Мадонной надругаться, такой «красивой, с хорошеньким младенцем», так нет, ее не трогают, а умиляются.

Сикстинская Мадонна

Отдельно на нее, отдельно на ангелов, растащили все по цитатам. Ангелы что нарисованы, где их только нет. У Достоевского была мечта и, как известно, Панаева, вместе с его женой, сделали обработанную специальным образом фотокопию и подарили ее на его день рождения. Вот какие были две влюбленные в него дамы. Там была такая психодрама!

Где только этой Сикстинской Мадонны нет: и на автомобильных шинах есть, и на калошах, и на майках, и прошу прощения, на мужских трусах. Никогда не видели? На самом причинном месте. А я видела. (смех) На чашках есть. Но, конечно, самая грандиозная версия у Сальвадора Дали — он приделал ей усы. И попал прямо в точку. Они ей очень идут.

Я не знаю, помните ли вы или нет, но, когда учились Балаян и Полокин, я тогда впервые читала «Джоконду», как автопортрет Леонардо и сейчас полагаю, что это его автопортрет. Сущность этого человека абсолютно очевидна, и как супергений — он не был человеком пола. Он относился к андрогенному типу — высшему существу. Был такой человек по фамилии Голованов. Знаете, такого Бориса Загряжского? Вот у него есть фильм «Компьютер и загадка Леонардо». Мне надо с ним поговорить, чтобы он его достал. Так вот, с ним тогда работал Голованов, и они снимали меня для этого фильма. Это был 1972 или 1973 год, но там было много чего интересного. Голованов сделал криминалистический анализ «Джоконды» и еще двух известных портретов Леонардо. Один из них абсолютно подлинный, на котором он изображен уже в старчестве, а второй — предполагаемый, где Леонардо изображен в виде Апостола Варфоломея в «Тайной вечере». А самое главное имелась посмертная маска Леонардо. И Голованов все это соединил и провел экспертизу. У меня даже книжка такая имеется «Анализы Джоконды, автопортрета и черепа», где череп, разумеется, был эталоном. И конечно, Джоконда из Лувра оказалась никакой не вдовой купца. То есть такой купец существовал и у него была жена, вот только ее подлинный портрет находится в Эрмитаже и сделан учеником Леонардо.

Коломбина

Леонардо действительно заказали портрет этой женщины, но сам писать его не стал, а отдал своему лучшему ученику, которого звали Франческо Мельци. Посмотрите в альбоме Эрмитажа. Там изображена женщина, в очень красивом платье, с прической, держащая одной рукой цветок. Но портрет называется «Коломбина». У Буковского, главного хранителя Эрмитажа, великого искусствоведа, есть большая работа, в которой он доказывает, что это и есть тот портрет, который купец Джоконде заказал школе Леонардо со своей молоденькой жены. Она такая хорошенькая, беленькая, нарядная, с хорошенькими ручками, улыбается. Посмотрите, как она трогательно держит цветок пальчиками.

А здесь, что изображено?

Джоконда

Поскольку здесь изображена вдова, то никоим образом она не может быть женой купца. У нее распущенные волосы и на ней черная шаль. На голове у нее черная вуаль. Интересно даже не это, а то, что на ней свернутый жгутом палащ. Когда женщина становилась вдовой, она брала накидку мужа, сворачивала ее жгутом и довольно долго носила через плечо. И на ней виден этот плащ. Таким образом, она изображена, как вдова. Я хочу задать вам один вопрос, прежде чем идти дальше: посмотрите внимательно и скажите мне, а вот эти женщины похожи на нее или нет?

Студенты: Вроде похожи. Плохо видно.

Волкова: Ну, другого изображения у меня с собой нет. Но это одно лицо. А он других и не писал. Он писал один и тот же тип. И Джоконда. И Мадонна в гроте. И Поклонение волхвов. И Мадонна Бенуа.

Для поколения Леонардо главным предметом изображения было женское начало. Они очень сильно разделяли мужские портреты и женские. Женское начало было главным. Почему мужчины — это всегда портреты, а женское начало всегда связано с очень интересной идеологией Европы одиннадцатого века и всей европейской культуры с центром во Франции и Италии, идущей из Средневековья? Потому что во всей европейской школе была произведена великая идеологическая реформация одиннадцатого века, может десятого-одиннадцатого. Эти изменения — доминанты, внутри духовной религиозной мистики. Сын, страдания и жертва, кровь Христова. Сын был заменен на тему матери, любви и гармонии. Вместо темы страдания и жертвы встала тема женского начала и прекрасной дамы. Культ прекрасной дамы для католической культуры, начиная с 11 века и до сегодняшнего дня абсолютен и тут ничего не изменилось. Поэтому большинство соборов носит имя Нотр Дам, то есть они посвящены прекрасной даме. И итальянский собор посвящен Мадонне. Это тема женская, которая имеет удивительно сложную художественную градацию от поклонения своей Музе, Мадонне, Беатриче, Лауре или просто женщине. Это воплощение первого симбиоза в лице женского Абсолюта. От великой возлюбленной до очень сложного мистико-религиозного определения универсума, которое обретает вульгарис-профундис — женское наклонение и становится мировой душой. Это очень серьезная вещь. Это творение мира через женское, а не мужское начало. Мировой дух, как воплощение женского начала. Но нам, простым людям, это не понятно. Но у них другого-то нет и поэтому очень рано возникает сюжет, который полностью отсутствовал, когда бы то ни было в русском искусстве или восточно-христианском — это коронация Богородицы. Они создают новый сюжет, начиная с 11 века, а с 12-го он входит в канон, как коронация Богородицы.

Икона «Коронация Богородицы»

«Коронация Богородицы» — Лоренцо Монако

«Коронация Богородицы» — Фра Анджелико

«Коронация Богородицы» — Диего Веласкес

Святые силы, отцы церкви внизу, потом нечто, что отделяет земное от небесного, там херувимы и все это в облаках. И он — прекрасный мужчина Христос, с короной и она — прекрасная женщина. Вы помните «Пьету» Микеланджело в соборе Святого Петра? Это же единственное подписанное Микеланджело произведение.

«Пьета» Микеланджело

Равной этой скульптуре в мире нет и не будет. Очень философски глубокое изображение, когда она же мать и у нее на коленях лежит Сын — это мертвое, осевшее тело, совершенно потерявшее душу. Но она ее найдет. Юная прекрасная дева, невеста, мать, делающая рукой жест «Печаль моя светла и полна тобой». Но лучше не всматриваться, иначе можно сойти с ума, потому что это единственная работа, сделанная из единого целого куска голубого мрамора, напоминающего оникс, и на которой написано его имя. Чтобы были видны все складки, Микеланджело шлифовал ее лайковой варежкой специально абортированных щенков. Забивали беременных собак и из вот этих, еще не родившихся щенков, делали перчатки. Только этими перчатками можно было убрать какие-то внутренние царапины, заходя в самые глубокие слои складок. Посмотрите на них. По-другому туда войти было не возможно — только через эту варежку и шлифовать, шлифовать, шлифовать. Этой шлифовкой он довел материал до прозрачности драгоценного камня. Вы не представляете, что такое настоящее искусство, и каких она требует тайн и жертв от гения. Это что-то! Тем не менее, каждое произведение искусства именно такого класса слоисто, потому, как много в нем утверждено. Начиная от того, как добывается эта перчатка и сколько нужно потратить сил для того, чтобы добиться такого эффекта и до того, каким нужно быть гением, чтобы это сотворить. Конечно, гениальность ходит за руку со злодейством, но, например, Пушкин был человеком просвещения и для него гений и злодейство были несовместимы. А для таких, как Микеланджело или Леонардо абсолютно совместимы. Они даже не знали или не понимали, что это злодейство, а не гениальность, потому что для того же Вазария или для Челлини пырнуть кого-нибудь ножом была нормой, милым делом и удовольствием.

Студент: А был ли натурщик? Потому что так изобразить…

Волкова: Обязательно! Микеланджело делал свои рисунки в анатомическом театре. Его рисунки все сохранились и по ним видно, что когда он рисует тело, то оно, как бы суммированное или обобщенное. Вот, скажите, чем папа Карло отличается от Сизого Носа? Сказку «Буратино» помните? Куда бы по полену не ударил Сизый Нос, оттуда раздается крик: «Ой, мне больно!» Куда бы не ударил — все не туда. И тому, кто находится внутри полена, больно. А папа Карло? Где не коснется, а там еще и человека-то нет, а он уже болтает и смеется. И нос у него сразу вырос. Имейте ввиду, что эта простая сказка дает великолепный пример о том, что такое гений и что такое «Сизый Нос». Папа Карло был гений и ему достаточно было коснуться, чтобы полено заговорило. А Сизые Носы плодятся и размножаются.

Студенты: А сколько по времени он ее делал?

Волкова: Два с половиной года. Вернемся к Леонардо. Его современники изображали Леонардо огромное количество раз. Рафаэль в своей картине «Афинская школа» изобразил Леонардо в виде Платона.

Платон

Афинская школа

Просто оцените. Не кого-нибудь, а Платона. Почему современники писали его? Ведь они точно знали, что он из себя представляет. Существует масса сплетен и слухов относительно того, что Леонардо был не любим Микеланджело.

Не верьте! Микеланджело, как и Леонардо принадлежал к одной секте Адамитов и он, между прочим, изобразил Леонардо на потолке Сикстинской Капеллы в виде бога миротворящего.

Потолок Сикстинской Капеллы

Так вот, современники знали и им это было безразлично, что Леонардо было чуждо сексуально-эротическая составляющая. Он был явлением Абсолюта или абсолютно самодостаточной личностью. Это был человек не знавший страданий и, конечно, для Висконти это была великая добыча. Когда Леонардо заболел и у него в 56 лет начался рассеянный склероз и постепенно начали отмирать все функции тела, он придумал машину, которая двигая его руками и ногами вместо него, помогала рисовать. Она даже изображена в его рукописи. Он себя рисовал все время. Например, как он сидит перед большим итальянским окном в шубе и мерзнет.

Леонардо постоянно работал, хотя был очень слаб и зависел от прислуги и учеников. Для него это было настоящей катастрофой, потому что никогда в жизни он ни от кого не зависел. И вот, однажды, сидя у окна, он увидал, как по двору идет мальчик и насвистывает какую-то мелодию. И в нем проснулось желание. И, если до этого момента Леонардо был вне этого, то теперь желание было обращено к мальчику.

И вот для Висконти, и для Томаса Манна то, что произошло с Леонардо стало темой. И не случайно Висконти изобразил своего Тадзио в виде юного Леонардо. Не случайно герой — художник. У него когда-то была семья и жена, но он, как художник, увидал Абсолют в лице юного подростка и пошел по этому пути. От Абсолюта к абсолютному желанию. И в нем проснулся пол, о котором он даже не догадывался. Висконти это не из головы придумал. Это Леонардо его накачал.

Сейчас речь идет об очень странном мире этого человека и рассказать о нем за полтора часа просто невозможно. Всю свою жизнь он писал одну и ту же картину. А что на ней изображено? Поэтому я задаю один вопрос: что на ней изображено? Кто из вас может описать, что на ней изображено? Может ли хоть один это сказать? Я не говорю сейчас о том, как она написана — это потом, когда я принесу хорошее изображение. Сегодня экспромт, по вашей просьбе. Так что здесь изображено?

Св. Анна, Мария и Агнец

Если это Святая Анна, то будем считать, что она мать Марии, с лицом Джоконды. Рука у нее в бок уперта. Она смотрит сверху вниз на ту женщину, что сидит у нее на коленях и ее ноги опущены в воду. Такую прозрачную-прозрачную, что мы видим на дне камушки. А та, что сидит на ее коленях, держит ноги на земле. А знает ли эта женщина на чем сидит? Или нет? Как вам кажется? Она знает про существование той или нет? А на чем ты сидишь, милая? А ей это не интересно — она этого не видит, понятия не имеет, что сидит у кого-то на коленях. Но зато ей интересен тот, кого она удерживает в руках. И образуется цепь. Из четырех фигур, причем между Анной и остальными связи нет, а между этими тремя связь есть. Более того, Анна сверху видит эту связь. Она знаема. А остальным не знаема. Даже младенец — мальчик, который смотрит на Марию, не видит ту, другую.

А теперь скажите мне: на фоне этого мира младенец принадлежит этой фигуре? Вы видите или нет? А фигура Марии? Посмотрите, как она вписана. Она нигде не выходит за пределы Анны. Она, как бы вписана в ее фигуру, и если выходит из нее, то, как бы небольшой частью. А младенец уже не вписан. Что скажет по этому поводу? Картина поделена на две части и у нее есть среда. Не все картины имеют среду. Я говорю не об архитектурно-планированной, как у других художников, а о пространственно-воздушной среде. И в этой картине такая среда создана. Леонардо создавал только такие картины — он рисовал на них только такую среду, пока спустя несколько веков такая манера рисовать не появилась вновь, и которую обозначили специфическим словом «сфумато», т. е. воздушная среда, дымка, мягкая дымка, которая окутывает фигуры. И на этой картине мы видим, как через дымку проступают такие нежные прозрачные тени, такая тонкая пластическая моделировка объемов.

Я не могу назвать кого-нибудь, кто бы знал, что это за краски, как это написано и чем это написано. Об этом никому не известно. Никакой анализ ни к каким результатам не привел, поэтому мы пока опускаем этот вопрос. Прошу обратить внимание на то, что в этой картине обозначено два пространства. Вот это пространство называется «земля». Что в него входит: газон, земля, дерево, поросшее травой. А второе — это водное пространство. Точно так же, как и у Джоконды. Пространство, в котором она сидит на кресле — это комната, какое-то помещение, но позади нее есть экран — окно, в котором Леонардо изобразил безводное пространство. Оно кремнистое — один только камень, но я выражусь точнее: это не камень, это — безводность. И то, что это абсолютная безводность, Леонардо подчеркнул. Он подчеркнул его тем, что изобразил за ее спиной идущий, но не работающий римский акведук. Как писал Маяковский: «Как в наши дни дошел водопровод, сработанный еще рабами Рима». И здесь этот водопровод когда-то был, только сейчас его нет. Ушла вода из этого места и все стало безводным. Есть еще один признак того, что когда-то, в этом ландшафте, была вода, т. е. жизнь. Это удивительная деталь, потрясающий символ, который изображает путь. И он тоже начинается за ее спиной. Вот идет дорога, куда-то туда, она извивается и безначально-бесконечна. Очень любимый художниками Возрождения знак «образ пути» — символ, который почему-то не часто используют в работах. Мы можем видеть лишь фрагмент пути. Мы никогда не видим путь целиком, даже здесь мы видим лишь фрагмент пути внутри картины. Здесь, когда-то было все, а теперь ничего здесь нет, просто каменный безводный мир. Посмотрите, как интересно.

И что интересно. «Св. Анна, Мария и Агнец» — подлинник, но миллионы ходят мимо этой картины, и никто не останавливается. Все прут к «Джоконде». А там японцы и светопредставление. Вот такой бронированный шкаф и за ним не видно ничего! И все снимаются на фоне этого шкафа. А чего там в этом ящике никто не знает. Я хочу сказать на ухо, что там находится не подлинник. С этими глупостями давно покончили. Подлинник давно в запаснике и никуда не двигается, а в этом бронированном ящике находится хорошенькая и аккуратненькая копия. А так как из-за ящика не видно — копия там висит или нет, то народ валит валом. А она никому не нужна.

Студенты: А почему не написать, что копия?

Волкова: Зачем?! Вы что хотите, чтобы мы все плакали от разочарования? А зачем это надо? Все стоят на фоне бронированного ящика и фотографируются. Какая вам разница? Вы что, видите, что-нибудь? Это знаки. А эта супероригинальная красота висит в коридоре открытая, без ящика, и люди внимания не обращают. Есть знаковые вещи. Венера Милосская, которая далеко не античность, а поздний эллинизм с заранее отрубленными руками. «Джоконда», которой там нет, и «Черный квадрат» Малевича, которого тоже нет. Три знака, трех цивилизаций. Античной, христианской и индустриальной.

Малевича никогда подлинник не показывают и не покажут. И правильно делают. Там очень хрупкий холст. Я видела. Намазали просто черный квадрат на чем-то белом, и публика радуется. (смех) И все фотографируются. Понять ничего нельзя, ничего не видно, но на память. Это все разные вещи. Одно дело шоу индустрии и совершенно другое Леонардо. И ходят все. Внимания никакого. Так что это такое? У Леонардо во втором томе есть раздел, где изображены эскизы или подходы к работе над «Анна, Марии и Агнец». Очень интересный подход. Это огромный рисунок находится в Британском Музее. Но рисунок этот лишь один из вариантов.

Св. Анна, Мария и Агнец

Леонардо искал варианты для выражения своей мысли. Искусство создает варианты методом приближения. Это вообще-то научный подход. Если мы с вами смотрим в подзорную трубу, то сначала нам надо настроить фокус, чтобы он совпал с глазом. Методом приближения. И Леонардо, делая несколько вариантов одного и того же, искал то, что его бы устроило, о чем он сам и пишет в своих рукописях. Эта часть как раз переведена.

Мир состоит из множества миров и у Леонардо была гипотеза, что жизнь на Земле собственно возникла через занесенную на нее воду. Правда есть и другая гипотеза, что источником воды на земле стала обезвоженность Луны. Что когда-то произошло столь близкое сближение Луны с Землей, что Земля притянула Луну. Но мы этого не помним. К чему я это говорю. Через свои женские образы Леонардо пытался заставить нас вспомнить о чем-то забытом. Его Джоконда — вдова. Через овдовение далекой памяти родины она есть тот контакт, то звено, что изображено на фоне обезвоженного мира, с ногами в воде. Его женщины — это элементы, звенья той необходимой связи, которую мы не помним и поэтому, сидя на камне, она не понимает на чем сидит. Она просто не задумывается об этом, как и все мы. Сидим неизвестно на чем. Вы думаете, что знаете на чьих коленях вы сидите? Это такой мифологически-метафорический язык. Сам Леонардо считал, что человечество вышло из младенческого возраста. И оно находится между природой и матерью-землей. Есть разные толкования того же дуба, как дуба мамврийского и тема единого христианства в трех лицах: Сына и Святого духа, но только не Отца, а Матери — христианской троицы, символа, потому что то, что он писал глубоко им осознано. Надо просто постараться прочитать его мысли. Давайте сегодня на этом и закончим, а в следующий раз я вам этот кусок дочитаю. (Аплодисменты).

Волкова: Какой аншлаг! Даже сердце защемило… Так. Что я хочу вам сказать. История следующая. Мне надо дочитать вам Леонардо, а потом, чтобы новый материал не рвать, я решила, что расскажу вам, что-нибудь интересное. И мне будет полегче.

Должна вам сказать, что я довольно редко смотрю телевизор. Во-первых, нЕчего, во-вторых, нет времени. Но, когда у меня выпадает такая возможность, то я люблю разного рода совсем бесполезные передачи. С возрастом, я их стала просто обожать. Некоторые смотрят про животных, а я про происхождение Земли. Как только, кто-нибудь начнет об этом говорить, я, открыв рот сижу, наслаждаюсь. У них такое воображение и фантазия, что просто разрывает голову, а уж когда они начинают апеллировать 50 млн. лет, то все! — держите меня! (смех) Тут, недавно, в одной из таких передач, я услыхала об очередном происхождении Земли. Кстати, сегодня тоже будет очень интересная передача, но я ее не услышу. Грустно. Там обещает быть просто запредельность! Я знаю, что многие любят смотреть про экстрасенсов. Я их не смотрю, потому что происхождение Земли, все-таки, пофантастичнее. Но, всюду теряется главный момент — переходный. Переходное звено пропадает у всех. Это очень интересная вещь. В дарвиновской теории эволюции есть очень волнующий момент. Ученые нашли все черепа, выставили их на обозрение, получился почти что человек верхнего кроманьонского периода и уже в Израиле откопали череп, соответствующий самому верху кроманьонского периода, а вот не достает двух звеньев, чтобы уже то, что нашли, наконец, стало человеком. Копают, копают, копают, но не находят. Так же и с происхождением Земли. Есть выпадающие звенья и кубик Рубика не складывается. Самое замечательное — это музей Дарвина.

Михаил Михайлович Герасимов, который не смел и рта открыть, наглядно показал: стоит экземпляр, который я категорически отказываюсь признать предком (смех). Никогда и ни при каких обстоятельствах! А рядом те, которых я с удовольствием признала бы. И под ними один и тот же геологический период — 8 тысяч лет до новой эры. Красавцы! Называется «Человек дунайский» и все тут же становится на свои места. Почему я сказала об этой передаче. Потому что все задаются одним вопросом: «Откуда на Земле взялась вода?» Задают и отвечают буквально такой фразой: «С неба»! То, что льется сверху. Это что, научное объяснение происхождение воды на Земле?

А ведь есть теория, подтверждаемая мифами и легендами, что в какой-то момент времени, в результате очень сложной перестройки небесной биомеханики, произошло сильное притяжения Луны к Земле. Вот, позавчера мне кто-то напомнил об этой теории, на что я сказала: «Привет вам от Леонардо да Винчи. Он это утверждал в письменном и в любом другом виде еще 600 лет назад, что происхождением жизни Земля обязана Луне». Он же всюду подчеркивал, что основа жизни — это вода, которая пришла к нам с неба, в результате притяжения Луны. Еще раз повторю, что он был тем типом личности, которых просто не бывает. Случай единственный, хотя есть еще один или два, похожих на него, но я вам о них расскажу в другой раз. Строй воображения Леонардо, как и строй его художественной мысли сильно отличается от принятого. Понимаете? Как и он сам. При этом он являлся человеком эпохи Возрождения и художественно работал в категориях Ренессанса.

Когда я была молоденькой, то училась у человека, которого звали академик Виктор Никитович Лазарев. И хотя моим руководителем был Алпатов, лекции читал нам Лазарев. Он написал книгу о Леонардо, которую читать без слез было невозможно. А почему? А потому, что специалисты того времени не видели определенные подлинники. И, когда в Москву привезли «Джоконду», а Виктор Никитич еще был жив, посмотрел, удивился и сказал знаменитую фразу: «Кто изображен не понятно, чем изображено не понятно и как изображено не понятно» И я сказала: «Браво! Правдивый человек. Потому, как ничего не понятно». (смех) Поверьте мне, не только не понятно, что изображено, но и даже степень, чисто ремесленного отношения к искусству, абсолютно исключительное. Например, не понятен состав краски — это изобретение Леонардо. Не понятен инструмент, которым писалось. Леонардо всегда держал все в строгом секрете и Вазари описывает следующую картину: Леонардо очень не любил посетителей. А чего ему их любить? Зачем они ему нужны? Но и во Флоренции, и в Милане, и вообще, где бы он не жил, к нему ломились люди. И, когда к нему приходили посетители, он открывал клетку и выпускал оттуда «нечто», похожее на земноводное — ужасающую рептилию — небольшого крокодила, который жил у него в этой клетке. Но самое ужасающее было то, что он этой рептилии сделал брови и бороду. Он ей каким-то образом пересадил волосы. А еще он ей на голову одевал корону, и она ползла на посетителя. Леонардо же стоял с мартышкой на плече и был очень любезен, а гость задом, задом и в дверь. Тип был, конечно, ужасный. Содержал эти рептилии и производил над ними невероятные опыты. У них росли человеческие волосы, усы, брови. И современники все это знали и видели. Во всех своих проявлениях Леонардо был явлением умопомрачительным. Время было такое: любой ремесленник был художником, любой художник был великим художником и великий художник — гением.

Так вот, чем рисовалось — не понятно, кто изображен — не понятно, но то, что он всю жизнь писал одну и ту же картину — это факт. И я вам это докажу. Давайте, посмотрим. Вот «Св. Анна, Мария и Агнец», что висит в Лувре. Один из вариантов этой картины. Что вы видите? Пока ничего. Хорошо. Вот «Джоконда» и «Мадонна в гроте».

Св. Анна, Мария и Агнец

Джоконда

Мадонна в гроте

Теперь вы видите, что мало того, что на всех этих картинах изображена одна и та же женщина, но еще и то, что на этих картинах изображен абсолютно один и тот же пейзаж.

Из всех картин я предпочитаю вот эту «Св. Анна, Мария и Агнец» — она мне кажется наиболее интересней. Не «Джоконда», а именно эта. На ней изображено сразу два ландшафта и один из них такой же, как и на «Джоконде». Ландшафт на этих картинах словно можно продолжить. И я даю ему следующее определение: безводный, т. е. это ландшафт, в котором и в помине нет воды. Я бы не назвала его минеральным или каменным — это определение не настолько точное. Более точное будет безводный. Между тем, как одна часть картины является той самой безводной, то другая содержит водный источник, и вы можете видеть Анну, опустившую свои ноги в воду.

Вы только посмотрите, как написана вода — такая необыкновенная прозрачность, что на дне нам виден каждый камешек. А почему у Марии, что сидит у Анны на коленях ноги стоят на земле? Имейте в виду, то, что я вам сейчас рассказываю нет ни в одной книге о Леонардо. Этот анализ стоил мне очень большого труда и времени, потому что никто не хочет описывать эту картину. Дело в том, что трудно ответить, что Леонардо хотел сказать нам своим рассказом об Анне и Марии. А он рассказал, только вот о чем?

Давайте рассмотрим, как сидит Анна. На ее голове, подобно Джоконде траурная повязка. Посмотрите во что она одета, на ее ноги, руку, рукав. Ей принадлежит обе среды. И водная, и безводная. А как сидит Мария? Она очень удобно расположилась на коленях Анны и не выражает никаких эмоций. Мария вообще понятия не имеет, на чем она сидит. Она точно так же сидела бы и на лавочке, и на земле, и в кресле. Вот вы сейчас находитесь здесь и вам абсолютно не интересно, на чем вы сидите. А там, вместо стула, мама дорогая! И Мария ее принимает за что-то другое. Почему? Потому что между нею, ее памятью, ее существованием и природой происхождения этого существования, утрачена связь. Ее нет, она отсутствует. Вот мы сидим и не знаем, на чем сидим. Мы не знаем из какого материнского лона мы вышли. Мы не знаем природы и образа материнского лона. А Леонардо намекает нам на наше существование с отрубленной памятью. Он говорит: «Есть то, откуда мы, но мы этого не помним. То, откуда мы пришли ЭТО помнит, а мы нет». Вы видите, как Анна смотрит на Марию? Она смотрит на нее с любовью, материнской нежностью, родительским обожанием. В ее взгляде читается всепрощение. Она готова прийти на помощь и охранять свое дитя от всех напастей. Она отпустила ее от себя, но все еще поддерживает.

А лицо у нее Джоконды. Так что это все бред говорить о том, что Джоконда жена купца. Буковский давно написал об этом книгу и доказал, что Леонардо пишет одно и то же лицо, один и тот же персонаж. Он не изображает ни тебя, ни меня — он пишет свой персонаж, который, видимо, для него очень многое значит. Это персонаж с тайной: тайной происхождения, тайной знания, тайной нежелания и невозможности или запрета на открытие тайн.

Знаете, на самом деле Леонардо так и не дал название этой картине. Это мы ее называем «Св. Анна, Мария и Агнец». И вот, что еще интересно. Над головами Анны и Марии нет нимбов — они без них. А, если это Анна и Мария, то они должны быть. Вон, у «Мадонны Бенуа» с нимбом все в порядке. Леонардо Богородицу пишет, как надо. А у этих нет.

Посмотрите, как он композиционно вписывает эту довольно тяжелую, большую и грузную фигуру Марии в фигуру Анны. Она целиком помещается на коленях. Даже ее голова, на этом варианте картины, нигде не выходит за пространство Анны. До какой степени он точно передает свою мысль, а мы ее не читаем. И какой обесцвеченной, просто пепельной, под цвет ландшафта, сделал Леонардо Анну. Она бесцветная, а фигура Марии вся в цветах. Мария одета в цвета первоженщины — главной женщины. На ней винно-красное платье и синий плащ.

И еще, заметьте, Анна не прикасается к Марии, тут нет тактильности, нет касания. Я бы подчеркнула — нет физической связи. Эта связь другая. Она не трогает ее руками, но она предоставила ей свои колени. Лоно и место рождения. Мария родилась оттуда.

Очень интересен ландшафт земной. В нем есть и земля, и трава, и самое главное — огромное древо. Большое раскидистое древо, возможно, мамврийский дуб. Скорее всего. Этой картиной Леонардо хотел сказать нам, что человечество еще не вышло из младенческого возраста. Оно не выросло по всем своим качествам. И несмотря на то, что на картине присутствует четыре фигуры — квадрио, но на самом деле получается, что три, потому что только три фигуры связаны между собой цепочкой: Мария — младенец — Агнец. В образе Агнца, которого младенец держит за уши и смотрит на свою мать, некое двойное и даже тройное положение человечества, которое находится между Матерью-природой и Богородицей. Здесь и мифологическое понятие земли, и религиозное понятие матери. Младенец-человечество во младенчестве тянет к себе за уши Агнца — как интересно!

А кто такой Агнец? А он игрушка человечества. Любимая игрушка, потому что человечество еще не выросло, человечеству еще нужна игрушка, человечество создает себе игры и игрушки. И тема Агнца — это тема игрушки. Тема религии, искупления, жертвы, всего того института, что человечество придумало себе на свою голову. Для своей игры. И Леонардо говорит: «Этого нет ничего, это просто игры не выросших еще людей. Не достигших своего возраста. Они играют в Агнца». И это так и есть, потому что, все-таки, для всякой христианской религии тема Агнца — это тема основополагающая, и чем только не нагружена мифологически.

А теперь посмотрим на лондонский рисунок, который имеет совершенно самостоятельное значение и представляет собой огромный лист, по размеру равный всей картине и написанный свинцовыми карандашами. Это какой-то другой путь поиска окончательной композиции, который настолько сильно поражает всех, что воспринимается совершенно отдельно от «Св. Анны, Марии и Агнца» и определен, как возможный алтарный, то есть религиозный образ. На этом рисунке вроде бы все так же, как и на картине: Анна также смотрит на Марию, которая о ней не подозревает; Мария сидит на коленях у Анны, ноги которой погружены в воду настолько прозрачную, что позволяет нам видеть камни на дне. Правда, в отличие от картины, ноги Марии тоже погружены в воду.

А теперь посмотрите на то, что Мария не вписана в Анну и младенец в ее руках занимает положение между двумя женщинами. В этом рисунке заложена существенно другая мысль. Если на картине младенец-человечество не имеет отношение к Анне, то здесь все по-другому. Анна — мать Марии и младенец, занимая промежуточное положение между этими двумя женщинами, указывает нам на то, что у человека есть не только земное происхождение, но и небесное. Очевидное и не очевидное. Как вы понимаете, Леонардо несколько по-другому разворачивает мысль — она более традиционна, потому что Сын послан, и он не совсем дитя человеческое. А на этой теме я хочу немножко остановиться.

Вот человек, который живет на границе 14 и 15 веков. Давайте перенесемся и посмотрим, что в это время происходит в России. Вообще-то это догрозненский период. Момент становления государства московского и становление древнерусского искусства. Что пишут в этот момент художники? В этот момент происходит рассвет московской и белгородской школ. Феофан Грек и Андрей Рублев впервые в начале 15-го века создают Иконостас. Вся художественная мысль, как бы она не была рафинирована по своим художественным качествам, находится в жестких рамках традиционной греческой ортодоксии. Почему в этот момент западная мысль так свободна и так широко раздвигает все границы? Почему в этот момент начинается реформация и этот эскиз находится в пределах рассуждений, потому что младенец благословляет. Кого? А кто второй младенец?

Студенты: Ангел?

Волкова: Конечно! Разумеется! Или назовем это еще одним словом «Предтеча» — тот, кто раньше был Агнцом.

В своих эскизах Леонардо пробует свинцовый карандаш, свинцовые белила, графическую технику. Он очень много занимается складками, отдельно их пишет. А мы с вами уже говорили, что складки — это такая античная вещь и подчеркивает выразительность тела. И так же, как и в картине, главным здесь остаются отношения Анны и Марии. Это остается неизменным.

И, наконец, третья картина из этой серии, смысл которой мне не понятен. За исключением нескольких деталей.

Точно также, как и в двух показанных работах здесь присутствует два пространства. Одно, собственно говоря, и есть сам грот в скалах, а второе то, что вы видите в просвете между скалами, особенно когда вы подходите к самой картине. Вот с этого просвета мы и начнем.

Итак, эта картина написана с той поверхности, что окружает грот и мы можем наблюдать, что происходит внутри самих скал. В результате мы понимаем, что другое пространство как бы заходит в один из гротов. Эта картина отличается именно тем, что мы видим эту поверхность с тем же самым освещением. Поскольку это репродукция, то, к сожалению, несколько изменен цвет, но, когда вы стоите рядом с самой картиной, то это просто бросается в глаза. Тот же самый цвет, тот же самый ландшафт. Абсолютно. Плюс свет пространства. Вроде бы он уже покинул грот, он на другой поверхности, однако он продолжает присутствовать. А как он сюда входит? А через еще небольшое пространство, что находится над самим гротом.

Мы смотрим на картину и думаем, неужели это безводное место? А Леонардо говорит нам: «Нет. Пусть не обманывает вас эта безводная поверхность — там есть вода. И там есть жизнь, но только она находится внутри». Но мы ее не видим. Мы видим Марию с лицом Джоконды, очень маленький, бледный какой-то цветочек — плющ, младенца, которого она поддерживает рукой, и который сложил свои ладошки пирамидкой. И у каждой руки на этой картине свой смысл и свой знак. Знак рук Марии — это знак покровительства, написанный в очень интересном ракурсе. На одной из версии картины, младенец, находящийся около нее — это Иоанн Креститель и его руки, сложенные в виде пирамидки, можно трактовать по-разному. А посмотрите на сына Марии. Он тычет своим пальчиком, таким острым, пронзительным, как гвоздь. в сторону Иоанна Крестителя. Он хочет сказать этим что-то? Или это жест благословения? Узел, как бы здесь — на младенце Иоанне, которого Мария поддерживает за плечо. А может эта пирамидка рук есть покровительство Отца и благословение Сына? Или мы должны поменять имена младенцев, поменять их местами? Описание зашифровано. И зашифровано очень изящно и изысканно.

Явно, что два пространства: безводное и безводно-водное хранят тайну. Очевидно, что речь идет о том, что там, где присутствует вода есть и тварность, и растения, а, следовательно, и тайная обитель. И я не могу до конца расшифровать это таинство — оно для меня не очень внятно. Есть замок, но ключа у меня пока нет. А для того, чтобы совсем разомкнуть замок, надо понять то таинство, которое связано с водой, потому что вода, как источник, есть абсолютная жизнь и таинство крещения. А таинство крещения связано с водой не только как с жизнью, но и как приобщение человека к высшему, то есть жизнью в другом измерении, а при земной жизни это связь с другим измерением. Спору нет: все эти персонажи из одной сказки — сказки Леонардо да Винчи.

Совершенно удивительно то, что очень присуще Леонардо вообще, и с чем я соединяю тему двойной природы всех его персонажей — это тема «ангел-демон». Всемиф о всечеловеке. О всечеловеке с двойной природой бытия, демонически разрушительной силой и совершенным ангельским присутствием. Я хотела бы остановиться на этом. Посмотрите, как он пишет сквозь полуприкрытые веки прозрачные глаза. Это просто невероятно. Какая-то прозрачность глаз: очень нежных, как лепестки век. А, между тем, независимо от того, мало или много мы видели подобных глаз, в этих очень большая содержательность. В них есть что-то видящее незримое и неявное. В них нежность и соблазн разрушения. Теперь вам понятно, какого персонажа искал Висконти для образа Тадзио. И он его нашел. Вот, кто глубоко залезал в проблему, кто своим древним и утонченным чутьем понял то, о чем я вам сейчас говорю — об этой двойной природе человеческого Абсолюта: позитивно-негативного, разрушительно-привлекательного. Как то состояние, что волновало Томаса Манна, и которое он описал во всех своих персонажей. Как гениальный Висконти воспроизвел все это в «Смерть в Венеции». Моя любимая тема «Мост через бездну», и я обязательно напишу в одной из моих книг и о Леонардо, и о герое Томаса Манна — Ашенбахе. Все смотрели «Смерть в Венеции?»

Студенты: Да!

Волкова: Помните, Ашенбаха, который живет в поисках Абсолюта, ищет его и, наконец, находит в лице мальчика. Он видит некое совершенство в этом подростке и тот становится воплощением совершенной ангельской природы симфонизма и гармонии. Помните, как он водит его по холерному городу? Вы помните, когда этот подросток идет по холерной Венеции с сестрами и няней, а Ашенбах их преследует? И Тадзио поворачивается к нашему герою и смотрит на него своими прозрачными глазами? Помните или нет? Если не помните, то пересмотрите. Обязательно! Это же тема Леонардо. И очень сильная тема. Надо ловить эти художественные флюиды. Так что показывает нам Висконти? Он показывает, как Ашенбах поднял этого мальчика к небесам, считая его божеством, и как тот привел и ввергнул Ашенбаха в ад. Потому что, когда ты приближаешься к совершенству, оно становится тьмой и его прикосновение испепеляет. И наш герой попадает в эту бездну. Жаль, что в фильм не вошел сон, что описывает Томас Манн, а ведь он является таким грандиозным узлом, таким скольжением по времени, таким комментарием времени!

Читать сейчас о Леонардо, думать о нем без того, как он отзывается, конечно, невозможно. Это фигура очень важна, потому что она не прочитана до конца. Эта его двойная природа, все его ангелы и демоны. Был такой в начале века писатель и журналист Волынский, который написал книгу «Демонион Леонардо». Правда, он очень сильно пережимает, потому что там нет никакого демониона, а лишь наблюдение за двойной природой гениальной, творческой личности и того, что происходит с ним самим. И о том, как Леонардо сам, своим финалом, своим концом проигрывает ту историю, которую описал Манн в «Смерти в Венеции», а Висконти в своем одноименном фильме, когда Ашенбах встречает своего ангела-демона, напророченного самому себе и напарывается на кинжал.

То же самое было и с Леонардо, как с личностью. И Манн, и Висконти очень хорошо знали об этом, потому что ни для кого не было секретом, что этот феномен — Леонардо остался без силы и без защиты. И он уже не мог выпустить свою рептилию из клетки, а просто сидел, укутанный в шубу, перед открытым окном с приспособлением, что двигало его руки и ноги, и мерз в жару. А тут, насвистывая какую-то мелодию, по двору пролетает ангел. Мальчишка. И Леонардо увидал совершенство. Его еще долго трясло от лицезрения этой абсолютной красоты. И в этот момент, как и Ашенбах, совершенно неуязвимый ни в чем, с Леонардо случается катастрофа. Он влюбляется. Но любовь его оказалась не платонической — она оказалась неожиданной для него страстью, жаждой взаимности. И он погибает. Как говорит Тонино: «Одну минуточку, будьте внимательны. Ты меня понимаешь?» Вот у Пушкина есть поэма «Дон Жуан». Я задаю вам вопрос. От чего погибает Дон Жуан?

Студенты: делают предположения.

Волкова: Нет. Он погибает от любви. Дон Жуану не положена любовь. Ему нельзя любить. Такие, как он, погибают от этого. И на этом историю можно закрыть. Когда я говорю о таких людях, как Ашенбах, Леонардо, что идут по жизни поступью неуязвимости, то я знаю — этим людям нельзя любить! Только обладание!

Надо отметить, что Леонардо боялись смертельно. Он убил мальчика. Позолотил его на праздник Благовещения из пульверизатора. Милое дитя, из хорошей семьи. И что? А ничего. Ему так надо было, он так хотел. Я процитирую буквально его слова: «Благодарением бога мальчик умер. Это доказывает лишь то, что кожа также является органом дыхания. Опыт необходимо повторить еще раз». И под словом «повторить» стоит двойная черта. Правда интересный эксперимент? И он повторил его дважды. Только теперь, наученный флорентийским опытом, он купил детей в приюте. Одного посеребрил, а второго еще чем-то облил, по-моему, ртутью.

Леонардо ставил вопросы, которые до сих пор стоят перед человечеством. Какие мальчики! Важна только истина! Его судил флорентийский совет без его участия. Он занимался своими делами, делал вид, что ничего не знает, а те боялись ему об этом сказать. Он был и ангелом, и демоном. Поэтому, когда речь шла о том, что у него с кем-то там была вражда — это смешно слушать. Его боялись, как чумы. Кто с ним будет враждовать?!

А вообще этот человек меня всегда сводит с ума. Я достаточно была убедительна в своем рассказе? Есть целая группа вопросов, которых не принято касаться. Но иногда, это нужно сделать, потому что с этими проблемами связаны очень глубокие, сложные явления в культуре. Это проблема личности, гения, время от времени повторяющаяся через других людей, таких как Томас Манн или Висконти, которые обращают наше внимание на то, что такое гениальность человека.

Автопортрет никогда не является самоизображением. Ни у кого из художников автопортрет не является ни портретом, ни самоизображением. Существует такое мнение, что Рембрандту никто не хотел позировать, поэтому он все время себя писал (смех). В случае с Ван Гогом тема просто углубляется. У него, якобы, не было денег на модель и поэтому он все время себя писал. Это надо же такое придумать в официальных источниках. Это оскорбление. Брат ему денег на очередную модель не прислал, а тому так писать охота! (смех) Дай, думает, сам себя напишу!

Если посмотреть на даты, когда Ван Гог себя писал и выстроить его автопортреты в линеечку, сопоставить даты, что я в свое время, не поленившись, сделала, то окажется, что есть всегда лишь две точки, когда он позировал самому себе: или перед тем, как потерять разум, или, когда он возвращался к жизни. Психологически это невероятно. На самом острие психологического срыва, перед полетом в бездну. Канул и нет — не помнит ничего. Ухо себе отрезал. И что? Увидал какого цвета его лицо и снова почувствовал, что хочет есть и пить. И эти сине-зеленые глаза на портрете, совершенно больные. Как можно такие вещи писать? А уж Дюрер себя писал! И деньги у него всегда были, модели — хоть отбавляй. Почему он все время себя изображал? На это нет ответа. У него автопортреты с того самого момента, как он взял в руки карандаш и до последнего вздоха, когда он написал свой портрет, указывающий на больную поджелудочную железу Это просто автобиография в рисунке.

Мы же фотографируем себя в течение жизни. Поэтому художник никогда не пишет себя по ранее сказанным причинам. Это «Я» в зеркале. Это всегда сеанс по самопознанию. Всегда. И другого быть не может. Что я думаю о себе, когда сам себя вижу? Был такой французский художник 19 века Домье, которого я просто ставлю на 1 место среди художников.

Оноре Домье

Он был совершенно поразительным явлением в живописи и искусстве, как личность. Он себя никогда не писал таким, как есть — только в образе. Вот есть автопортрет в зеркале, а есть в образе. И то, он писал себя только в одном образе — образе Дон Кихота, будучи совершенно социальным человеком и карикатуристом. Вся серия Домье «Дон Кихот» и есть его автопортрет.

Дон Кихот и Санчо Панса

Дон Кихот и Санчо Панса

Но, вернемся к Леонардо. Как он себя пишет? Каким его писал Микеланджело и Рафаэль? В виде Пророка. Гневного старца, у которого борода и волосы переплетаются между собой. Именно таким описал его Микеланджело — гневным творцом, властным, с холодными глазами, с такой беззубой, брезгливой складкой, вместо рта. А сам Леонардо не просто пишет свой автопортрет — он себя осознает в качестве такого творца, имеющего право суда. Очень гневного, сильного, с такими ясновидящими глазами и пророческим даром.

И он достоин был этого. Его диапазон возможностей безграничен, что там говорить, он единственный, кто сделал лошадиный атлас. Вот есть такое выражение «пересчитать кости». Это выражение прямо для него, потому что он пересчитал все кости и все мышцы не только у представителей животного мира, но и у человека. Это требует определенного пояснения.

Атлас Леонардо

Атлас Леонардо

Атлас Леонардо

Атлас Леонардо

Когда Леонардо писал «Тайную вечере», он писАл ее, писал и мучил всех вокруг. Я на прошлом занятии рассказывала, что под Миланом есть доминиканский монастырь с внутренним двором и настоятель этого монастыря попросил Леонардо написать на стене картину, которую всегда пишут в трапезной — «Тайная вечеря». И Леонардо согласился. И в этой трапезной, а она такая большая, на стене, которую выбрал для росписи Леонардо была дверь, ведущая прямо на кухню.

«Тайная вечере» в доминиканском монастыре под Миланом

Этот монастырь славился своими поварами и люди ездили в него обедать, как в лучший ресторан Милана. При этом повара придерживались религиозного календаря и еду готовили согласно с ним. И монастырь слыл очень доходным и цветущим местом. И Леонардо, конечно, потребовалось расписать именно ту стену, где была дверь — стервец был редчайший. Разумеется, дверь он приказал заложить. Те то думали, что он и дверь использует под композицию, а тот ни в какую — закладывайте дверь и точка. Настоятель монастыря схватился за голову — бизнес-то полетел, говорит: «что же ты делаешь, Мастер, а как мы будем людей кормить и поить? Мы это, как раз через эту дверь делаем».

А тому, как с гуся вода. Только посмотрел косо и сказал: «Еще раз рот откроешь, напишу Иудой» (смех). Тот отполз, как будто его и близко не было, потому что от Леонардо это можно было ожидать. Тут не до бизнеса, тут хоть вешайся. И им оставалось только одно: бегать с этими блюдами через галереи. А пока бегаешь, еда остывает. То есть свою работу Леонардо начал с того, что просто закрыл трактир. А почему? А просто так.

И «Тайную вечерю» он писал так же. Не как было принято, а по своему усмотрению. Он никогда не писал принятой техникой живописи. Когда Леонардо был еще молодым человеком, то сам изобрел инструменты и свои знаменитые красители для своих работ. Ту же дымку, кроме него, никто никогда не писал. И для росписи трапезной он взял Евангелие от Матвея, список апостолов и тот момент, когда Христос кладет свою правую руку открытой ладонью вверх и произносит свои роковые слова о том, что один из учеников предаст его. Они тут же все галдеть начали: «Не я, Господи!». И Леонардо внезапно заинтересовало, какой жест делает человек, исходя из его индивидуальной психологии. Не вообще, а вот как поведет себя Петр, как Варфоломей, как Иоанн и т. д.

И он пишет о том, как слова Христа поражают его учеников, подобно удару молнии. Кто-то реагирует бурно, кто-то просто блеет, кто-то в обморок падает. Леонардо, как художник, понимает, что поверить в действие на картине можно только через жесты, потому что они всегда опережают слово. Жест первичен. Правда находится только в жесте. Он мгновенный и бессознательный, и поэтому он должен писать каждого участника с жестом. И он пишет. «Не я», — говорит Яков своим жестом, Петр поднимает сразу две руки, Иоанн теряет сознание просто потому, что он психологически не может реагировать на слова Учителя по-другому, — он выпадает из жизни. И Леонардо, рисуя эти жесты, параллельно ведет исследовательскую работу и пишет: «Мысль изреченная — есть ложь». Он это не написал, но сказал, что собственно слово всегда закрывает, а жест обнажает.

Он ставит перед собой вопрос: а что есть в человеке такое, где жест, мысль и слово связаны между собой? Есть ли в нашем институте, который называется «человек» тот центр, что заведует соединением жеста, мысли и слова? Причем заведует этим в не учитываемые доли секунды или времени. Как вы считаете, этот вопрос может быть актуальным? Ответил на него кто-нибудь? Никогда. Ни Фрейд, ни Бехтерев — никто. До сих пор. И все те физиологи, нейрохирурги, нейрофизиологи и другие, кто посмелее, ставят себе это вопрос. И помыслили, и жест сделали и сказали. И он говорит самому себе: «Придется посмотреть, как это получается». И начинает изучать анатомию. А для этого ему нужно было обнажить весь аппарат человека. И он начал снимать кожу. Просто.

Разумеется, «Тайную вечерю» он до конца не дописал, потому что ему стало скучно до невозможности. Вместо этого, он изучает все кости, мышцы и самое главное — механизм сцепления. Вы когда-нибудь смогли бы себе такое придумать? Это помимо всех его изобретений. Как? Откуда? Я видела этот атлас целиком. Ведь это страшное дело, что он делал. То есть он создал атлас анатомии и физиологии человеческого тела. Доскональный! И пишет на полях: «До чего же громоздкий инструмент. Но дело не в этом.». И тут же начинает заниматься мозгом. У него есть атлас, где он исследует мозг человека.

Студенты: А, где он работал?

Волкова: В анатомическом театре, в моргах. Отчасти там, отчасти дома. Были анатомии, где обучали медицине. Он сидел и работал, потом стал заниматься медициной и обнаружил между правым и левым полушариями, ближе к затылочной части некое образования и написал: «Надо же, меньше просяного зерна. А узел находится здесь». Это было открытие гипофиза, о котором в «Собачьем сердце» так замечательно писал Булгаков. Его профессор Преображенский делал операции на гипофизе, превращая собак в людей и помогая своим пациентам помолодеть. Он же был Доктор Фаустос. Правильно? Это же все-таки частично легенда о Фаусте. Конечно, он был человеком романтическим и полагал, что Шарика можно превратить в человека и наоборот. Но утопическая мечта, что маргиналов не будет, осталась мечтою. Он не знал, что ошибается.

Толчком к созданию атласа стала «Тайная вечеря». А весь античный и греческий опыт красноречия сводился к тому, чтобы реконструировать жест, и чтобы он из естественного стал подчиненным мысли. Не жест подчиняется мысли, а мысль подчиняет себе жест. И эта система художественной, осмысленной и осознанной связи между речью и жестом нашла свое окончательное завершение в гениальной театральной системе Мейерхольда под названием «Биомеханика». Но, вообще-то, это очень древняя система. Система драматургического или осмысленного специального соединения слова и жеста. Жеста, не как естественного, а как ораторского приема. Жеста, как сигнальной системы. Жест бывает естественный, театральный ораторский, т. е. политический. Это очень важно. Но первый, кто поставил этот вопрос, был Леонардо. Он основоположник современной физиопсихологии, что больше всего занимало Фрейда.

Я далеко не все рассказала о Леонардо. Я могу прочитать цикл лекций о нем, потому что он очень важен, так как представляет собой вершину нашего представления о великом и выдающемся человеке, который, кроме того, что был гениальным художником, внес свой вклад и как инженер, а также как механик, врач, психолог, физиолог, психиатр, человек со склонностями к научно-фантастическому и не научно-фантастическому моделированию. Это то, почему он оказался в таком убогом состоянии, когда не мог двинуть ни ногой, ни рукой. Был ли это Паркинсон или что-то еще, но его болезнь напоминала приблизительно то, что было у писателя Островского, когда из строя выходит целая группа мышц и происходит медленный паралич всего тела.

А ведь он был необыкновенным красавцем, который сам изобретал уникальную косметику и для мужчин, и для женщин. Когда он стал жить во Франции при Франциске I, то ввел моду на косметику. Он создал духи, подкрашивал себе губы, брови. Его косметика была нарасхват, и он любил этим заниматься, но главной его страстью были зеркала. Это очень таинственная вещь. Он первый в мире начал делать ртутные зеркала, которые стоили баснословно дорого. Он производил их в Мурано, куда периодически ездил. Существует версия, что его мышечное заболевание развилось из-за его увлечения ртутью. Он никогда не предохранял себя от ртутных паров. Он дышал и те отравили его организм. Несмотря на свою гениальность, он не учел ядовитые свойства ртути. Скорее всего это так. А что касается того, зачем он вообще занимался ртутными зеркалами, то ответ и так ясен — он изучал волшебные свойства зеркала. Он настолько был помешан на зеркалах, что все те тексты, что остались после него — это тексты, написанные не только левшой, но и через зеркало.

И это самое представление зеркального отражения или отражения в зеркале, когда мир реальный и зазеркальный взаимосвязаны и странно-сложно отражаются друг в друге, проходит темой во всех его картинах. И в частности эти два мира, что живут у него в картинах — мир по эту сторону и по ту, особенно связаны и отражены друг в друге, как это видно по его «Мадонне в гроте». Это — космос, живущий в зазеркалье истории. Это история, связанная с выпукло-вогнуто-ртутной зеркальностью некоего мира, идущего к нам из других галактик. Если бог даст, то я прочитаю вам тему Зеркала, потому что оно имеет решающее значение в живописи 16–18 века и, конечно, в этом случае мы снова обратимся к творчеству Леонардо.

А сейчас, перескакивая, я хочу рассказать вам очень интересную вещь. Самым главным в искусстве является то, как искусство осмысляет тему пространства, потому что искусство — это самый чувствительный фрагмент сознания и это то, через что мы знаем, как относимся к пространству и в каком пространстве мы живем. Вот это вы должны знать наизусть. Пространство — это все! Вот, посмотрите, пожалуйста. Вот то пространство, которое мы с вами можем назвать тем пространством, в котором жила художественная идея Средневековья. Это стиснутость, прижатость друг к другу в городах и все обнесено крепостной стеной. Узкие и высокие дома, прижатые друг к другу, а в центре один главный предпространственный предмет — это вертикальный храм.

Улочка

Городок

Улочка городка

Как писал Мандельштам: «Неба пустую грудь острой иглою ранили». Отсюда абсолютно вся концепция тесноты и прижатости. Потрясают замечательнейшие картины первой и уникальной европейской семьи художников-урбанистов первой половины 14 века из Сиены Лоренцетти. Когда я увидела подлинники их работ, я рот открыла. Самое главное, что братья Лоренцетти оставили нам бесчисленное количество урбанистических пейзажей. Они показали нам город средних веков.

Эта картина называется «Праздник в городе».

Праздник в городе — А. Лоренцетти (фрагмент)

Праздник в городе — А. Лоренцетти

Люди вышли за пределы крепостных стен и устроили праздник. Мы видим толпу, как она одета, как она гуляет, крепостные стены и прижатые друг к другу дома. Флоренция того времени и времени Леонардо выглядела именно так. Художники Возрождения не очень понимали, что они живут в эту эпоху (смех). Они не говорили: «Мы гиганты эпохи такой-то!» и, если художественное пространство их картин стало меняться, то архитектура все еще оставалась прежней и остается таковой в очень многих старых городах Европы. Это очень устойчивое представление о пространстве. Что такое Петербург по сравнению с Москвой? Что предъявил Петр России? Он предъявил новое пространство. Всегда все то, что есть новое, обязательно связано с пространственностью. Леонардо использовал пространство до фантастичности уникально, а все художники Возрождения создают новое пространство. Это очень два разных понимания пространства.

А вот очень интересный большой итальянский художник, которого зовут Антонелло да Мессина. Посмотрите, сколько здесь пространств, встроенных одно в другое. Подсчитайте.

Студенты: считают.

Святой Иероним в келье (фрагмент)

Святой Иероним в келье (фрагмент)

Святой Иероним в келье

Волкова: Значит одно пространство за пределами рамы, затем, где гуляет зверь, далее есть пространство, где гуляет павлин. Еще пространство, где мы видим знаменитый мозаичный пол, еще одно пространство, как сцена, внутри которого находится кабинет ученого, просто вытянутая стена, чтобы мы видели, что находится в этой коробочке, а за ним еще одно пространство и еще за окном комнаты. И то, что отражено в зеркале. И это все не вертикальные, как здесь, а горизонтальные пространства — они планиметрические. И это то, что на своих картинах художники Ренессанса очень любили описывать. Это и есть другое понимание пространства. При этом то пространство, в котором располагается человек и его мир, открыто. Совершенно замечательная и упоительная картина, словно вы входите в фотографию реального мира. И улица, и балкон, а на балконе кто-то, и внутри комнаты что-то, и улица за аркой, и над аркой, и слева, и справа. И Паола Дмитриевна является содержанием этой картины.

Вот еще картина. Здесь изображен город. Весь рассказ сводится к тому, что вы блуждаете по этому городу, по этим улицам, вы идете и совершаете некий акт познания по отношению ко времени. Художник знакомит вас со своим миром и городом. И этот город открыт перед вами, как говорится, в любую сторону своей души. И люди трехмерно помещаются в этом пространстве.

А это портрет человека.

Виттори Гисланди «Портрет юного художника в красном берете»

Художник рассказывает, что на нем изображен молодой и богатый художник. Вы только посмотрите, какой на нем берет. Я уже давно мечтаю о таком берете. Мне не только нравится этот берет — он всем пойдет, между прочим. Такого лица, такой формы головы, которому не пошел бы берет не бывает. И, как смело это сочетается с шубами. А эти рукава. Знаете, что означают эти рукава? Они означают собственное пространство. Вот я иду в шубе с рукавами по городу, как кто? Как хозяин этого пространства. Вот осознание себя в мире.

Вот на это посмотрите.

Пабло Пикассо «Любительница абсента»

Это комната и не комната. Это загнанность в угол. Пространство стало равно углу. Оно забито в угол. Посмотрите, как эта женщина обвила себя руками. Словно винт. Она ввинчена в это пространство. Такая абсолютно трагедия богооставленности, абсолютного одиночества. Интонация начала 20-го века, 1904 год. Я всегда говорила: Девушки, не ходите по улице сдавшись! Не надо так. Будьте свободны (смех). Откройте руки, двигайте ими. Это наше пространство. Распахнитесь. Видите, как она сидит? Искусство — это пространство. Все новое, все главное начинается с пространства. Это безумно интересно.

Вы, когда-нибудь думали, что такое пальто? Что такое пальто, как одежда? Пальто — это футляр. И человек в пальто — это человек в футляре. Человек закрытый. Это одинокий футляр, идущий между такими же одинокими футлярами. Вы скажете это удобно. Любая одежда в той или иной степени удобна. Но сейчас беда с этим делом, но пальто это все равно футляр одиночества. Человек-пальто на улице. Тоже самое машины. Стремление к абсолютной замкнутости. Это не контактность, не коммуникативность. Какие сложные отношения человека с миром. Это сложный мир. Это ниша, а в нишах Венера.

Одним словом, пространство — это очень интересная вещь. Возьмите пространство гламура, когда человек опредмечивается. И тогда он исчезает, становится частью предметного мира. Вся гламурная идея очень сильна. И это тенденция начала 20-го века начинается с эпохи Либерасьон, с того самого, широко развитого модерна, когда все опредмечивается. Это даже на фото начала 20-го века. Китайская толпа или физкультурный парад — это тоже опредмечивание, но только предметность гламура дороже и красивее. И эта запредмеченность всегда связана не с моим персональным одиночеством или погруженностью в одиночество, где я становлюсь никем, а это пространство создает интонацию всему, и я — предмет массового сознания или индустрии. Есть такая маленькая игрушка «Клоун, вращающийся на брусьях» — вот это гламурное запредмечивание: с ошейником на шее, платьем, прической. И лица больше нет. Оно стало частью этой драгоценной системы.

— Гражданка, а вы, кто?

— Я предмет. Очень дорогой и руками не трогать.

Вы понимаете? Человек меняется относительно пространства. Он занимает другое место. Он по-разному сливается с этим пространством.

Как определяет художник отношение модели и пространства? Или просто пространства? Конечно, есть такие великие умы, как Шилов, которые живут просто вне этого (смех), вне времени и пространства. Есть много примеров. Театр восковых фигур не обсуждается. И есть огромное количество художников, у которых речка по песочку течет и берега омывает, а я хочу сказать «не обсуждается!». Это есть, как говорила Ахматова: «Перевод с неизвестного». А мы говорим о том, как новое пространство о себе заявляет. А оно заявляет вот так. Допустим, Верещагин пишет войну в 19 веке. Говорит: «Смотрите и поучайтесь — апофеоз войны».

Египетская пирамида, только из черепов и нам, ребята, это очень понятно. Мы видим, что такое война, обезлюживание мира. Люди уходят вот так. Смотрим мы какой-нибудь переход Суворова через Альпы и думаем: «А война — вон как здорово! Парни какие молодцы, на заднице сами спускаются. Да, хоть, с Эвереста, мы все равно победители». Прелесть какая, правда? Это точка зрения. Мы главные и пришли всех освободить, потому что наш солдат с оружием откуда-нибудь скатится. Это уже просто можно лечь под него и все. Мысль! А Пикассо — человек 20-го века, но там пространство стоит на месте, там земля стоит, горы стоят, просто вопрос в том, что Верещагин, попугивая, говорит: «Будем все-таки пацифистами, потому что не понятно чьи, черепа-то. Это череп моего солдата, а тот еще кого-то — это черепа человечества».

Верещагин «Апофеоз войны»

Он за весь земной шар объясняется, и эта гора становится «не русских против кого-то» или «кого-то против русских», а апофеозом войны, а у Суворова это становится апофеозом патриотизма и победы.

Суриков «Переход Суворова через Альпы»

Но мир продолжает ставить. А Пикассо говорит: «Не надо этих иллюзий и заблуждений. Только без этого давайте посмотрим правде в глаза. Потому что война — это не гора черепов и не апофеоз патриотизма. Это ввержение мира в хаос». И не останется мира, как Логоса. И возвратится мир к начальному Заосу, из которого он с величайшим трудом превратился в Логос. А при хаосе будет уничтожена материя. И мы люди должны знать, что хтоническое начало и вся цивилизация вместе взятая — все превратиться в разодранные куски, лишенные внутренней связи и выброшенные в виде шлака на помойку. А когда я увидала эту картину в подлиннике, в Испании, я поняла, что больше не пойду ее смотреть. Ты находишься за границей, в Испании — синее небо, солнце, так хорошо, а тут такое, что моментально портится настроение. Картина-то большая, написана здорово и очень убедительно. А в чем дело? Как сказала Ахматова: «Когда человек дерется на шпаге или на турнире он видит вас в лицо, видит ваши глаза». Это одна степень контакта. А, если ты поднимаешься над Хиросимой и никого не видишь — ни детских глаз, ни стариков, а в трубку кто-то говорит: «Люк первый открывается», то ты выбрасываешь смертоносный груз и улетаешь. Так что после тебя осталось? А вот это. Вот почему я показываю вам разные примеры, чтобы вы поняли то, что понял Пикассо еще тогда, до Хиросимы, когда он — человек 19=го века увидал первую в Европе бомбежку. И, как гениальный художник он сразу помножил на пространство и время, и сделал вывод раньше, чем все это произошло.

Пикассо «Герника»

Пикассо «Война»

Пикассо «Резня в Корее»

Настоящий художник тот, у кого одним из первых бьют молоточки, отсчитывая время, и он слышит, что там говорят, и не закрывает интуицию. Он живой организм и отзывается на это. И то, на что отзывается искусство нового — это всегда новое пространство. Именно по этому принципу. Вот нам говорят: «Античность меняется совсем другим искусством» а мы, раз, и предъявляем новое пространство. Мы не показываем Венеру — у нас есть явление и новый мир. Вот, почему я говорила, говорю и буду говорить миллионы раз: величайшие, гениальнейшие художники, которые определили, что такое православное искусство в России были те, кто сделал новое пространство — Феофан Грек и Андрей Рублев. Это так и есть. Просто в книгах это все размыто. А есть просто факт строительства Иконостаса в Благовещенском соборе Кремля. Это было абсолютно выражено и четко артикулировано с предельной ясностью в новое пространство. Точка! А потом, до 18 века, мы свою идеологию выражали через это пространство, но, как всегда, в России это было только сверху и только сразу — у нас такой путь развития. Только сверху и за один день — вчера веровали в бога, за ночь что-то случилось и утром оказалось бога нет. Нет и нет. Новое пространство. Парни в кожанке, у которых вместо лица дуло пистолета.

Приходит Петр и говорит: «Это вы в каком веке живете? Мы где? У нас в Голландии знаете что? Иван, ты, Петр, ты, Семен, завтра едете в Голландию и через год, чтобы не хуже». Наступила новая эра. Живем в новом мире. Вы ощущаете мои слова? Не ощущаете. Тогда я дам возможность ощутить. И что Петр предъявил? Новое пространство Санкт-Петербурга и живопись на немецкий манер. Просто Россия гениальна и чувствительна к искусству. Дар такой божий от других стран. Дар гениальный в живописи, ничего не поделаешь. Но он сказал, что мы все по-немецки говорить должны. Что мы это будем показывать? Нас не поймут. У них это закончилось в 12 веке. Они забыли, а мы торгуем. А вы что дурака валяете, столько столетий прошло? А мы эту отсталость перекроем за один год. Четыреста лет! Как вам это нравится? А как? Предъявив новое пространство. Ну, что же, на сегодня все. А то я погрязла в Леонардо и поэтому покрою все на следующем занятии. (Аплодисменты).

Волкова: А, кто еще, кроме меня, хочет спать?

Студенты: Все! Особенно те, кто не пришли (смех).

Волкова: А, если я на своей лекции засну? Голова никакая. Давление. Сплошное Дао. Тем не менее, мы с вами встретимся не скоро. Только через месяц. Так. Что я вам хочу сказать. Во-первых, я опять не взяла с собой кое-что, но взяла Леонардо, чтобы закончить с ним совсем. Внештатно. Хотя я стала читать вам очень важную тему пространства, но я все равно хочу показать вам работы, о которых у нас с вами шла речь. У меня очень много книг и я вчера стала перебирать Леонардо и так разозлилась на себя, что изначально не взяла вот эту книгу с собой. Вот это его флорентийский рисунок, когда он принимал во Флоренции участие в конкурсе. Я уже говорила, что его рисунки — это предмет размышления, только без кисти в руках. Знаете, не только в его эпоху, но и вообще очень редко встречается, когда художники рисуют картину в графике, в карандаше. А ведь карандаш — это совсем другое дело. Это другой способ анализа. Именно анализа.

Карандаш анализирует, кисть обобщает, делает выводы. Картина и есть великое обобщение. А рисунок всегда есть глубокий анализ. И поэтому, например, так много скульпторов, которые рисуют. 19 век вообще погружен в размышления. Этюд — это размышление с карандашом в руках.

Графическая традиция очень интересна, потому что в средние века она была развита до чрезвычайности. Я не хочу сейчас об этом подробно останавливаться, но есть такая замечательная история, о которой писал Вазарий: «Однажды, к великому человеку пришел человек от папы с приглашением сделать в Ватикане росписи. Этот человек, переминаясь с ноги на ногу, добавил, что несмотря на то, что вы, конечно, большой мастер, но папа попросил, чтобы вы дали мне что-нибудь из своих работ, чтобы я показал ее ему. Мастер ответил, что с удовольствием и взял лист бумаги и уголь. Прижав к бедру левую руку, он, не отрывая ее, правой рукой нарисовал на листе очень точный круг и сказал: „Передай это своему папе“. Человек, удивившись, спросил: „И все?“. „Да, — ответил Мастер. — Я надеюсь, что наместник бога на земле не такой осел, как ты“».

Я сейчас читаю для себя очень важную статью Томаса Манна и в ней он говорит о том, что разговаривая с кем-то из очень великих художников узнал, что есть одно доказательство мастерства — это нарисовать без циркуля очень точный круг, потому что эта фигура самая сложная для художника. Очень интересная вещь. Такая вот перекличка. Элементы, которым в средние века придавали очень большое значение, о чем мы с вами будем еще говорить, прорисовывались, осмысливались в аналитической манере, потому что графика аналитична. Помните, я вам рассказывала о «Св. Анна, Мария и Агнец»? Я над анализом этой картины трудилась долго, пока до меня, наконец, что-то там дошло. И вот я хочу снова показать вам, но уже в хорошем варианте «Мадонну в гроте». Тот же самый ландшафт, а свет видите какой?

Мадонна в гроте

Это картина с двойной экспозицией, где помещен наблюдатель. И не надо обманываться насчет безвидного, безводного и не кремнистого пространства, потому что на безводной поверхности есть вода и жизнь. Только сейчас это стало предметом обсуждения, что удивительно. Это целая необыкновенная симфония.

Еще будучи молодым человеком, во Флоренции, Леонардо делает очень большую картину «Поклонение волхвов». А что в ней интересно, я вам уже говорила.

Поклонение волхвов

Лестница (набросок)

Напомню, что он был учеником мастера Вероккио (Вероккьо), который был скульптором и живописцем. Когда Вероккио написал «Крещение Христа», то он попросил Леонардо, чтобы тот дописал ангела.

Крещение Христа

И Леонардо это сделал. Посмотрите внимательно на две головы. Видите, какая между ними разница? Они написаны разными руками, причем сразу угадывается рука Леонардо. Ангел-демон. И Вероккио был потрясен гением этого ребенка. И когда Леонардо исполнилось 14 лет Вероккио велел ему уходить. Он просто выбросил подростка из мастерской. И сколько не спрашивали Вероккио, почему тот прогнал парня, тот объяснял, что он ему в мастерской не нужен.

А вот типичная вещь «Благовещение».

Благовещение

Находится в Уффице и о которой пишут, что это сделал Леонардо. А я говорю: «Нет! Такого быть не может!» А почему? А потому, что Леонардо, даже, когда был молодым человеком, уже выстраивал на только в красках, но и в карандаше удивительное пространство. Прежде всего, на ней, главным героем является, что? Мраморный стол. Когда смотришь на картину, то первое, что ты видишь — это стол. Большой, тяжелый, мраморный стол, описанный самым подробным образом. Ну, что вы! Ну, зачем так! Не может мраморный стол быть главным героем картины. Это исключается всячески. Во-вторых, по одному написана Мадонна и совсем по-другому Архангел Гавриил — он плоский. Он с жуткими крыльями и, видите, как он выглядит на фоне дерева? Инкрустирует дерево. Почему? Чтобы его профиль был виден. У него нет трехмерности. Он плоский, т. е. вся картина написана в разномерной системе. А пространство упрощено. Я бы сказала, что это, какая-то удивительно не сложившаяся по пространству картина. Даже эксперименты Леонардо всегда имели очень мощное пространство, а здесь этот стол, как главный персонаж напротив угла дома, у кельи, упорно давит. И у фигуры крылья написаны по-разному.

Вернемся к волхвам. Центральный план: Мадонна с младенцем. Волхвы, сцены всякие, а там дальше начинается совсем другая история, другая жизнь. Почему Тарковский был помешан на этой картине? Вспомните его «Жертвоприношение» и знаменитую лестницу, где был убит парень. И Леонардо мучился, глядя на эту картину. Лестницы, которые тут, и вы никуда. Фильм начинается с этой картины, когда камера гуляет по ней и ее сопровождает божественная музыка. Это восхождение, движение вверх по лестнице в никуда. И это, как бы отдельная тема на заднем плане, так же как тема с лошадью и тема с Георгием. Это удивительно глубинная вещь, она вся развивается в глубину и идет на сочетании двух планов. Относительно сюжета «Поклонения волхвов», то он, только для одной эпохи и только для одного места во Флоренции 15 века. Это не такой распространенный сюжет, как кажется. Мы воспринимаем его распространенным только потому, что во Флоренции, в эпоху Возрождения, не было ни одного художника, который не написал бы этот сюжет. Позже он тоже встречается, но уже реже. Изредка. Я потом вам покажу мою самую любимую картину «Поклонение» Питера Брейгеля. Она находится в Лондоне, вещь просто сумасшедшая, но я буду показывать ее отдельно, когда буду о нем читать.

Почему они все пишут «Поклонение волхвов»? Думали мы на эту тему очень сильно. Помните «Поклонение» Боттичелли?

«Поклонение волхвов» Боттичелли

Так вот, Медичи создали свое собственное тайное общество. Оно было создано при Академии Медичи и называлось «Общество волхвов». И это было тайной Медичи. Где только не писали это «Поклонение».

А почему они называли себя волхвами? А потому что волхвы — предтеча. Они правовестники, они первые пришли и сказали: «Он!». И принесли ему дары. И они ассоциировали себя с этим сюжетом и сказали: «Мы первые подошли к источнику жизни и к новому. С нас начинается поклонение новому. Мы глашатае этого нового. Мы новые волхвы. У нас новые идеи и у нас новый путь. У нас новый бог. У нас все новое. С нас открывается эта страница». Поэтому все их и писали, а иногда по 2–3 раза. Но у каждого художника волхвы со своим знаком, и они всегда включали портреты Медичи.

Но в «Поклонение волхвов» есть еще одна программа. Это программа пространства. Потому что это шествие, это вглубь, это движение внутри пространства, а все новое начинается с изменения пространства. И для Леонардо пространство никогда не бывает простым. Для него оно всегда вещь таинственная, потому что он или не знает о том, что говорит, или он включает пространство ведомое и пространство неведомое. Это потрясающе, как он пишет эти лунные поверхности или соединяет пространство ведомое и неведомое. А как он этим карандашом мотивирует? И дуб мамврийский, и странная обрывающаяся архитектура. Эти лестницы, идущие в никуда, не проясненные фигуры. У меня не было времени заниматься этим, так как я занималась другими картинами. И вдруг, здрасте. Вы, что-нибудь подобное видели?

Студенты: У Эшера есть тоже.

Волкова: А у Эшера откуда? Я Эшера хорошо знаю. Откуда они все? Это он сам что ли? Значит, посмотрите. Помните, я вам рассказывала о «Мадонне Бенуа»? Вот она.

Мадонна Бенуа

А теперь посмотрите на ее мордочку. Видите? Что скажите? Это одно и то же лицо с Джокондой? Типаж один. Круглолицая. Наше самое большое приобретение. Одна гениальная реставрация чего стоила! А знаете, как Бенуа установил время? По брошке. На ней надета брошка, а она реквизит мастерской Вероккио. У художников был свой реквизит, и они его цепляли на разные вещи. И Бенуа установил по этой брошке, что Леонардо написал эту картину незадолго до того, как его выгнали из мастерской. Он был уже сложившимся художником. Прическа флорентийки, эти косички, косички, косички и сзади такой хвост золотой струится. Выбритый лобик. По существу, эта работа, которую сделал мальчик-подросток. Если в «Св. Анне, Марии и Агнце» нимбов нет, то здесь вы их видите. Тем не менее композиция эта необыкновенно интересная и поговорим о пространстве.

Она сидит около итальянского полукруглого окна, сложное пространство определено оппозиционным окном в глубине, где есть уголок. Кто она? Девочка, нянька или мать? Чем она занимается? Хочу вам напомнить, что на всех иконах и во всем средневековом искусстве, Мадонна держит на рукам младенца уже в гиматийе, которое указывает на то, что у нее в руках мудрец, будущий судья небесный и даже, когда он щекой прижимается к ней, на нем мужской гиматий. Он всегда в средние века изображается вне возраста. По сути тот, кто не сошел с материнских рук и младенец, и муж одновременно. И Леонардо говорит: «Не смешите меня. Я католик только, как прихожанин». Присмотритесь, она ведь держит на руках нечто несусветное. Перекормленное, потрясающих размеров, бегемотоподобное (смех), складок не пересчитать. Жирный и тупой младенец. Почему тупой? Она цветок держит, а он, посмотрите, как он глаза свел. Треугольник сюда падает: от глаз к цветку. Глаз косит к носу. Он фиксирует эту точку, а рукой поймать цветок не может. Интеллекта нема. И он сделал из руки такой крючок. Видите, палец? Второй рукой он придерживает ее руку. Таким образом устанавливает ее в неподвижности. Этим пальцем-крючком пытается зацепить цветок. Судя по внешнему виду ему не меньше 8–10 месяцев, а по интеллекту 4, с натяжкой. Еле-еле.

У меня сейчас есть маленький ребеночек обожаемый — правнучка, так она в свои четыре месяца все хватает. А этому восемь. Жирен и недоразвит. По весу равен мамаше. (смех) Это что серьезно делается? Это сознательно делалось или нет? Как вы считаете, могла понравиться такая картина. А уж когда вы к ней близко подходите, то зрелище фантастическое! Она маленькая такая, но как написана! Какие складочки. Дело в том, что он все умел, как художник. Он уже предлагал свои сугубо несовременные программы. И как ему отвечала Флоренция? Делала вид, что они этого не замечают. Боялись его. Они просто не знали, что с ним делать. Уже тогда, когда он был мальчиком, у него сложились особые отношения с обществом. Люди все были гениальны, им было понятно, что они имеют дело с особым экземпляром. И вот, когда эта «Мадонна Бенуа» появилась в Эрмитаже, канцлер Литта просто сошел с ума и решил, что ему тоже нужен Леонардо. И он купил в Италии картину, о которой все кричали: Леонардо, Леонардо, Леонардо. А я говорю вам: Нет! — это не Леонардо и докажу почему.

Мадонна Литта

Это школа Леонардо. Так называемые «леонардины». Когда по завещанию, согласно которому, все, что принадлежало его ученикам уезжало с ними, то и эта картина уехала в Италию. Вот она антилеонардовская. Вот, до какой степени, надо хотеть, чтобы был еще один Леонардо. А почему? Если у вас музей, а в нем висит одна картина Леонардо, то ваш музей стоит столько-то. А если два, то ой-ой-ой! Цифра зашкаливает. Значит так, к композиции их живописи я перейду потом, а начну с главного. С того, что публику сводит с ума. Во-первых, младенец лопает мамину титьку. Вот этот сюжетный маневр для Леонардо был недопустим. Можете себе приставить Леонардо с такой сентиментальностью? То, что у нее вместо груди какой-то кусок камня, мы обсуждать не будем. Во-вторых, и самое главное, как он лопает мамашу. Бедный старик, если бы он только знал, как над ним издеваются! Этот момент был ему абсолютно не интересен. Ему нужна была психологическая провокация. Если у Бенуа младенец не может схватить цветок, потому что он просто перекормлен, то здесь этого вообще нет. Одна сентиментальность. Как говорил младенец Гермес, идя и таща за собой пеленку: «Меня не трогайте. Я еще маленький, я мамку сосу». Эта тема не Леонардо. И мать такая умильная, с любовью смотрит на ребеночка. Теперь посмотрите, как написана ее рука. Вот эти руки, что-то там еще держат, схватывают. Но эта написана, по моему, как ласта. Человек, который все время занимается анатомией не может написать жест удержания? Вы видите, что у нее пальцы без костей?

Студенты: А она его хорошо держит?

Волкова: Она его отвратительно держит. Мало того, что пальцы без костей, так на них еще обгрызенные ногти! Посмотрите, какие у нее страшные лапы. Я на это сразу внимание обратила. Что бы у Леонардо были такие обгрызенные до ложа ногти на руках? Мамаша просто умиленье. Но, конечно, самое страшное даже не это, а то, что у младенца голова по размеру равна ровно половине тела, даже больше. И обращена к нам лицом пророка-мудреца. Это две картины, которые в пределах одного имени несовместимы во всех отношениях. Что касается живописи. Меня очень насмешили Гуэрры. Лора говорит:

— Ты внимательно смотрела на Литту?

— Да, внимательно.

— Ты видала, какой там пейзаж?

Я говорю:

— Какой там пейзаж?

— Там изображена Пеннабилли.

Боже мой, там просто изображен, какой-то условный ландшафт. Но, дело не в этом. За всю свою жизнь Леонардо никогда не писал гуашью. Он всегда создавал краски сам. Для него все начиналось с того, что он создавал краски. Я уже не говорю о том, как тут написан череп, эти кудри, эти глаза и это разросшееся лицо. Невозможно. Она абсолютно плоская. Примитивно плоская, написана гуашью, раскрашенная, живописи нет никакой. Он сфумато написать не может, делает абсолютно грубые и деревянные тени, наряжает ее в какой-то платок, делает каменной грудь, рисует несуразного младенца, а самое главное плоское лицо. В ней нет жизни.

Два полукруглых окна и полукруглая композиция Мадонны с младенцем. Условный ландшафт, условные облака со всеми этими деталями. Нет ни одного элемента и ни одной черты, которая могла бы указать, что это Леонардо. Это его школа, это какое-то эхо, но противоположное Мастеру, потому что он с 14 лет стал Мастером. Вы видите какая большая разница между двумя вещами?

Еще одна вещь «Лукреция», которую буквально квалифицируют, как леонардовскую, и которая, как лично я считаю, никакого отношения к Леонардо не имеет. Тоже школа. Вот эта вещь.

Лукреция

Могу сказать об этой картине то же самое, что и о предыдущей: я считаю, что эта картина, впрочем, как и многие другие приписана Леонардо. Вон, наши все орали, и я орала по поводу Литты. А она висит в Уффице. Ох, и дурят нашего брата! На самом деле это не Леонардо и это очевидно, главное внимательно посмотреть. А здесь и смотреть не приходится.

Наконец, то, о чем мы говорили — это картина анализированная и переанализированная «Тайная вечере».

Тайная вечере

Вот видите та самая дверь, которая вела в трапезную. И на стене он написал трапезу, а кажется, что она написана в нише. Полная иллюзия того, что там ниша, а это так написанное пространство. И гербы Сфорца, и написанная на стене скульптурная рустовка. И вот эта выстроенная коробка. Он делает все, что угодно. И там пространство выходит в другое. Это картина-зеркало. Это зеркало отражает реальную трапезную. Реальная трапезная с темными гобеленами и трехарочным выходом в сад. Вы входите и видите зеркальное отражение.

Я вам рассказывала, что, когда он перекрыл эту дверь на кухню, им приходилось бегать из кухни через двор и, разумеется, вся пища остывала. Характер нечеловеческий, что можно сказать.

Вот камень упал в воду. «Один из вас предаст меня» и пошли круги. Написана композиция как волны. 12 апостолов по 3 в каждой группе. А психологическое решение через движение, через жест и, если все его современники всегда Иуду сажали напротив, не вместе со всеми, а оппозиционно, и потом так же рисовали, то он посадил его рядом со всеми.

Этот монастырь замечательное место, находится на территории Флоренции. Там, когда-то, была келья Козимо Старшего, доставшаяся от деда Лоренцо Великолепного. Он там постился, проводил очень много времени, и вот в его покоях, на стене, один из ведущих художников, имевший большой успех, любимец Доминико Гергондаел (?) написал классическую фреску «Последняя трапеза Христа» по всем канонам того времени. Оппозиция — Иуда. А Леонардо, конечно, все это переворачивает и решает вопрос иначе. На фоне проемов только две головы — Христа и Фомы — для него самого главного Апостола, который подняв один палец вверх, вопрошает: «Один предаст?». Это потом Дали скажет: «Нет, не одни — все!». Но вопрос задан и каждый из апостолов отпирается: Яков старший Иоанну что-то сказал такое, что тот пребывает в обмороке и его больше нет. Себя Леонардо изобразил в виде Варфоломея.

Когда он уехал из Милана и вернулся во Флоренцию, то оказалось, что фреска начала осыпаться, потому что он изобретал краски, а они не подходили для монументальной живописи и стали рассыпаться еще при его жизни. И тогда он послал группу своих учеников во главе с Бельтрафио Лоренцо Мельцо, о котором Буковский говорил, что он принял заказ на написание «Джоконды» и написал ее. И Бельтрафио пригласил большую команду, чтобы сразу, при жизни Леонардо, сделать копию с «Тайной вечере». И только потому, что они сделали идеальную копию, появилась возможность реставрации. Отчитываясь, Бельтрафио писал письма Леонардо и в одном из них, он написал: «А я узнал тебя на этой фреске, Титан — сын вспаханной земли». Он узнал его во Варфоломее.

Когда Блок со своей дорогой Любовью Дмитриевной поехал путешествовать в Милан, он записал в дневник: «Ничего не вижу, ведь они американки. Как я их ненавижу! Стоят все, не смотрят и щелкают аппаратами». Как японцы сейчас. Ослепнуть можно только от щелчков этих аппаратов. Я люблю читать дневники Блока — он был искренний и правдивый человек.

Большую работу по спасению ценности в 1906 году сделал Бенито Муссолини. Он был очень занятный и смешной тип, хотя и фашист. Он собрал лучших реставраторов, и те начали работу. Когда они выяснили, что лежит на столе, то почистили краски и восстановили ценность этой композиции.

Собственно говоря, так много и так мало наворочено вокруг этой фрески. И что на ней не Иоан, что Магдалена была гражданской женой, что родилась дочка, что они мигрировали — только не падайте сразу, теряя сознание — во Францию (смех). А вы смеетесь напрасно. Как вы понимаете, тогда Франции не было вообще, если просто не сказать, что она появилась с языком, где-то в районе 10 века, в очень торжественный момент, по соглашению внуков Карла Великого. Тогда впервые, два внука Генрих и Людовик заключают соглашение со словами «мира» — один на французском, второй на немецком языках. Вот, когда страна являет язык. Они зачитали письма друг другу. Какая миграция во Францию? Ну, тут, конечно, этот бандит Дэн Браун — в культуре — гадость номер один. А у меня зять, который обожает его творчество и при этом является представителем настоящей культуры Франции. Вот они с дочерью поехали в церковь Магдалены в Прованс. Я спрашиваю его:

— Ты что, серьезно считаешь, что она туда всерьез эмигрировала?

Он так оскорбился:

— Да!

— Ты что! Чего у вас там происходит? Вы истории не знаете. Как это может быть? 26–32 год, какая Франция!? Какой монастырь Святой Магдалены? Какая чаша грааля?

Нет, не слушает. Не хочет слушать. И тут они поехали. А где она? А вот она. Хорошенькая. Много чего можно услышать. Есть еще одна версия. Леонардо достается больше всех. Почему мне задают вопросы такие ехидные? У него, у скатерти нарисован завязанный узел на ножке. А почему? Я говорю:

— Очень просто, чтобы скатерть не сдуло.

— Да? А вот и нет.

— А чего нет?

— А это разенкрейцеровский тайный знак.

— Какой?

— Не знаю.

То, что Леонардо принадлежал к тайному обществу — это точно. Но это было общество другое. Это я буду рассказывать позже, потому что это имело большое значение для Европы, высшего общества и интеллигенции того времени. Туда входил и Дюрер, и Микеланджело. А возглавлял это общество Босх. Это да, было. И очень серьезно. Это общество апокалиптиков, так называемых адамитов, но узлы они не завязывали. Так что узел этот был завязан для скатерти, чтобы ее не сдуло со стола.

Вопрос того, почему у него такая удивительная, буквально на уровне коллапса судьба? У единственного. Ну, нет, чтобы усы пририсовать Сикстинской мадонне, он их ящеру прививает. А усы ей идут действительно.

Уж на что я копалась, рылась в материалах, попадала в тупик, все равно, есть очень много вопросов, на которые я до сих пор не могу дать ответа. Есть такие художники и поэты, которые, как я говорю, оставлены на будущее, которых время настоящее перерабатывает. Они нужны тому времени. А есть и такие, которые рассчитаны на более длительную работу. Очень актуально. Вот Леонардо оставлен на будущее.

У нас с вами так получилось, что вы сыграли со мной игру, сказав о дне рождения Леонардо. Я купилась и это удовольствие растянулось, но надеюсь не зря. На самом деле, история происходит довольно занятная. Именно та история, о которой я говорила в прошлый раз. Это пространство. По моему глубочайшему убеждению, ничто никуда не девается и не уходит. Это пространство выражено в ансамбле и архитектуре. Есть такое условное понятие как «стиль, определенный античностью». Он имел единство всех компонентов и видов в архитектуре, в костюме, в театре. Во всем. Это был язык, определенный код, стилевая идея. Я не говорю о хронологии. Была идея готики. Романская идея готики. Она необыкновенно интересна, как масштаб и, прежде всего, интересна соотнесением дольнего с горним. Жизнью в земле, жизнью в Боге, где проходит вертикаль духовного. Мистика духовного напряжения взлетает вместе с иглой собора, который очень большой по своим размерам, и который доминирует всегда над городом. Дома, как паства, трудятся, жмутся около большого собора. Это громада и вертикаль собора есть выражение главной стилевой идеи, религиозного или мифологического наполнения. Один из величайших идеологов и философов того времени был нищий аскет, бенедиктинский монах из Клерво Бернард Клервосский. О нем есть, с одной стороны, огромное количество литературы, а с другой, мы о нем не говорим. Он нам чужд. Он один из узловых фигур. Он создал прецедент крестовых походов.

Он был создателем ордена тамплиеров. Они были его родственниками. Маленький человек, косой, а соображал очень хорошо, что делать. Но, самым главным для него было создание незыблемого памятника религиозной западной идее, который был бы равен пирамидам. Мощи Рима. Создать не проходящий, вечно стоящий абсолютный памятник той культуре, которая, по его мнению, была будущим художественной культуры.

То, что я вам говорю не является предметом досужего вымысла. Рассказывать о том, что для этого было сделано, и как я не буду. Но дело его живет. Первая готическая постройка была создана руками его единомышленника, гениальным архитектором по имени монах Сугерий. Они вместе с Бернардом выстроили монастырь Сен Дени, под Парижем. Чем это место замечательно. Оно является колыбелью европейского рыцарства, европейской рыцарской цивилизации, что даже Карл Великий велел, указав на монастырь, хоронить там всех монархов в усыпальницах. А Карл Великий, в 9 веке был создателем западной римской империи, Императором, которым он стал. Сугерий возвел над этими гробницами архитектуру нового типа — обелиск — храмовую церковь Сен Дени, под которой и сейчас покоятся все короли. Место жутчайшее — там холодно, как в склепе — оно мне не нравится, но ходить туда приходится. Там продается много литературы на языках всего мира. И что важно — там продаются книге о Сугерии.

Абсолютно все готические соборы так или иначе связаны с именем Девы Марии. Почему? Потому что разница между восточной и западной церквями идет именно по этому спору. Целую научно-теологическую область называют «мариология». Она о сущности Богородицы. В чем заключается сущность Богородицы? Что она есть? И вот восточное христианство, то есть Византия, а потом и Россия, в 1037 году, отвечает на этот вопрос, хотя дело было сделано давно. Западная церковь говорит: Богородица — Царица Небесная. Присна дева, Царица Небесная. А восточная церковь говорит: Присна дева Богородица. Слово «царица» никто не употребляет. Присна дева, если расшифровывать это понятие буквально, обозначает «великое очищение». Женщина должна быть носителем чистоты, а также рожать детей. Ее дело младенец в руках и сиять чистотой. Все! Запомните, женщины, ваше дело соблюдать чистоту и излучать ее, жертвуя собой Это жертвоприношение. А западная церковь подменяет понятие. Она избегает и формулирует: Присна дева, но еще и Царица Небесная, потому что Он — Царь Небесный. К чему склонности? Понимаете? Кто бы вам цветы стал дарить? Зачем? Это просто неприлично. Абсолютно принципиально две различные теолого-философские позиции по отношению к ее обществу, а самое главное к мужчине и женщине. Поэтому на Западе, начиная с 8 или 9 века, а я считаю, что и раньше, развивается то, что мы и сегодня называем рыцарской культурой. Вы усекаете, куда я клоню?

Есть на Западе рыцарская культура, готическая литература, готическая сказка? Откуда они короля Артура выкопали? В это время они его реанимировали. А был он или нет… Вот я сейчас читала Готфрида Монмутского. Я все там прочесала, но об Артуре ничего нет. Я, даже, в следующий раз, притащу книжку, чтобы прочитать, что о нем пишут современники. Ну, было там чего-то, а ведь как расцвел! Рыцарская культура — это основа западной культуры, которая взошла на теологических дрожжах и на «Слава Царице Небесной». А эти-то тевтонские бандиты прекрасную даму несли на щитах. А какая любовь была! Исключительно платоническая. Она и есть самая высокая. Они сочиняли стихи прекрасной даме. Трубадуры разные. А в России их нет. Была в России рыцарская культура? А Дон Жуаны были в России? Я вас спрашиваю?

Студенты: Нет!

Волкова: Да откуда же ему бедному взяться? Если женщин нет. Даже такой герой, как Дон Жуан у нас быть не может, потому что у него маневренного пространства нет. Только чистоту излучать. А они паразиты? Дон Жуана изобрели? А он существовал физически? Но мы будем откровенны и скажем, что даже Дон Кихота быть не могло. Откуда ему взяться? Где нам взять Дульсинею? Очень интересный поворот идеи. Она коровницей какой-то была. Руки и ноги имела большие, да красные. Если представить себе Дульсинею в реальности, то это жена Санчо Панса. Но в голове-то у него кто живет? Прекрасная дама. И совершенно не важен объект, а важен субъект. Он это все сам себе сочинил. Когда Россия подключилась к этому плодотворному процессу? Давайте поговорим!

Студенты: С Петром.

Волкова: Господь с вами! С Александром Блоком. Петр — это так, брехня все. Какой Петр, если есть Пушкин и Дон Жуан. Он разделял эту художественную идею через своих суперзвезд — через своих женщин. Ведь эта Анна Петровна Керн, а вам я не скажу, кем была, что известно по дневникам Александра Сергеевича, но когда дело касается стихов, то «Я помню чудное мгновенье» и голова путается полностью. Так кем она была? Той, что в дневниках или «чудное мгновенье»? И вы говорите также «чудное мгновенье». А Гончаров? А Тургенев? А есть ли в России хоть один роман о любви? Называем с трех раз. Роман о любви. Я прошу вас активизироваться. Тема-то оживляющая. Назовите мне роман о любви!

Студенты: Дворянское гнездо.

Волкова: Это опять про ту тему, что я говорю. Это не мадам Бовари.

Студенты: Анна Каренина!

Волкова: Вот! Это замечательный вопрос. А кто она такая? Внимание, все сюда. Кто она такая? Армию русскую погубила? Лучшего сына русской армии погубила? Вронский идеальный русский офицер — любимец полка, красавец, хороших кровей, человек чести, рубаха парень. И в карты режется, и в стихах разбирается. Одним словом — прекрасный мужик! Берем Каренина. Он представитель чиновничьей верхушки. Он человек чести? Да. Очень хорошо зарекомендовал себя. Он благороден? Да нет такого эпитета, который не был бы приложен к нему. Ну и что? А, если ей это казалось?

Студенты: Он страдал.

Волкова: Он не просто страдал, он в этих страданиях съедал себя. А она кто? Она погубила и одного, и другого. Наркоманка и писательница. Так представьте, что может быть страшнее писательницы-наркоманки, погубившей одновременно двух мужиков.

Студенты: А дети? Любовь ведь не мешает губить кого-то.

Волкова: Нет, это вам так кажется. Для Льва Николаевича она была чистый ужас. Его и дети просили: «Папа, не клади ее на рельсы». А он сказал: «Сам люблю ее, но не могу — надо!» Конечно, это произведение о любви, но о такой, которую Толстой считал не любовью. Все погибли, гора трупов! Перед Толстым за нее ходатайствовало целое семейство. Просили, чтобы он оставил ей жизнь. А он сказал: «Не могу!»

И все! Он считал, что если оставит ей жизнь, то все начнут так делать. У Льва Николаевича был свой кошмар в жизни. Он жил в аду. Он видел, что рушится оплод его цивилизации. У него женщина всегда была центром его работ. Анна — живой труп женщины. Дрянь, и еще какая! Какого Федю сгубила! А в «Воскресенье»? А что делается в «Войне и мире»? Лучше не вспоминать. Там просто показан путь святых. Ведь Андрей Болконский становится святым и, заметьте, он во всем романе настоящий, святой воин в безбрачии, потому что, когда он появляется перед нашими глазами, его бедная, маленькая княжна на сносях, а когда он уходит из этого романа, она — его небесная невеста. Вы обращали на это внимание? А напрасно. Это идейный герой. Что касается Элен Безуховой — фу, даже говорить о таких женщинах не принято в приличном обществе. На ней нет ни одного места, чтобы ТЬФУ! Как говорила одна замечательная женщина «не отворотясь — не отплюешься». Это на одном крае. На втором, княжна Наташа — моя любимица, которая проходит весь путь, пока не становится толстой и обкаканной с ног до головы своими детьми. И, вообще, такой, как надо.

Студенты: Восточной женщиной.

Волкова: Слава богу, наконец! А то я думала, что говорю что-то не так. Вне текста. Мы читаем неправильно, начиная со школы. А любая литература — это объективизированная видимость. Потому что это объективный текст. Вам 15 лет, вы читаете одно, а если 60 — другое. Но, если взять и подумать, то он был крестьянский философ. Неслучайно он занимает первое место в мировой литературе и заслуженно, являясь прямым последователем дискуссии о женщине на Восьмом Вселенском Соборе. Куда же мы денемся от этой дискуссии.

И тут появляется Блок. Сел на лавку и все развалил. О Дульсинее Тобосской, визуального описания. Бабушка мне рассказывала, когда она в 24-ом или 25-ом году жила летом в Сестрорецке, к ним пришла женщина. Она стояла около крыльца и разговаривала с хозяйкой дома, в котором жила бабушка. Бабушка бы внимания на нее не обратила, если бы эта женщина не была одета в такую огромную, вытянутую кофту, с таким нечистым лицом, коротко стриженная. Она непрерывно курила и у нее был хриплый голос. Когда гостья ушла, бабушка спросила у хозяйки, кто приходил, и та сказала:

— Ты что не поняла?

— Нет.

— Люба Менделеева.

Она и в молодости была очень похожа на своего отца Дмитрия Менделеева. Здоровая — ей бы детей рожать и рожать, а Блок придумал ей эту безумную роль «прекрасной дамы». И так ее повернул, и эдак развернул. Одним словом, изуродовал ей жизнь. А уж, что дальше у нас началось, когда появился Маяковский со своей — это Запад отдыхает. Тема-то появилась.

Лиля Брик и Владимир Маяковский

Любовь Менделеева и Александр Блок

В России, к сожалению, не существует культуры отношений между мужчиной и женщиной. Мужчины не знают, что они мужчины и не понимают, что с данным им предметом делать. И женщины тоже. А главное нет литературы.

А что, в этом вопросе советская литература, что-то изменила? Она прямая наследница православной традиции. Посмотрите на все эти роли в кино. Это же оттуда идет. Сколько в них жертвенности, чистоты. Это все только по отношению к Тургеневу или Гончарову примитивизировано, как говорит любая женщина с трактором (смех). Та же самая православная традиция и никуда от нее деться нельзя. Вся современная культура и по сознанию, и по направлению деятельности начала складываться под влиянием идей Восьмого Вселенского собора и с Каролингской эпохи 9-го века, когда были заданы основные параметры восточно-христианской и западно-христианской культуры. А что было до того? Была патристика. Античная Византия. Они сидели на гипподромах и занимались тем же, чем занимались римские императоры. Хотя при этом крестили лбы. Это очень важно знать. Вся мощь, вся полнота западноевропейского духовного уклада стала формироваться в культуре собора и в истории крестовых походов. Время выразило себя через идею крестовых походов, а вечность через храм. Крестовые походы включали в себя все. Идеологию прекрасной дамы, культурную связь между Востоком и Западом, международную торговлю с центром в Шампанье, где круглый год работала биржа и главная идея крестоносцев — создать Объединенные Штаты Европы, под их властью. Запомните: Объединенные Штаты, потому что не было ни одной государственной сильной власти. И только после того, как их разгромили в 1304 году, когда Филипп IV сжег их на еврейском кладбище и ограбил. А грабить было нечего и до сих пор не известно, где были их деньги. Хотя, почему? — известно и ими пользуются.

Так вот, после всего того кошмара, с 16 века исторические процессы начали оформлять себя немножко по-другому. Крестовые походы — это огромное историческое движение, в которое входили люди из всех европейских стран. И их желание создать Объединенные Штаты Европы с единой финансовой системой и единой политикой. Они были самыми сильными и держали в своих руках все! Внутри этой организации была своя идеология, мистико-религиозная культура.

А чтобы построить такой собор, и не один, надо быть ученым? Надо. А какими надо быть учеными?! Вот смотрите, в основном такие соборы строились от 11 до 15 века. Они стоят или нет? Хоть один рухнул? А что-нибудь более великое, с точки зрения культуры, было создано с тех пор? Нет и не могло, потому что эта архитектура единственная после пирамид и повторить это невозможно. Чтобы построить такой собор нужно было создать ученую группу или то, что сейчас называется Университет. В Шартре был создан большой Университет, который создавал структуру собора, закладывал основную ее идею и если, кто-нибудь из строителей умирал, его место занимал последователь.

Если или, когда говорят, что началась новая эпоха, к примеру Возрождения, скажите, она тут же начиналась или старая еще продолжалась? Что-нибудь изменилось в культурной традиции? Культура развивается и эпоха Возрождения лишь новый виток идеологии внутри этой культуры. Не было ни городского, ни социального, ни основного уклада. Ничего этого отменено не было. Просто другие пришли и сказали: «Здрасте, мы люди эпохи Возрождения». И что? Все население пересело в эпоху Возрождения? Как пасли коров, так и пасут. Возрождение было вещью элитарной. Огромный духовный скачок. А то, что я показываю — всемирная вещь, как и готическая сказка и баллады, рожденные этим временем. Широкая и глубокая. А идеи Леонардо были доступны скольким людям? Надо понимать, что смена идет в наших умах.

В оставшееся время, я хочу рассказать о маленькой детали. Представьте себе 11 век, город Шартр. Город может построить собор? Какой-нибудь город может построить? Надо представить масштаб города и собора. В 9-ом или 8-ом веке. Нет. А где столько ученых взять? Рабочую силу можно. Скажу сразу главную вещь. Соборы строила международная строительная организация. Точно так же, как и военно-религиозные ордена захватывали власть во всем мире. В Москве до сих пор есть тамплиеры. И где они собираются известно.

Студенты: А где они собираются?

Волкова: В музее Андрея Белого, а где еще? Идите и посидите. Все собрания этих людей проходили там. Это такое местечко в Москве, что любо-дорого. Начнешь ходить, не вернешься. Но, не в этом дело. Подобно рыцарству строители были международными. Одни и те же люди их строили. Рабочий кладет камень на камень, кирпич на кирпич, а что строит он не знает. Как называлась международная архитектурно-строительная организация? Она имела название? Европа была цеховой страной? Они назывались Цех Каменщиков и были сугубо секретной организацией.

Студенты: Масоны?

Волкова: Нет, не масоны, а каменщики.

«Каменщик, каменщик, в фартуке белом, что ты там строишь?

Эй, не мешай нам — мы заняты делом, строим мы…»

Дальше не помню. Что у них было? Передник, перчатки, лопаточки были, легенды были и устав. Ели будете себя хорошо вести, я вам почитаю кое-что из устава каменщиков. Это была организация ученых-строителей собора. Они свято соблюдали тайну каменного строительства и носили условные имена. А поскольку вы еще не знаете, что такое собор, то могу сказать, что они строили по всему миру. И в Англии, и во Франции, и в Германии, и т. д. Они были алхимиками. Шартр, как и сейчас, славился тем, что они создавали витражи — самое лучшее цветное стекло. Они его делали в своих мастерских. Научились крепить. Это величайшее достижение. Сейчас такие витражи делать не могут. Собор не имеет стен, он имеет колоссальную готическую философию, неизвестную вам на сегодняшний день, которую они сами создали. Строительный атлас. В 1450 году Цех Каменщиков был распущен. Этот год стал годом смерти собора. В этом же году был изобретен печатный станок. Между этими двумя событиями была глубокая связь. Они себя распустили и их главной резиденцией стал Оксфорд. Это был великий цех ученых. Часть из них стала заниматься чистой наукой, ну, а другие, какими-то своими делами, но тоже хорошими. Мне очень нравится, что написал Гумилев. Он писал, что масоны имеют такое же отношение к каменщикам, как советская демократия к идеальным понятиям демократии. Все путают, поэтому больше не путайте. На сегодня все. (Аплодисменты)

Волкова: Я вам рассказывала про Венеру Милосскую. О ней сложены легенды и все ходят в Лувр, чтобы посмотреть на нее или на Джоконду. А, если не могут пойти в Лувр, то смотрят справочник, правда, при этом, ничего не понимая. Согласитесь, мы очень часто смотрим на вещи, но не понимаем и не знаем того глубокого смысла, что были в них вложены, потому что они существуют для нас только в той мере, в которой мы о них знаем, и не больше. Но самое главное это то, что мы вообще не знаем того культурного текста, в котором они создавались и в котором родились.

На прошлой лекции замечательным было то, что мы говорили не о вещах или о предметах, а о контексте культуры, чем тогда была сама жизнь, какой она была интересной, как она складывалась из совершенно разных вещей. Вот в чем была изумительность нашего прошлого разговора. Помните, мы с вами говорили о цехах? О том, что они были основой всей европейской жизни: от раннего средневековья до сегодняшнего дня? Это и есть тот самый контекст. И тогда не было никакой разницы между теми, как и кто делал сапоги, красил ткань или как строил соборы. Разница была только в том, что одни вещи живут дольше других. Но повторяю, разницы между ними не было и нет, потому что нет разницы в отношении к тому, как человек делает саму вещь.

Конечно, со временем, мы, глядя на великие соборы и скульптуры на этих соборах, пытаемся их рассмотреть поподробнее. И начинаем его раскладывать и обсуждать. Но нами уже потеряна та удивительная магма и материя, из которой этот собор рождался. Все это потеряно настолько, что сейчас, когда мы начинаем пробиваться сквозь наше незнание, у нас голова начинает идти кругом. Мы совершенно по-другому начинаем воспринимать культуру прошлого и вынуждены признать: «А, как это случилось? Этого не могло быть! Ребята, а ведь глубокое средневековье темным-то не было…» А, чем оно было? Оно было абсолютно гениальным! Оно было удивительным временем, которое Гумилев называл «великим европейским пассионарным всплеском». По идее Гумилева именно в 9 веке на Западную Европу падает та самая толчковая пассионарная ситуация, что создает необыкновенный эффект. Я бы очень хотела, чтобы мы посвятили одну из наших тем теории Льва Николаевича Гумилева. Она очень многими принимается и очень многими не принимается. И это настоящая трагедия одного из величайших мировых историков — страшная, ужасная, мной до сих пор почти не пережитая. Он предложил миру свою историческую концепцию. Пассионарную. Возможно, неправильную, но подумать-то мы о ней можем, прежде чем сказать: «Неправильно!» Он и сам говорил, что не понимает природу этого толчка. И, хотя, Гумилев пользовался теорией Вернадского, он утверждал, что эти толчки, эти пассионарные возбуждения дают такой же эффект, какой хлыст оставляет после себя на теле… Знаете, да? Ударил хлыстом по коже и это место тут же вспухает. И он говорил: «Это — космическая энергия. Это — удар из космоса, рассчитать который не возможно!».

Эти толчки носят в достаточной степени неожиданный ударный характер. Есть места, в которых их совершенно не было. Никогда. Например, Англия. Эта страна никогда не находилась в зоне пассионарного толчка. А что же там происходило? И Гумилев написал по этому поводу. Грубовато, правда, но точно: «Ее принесли во всемирных мешках нормандские завоеватели из Франции». Было завоевание норманнов в 1666 году? Вот они и принесли. Возьмите Россию. Большинство аристократических родов имеет татарское происхождение… Всякие там Юсуповы, Повыда и прочие. А английские аристократы имеют нормандское происхождение. Байроны, Черчиль — это все норманны по своему происхождению. Как интересно. Так вот, Гумилев считал, что там, где происходит толчок, там начинается возбуждение. То есть, создаются определенные условия, при которых начинается возбуждение культурное, возбуждение личности и происходит некое неожиданное чудо расцвета. Его книга об этом процессе называется «Этногенез и биосфера земли». Она очень интересно читается и крайне необходима, потому что рассматривает все то, о чем мы с вами говорим. В ней рассматривается каждая страна в отдельности, рассказывается об этих зонах возбуждения, даются хронологические таблицы. Например, вам будет интересно узнать о том, что страной или стороной наиболее частого пассионарного исторического возбуждения, по неизвестным причинам, является Китай. Представляете себе? Вот в Англию эта пассионарность пришла, как результат норманнского нашествия, а в Китае она была пять или шесть раз. А когда у Конфуция спросили:

— Учитель, а что ты скажешь о будущем?

Тот ответил:

— Птица Феникс давно не возрождалась на Аравийском полуострове, и Лошадь-Дракон давно не выходила из воды. Боюсь, что все кончено.

В переводе на наш язык имеется ввиду пассионарное перерождение. Птица Феникс — возрождение и Лошадь, выходящая из воды, и все начинается сначала. И он боится, что все кончено, потому что не видит нигде этой точки пассионарного возмущения. И пусть Гумилев не прав! Пусть он чушь говорит! Пусть он сумасшедший! Но он ведь предлагает хоть какой-то вариант размышлений и доказывает это в своих книгах.

Когда я с ним подружилась и как-то сидела у него в гостях, он спросил:

— Куда это вы все торопитесь? Посидите 45–50 минут и все — вас нет.

И я ответила:

— Я ведь все записываю и боюсь, что через 50 минут нашего разговора ничего не вспомню.

Он засмеялся и сказал:

— Сидите. Если, когда будете записывать, поймете, что что-то забыли — позвоните и я снова расскажу.

Когда я пришла работать на курсы, директором была такая Кокрева. Я и говорю ей:

— Ирина Александровна, студентам надо слушать Гумилева.

Она тут же вспылила:

— Что?! Гумилева? Он — сумасшедший! Он, вообще, не ученый.

Я ей парирую:

— Не надо! Он — не ученый, он — сумасшедший, мало ли у нас не ученых и сумасшедших. Вон, вы своих марксистов зовете, они тоже сумасшедшие и не ученые, а почему же вы не хотите такого интересного человека пригласить?

Она подумала и говорит:

— Хорошо, на Вашу ответственность. Что-нибудь случится, отвечать будете вы, а я никогда не приду на его лекции.

Я сказала:

— Идет!

Еще книг его не было, а наши студенты уже слушали этого человека. У нас висит его большой потрясающий портрет. Почему я об этом сейчас говорю? Потому что, когда Вы читаете книги о мрачных историях Средневековья, имейте ввиду — оно никогда не было мрачным, оно было Великим и гениальным. И таких эпох в истории Европы — мощных, гениальных, талантливых было много, а мы до сих пор не можем все это осмыслить.

Для мира и для людей плохо, когда происходит пассионарный спад. Тогда все становится полным нулем. А, когда возникает пассионарное возбуждение, то и люди становятся очень мощными и страсти кипят нешуточные. И Гумилев очень точно указывает это время, которое начинается с Карлинской империи, когда Карлом Великим создаются совершенно феноменальные условия. Например, Гумилев объяснял, что в России пассионарный толчок был связан с Куликовской битвой, когда образовалось русское государство. Произошел мощнейший пассионарный толчок и появилось очень много пассионариев. Такие, как Сергий Радонежский, Рублев и такие, особенно страстные и немыслимые, как Никон, протопоп Аввакум, Петр Первый. Это все попадает в ту пассионарную волну, которая очень активно действует по его расчетам на протяжении тысяча четырехсот лет. Потом она начинает спадать. И вот, как раз, в этот период, необыкновенного, просто потрясающего пассионарного состояния складывается совершенно удивительная атмосфера, которая породила западноевропейскую культуру и, если вы откроете абсолютно любую книгу, которая называется «История искусств», то сразу обнаружите некое деление, крайне необходимое для тех, кто первыми писали историю искусства. А кто первым писал историю искусства? Когда она родилась и потребовала такой бесполезной, ненужной и глупой профессии, как искусствоведение? Первая книга по античному искусству была написана совершенно гениальным человеком, которого звали Ахим Михельман, в 18-ом веке. И, что удивительно, она до сих пор интересна. Чем? Он первый, кто все систематизировал. А что это значит? Он сделал естественный процесс жизни искусственным, поделив на клеточки. И тут, конечно, низкий поклон немцам, которым нет и никогда не будет равных в мире, потому что они трудяги и систематисты. Они тебе тут все последовательно расписали: и какие были века, и кто, когда жил-был, ранний романский стиль, поздний романский стиль, готический. Читаешь и думаешь: «Батюшки, как же так? Это правда на самом деле?» Нет! Разумеется, этого нет. Это делается для системности в голове.

На самом деле этого деления не существует, потому что те же итальянцы всегда оставались на уровне романского стиля. И никакого другого у них не было. Как он у них сложился изначально, так они и остались его приверженцами. Ну, немного испытывали влияние Византии в разных областях, но основа — романский стиль. И даже когда они в эпоху Возрождения инкрустировали свои соборы цветным мрамором — в византийской манере, они все равно остались романскими соборами. У них нет готики. У них есть одно или два здания, которые выдаются за готику, но это все не то. И они сразу перешли к эпохе Возрождения, которая создает совершенно новое искусство, не отказываясь от романского стиля.

Итальянцев очень интересуют стены. А все почему? Почему тема стены? А чтобы на ней рисовать картинки. И, когда мы приходим в романскую итальянскую церковь, то мы приходим, чтобы посмотреть на эти картинки. И все итальянские художники являются приверженцами стены. И даже тогда, когда уже, казалось бы, наступил 17-ый век, то появилось еще одно чудо романской стены — это гений Караваджо. И сейчас мы ходим по Риму и ищем те церкви, те соборы, где есть роспись Караваджо. Это удивительно. Поэтому, как мы можем говорить о том, что романское искусство кончилось? Как оно может кончиться, если оно так фантастически цветет?

А вот где существует классика, так это во Франции. Она дает абсолютное представление нам о том, что такое классика средневековой жизни, классика средневековой культуры, потому что Франция и создала ее! Она идеальная страна Средневековья. И надо знать о том, как Франция расставалась со своим Средневековьем. Так мучительно, с крокодиловыми слезами, с такой трагедией! А все благодаря кому? Супергениальному политику, равному которому во Франции никогда не было, который взял и поставил страну в новое пространство, в новую эпоху, в новую историю. Он ее вынул из того, что она так любила. И этим человеком был Кардинал Ришелье. Я лично перед ним преклонюсь. Он это сделал, потому что основной французской средневековой идеей было рыцарство. Франция создала идеальную рыцарскую культуру, которая пошла по всему миру. Не англичане, а французы возродили культ идеальных рыцарей. Особенно такого, как король Артур. Великий французский писатель Мэллори первым написал книгу «Смерть Артура» и я всем рекомендую ее купить. Это гениальная книга, потому что Мэллори в 14-ом веке собрал все легенды о короле, осмыслил их и впервые записал миф о Тристане и Изольде. А это — рыцарская культура, потому что Франция создала фантастически идеальную рыцарскую культуру. Я абсолютно не желаю думать о том, как они плохо пахли, потому что плохо мылись, какими они страдали болезнями, потому что пили из немытой посуды. Мне совершенно не интересно знать, как они презирали основы гигиены и как, вообще, это было. Может быть, в бытовом смысле, для нас с вами не красиво. Мне это не хочется знать. Я хочу знать только то, что дошло до нас. И вот я хочу немножко поговорить о рыцарской культуре и ее проявлениях.

Она, действительно, стала складываться при дворе Карла Великого, который на самом деле был Великим. Прекрасный законодатель. При нем создаются первые образы рыцарственного служения. В его законодательном сборнике или иначе кодексе была одна великолепная запись: «Если вы доносите на своего соседа, то в тюрьму садитесь вы, а не он. До тех пор, пока не выяснится написали вы правду или нет». Если вы написали неправду, вам отрубали правую руку, которой вы писали.

А в 17 веке вам только стоило дунуть в щель, как тут же брали того человека, на которого вы дунули. Вот оно падение рыцарской культуры. А что с врачами делали, которые плохо лечили? Спаси бог, если ты оперируешь, а больной у тебя умрет. Да тебе лучше обе руки самому себе отрезать или вообще врачевать не ходить. Вот, что значит кодекс Карла. Это был не просто идеальный гражданский — это был идеальный рыцарский кодекс. Поэтому при нем сложилась гениальная идея вассалов по отношению к Сюзерену. И великий миф о великом рыцаре Роланде. Я уже не говорю, что к этому моменту складывается очень серьезный рыцарский кодекс в Испании, потому что она переживает реконкисту — завоевание обратно от мавров, что ведется великим Сидом, герцогом Варгасом — это, как у нас Минин и Пожарский. Последний человек, который написал о герцеге Варгасе, как великом рыцаре, был Пабло Пикассо. У него есть пьеса. Ее никто никогда не ставил, потому что Пикассо распорядился, что до его смерти никто не должен знать о том, что он был писателем и поэтом. Он хотел, чтобы его знали только, как художника.

Поверьте мне, что этот рыцарский кодекс был великой вещью. Он создал основы не следствия этому рыцарскому кодексу. До нас дошли следствия. Это отдельные фрагменты готической культуры и того, что мы извлекаем из этой культуры в том же самом музее Клюни в Париже. Этого мало. Она была культурой в целом. И, если в Италии она носила один характер, то во Франция совершенно другой.

Я вам сейчас расскажу о похоронах Тонино Гуэрро, на которых я присутствовала. Это были не похороны — этот процесс похоронами назвать нельзя. Я словно побывала в Зазеркалье. Взяла, шагнула и попала в Зазеркалье. Его еще не похоронили, когда я приехала, его не похоронили, когда я уехала. Это была настоящая итальянская мистерия на государственном уровне

Я до сих пор в себя не въехала, потому что я так любила и люблю этого человека, что для меня он не умер. Но то, в чем я находилась было мистерией. И заключительным аккордом этого действа, которое проходило уже без меня, но о котором мне по телефону рассказала его жена, во всех подробностях, стал момент, когда она сжигала его в печи. В крематории. Она рассказала, как сидела около этого окна и смотрела, чтобы пепел был только его — она очень боялась, что там могут, что-нибудь перепутать. Потом, как она собирала совком весь пепел в урну, чтобы, как она выразилась: «ни пылинки не осталось», как потом его захоронила. А знаете, где он велел себя захоронить? У него дом примыкает к стене, которая одновременно является не только стеной его дома, но и стеной разрушенного замка герцега Сигизмунда Малатеста. Он, когда был жив, вечно выяснял с ним отношения. Я сначала думала, что он шутит, разыгрывает, но потом поняла, что все очень серьезно. Причем, по-соседски серьезно. Он предъявил ему счет чуть ли не за корову, но если честно, то отношения там были серьезными. Сигизмунд входит в число рыцарей, у него есть свой герб и на нем изображен слон, свидетельствующий о том, что он является потомком Сципиона Африканского.

А рыцари безумно дорожат своей родословной! Так вот, Тонино велел похоронить себя в стене Малатеста. А надо сказать, что дом у него построен такими террасами и на самой верхней, в стене этого рыцаря, выдолбили круглую дырку, поставили в нее пепел и закрыли большим толстым стеклом. Вы спросите зачем? Чтобы Тонино всегда видел свою Романию. Но, из окон его дома и так видна Романия, как в фильме Бертолуччи «Ускользающая красота», потому что Бертолуччи там его и снимал. Они соседи. Так нет, он свой пепел еще выше решил поставить, чтобы видеть не только землю, но и облака. Это все традиции. И очень серьезные. Очень прочная культура. И никогда не верьте никому, кто говорит, что Европа замерла, с ней что-то стало, она куда-то ушла, как Венеция под воду. Ничего подобного. Венеция и меня еще переживет, и никуда под воду уходить не собирается.

Когда я говорю про рыцарскую культуру, я говорю, что они создали основу текста, в который входит полное описание жизни и стиля. В культуре рыцарство заявило о себе очень сильно. Например, в новом религиозном образе. Латинское католичество предъявило миру новый религиозный образ, заменивший Христа, как мужчину, страдающей женщиной. И главной сразу стала прекрасная дама. Что должен рыцарь делать прежде всего? Защищать и поклоняться прекрасной даме. Была создана оппозиция, которой и по ныне занята вся мировая культура — это тема выяснения отношения с женщиной. И во французской культуре главным является женское начало. И в итальянской тоже. А кто создал прекрасную даму? Только рыцарская культура. А у прекрасной дамы, в свою очередь, есть патрон. И этот патрон — Дева Мария. Поэтому, как называются все эти соборы? Они все посвящены Деве Марии. И этот культ Девы Марии определяет духовное направление рыцарской средневековой мысли.

Постепенно они сформировали рыцарские ордена, которые мало того, что отличались друг от друга, но перед ними стояли совершенно разные задачи. Впрочем, их история мало известна. Но они создали великую европейскую поэзию, потому что рыцари-барды, заимствованные по образцу кельтской культуры, стали носителями большой литературной мысли. Они делились на историков, рассказывающих исторические факты и на певцов любви.

Да будет вам известно, что Франциск Ассизский был Джованни Бернардоне, а Франциском его называли, потому что он пел французский шансон, по другой версии, его так назвал отец, вернувшись из Франции. Однажды, он стоял под сосной со своей любимой духовной женой Кларисой, кстати, которую он украл из дома и, которая следовала за ним повсюду, падал снег, а он пел ей песни о любви. Рыцарь не может жить без платонической любви к прекрасной даме. И эти песни сохранились.

К сожалению, в России никогда не было той европейской традиции, что была построена на взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. В России нет ни одного любовного романа. Мужчины вели и ведут себя погано и романов настоящих: ни любовных, ни эротических, ни мессианских не существует. Нет этой темы любви в русской литературе. Можете пнуть меня ногой и привести свой пример, а я вам докажу, что вы не правы, потому что это невозможно. В мире, где не существует культуры между мужчиной и женщиной и их отношений, не может быть такой литературы и поэзии. Я ничего не преувеличиваю.

Все, что я говорю есть факт, просто мы мало знаем и интересуемся этой стороной. Что у нас есть? Хрестоматия по средневековой литературе? Это ведь только сейчас стало появляться и открываться. То, что мы об этом не знаем, не значит, что этого нет. Это все было. И, конечно, то, что осталось от средневековой литературы это первые любовные мемуары, написанные в 12 веке. Их написал великий теолог и ученый Абеляр. Боже, какая это литература! И что вы думаете случилось с этим Абеляром? С этим профессором теологии и носителем новой идеи? Его поймал Бернард Клервосский, который был очень серьезным теоретиком проевропейского военного рыцарства и строителем западноевропейской культуры, и оторвал ему яйца. Кастрировал. За то, что тот соблазнил свою ученицу Элоизу — очень образованную и симпатичную девушку. Абеляр преподавал, преподавал и… все! Бернард ему тогда сказал: «На коленях стоять должен, как перед Мадонной, а ты, паскуда, что сделал? Вот я тебя изловлю!» Сказал и сделал. Они потом, правда, помирились и Абеляр даже стал великим ученым в Сорбонне. Какие биографии!

Но больше всего я вам советую прочитать Данте «Новую жизнь» и «Божественную комедию». «Новая жизнь» совсем небольшая книжечка и это тоже любовные мемуары. Это такая сказочная вещь! В ней он описывает большое любовное приключение, свою любовь к Беатриче, о том, как он оберегал ее имя. Она была дамой не простой, и он делал вид, что совершенно ею не интересуется. Специально ходил на банкеты, какие-то вечеринки, где она присутствовала, его сердце замирало, но он упорно продолжал делать вид, что она ему не интересна. И, чтобы это доказать обществу, начал ухаживать за другой женщиной. И до такой степени увлекся этим обстоятельством, что всерьез влюбился, и они стали любовниками. А, когда ее мужа перевели на службу то ли в Верону, то ли еще куда-то, он стал туда ездить. И вот он пишет: «Что же это такое? Любовь небесная. Любовь земная. И любовь земная перевешивает». Он хотел любить понарошку, а получилось все наоборот. А тут, Беатриче, раз — и померла. А помирали они в две секунды. И очень молодыми, потому что прекрасная дама должна помереть вовремя. Если она не померла от чахотки, то извините, она не прекрасная дама, а лже-дама. А от чахотки они помирали быстро, потому что не все гигиенично. Или помирали от сифилиса. Поэтому я и говорила вам, что к этому подходить близко нельзя, что я и делаю. Я хочу говорить о культуре, а не про сифилис или что-то там еще. А то про чахотку говорить — это так романтично! И, когда она умерла с ним случилось нечто невероятное. Он пишет о том, что она от него уходит. И он стал перед выбором: лелеять и беречь в себе образ его музы и прекрасной дамы или спать со своей любовницей. И то, и другое не получается. И он принял гениальное решение, правильное, о котором и написал в своей книге. Рыцарская культура дала свой невероятный культурный резонанс и одним и самым блистательным, высшим и глубоким проявлением этого резонанса стало вот это огненно-мужское поведение.

Практически все соборы имеют один и тот же план — это вытянутый прямоугольник. Давайте, рассмотрим один из них. Посмотрите на картинку. Этот собор имеет трехчастное деление. Нижняя часть называется «Корабль». Заходя в готический собор, вы заходите на корабль. Средняя часть собора, где есть вот такая перекладина, как на рисунке, называется трансепт, а верхняя часть — это алтарная часть.

План Собора

Именно на корабле собирается паства и сидит здесь, а корабль направляет высший Кормчий. Тема корабля и идея — это все европейская символика западноевропейской мысли. Это все их дела. Что говорили про Сталина? Наш Рулевой и Кормчий! Это все оттуда идет. Направляет-то корабль кормчий и рулевой. Сталин просто подменил понятия. И не думайте, что это все случайности. Ничего подобного. Когда начинается кризис, терминология вся подменяется.

Теперь о трансепте. Это нейтральная территория. Куда бы вы не пришли, эта часть — ничья. Она ни Его и не наша. Ничья, выпадающая в трансовый ноль. Метафизическое место встречи Его и нас. А вот здесь, посередине, самая главная точка. Она называется «Пуповина трансепта» и, если вы зайдете в любой западный собор, то увидите, что именно над этой точкой и возводилась игла готического «купола». Почему? Раньше в этой части собора, в боковых «карманах» размещали исповедальни — сейчас их почти нет. Это были места встречи Бога и человека. Человек должен был очиститься от грехов, и вся грязь выходила через эту точку пуповины. Помните, как Мандельштам писал?

Мне ненавистен свет однообразных звезд.

Здравствуй, мой давний бред, башни стрельчатой рост!

Кружевом, камень, будь и паутиной стань.

Неба пустую грудь тонкой иглою рань!

Вот именно здесь и находится эта стрела. Место, где душа. Это в алтарной части витает дух, а корабль — тело. Но середина отдана душе. Между ними огромная связь. Тело и душа связаны, а дух нет. Василий Великий — главный теолог, говорил: «По молоду душа голосит телом, а по стару наоборот». Вот душа и тело есть история житейская и история душевная А дух… Лучше всего написал Булгаков, который прекраснейшим образом все это знал, понимал и даже участвовал: «А подрезать может только тот, кто подвесил». Это как раз из того места в книге, где он описывает разговор Иешуа с Понтием Пилатом. Пилат говорит:

— Твоя жизнь висит на волоске.

А Иешуа отвечает:

— Не думаешь ли ты, что можешь ее обрезать? Ибо обрезать может тот, кто подвесил.

Что на это еще скажешь. И в терем тот высокий нет входу никому.

Перекрест в соборе означает не только трансепт, он означает еще одну очень серьезную вещь, и мы сейчас об этом поговорим. Внутри собор, как бы он не был сформирован, центральная часть выполнена в виде креста. Он может быть выполнен в разных вариантах и имеет перекладину. Пуповина, указывает нам не только на то, что здесь находятся исповедальни, но и на то, что в этом месте происходит связка души и тела. Здесь находится портал.

Если вы посмотрите наверх, то увидите, что там находится такой витражный круг — главный круг, называющийся «Роза».

Роза в Соборе Нотр-Дам де Пари

Готическая роза западного портала в Капелле Сент-Шапель в Париже

Проекция этого круга находится на полу. И попадая в средокрестие, создает соединение креста и розы. Прямо в центре души. Поэтому католический собор по смыслу и плану есть идеальное пересечение Креста и Розы — рыцарского символа, или в переводе на наш язык розенкрейцеровской идеей. На самом деле, никакого человека по имени «Розенкрейцер» никогда не было и не могло быть. Это не имя и не фамилия — это мысль. Это великая мысль. Сердце Девы. Дева Роза в центре Креста. Тема Креста и Розы. И тот каменщик, что строил этот собор, должен был обязательно выразить эту самую мысль не только снаружи, но и внутри собора. Поэтому на иконе изображают Мадонну, которая сидит и прижимает к груди розу. Если есть изображение розы, то это есть изображение женского начала, а роза, положенная на грудь креста, является точным символом эпохи мужской и женской борьбы и их платонической нежности.

Мадонна

Мадонна

Поэтому люди, когда строили соборы, выстраивали в камне целые огромные проекции идей и знаний. Эти люди были в высшей степени учеными и много чего знали. Они не только знали искусство уникального строительства, но и знали смысл того, что строилось. Главной основой этого строительства являлась вертикаль, то есть такая устремленность вверх. Одновременно и очень сильная, и очень слабая, грубая и очень нежная. Почему? Ответом могут служить слова Мандельштама:

Души готической рассудочная пропасть.

Египетские мощь и христианства робость.

С тростинкой рядом дуб и всюду царь — отвес.

Вот этот «отвес и видимость хрупкости» входят в основную идею, которую каменщики закладывали в свои творения. Готика ведь не имеет тело — она бестелесна и имеет только звук, свет и цвет. Романская культура тело имеет, а готика — нет. Готика, как алхимия — искусство превращения камня в кружево. А кто все это строил? Об этом никто и никогда не знал. И до сих пор не знает. В архитектуре это называется «тайной готического свода». Помимо того, что свод можно сравнить с кружевом или паутиной, он есть вертикаль — такая идея мнимой хрупкости. А эта хрупкость пережила очень многое и многих. Она очень сильная. Вся готическая идея основана на этой вертикальности и утонченности. Весь европейский мир во всем, что бы он ни делал, стремился к вертикализму. Главное — это теснота вертикали. Город создавался из домов, устремленных острыми крышами ввысь, с узенькими улочками, а весь центр города должен был занимать огромный собор.

Есть один прекрасный фолиант, свиток братьев Лимбургов. Называется он «Часослов».

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов)

Часослов (свиток братьев Лимбургов) в

На нем изображена гламурная средневековая мода. Это нечто невероятное! Во-первых, женщин затягивали в их платья так, что просто уродовали. А как иначе? Она же не крестьянка, не мещанка — она прекрасная дама! а следовательно, должна быть именно такой, разве только что не отлетать в мир иной. Одеты они были феноменально прекрасно. Такой моды, лично я, не видала никогда. Более того, мое мнение — большой ошибкой современных модельеров является не использование такой моды сейчас. А зря. Ее надо использовать — она имеет интересные возможности. По сравнению с итальянками эпохи Возрождения, мы выглядим просто как утки. Это они были одеты сказочно — узкие руки, узкие лица, поднятые вверх шапочки, длинные вуали на лице. «Ты в синий плащ печально завернулась». Самое интересное то, что они это все пронесли через времена. Я об итальянках.

Итак, готика — это вопрос стиля, это вопрос мужчины и женщины, это вопрос стилистического единства всей культуры мира. Поэтому, когда выбирают эти или другие картины — они все являются элементами огромного немыслимого массива до сих пор закрывающего европейскую традицию, которую мы не только плохо изучаем, но и знаем. Это все стереотипы.

А какой была во Франции эпоха Возрождения? Что французы называют этой эпохой? Вы знаете, это очень интересно. Они были, есть и остаются хоть и рудиментарной нацией, но очень глубоко втиснутыми своей душой в эти традиции. Обратите внимание на то, что они держались за те свои традиции до последней секунды. Чего у них там только не происходило! А поломал их кардинал Ришелье. Но надо отдать ему должное. Он придал всему новый смысл и новое значение — имперское. Ничего не разрушая, он, из образа «вольного сеньора и вассала» сотворил удивительную декартовскую систему планет, вращавшуюся вокруг своего светила — Людовика 13-го, а потом и 14-го. А в качестве идеальной модели — модели вассалитета и генералитета, он изобрел прекрасную игрушку — французскую карусель. Столб, сверху солнце и все ездят вокруг на лошадках.

Все готические соборы несут в себе очень глубокий смысл и символ. Места, на которых они строились, были местами серьезными. Каждый собор — так полагалось — обязан был иметь подле себя Университет, который являлся источником тайных знаний. Кем конкретно была придумана конструкция собора не известно. Вот это и интересно во французской готике — она анонимна. Итальянское Возрождение все именное. Там все имеет свое имя. «Я отвечаю за свое произведение! Это мое творение! Это я создал!» А готика не имеет. Никогда, ни одного имени! Иногда, попадаются псевдонимы, но, на самом деле, готика безымянная. Это принцип. Потому что над всем стоит тайная охрана знаний. Никто ничего не должен знать. Все должно быть сокрыто и никому не ведомо. Это единственное условие, при котором все может быть сказано.

И этот главный принцип называется «символический концептуализм». Есть такое знаменитое направление, но на самом деле это та основа, на которой выстраивается вся средневековая культурная база. Он вообще абсолютно во всем. Остались только знаменитые страницы из того удивительного руководства, где примером служит изображение круга, который, как известно, является главным началом и в который вписаны фигуры, имеющие свое цифровое, фигуративное и символико-мистическое значение. Например, одна из самых распространенных фигур — пятиконечная звезда, вписанная в круг. Иду я с одним типом в московском метро. Замечательный был тип, но уже умер. Севочка Смирнов. Он был главным реставратором Пскова, носителем русской идеи без всякого символического концептуализма. Он отреставрировал всю Псковскую область. Еще имение Вульфов. Он часто говорил:

— Вот этого мне Господь не простит.

— Почему, Севочка?

— Новодел. А это мне Господь зачтет.

Кстати, он меня и познакомил с Гумилевым. И вот он приехал как-то, вошли мы с ним в метро, и Сева говорит:

— Посмотри, Паола, вот они масоны, вот они масонские знаки повсюду.

Я ему:

— Сева, о чем ты говоришь! Какие масонские знаки?

Он:

— Вон, звезда в круге, а там серп и молот в квадрате.

Я делаю совершенно невинное лицо и говорю:

— Ты что, какие же это масонские знаки?

Он отвечает:

— Ты не знаешь, потому что невежественная.

Это я-то? Это он невежественный! а я-то, как раз знаю, потому что когда стала оформляться идея масонства, то, действительно, все эти знаки были вынуты и взяты оттуда, но приобрели уже совершенно другое значение.

Вообще, для цеха каменщиков, для тех основоположников, фигуры в чем-то стали носить чисто рабочее значение. Как фигуру вписать? Она для них была конструктивна и типична. Как вписать фигуру, если строишь здание настолько огромным, и оно так переусложнено по своей конструкции, так немыслимо, что для того, чтобы это все держалось, необходимо было знать, как все крепится друг с другом. И поэтому у них существовала огромна наука, которую они могли доверить только посвященным — тем, кто мог это делать. Основа любого готического здания это нервюрные своды. Куда ни кинь, кругом нервюрные своды. Они должны были присутствовать обязательно и не фрагментарно. Посмотрите на них, как они сложены эти нервюрные маленькие колонны, словно пучки нервов, как переплетенные пальцы. А как эта колонна стоять будет? В том случае, если у нее есть подпора, а подпоры все вынесены наружу. Это какие требовалось сделать большие и сложные расчеты! А кто это все рассчитывал? Вот в этом и есть феномен Средневековья — они были ого-го! какими учеными, а мы говорим «темная эпоха».

И это я говорю только о голой конструкции, а ведь собор — это книга. И внутри, и снаружи она рассказывает об очень многом. Если проем надо сделать или лошадь какую — все это должно иметь сцепку со всем остальным. Вот и приходилось это все складывать сначала конструктивно, фигуративно на уровне символического концептуализма, как пустое сооружение, и только потом оно начинало чем-то обрастать. Но интересно не только это, но и другое. Настоящий католический Собор представляет собой буквально музыкальный инструмент. Обратите внимание, что происходит со звуком, когда вы стоите внутри него? Он идет сверху. Там совершенно необыкновенный феномен акустики.

Орган помещается на западном портале, внутри, на линии. Там же и хор. Но вы никогда не слышите звука с этой линии, а только сверху, потому что почти каждый камень, из которого сложен собор имеет такие дырочки, как в органе. Собор — это пространство, где вы должны находиться не только внутри этой нематериальности, этого света и цвета, но и обязательно внутри звука. Без этого нахождения внутри звука никакой собор немыслим, потому что он безголосый. Именно так цех каменщиков, имевший очень высокий градус цехового значения, строил эти здания. Одни умирали, на их место приходили другие, но продолжали строить по тому же плану и на том же уровне знаний. Они могли что-то улучшить, но это так же оставалось анонимно. Никакой блат, никакие знакомства не позволяли тебе попасть в эти цеха: или ты способен к этой науке или нет. Поэтому никакой социальной или любой другой связи не было — только сбор мастеров-каменщиков.

Начиная с 11-го века, и на это есть свидетельства, мастер, который мог создать шедевр, становился Создателем. Они очень рано привили этот термин к древу цеха каменщиков и мастера начали носить с собой такую штучку с вышитой на ней буквой «М», потому, как, если ты создал шедевр, ты сотворил некий мир. Создал или смастерил его. Ты — Мастер. Это самое высокое звание, которое мог получить художник. Более высокого звания не существовало. И оно сохранялось довольно-таки долгое время не только за теми, кто был строителями готических соборов.

Я недавно читала книгу Александра Моисеевича Пятигорского «Кто боится вольных каменщиков». В ней он попытался описать обряды принятия в цех каменщиков. Но Пятигорский очень плохо знаком с этой темой, и я хочу сказать, что главный ритуал, который потом, так или иначе стал перерождаться в масонское посвящение с перчатками, завязыванием глаз, с легендой о Хираме, поначалу имело значение высочайшего тайного знания. Ты можешь быть принят в мастера. Не строителем, а мастером-создателем, но только при одном условии — если ты сдашь экзамен на звание Мастера. Если ты экзамен сдать не можешь, тебя никто не тронет, но ты будешь работать каменщиком, подмастерьем или прорабом. А для сдачи того экзамена требовался необыкновенно высокий уровень подготовки и талант. И всякий, идущий на экзамен знал — он сдает экзамен на шедевр. А шедевр — это то, что никто ни до тебя, ни после тебя создать не может. Только лично ты.

И это были работы чисто технического плана. Перед ними ставили огромный алфавит этих символов и смотрели, как экзаменуемый с этим справиться. И, если ты вообще не можешь отточить рукой шар из кости, тебя близко никуда не пустят. Вы представляете, что такое бильярдный шар? Выточить рукой — это низшая ступень. Сделать шар рукой — это не ступень мастера. Только при таком уровне художественной подготовки те люди могли шить такую одежду, делать такие стулья, необыкновенные украшения, строить такие соборы, которым никакой 18-ый век и в подметки не годится. Потому что они были мастерами, т. е. умели все делать и знали мистико-символический или символьно-концептуальный смысл предметов мира: от Вселенной и до того, как вставить жемчужину в колье.

Когда Дюрер был художником эпохи Возрождения, оставаясь при этом абсолютно средневековым человеком, он взял и написал свой автопортрет, который изредка вывешивают в музеях. Чаще копию, также, как и Джоконду. Есть несколько изделий искусства, которым вредно, когда рядом с ними шастает и таращится много народу. Пусть лучше висят в идеальных условиях, если что случится, потом никто другой не напишет. Я не буду сейчас анализировать этот портрет, хотя он один из интереснейших портретов, одна из интересных вещей в области автопортретов. После того, как он себя написал, начался скандал. Все стали говорить: «Это что такое! Как ты смеешь себя так писать? Это ты под кого косишь? Кому подражаешь? Мы счас покажем тебе за твои замашки!»

И он сказал: «Хорошо, и я вам покажу тоже». И, однажды, после очередного вызова, он сделал такую вещь: взял кронштейн, укрепил на нем офортную иглу, положил под нее доску и сделал нерукотворный офорт, то есть нарисовал офортной иглой по покрытой лаком металлической доске. Только он не иглой водил по доске, а наоборот — водил этой доской под иглой. Таким образом, он сделал три самых знаменитых в мире офорта: «Святой Иероним», «Меланхолия» и «Рыцарь, смерть и дьявол» — три самых сложных, неправдоподобных и неповторимых по смыслу и искусству.

Святой Иероним — Дюрер

Меланхолия — Дюрер

Рыцарь, смерть и дьявол (Всадник) — Дюрер

И сказал: «Вот, граждане, мои дорогие сограждане. Теперь я объявляю такой конкурс. Я не хочу, чтобы вы повторили это, но, пожалуйста, пусть, кто-нибудь из вас сделает хотя бы свою монограмму. Пусть напишет в овальчике „такой-то и, такой-то“. Только именно так, как делал я».

Естественно, никакого «Пети Иванова» не нашлось для такой работы. Это работа только Дюрера. Его называли только Мастер. А после конкурса в 505 году, когда он сделал Иеронима, все сказали: «Вы знаете, господа, он не человек вовсе — он воплощение доктора Фауста, он необычный человек». Да, сказали немцы, он — одно из воплощений Фауста, потому что человек не может так сделать. Это дано только тогда, если художник находится в сговоре с отдельными демоническими силами. И поэтому вся антология, вся история Фауста содержит имя Дюрера.

И, когда Томас Манн написал один из гениальнейших романов о композиторе Адриане Леверкюне, он написал: «Да, я — немец до мозга костей, и, чтобы туда не залезть я не могу никак — это во мне сидит и выше меня». Я перечитывала этот роман много раз и каждый раз он меня поражал, потому что вторым героем после Леверкюне является Дюрер. Там есть уникальное место, где композитор сидит в Италии и мерзнет, а черт начинает с ним разговаривать. И они разговаривают о «Меланхолии» Дюрера, о магической таблице, о песочных часах. И, наконец, композитор не выдерживает и говорит:

— Дался тебе этот Дюрер! Надоел ты мне совсем. Ты к нему тоже приходил?

А черт отвечает:

— Нет. Он обходился без меня, потому что зная все секреты высшего мастерства, владея прямым и обращенным временем, метаморфозой и метафизикой изумрудных скрижалей, он знал все, но он никогда не позволял себе этим пользоваться. Потому что более всего он любил свою бессмертную душу. Он никогда не обменивал ее ни на что.

И уже, когда вы доходите до последних страниц книги, где описывается исполнение оратории сошедшего с ума композитора, этой странной симфонии, Томас Манн пишет: «Туда приехал весь цвет мира, там были те-то и те-то и среди них я видел одного джентельмена — он был очень похож на Дюрера».

Эта фигура исключительная и мы о нем много знаем, но на самом деле я его беру только по одной причине: он жил на рубеже 15–16 века. Но по сути своей, по характеру, по роду своих занятий и деятельности, он был идеальным мастером средних веков. Он нес в себе все черты великих мастеров тех веков. Без этого не могло быть ни кольца, ни пуговицы, ни собора, ни поэзии, ни романа, ни легенды, ни уклада — ни всего того, на чем и сегодня зиждется весь европейский мир — цехового союза и сотрудничества. Это все было заложено тогда.

И знаете, что я еще хочу сказать. У них было несколько источников знаний. Вот говорят — сиди и читай священное писание десять раз и все прояснится. Конечно! Но в нем не сказано, как сделать кольцо. Это немножко другая традиция. Их знания были заложены исторически, они передавались долгое время через традиции, в строительстве, символах, метафизике, легендах, упорном цеховом ремесле, в абсолютно всегда находящимся перед ними античном мире. В Италии античность была везде и всегда. Куда не плюнь. Но в Западной Европе античные знания имели очень высокую планку. Они переводили книги. Был целый цех переводчиков, при чем идеологизированных, потому что знания имеют тайну для посвященных, но не имеют национальных границ. Арабы, евреи, кельты… Внутри цехового сообщества всей системы обучения существовал только один принцип — это принцип знания и обучения. Каков девиз! И никогда не было принципа национального. Только принцип охраны знания от непросвещенных дураков. Теперь представляете себе «темные времена» Средневековья? И еще одна вещь. Посмотрите, это совершенно забытая вещь, но обязательно входящая в систему образов. Это то, к чему обращаются довольно редко и зря. Изучение природных пластико-архитектурных форм, сочиненных Господом Богом. Вот она готовая скульптура. А что это такое? А это такая раковина. Все, обязательно все, рисовали такие формы. Например, черепах рисовали. И с панцирем, и без него. А это очень важный элемент, потому что любая раковина, какая угодно и где угодно, хоть на улитке! имеет спираль в три с половиной оборота. С определенным расстоянием. И она всегда имеет определенное ритмическое построение. Древние утверждали, что эту спираль сотворил Мастер и что это и есть Модель Вселенной. Посмотрите телевизор, там иногда мелькает это изображение: спираль в три с половиной оборота и обязательно с такими расстояниями. И эта Модель Вселенной повторяется на Земле. В раковине.

Микромир равен макромиру, что наверху, то и внизу. Они исследовали подобие человека. Это учение о единстве мира и единой материи называется «символический структурализм». И они все придерживались этого учения, считая, что все на свете сотворено Мастером, как некое подобие или единство. И, если это изучать, то человек сможет сотворить все. Постепенно эти знания потерялись в Европе. Леонардо ими еще владел, поэтому очень многое мог сделать, но они рассеялись. С одной стороны неизбежность, с другой большая беда. Потому что все поделилось на геометрию и на не геометрию. На эритроциты и лейкоциты, на ухо-горло-носа и что-то там еще. И все стало рассыпаться. В результате, если у меня заболел нос, то мне лечат именно его и никто не задумывается над тем, что причина может быть в другом. А они говорят: «Давайте, посмотрим в чем там дело». Поэтому очень давно были легендарные врачи, такие как Парацельс.

Материя бесконечна. И поэтому, когда Тонино умирал, он сказал: «Не мучайте меня и не мешайте перейти из одной комнаты в другую». Это есть только переход. И только на основании всех этих понятий может быть создана очень великая культура и я в этом полностью убеждена. И придерживаюсь той точки зрения, что средневековая культура в целом, начиная от моды и до Собора, едина и построена на едином знании, а самое главное на великом почитании мастера. Анонимного. (Аплодисменты)

Волкова: Сели. Вы там, что-то дискутировали про дракона, расскажите. Мне это так интересно!

Голоса студентов: рассказывают о черном драконе.

Волкова: Я хочу вам сказать следующую вещь: когда китайцы изображают дракона — настоящего, главного, правильного, то они никогда не изображают его в черном цвете. Они делают его красным, потому что он — существо небесное, высшее, принявшее знак или стихию огня. А уже в средние века дракона стали изображать в нескольких вариантах. Преимущественно красного цвета. Он огнедышащий. Он же не мультяшка. Это сложнейшее понятие. Когда они говорят слово «небо», то оно принимает у них несколько другое значение, чем у нас. Мы немножко примитивно понимаем это значение.

У китайцев понятие «откровение — дар небес» не имеет срока давности. Если есть закон Архимеда, то он тоже является откровением. Вы меня поняли? Явление дракона. Поэтому у них есть один элемент в изображении знака дракона — это дракон, который слопал свой хвост или обвил им себя за шею. Это самое распространенное изображение, которое сейчас является международным символом или знаком абсолютной метаморфозы преображения или знаком алхимии. Трансмутации. Это не значит, что мы сидим и смотрим на небо. Это, как некий мистико-магический знак с числом 7. Мы обязательно об этом поговорим в другой раз, а сейчас у нас немного другая тема. Мы еще до Зеркала не дошли.

А теперь будьте очень внимательны — для вас это очень важно. Они говорят: это главный знак Абсолюта, знак единства, единой сути. Если мы говорим «единство» или «единосущность», то имеем ввиду признак внешний или внутренний. Если мы говорим слово «неделимость», то имеем ввиду признак внутренний.

Сегодня, именно сейчас, в этот момент, вы — суть едины и неделимы. И это главная заповедь художника. В Китае, в правилах отношения художника к натуре или к своему искусству было написано: «Этим будь, этим стань, этим не будь никогда». Этот же самый принцип в театре не работает, но в Китае он очень важен для искусства, для живописи, для отношения самих китайцев к творчеству, для отношения Небес к творению. «Пусть в этом будет частица тебя или ты стань частицей этого». Вы должны стать частью того, что вы делаете. Этим стань! Что значит этим стань? И, как этим стать? Что имеется ввиду в интерпретации единства неделимости и неслиянности заповеди, примененной художником от искусства? Это значит Изучи. Прежде чем влить себя туда или то в себя — изучи! В основу элементарного алфавита Багуа — вот этой вот китайской системы понятий о мире, обязательно входило «будь этим-стань-изучи». Изучи то, что ты имеешь в руках. Вы же знаете, как китайцы травку рисуют? Как они рыбок рисуют? Я покажу, иначе зачем вы пришли?

Это же диву даешься! Они, прежде чем нарисовать ветку бамбука, ее десять лет рисуют рукой на стекле.

Бамбук

Когда Ци Байши было сказано, что он гениальнейший художник Китая, тот ответил: «Нет, я еще не умею рисовать бамбук».

Орел

Карпы

Сначала надо изучить все, а затем показать. Иначе, зачем мы этим занимаемся? Тот материал, что вы делаете не может быть приблизительным. Только тогда он будет вами усвоен или вы усвоены им. И помните, китайцы абсолютно не переносили никакой эмоциональности в передаче материала. Должна быть отстраненность. Я вам расскажу интересную историю, связанную с Ци Байши. Этого человека, одного из немногих больших китайских художников с мировым именем, когда он был в Европе, повели в музей и показали Рембрандта. Так его физически стошнило. Он не мог его пережить биологически. Он был ему противопоказан на физиологическом уровне, до спазма в горле. Потому что Ци исповедовал принцип Станиславского: «Ты должен умереть в режиссере и актере». Когда ты досконально изучил объект или материал, когда ты владеешь им полностью — ты должен отойти и не стать им. Вот тогда это станет виртуозным изложением.

Виртуозное китайское письмо связано с тремя позициями, заданными единосутью и делимостью с неделимым: доскональным изучением, овладением и освоением. И когда, наконец, ты этим овладеешь, ты уйдешь. И только тогда, ты сможешь представить свою работу на суд публике. Поэтому, когда я читаю вам систему Багуа, я читаю, как говориться, не только для того, чтобы вы знали эти азы, этот алфавит, но еще и для того, чтобы вы знали, что все это содержит в себе серьезную основу для изображения. Если вы проанализируете высокие образцы китайского кинематографа или изобразительного искусства, то увидите какой они имеют уровень и только поэтому могут позволить себе изображать гениально то, что у европейцев получается патологически. Это важный принцип, который они исповедует. Скажите, вам понятно то, что я вам сейчас сказала?

Голоса студентов: Да.

Волкова: Теперь пойдем дальше. На востоке солнце восходит, на западе садится — это то, что они называют словом «белый». И «белый» означает «никакой». Это уход «никакого в никуда». Ничто, ибо слова «смерть» не существует в сознании, связанном с трансмутацией или метаморфозой, как абсолютным законом Бытия. Есть уход в Инобытие, и оно есть цвета «никакого». А что значит никакого, если такая этическая система ценностей, как конфуцианство занимается всеми четырьмя формами, т. е. элементами и их взаимодействием? Потому что идеи Конфуция связаны с темами «познания и деяния, через познание» и «деяния творения через познание обучения». Почему сейчас все так держаться за Конфуция? Потому что он один, своими руками, построил китайскую империю. Ну, бывают такие люди. Многие претендуют, но у них ничего не получается. Им только кажется, что они все могут. Но они ничего не сделали. А он сделал! Это тема творения или деяния через познание и обучение. «Этим стать ты должен, чтобы быть». И его интересуют все четыре элемента, с которыми он занимался. Его понятие — это деяния и творения через этическую меру вещей. Но есть и противоположная тема, которую развивал его современник, старше Конфуция лет на 50 — Лао Цзы. Он занимался только одной стороной вопроса — левой. Остальное его не интересовало. Его интересовала не форма, не деяние, ни касание, а только пребывание. Но обе эти темы развиваются во взаимодействии и параллельно друг другу.

Был такой даосский поэт, который написал:

«Один халат ношу я много лет,

Он сделан не из ткани расписной.

Вы спросите, каков же он по цвету,

Не красный и не синий,

Никакой».

Даосы были совершенно очаровательной публикой. Для Конфуция большое значение имела форма и внешний вид человека. Он ввел в Китае щегольство, привычку к тщательности ухода за своим телом и за собой. Он ввел косметику, наряжение и холеность, которой должны были подчиняться все классы и сословия, что было презираемо даосами.

Вот прочитай я вам эти стихи два часа назад, что бы вы у меня поняли? Ничего. Наше с вами занятие китайским искусством пойдет по двум направлениям — китайская живопись и поэзия: конфуцианская и даосская. Конфуцианство и даосизм — эти два направления существуют до сих пор, как и были заложены. Китайская архитектура, музыка и театр целиком идут из даосских начал. Хочу задать вопрос. Как вы считаете, европейская культура тоже развивается по двум направлениям?.. Хорошо. Я отвечу сама: эти две темы в европейской культуре соседствуют всегда. Они или существуют параллельно, или меняют друг друга. Одна из них называется, как? Классицизм. А вторая? Романтизм. Так вот, то, что в Европе есть классицизм и романтизм, в Китае есть конфуцианство, занимающееся всей этой структурой и даосизм, занимающийся одной триграммой. А что самое интересное, так это то, что высший пик романтизма в Европе проявил себя в манифесте Шиллера, который назвал немецкий романтизм, как «штурм ун дранг» — «буря и натиск». А как называли себя китайцы? Они говорили: мы — люди, живущие под знаком «ветра и потока». И вот эти два движения, в котором одно конфуцианское, имели равное сознание классицизма. Даже тезисы Конфуция можно вполне сопоставлять с темой классического служения. Как писал Корнель: «Не время нам любить, нам время делать!»

Действие, служение — вот главный принцип деяния под знаком «ветра и потока», под знаком «бури и натиска». Две совершенно разные культуры. Одна — очень быстро меняющаяся, динамичная, революционная, а вторая — очень консервативная, консервативно возвращающаяся к самой себе. И все-таки, эти две структуры пересекаются причудливым образом и имеют такие поразительно параллельные потоки. Это очень интересно и нам стоит этим заниматься.

Что сказал Лао Цзы на вопрос: «Что такое Дао?». Он сказал, но только вы ему не верьте, я сама вам объясню. Он сказал: «Один раз Инь, один раз Янь — это и есть Дао». Один раз Инь — две триграммы, а две триграммы — это шесть ступеней и называется гексаграмма. И вот какая интересная вещь — три прерывистые линии, три непрерывные, но знаете, что у них в этом Китае делалось? Бог знает, что! Бумага, шелка, порох, фейерверки, змеи воздушные. Баловались они так жизнью, строили что-то, в математике упражнялись. Давайте возведем в степень эти две гексаграммы. Вот есть 6 палочек и они имеют массу комбинаций. Давайте подсчитаем. Сколько? 64 комбинации. С этого момента, с этой точки начинается Нечто, что даже я не могу вам объяснить — меня даже спрашивать не надо. Я точно не могу, но у меня есть подозрение, что никто не может.

На протяжении нескольких веков они выстраивали эту систему в определенном порядке, и она стала у них структурироваться. От первой гексаграммы до 64-ой. Но мало того, они каждой гексаграмме дали свое название по тому, как соединяются Янь и Инь. И каждая имела свой стих. Они из этого сделали одну из самых великих книг мира. Эта книга гексаграмм. И есть гениальный человек, которого я лично и бесконечно почитаю. Я очень много о нем читала, его фамилия Шуцкий. Он самый великий востоковед мира, ученик Алексея Иванова. Именно он сделал классический перевод этой книги на русский язык, и я должна на ней остановится, потому что не знать об этой книге то же самое, что не знать о существовании Эллады.

Перевод этой книги является приобщением или введением русской культуры к абсолютным ценностям мировой Розы, мировой философии и мировой культуры. Кто-то должен был это сделать, так же, как кто-то должен был перевести обе поэмы Гомера. А Гомер есть наше все — это знание нашей европейской истории, подтвержденной археологией, это наше знание европейского мышления и культуры. Гомера на русский язык перевели Гнедич и Жуковский, и пока лучше, чем они, никто другой этого не сделал. Хотя, требуется новый перевод. Я недавно читала «Илиаду» и поняла, что перевод нужен позарез. Но с какого переводить? С древнегреческого? Много проблем. То же самое сделал Шуцкий, который перевел книгу «И-дзин» — «Тропою перемен» или «Путем перемен», или «Книга перемен». Это — книга судеб. И он постарался, как мог: дал комментарий к каждому стиху и к каждой строчке.

Его расстреляли в 1934 году. Не за эту книгу, а за то, что он был антропософом и возглавлял это общество в Ленинграде. Но, именно то, что он был антропософом и имеет отношение к его занятиям этой книгой. На сегодняшний день никто не может сказать, что это за книга и почему стих расположен так, а не иначе. Мы не сдвинулись с места. Европейская культура может только вяло ее комментировать. Как сказал бы Бродский «кошачье мяу», т. е. для нас это великая загадка, тем более, что 64 комбинации — это что такое? Абсолютный генетический код ДНК, а также количество клеток на шахматной доске.

К этому имеет прямое отношение и черепаха, но с этого я начну другую лекцию. Почему я говорю об антропософии и подчеркиваю, что Шуцкий был расстрелян, как антропософ? А вы слыхали о такой русской поэтессе Черубине де Габриак-Васильевой? Это она приобщила Шуцкого к антропософии. Когда ее сослали в Ташкент, он ездил к ней туда. Сама она была ученицей Штейнера — основоположника европейской антропософии, к которой принадлежали и увлекались очень многие русские. В частности, во главе русской антропософии стоял поэт Андрей Белый. Это долго рассказывать, но отмахиваться от этого не надо, потому что у антропософов была своя историческая концепция. Теория.

Для них хронология была совсем не такой как для нас. Для них хронология была расположена по основным типам — по пластам или пластам цивилизаций. И так, как они занимались всем этим, то практически первыми сделали очень правильные выводы. Школы Штейнера — это очень серьезные школы по обучению. Не случайно в них дважды проходил подготовку к смерти Тарковский и хотел снимать о нем фильм. А это серьезная идея. Для них было очень важно, какое содержание несет в себе цивилизация и что в ней содержится. Для антропософов было очевидно разделение на цивилизации: европейскую, которая начинается со средиземноморской. Циклопическую цивилизацию, которую, так же, как и Египет относили к предшествующей, до средиземноморской. Это теория стала совершенно новой для 20 века и ей увлекалась не теософия, а антропософия, связанная с прохождением людей, хранящих в памяти цивилизованные черты прошлого. И Шуцкий, будучи антропософом, написал для «Книги перемен» очень большую статью, в которой отметил, что для него нет никакого сомнения в том, что эта книга также, как и вся концепция о Багуа достались нам от предшествующей цивилизации. И точно так же, как для нас Египет явил «Книгу мертвых», являющуюся наследием, доставшимся нам от праотцов, так же и Шуцкий считает, что «Книга перемен» была сделана намного раньше и пришла к нам от цивилизации Атлантов, когда были другие знания и понятия обо всем. Я не буду с ним ни соглашаться, ни опровергать. Это им написано, как переводчиком и комментатором.

Голос студента: Поэтому лошадь вышла из воды?

Волкова: Естественно. И Фу Си является такой же переходной фигурой, как Хефрен или Имхотеп. Он — носитель этих перл. Я ни в коем случае не могу утверждать, потому что у меня нет доказательств, но такая теория существует. Как вы думаете, кто первым догадался что это так? Никогда не сообразите. Немецкий ученый, философ, математик, исключительно странный тип, живший в 18 веке — барон Лейбниц. Он первый, вернее немцы, перевели на немецкий язык «И-дзин». А он, будучи совершенно сумасшедшим и гениальным человеком, решил написать китайцам в Академию.

Он написал письмо с большой скрупулезностью и немецкой прямотой. Англичане или французы так прямо не написали бы, а он, будучи человеком очень самоуверенным, написал прямо в отношении того, в чем сомневался. Будучи математиком, занимающимся математической комбинаторикой и неплохо игравшим в шахматы, где шахматная доска и «Книга перемен» соединены между собой. А поскольку он, как и Гофман, будучи антропософом, был уверен в том, что Атлантида существовала, то так и написал: «Нет, господа, вы эту книгу создать не могли». На что они ему такой ответ отправили, что мало не покажется! Как говорится: «китайский мат, помноженный на немецкую непристойность». Они его так отфутболили, чтобы он даже и помыслить не мог, что это не они — китайцы придумали, а какие-то их цивилизационные предшественники. Так что спор о корнях велся еще немцами. В числе прочих, очень загадочных свойств этой книги является и то, что она обладает очень большим качеством — предсказанием. Был в Европе такой человек, который с этой книгой не расставался никогда. У него было специальное издание, он носил его в кармане и, если надо было что-то выяснить или посоветоваться, то он открывал ее и спрашивал совета. Откуда я это знаю? От него самого. Это был Федерико Феллини, который считал эту книгу своим ежедневным собеседником. (Аплодисменты)

Волкова: Вы знаете, я немножко нарушаю ход наших занятий. Меня во врем перерыва спросили: «А какой будет следующий год?» Отвечаю: Кота. Нет, мы спросим у «Книги перемен», как Феллини, чтобы она нам сказала, каким будет год. Хотите?

Голоса студентов: Ура!!! Да!!! А какого цвета он будет?

Волкова: А год будет белого цвета или серебра. Когда солнцестояние совпадает с затмением происходит много чего интересного. Приходит классика.

Итак, я хочу сказать вам, что Конфуций, а лично я считаю его одним из гениальных людей за всю историю человечества, если не самым гениальным, прожил не очень много — 56 лет. Прожил ли он именно 56 лет или нет — точно не известно, но так считается. Там же датировки все под вопросом. Я с собой принесла маленькую книжечку «Будда и Конфуций», которой я, правда, сегодня не воспользуюсь, но в ней есть всякие даты и они все время плывут.

Итак, он прожил 56 лет, но прожил так, что именно своей жизнью, своими действиями и своими доктринами создал современный Китай. Конфуций перепробовал все. Он вел жизнь странника, потому что хотел знать, как живут. Но самое замечательное в том, что он создал незыблемые доктрины. Главным в его доктринах был тезис «Долженствуй!». Человек обязан долженствовать, должен исполнять свой долг, должен служить — и эта тема служения была основой той огромной системы, которую хотели бы видеть такой «утопией гармонического взаимодействия всех частей государства». У нас был один человек, великий поклонник этой личности, так же, как и я — Лев Николаевич Толстой, который очень поклонялся ему и написал «Жизнь Конфуция».

Конфуций говорил: «Великая наука или мудрость жизни состоит в том, чтобы раскрыть и поднять светлое начало разума». И добавлял: «Если ты не можешь навести порядка в себе, если ты не хозяин себе — ты не можешь навести порядка вокруг себя и в своем доме. Ты не можешь служить, быть чиновником, крестьянином, художником и уже тем более ты не можешь быть государем, если ты не хозяин самому себе. Если твои близкие и твоя семья не понимают тебя, если в доме твоем разлад, если жена твоя не жена, то какой ты государь»?! Как говорили китайцы! Вот так говорил Конфуций! И те государи, что являлись его поклонниками, старались следовать этой доктрине. И Лев Николаевич Толстой говорил: «Да-а, далеко мне до Конфуция. Не могу навести порядка в доме своем».

Голос студента: А у Конфуция жена была?

Волкова: А, как же! Даже никто не знает был ли он счастлив в семейной жизни, но обязан был быть. Я же говорила в одной из лекций о его внуке. А откуда мог быть внук, если нет жены (смех студентов)

Голоса студентов: Бывает…

Волкова: Нет, ребята. Это в нашем бардаке бывает. А в их китайском порядке такого быть не могло. Вы, пожалуйста, только не путайте, а то вы все путаете. Какой-то ужас!

Голос студента: Он же странником был…

Волкова: Ну, не будьте вы такими гадкими! Я должна вам сказать — у него был дом в Лао, так — хижина небольшая. Туда сейчас весь мир ездит. Там выстроен огромный дворец и уже чуть ли имя его не изменили. А он был беден, был против богатства, говорил о том, что человек должен деньгами пользоваться правильно и учил так всех государей. И создал в губернии, которой управлял — сейчас это очень процветающее место, уникальную налоговую систему, которая изучается до сих пор. Гениальная налоговая система. Прежде всего он освободил от каких-либо налогов нуждающихся и заставил знаменитого императора Сунь, который был его большим почитателем, дать им ссуду. И только по прошествии какого-то количества лет, человек, получивший эту ссуду, должен был вернуть в казну некий процент от той суммы, что ему давали. А первые налоги он был обязан платить только через 7 лет после того, как получал ссуду. То есть он ставил на ноги сельское хозяйство. Конфуций ставил на ноги и промышленность, так как и она являлась важной частью жизни. Он был великим экономистом и много занимался экономической системой. Но то, что интересует нас до бесконечности, это то, что он говорил. А говорил он о том, что в человеке все должно быть прекрасным, как и Антон Павлович Чехов, хотя у него это было без иронии, в границах серьезности.

Конфуций уделял большое внимание внешнему облику человека. Он говорил: «Начинать порядок надо с себя и этот порядок должен быть не только в мыслях, но и во внешнем облике». Конфуций был основоположником энциклопедии «Десять черных крыл», которая и по сей день является главной китайской книгой Вы знаете, почему именно черных крыл? Потому что они есть крылья истины. Света.

В этой энциклопедии одна из глав посвящена тому, как должен выглядеть человек. Он первым разбил китайское общество на классы и обязал, как должны одеваться люди каждого класса, какие они должны носить украшения, и как должны причесываться. Он первым создал то, что сейчас является величайшей наукой, изучаемой всюду, и что также легло в основу китайского театра. О китайском театре я буду рассказывать вам уникальнейшие вещи. Он создал парадный костюм Императора, он создал костюмы для всей его свиты, жены. Все выкройки. Абсолютно все.

Именно Конфуций, который придавал очень большое значение лошади, помещал лошадиные копыта на рукавах парадной одежды, как намек на преобразовательную силу того, кто носит эту одежду. «Кажется лошадь давно не выходила из воды. Боюсь, что все кончено». Он первым предложил создать костюм, как космос. И человек, который находится в этом костюме находится в центре этого космоса. Сам он одевался великолепно — всегда в косметике, шикарных халатах, с прической.

А вот здесь вы видите очень интересную вещь — корону одного из китайских Императоров.

Корона китайского Императора

Корона китайского Императора

Корона китайского Императора

Смотрите, какая шикарная — перед мордой какие-то бусы болтаются. Гениально! Верх у этой короны черный, а низ алый. Выемка для головы ровно посредине — это золотое сечение, а перед лицом на ниточках висят все цвета нефрита. Такие нефритовые занавесочки, которые обозначают, что Император повелевает стихией жизни или дождя. У него перед глазами дождь и позади дождь, и он представляет собой оплодотворителя мира. Если бы вы знали, как мне все это нравится! Какие же они были игручие. Это что-то невероятное! Император выходил и шел, как стихия.

Одна история повествует: Решив, что пора знакомиться с Лао Цзы, Конфуций нарядился, весь такой надушенный, зеркало у пояса. Современники, носители двух великих идей. Знаете, это только так кажется, что откуда он мог знать о Лао Цзы. Но Конфуций жил в современном для него мире, где все про всех знают. И дело не в средствах информации. Наши средства информации, как раз заставляют нас не знать, а у них получение информации было шикарным, тем более, что я вам еще не рассказывала, какими они были великолепными издателями. Они читали и писали. И вот идет Конфуций весь из себя, а Лао Цзы, как известно, работал библиотекарем у великого китайского герцега. По одним слухам, он пошел прямо к нему на место службы, а по другим — домой. И Конфуций был просто шокирован зрелищем того убожества, в котором прибывал Лао. Он выглядел, как бомж. Сморщенный, скрюченный. Никакой. В каком-то непонятном халате. Они встретились и не узнали друг друга. Уж насколько Конфуций был вышколенным парнем, но даже он открыл рот и закрыть не смог, а тот сделал вид, что никого не видит. Уселся в состоянии медитации, да так и встретил. Конфуций постоял, постоял и ушел. Он был очень раздосадован. А что чувствовал Лао Цзы неизвестно.

Я расскажу вам случай из сегодняшней жизни. Вы знаете, был такой Ирман Бергман? А кто такой был Андрей Тарковский, знаете? Кто-то считал, что они были друзьями, а они никогда даже не встречались, хотя и являлись большими поклонниками друг друга. Но у них никогда не было и мысли познакомиться. И однажды, в Стокгольме, проходила очень большая фотовыставка, на которой присутствовал Тарковский. Ему намекнули на то, что на выставке находится Бергман и Бергману сказали: «Вон, Тарковский». Бергман тут же развернулся и ушел. Оба категорически не хотели подходить друг к другу.

Голоса студентов: Почему?

Волкова: А потому, что такие люди не должны встречаться. У них должен быть образ друг друга, а реальность может очень разочаровывать. А, вдруг, он прихрюкивает, когда ест? Или матом ругается? Они оба знали, почему не хотят встречаться. Если бы вы знали, как я боюсь знакомиться с великими людьми. Какое же это разочарование! Знаменитый человек должен быть пьедесталирован. И эти двое так пьедесталировали друг друга, что испугались возможности знакомства. И такой высокомудрый человек, как Конфуций, все равно захотел поговорить с Лао Цзы, а тот пустился в медитацию. И правильно сделал!

Я хочу сказать о том, что культура всегда — и это замечено — всегда создает парно-противоположных лидеров. Противоположные образы. Историю делает только история и никто более. В Греции есть парно-противоположные образы — Аристотель и Платон. Как заметили еще в эпоху Возрождения, если есть Микеланджело, то должен быть и Рафаэль. Должны быть две равно-накаленные точки и такими, конечно, были Конфуций и Лао Цзы. И вся история Китая до сих пор, к сожалению, а, может быть, и к счастью, испытывает большое влияние Лао. Оно истаивает, а Лао не востребован современным миром. Востребован только Конфуций. И когда я слышу: «Дайте нам национальную идею!», мне так и хочется крикнуть: «Дайте нам Конфуция!». Он так нужен! И эти парно-противоположные точки возникли в Китае именно тогда, когда создавался весь фундамент культуры. И, если за Конфуцием стоит идея создания государства, огосударствления, долженствования, строительства, выстраивания, встраивания в дисциплинарно-поэтическую доктрину, то рядом существовал некий, просто странный, почти фантомный образ Лао Цзы, который стал чистым мифом, несмотря на то, что он сделал для китайской и мировой культуры очень много.

Но, к сожалению, он остался невостребованным. И, если тезисом Конфуция было «Деяние!», то тезисом Лао Цзы было конечно не оно. Не деяние. Вы видели, когда-нибудь таких сувенирных китайских божков? Сидит такой толстый человек в халате, с такими большими ушами и качает головой. Это образ даоса.

То, что он толстый и означает «Не деяние». Он сидящий в медитации. И этот его халат, дай бог, чтобы он до тела не дотрагивался.

Хотей — бог радости и веселья

Конфуцианство есть всеохват и Конфуций разделил общество на классы. Вот в Риме общество было разделено на классы и с этого момента началось римское государство. И Конфуций точно так же разделил общество на классы или такие чиновничьи подразделы. И с того момента началось государство. Это было упорядочение.

Я хочу сказать, что если Конфуций создал великую большую энциклопедию «Десять черных крыл», где написано все: начиная от того, что носить до того, какие цветы дарить свекрови или что подарить на свадьбу, то вся школа Лао Цзы создала даос. Даосы напоминают ранних гуманистов итальянского Возрождения, что бродили в садах, стихи читали друг другу. И эти были точно такими же — читали книги друг другу, играли на музыкальных инструментах и это была такая изысканная культура! Они издавали в третьем веке рассказы с описаниями, как в энциклопедии, с галереей выдающихся персонажей эпохи, их афоризмами. И тогда, впервые, появились рассказы и анекдоты о Лао Цзы. Кристаллизуется вся их эстетика и энциклопедия начинается следующими словами: «Собрались мы в душистый сад под персики и сливы. И дело радости под небом установленным законом в семье людей мы исполняем здесь. В весеннюю ночь пируем в саду, где персик и слива цветут». Представляете себе, что это 3 век? Где-нибудь. Хоть где. Это же кто так пишет? Какой-нибудь Марсель Пруст. Они же были такими декадентами! Чистейший Пруст. А что такое жизнь? Все под сенью девушек в цвету. Пируя в лунную ночь и глядя на какую-то гору. Они создали всю лирическую поэзию Китая, всю лирическую китайскую живопись. И самое главное музыку. Они соединили музыку с жестом, они декламировали стихи под музыку.

К отшельнику в горы отправился с посохом я,Пустынной тропою бреду все один и один.В скалистых ущельях не видно людского жилья,Лишь пение лютны доносится с горных вершин.

Ну, это просто лорд Байрон какой-то! Какой-нибудь Малларме. Не знаю.

На южных отрогах алеет кустарник лесной,По яшмовой гальке рассыпала брызги река,Резвится рыбешка, взлетая над мокрой водой,К чему музыканты, когда отправляешься в путь.

Вам нравится? Я готова на «бис» исполнить. Это совершенно потрясающая лирическая рифмованная китайская поэзия. И обратите внимание, что все это не китайская танка, где «вопрос-ответ», «вопрос-ответ», а это все импрессионизм. Это все плывет. Это мелькают одни мгновения.

Деревья в тумане стояли зеленой стеной,Далекая песня звучала у горных застав.Под песни и флейты вздохнул я с глубокой тоской,Проникни же в тайну, что вещие травы хранят.И будешь до смерти волшебный вдыхать аромат.

То ли Брюсов, то ли Малларме, а они до новой эры гудят и гудят. Пишут о Лао Цзы.

«Кто говорит — ничего не знает. Знающий — тот молчит. Эти слова от людей я слышал. Лао Цзы сам сказал. Но, если философ Лао именно тот, кто знал, как получилось, что он составил книгу в пять тысяч строк?». И, действительно, если он весь в молчании и в тайне, то как получилось, что он написал свою книгу? Это тоже вопрос без ответа. Вдыхая аромат персиков под новой луной. Что это все такое? Непонятно.

Есть один рассказ. Можно я его вам расскажу? Знаете, когда этот рассказ был написан? «Весеннюю ночь пируем в саду, где персик и слива цветут». Так сборник называется. Я имела счастье читать его. Я могу вам рассказывать и рассказывать, потому что там один рассказ лучше другого, кстати, и сценарии очень хороши в этих рассказах. Я расскажу одну новеллу. Она о том, как два даоса менялись сущностями. Однажды встретились два даоса. Даосы же живут вне деяния и поэтому они в основном там стихи читали, на луну медитировали, а у них семьи и те хотят кушать. И, конечно, этим мечтателям и романтикам, что носят один халат, нужно содержать семью и детей. И вот один другому жалуется, как ему — такому человеку, исповедующему такие высокие доктрины, тяжело живется. И каждый из даосов считал, что ему хуже, чем другому. Вот они стоят около плетня и жалуются друг другу, вдыхая «розы аромат» и вдруг одному из них в голову приходит мысль: «А, давай, поменяемся сущностями. Может каждому из нас станет легче?» Идея им очень понравилась, и они оба побежали к сталкеру. И сталкер, за небольшие деньги и еду, взялся поменять их сущности. Даосы нервничая сели. Сталкер тоже нервничал, но проделал нужную манипуляцию, что поменяла их сущности. Эксперимент удался. И они счастливые побежали домой. Прошло очень немного времени и даосы поняли, что легче им не стало, потому что никто из них не мог зарабатывать денег. Но кроме этого их перестали узнавать. Сущность-то у каждого чужая. Что тут началось! Они были в таком состоянии, что снова встретились, и решили снова поменяться сущностями. И побежали даосы опять за сталкером. Тот, в полном отчаянии, говорит им: «Ребята, будет трудно, но я постараюсь». А те трясутся, испариной покрываются — в рассказе это все описано. И вот они сели, сталкер давай что-то бормотать, сплевывать и снова бормотать. И получилось! Даосы от счастья просто не знали, как благодарить сталкера. И побежали они домой, но стало еще хуже, потому что пока они были с новыми сущностями, те так их изменили, что даосы сами себя не узнали. Вот что вы скажете о таком рассказе? Этот рассказ по своей композиции, по своей литературной структуре и по своей задаче равен какому европейскому времени?

Голоса студентов: 15-ый век. 19-ый век.

Волкова: Да. Это самый конец 19-го века. Эпоха там Эдгара По. Н-да, вот ведь загадка какая. Слушая соловья в летнюю ночь. Собирая росу. Вдыхая аромат. Вся эта деепричастность действия. Не существует «пришел — увидел — победил». Даже у конфуцианцев. Вот эта переливающаяся во времени протяженность. Главное в человеке сущность, с которой надо обращаться бережно и никогда не терять, а если потерял, то возвратить ее обратно ты не можешь. Вот этот самый китайский романтизм, возникший из созерцательной философии Лао Цзы. Он создал совершенно необыкновенный художественный результат. Именно из этого романтизма родилась традиция людей, которые так себя и называли: «люди ветра и потока».

Я много читала книг про Китай, но считаю, что книга Бежина «Под знаком ветра и потока» самая лучшая. Ясная, простая и гениальная, в которой он глубоко излагает идеи не только людей недеяния. А люди недеяния очень раздражали многих китайских императоров. Я вам говорила, что вся эта компания «ветра и потока» была аристократическая? Это были снобы. У других была такая жажда подражать этому гламуру, что некоторые мелкие чиновники изображали из себя даосов и это раздражало правительство. Был один такой Император Ю — ярый конфуцианец, строитель, который даже пообещал, что сошлет их всех к чертовой матери. Так он казнил нескольких, чисто педагогически, без злобы (смех), для наглядности. Не многих, но знаменитых, чтобы остальные понимали, что может случиться. И вот с этого момента, как император Ю, без злобы, но в педагогических целях сначала казнил некоторых «людей ветра и потока», а также примкнувших к ним, а затем остальных начал потихонечку ссылать, в Китае началась совершенно фантастическая эпоха.

Деяния-недеяния, но есть-то надо. Жить надо? И эти ссыльные даосы перевернули мир. Во-первых, они, начиная с 3-го века новой эры и по 5-ый, создали всю китайскую кухню, которая существует до сих пор. Они доказали, что нет ничего несъедобного, и что кушать можно все! (смех). Вопрос только в том, как ты эту еду осмыслил. И их кухня была замечательной! Раньше китайцы и сами не знали, что кушать можно все, что растет и находится в земле, плавает, летает и прочее. Кора — так кора — очень полезно, если определенным образом вымочить ее. Так что эти раздражавшие императора даосы, разъехавшись, давай копать червей из земли и думать, что с ними делать. Потом они стали первыми строить Пагоды. Начали создавать необыкновенные архитектурные сооружения, очень глубокие по своему смыслу. Какие сооружения, какая красота! Внутри Пагода полая и в ней ничего нет. И строится она постепенно. Если ты — даос, то должен обойти всю Пагоду, посидеть на каждой ступеньке и посмотреть в одну сторону, в другую, туда-сюда. В этот момент ты вбираешь в себя образы мира. Ты входишь в них, а они входят в тебя. Создается необыкновенное ощущение связи с окружающим миром. Потом поднимаешься еще на одну ступеньку выше, потом еще на одну и, действительно, оказываешься под знаком потоков ветров. Но! Они были не так просты и на каждую Пагоду прикрепляли чисто китайское изобретение — колокольчики. И колокольчики были трех видов: деревянные, металлические и фарфоровые. И когда шли воздушные потоки, то все они звенели! Музыка пагод. Звучащая архитектура. Они переговаривались между собой, перекликались.

Недалеко от этих звенящих Пагод даосы строили трактиры. И к ним стали ездить лопать червей, кору и пить бамбуковую водку. А еще даосы в виде особо важной пищи научились делать наркотики, и они стали главным в их образе жизни. Позволю себе остановиться.

Даосы были создателями искусственного галлюцинаторного сознания. Считая, что жизнь есть сон, они первыми разработали теорию сна, как жизни. Китайскому ли императору снилось, что он бабочка или бабочке снилось, что она китайский император?.. Что шумите?! Что случилось?! Чем я вам не нравлюсь?! Чем я вам не угодила?!

Голоса студентов: идут вопросы по бабочке, еде и откуда даосы взяли материал для наркотиков.

Волкова: У них были такие рецепты! Они терли камни. Знаменитый порошок «Десяти камней». Он и дает долголетие и бессмертие. Ты начинаешь улетать в другие миры. Это их изобретение. Не только, как предмет, но и как исследование. И на сегодняшний день больше никто ничего не добился, как китайцы с этим предметом. И белая поганка — это исключительно их открытие и многое другое тоже. При помощи наркотиков они искали философский камень. И это еще одна необыкновенно интересная тема. Как они с этим делом жили, как они в это играли — это целый мир. Люди-аристократы, а также артистическая молодежь и те, кто им подражал и менялся сущностями — они все, чего-нибудь, чуть-чуть лопали, а если и не лопали, то делали вид, что лопают. (смех) Имитировали поведение, потому что это было шикарно. Их сослали, а они показали, что такое китайская ссылка. Терли-терли порошки, так как были заядлыми алхимиками. Наши алхимики занимались золотом, а китайские — наркотиками.

В том сборнике есть такие уморительные рассказы про этих даосов, что были наркоманами или у которых была определенная система поведения в жизни. Одним словом, их очень интересовал окружающий мир. Они создали не только кухню, доказав, что есть можно все, но и дивную, звучащую естественным путем архитектуру, под знаком «ветра и потока», где каждая Пагода имела свой голос. И поэтому Сэлинджер пишет, что когда ты идешь по лесу, то дело не в том, что ты один — ты не один. Просто, если ты услышал «Ау», ты должен ответить «Ау». И вот эти Пагоды кричали «Ау».

И вот еще чем они занимались. Даосы стали изучать природу вокруг себя и систематизировать ее: рисовали камни, траву и т. д. И создали первую энциклопедию камней и трав, а также описание свойств различных минералов. Вот вам и даосы недеяния. А всё изображали из себя, что находятся в галлюцинациях, в мгновении, а это мгновение должно перейти в вечность, потому что разницы между жизнью и сном, сном и временем нет. И ты живешь, как спишь, а спишь, как живешь. И конца этому нет. И мечтали они жить вечно. Поэтому противоречий огромное множество. В следующий раз я расскажу и покажу вам удивительное явление — это то, что представляют собой даосы, как поэты и живописцы. Конечно, конфуцианское искусство очень великое, но техника и образы даосской живописи волнуют меня очень сильно. Эта та древняя культура, которая эстетически и чувственно очень актуальна и сегодня. Все, что они создали. Думаю, что на этом сегодня все.

Голоса студентов: Можно вопрос?

Волкова: Нужно!

Голоса студентов: просят кое-что уточнить по датам и по обмену сущностями.

Волкова: Я думаю, что это конец 19-го, начало 20 века и относится к антропософии, штейнерианству и к глубоким психологическим исследованиям. Этот вопрос изучается и сейчас. Египтяне манипулировали с этим явлением, которое они называли «Каа». А суть этого явления такова: это учение о том, что я, к примеру, стою, машу руками и говорю некие слова, но это может быть я, а может быть и не я. Этого не знаете ни вы, ни я. Но в этом принимает участие мое Каа. Тебе сколько лет? А я не скажу сколько. 50! А моему Каа, может быть, 200. Почему Хлебников написал: «Я стар, как мир. Мне 18 лет»? Ему было 18 лет — он правду о себе написал, потому что сущность и видимость между собой никогда плотно не соединены. Видимость твоя дряхлеет и стареет, а сущность твоя может не знать и жить по-другому возрасту. Главное, что изрекли египетские жрецы, так это то, что «реальность в невидимом». Она в сущности, в Каа. Но у Каа есть внешнее продолжение. Каа — это твоя энергия, твоя энергетика, твоя прошлая жизнь. Там целое учение. И его продолжение называется «Баа». И, когда ты умираешь, то твою тленную оболочку можно нашпиговать чем угодно, сделать из нее мумию, сжечь, развеять — это не имеет значение, а имеет значение то, как Каа соединилось с твоим внешним двойником Баа, создав тот энергетический комок, способный реинкарнироваться. Раз твоя сущность бессмертна — смерти нет. А сущность, если говорить по-христиански, есть Душа. Все! (Аплодисменты)

Студент: Друзья, я немного займу ваше внимание. Дело в том, что на прошлой лекции между Александром и Паолой возникла дискуссия или подобие дискуссии, потому что без научных источников дискутировать не интересно. Она мягко перенеслась в кулуары. А так как Александра нет, то тяжело…

Паола: А где он?

Студент: Сейчас подойдет.

Шум среди студентов.

Паола: Давайте мы не будем его ни защищать, ни опровергать. И, вообще, я уже признаю себя побежденной. Все!

Студент: Итак, друзья, давайте остановимся на том, что было на прошлой лекции. На прошлом занятии было высказано три гипотезы: 1. Китайская стена и ее появление в одну сторону; 2. Сотворение мира, а именно славян и 3. Помните Александр высказал предположение, что присоединение славян было из-за Индокитая?

Волкова: Вы меня извините, что я вас перебиваю. Тема, действительно, очень интересная. Я хочу вам сказать, что так как я немножко головой сотрясенная и несколько не в себе, а дел много, то я не успела подготовиться. Но вот, что я хочу сказать: хорошо жителям Латинских стран. Какие же они счастливые — они раньше, чем толком научились изъясняться, начали писать свою историю. Они историки изначально. Они все время пишут, пишут, пишут. Они все время заняты своей историей. Ну, греков считать не будем — они всегда готовы соврать и соврать красиво. А вот римляне… Таких идеальных историков мир не знает. А мы живем, как в этом самом, в государстве двуличия Месопотамия. На звезды посмотрим — луна взошла. Истории нет, ее никто не писал. Никто и никогда. Вон, пушкинский Пимен говорил о Борисе Годунове: «Я бы правду написал такую, что хуже всякой лжи». «Повести временных лет» — все это есть и сотни раз почищено, и что там было, и кто там был, и кто кого, битва или что другое? У нас истории нет! Все! Миф! Я очень люблю истории про Чапаева — это просто античная мифология. Почему? Дети рождаются с готовым образом Чапаева внутри, как греки рождались с Ахиллесом. Просто коробку из-под «Казбека» покажи, и они скажут, что Чапаев.

Сегодня я буду рассказывать вам про Зеркало. Как говорил Марк Аврелий: «Ох, не нравишься ты мне, Марк. У тебя сегодня лицо Цезаря». Это он говорил, глядясь в Зеркало.

Прежде чем осознать себя в Зеркале, мы о себе сочиняем изумительные сказки: их нельзя ни опровергнуть, ни доказать.

Голос Александра: Я нашел книжку, на которую хочу сослаться. Она у Вас.

Волкова: Она у меня с надписью Гумилева. Ну, что же, слушаем.

Голос Александра: Итак, китайская стена. Возникла предпосылка, когда она была построена. Значит, Академик РАН, историк, профессор Чубарьян Александр Натанович, «Всемирная история», 1977 год, Москва, пишет, что она была построена Цинь Шихуанди в 3-ем веке до нашей эры для защиты от хуннов, где он ссылается на эту книжку. Он говорит, что если рассматривать китайскую стену, как артефакт, то все датировки и археологические раскопки указывают на то, что она была построена при династии Цинь и, если допустим, что современные границы России достигают границ Китая, то до 2 века китайская стена находится в середине. То есть Китай был меньше, хуннов было больше и обитали они на севере Китая. Теперь второе: сотворение мира. Было высказано предположение, что славяне жили до Петра от сотворения мира. А когда он провел реформу все стали жить от Рождества Христова. Академик и историк Рыбаков Борис Александрович ссылается на два источника: первый — Русская история, 1964 года и Язычество Древней Руси, 1977 год. Он пишет, что славяне после крещения переняли не только культуру греков, но и календарь, а так как календарь древних греков был Византийский, то он основывается на переводе Ветхого завета на древнегреческий язык, 2 век до н. э. в Александрии. И Рыбаков пишет, что у славян, а среди них были и вятичи, и кривичи, было однообразие язычества, но не было единства календаря. И когда произошло крещение Руси, и календарь стал единым, они начали жить по Византийскому календарю. Теперь о присоединении славян: была гипотеза, что они переселились с севера Китая. Рыбаков опровергает эту теорию. Его аргументы основываются на артефактах, и он отмечает, что если переселение народов строилось по классической системе с Востока на Запад, как у хуннов и готов, то переселение славян имело крайне противоположное значение и происходило с Запада на Восток, то есть с Дуная на Днепр.

Волкова: Молодец! А у нас разве есть другой авторитет?

Голос Александра: Нет. Рыбаков — это авторитетище!

Волкова: Это научный авторитет! Очаровательно! Это называется… Я не хочу говорить, как это называется.

Голос Александра: Я знаю, как это называется. Его теория основывалась на… есть таких два профессора Насовский и Фоменко. Есть такая теория, может она будет Вам известна, которая основывается на том, что…

Волкова: Александров его фамилия. Насовский — это уже потом.

Голос Александра: Насовский потом ушел, а Фоменко — доктор математических наук, он дальше начал развивать.

Волкова: Ну, это такой аферист! Просто нет слов! Такого больше нет!

Голос Александра: А в чем его аферизм? Вы, знаете?

Волкова: Это отдельный разговор. Нет, я могу вам сказать. Был такой человек, он был террористом и все хотел царей взрывать. Ему, конечно, надо было использовать свой талант, а он все порох изобретал. Фамилия его Морозов. Сиделец из Шлиссельбургской крепости. И он там сидел, читал богословские книжки, после чего начал что-то шуровать в своей науке. Точкой отсчета он считает момент грозы и бури, то есть Апокалипсис — пророчество Иоанна Богослова, о котором я буду вам рассказывать подробно. Учение Апокалипсиса и представление о конце света у разных цивилизаций. Там сложности с хронологией очень большие, потому что он подсчитал, когда произошла эта гроза и буря на острове Патмос и от нее начал все подсчитывать, но у Фоменко есть такой перл: «Колизей построили гонфалоньеры в честь коронации Папы Бенедикта VIII. Его построили где-то в 14-ом или 13-ом веке н. э. при Медичи». Вот такое утверждение.

Я тогда приняла участие в дискуссии и сказала: «Архитектура — это материал и прежде всего надо говорить о материале». Я уже не стала ссылаться на источники. Потом, Георгий Степанович Кнабе — величайший наш переводчик, величайший ученый, подошел ко мне, и я спросила: «Георгий Степанович, а почему Вы не выступаете?» И он ответил: «А потому, Паола, что я не только сам не выступаю, но и Вас прошу не вмешивайтесь в это дело. Спорить с сумасшедшими не надо. Он — жулик и сумасшедший. Не надо вообще ничего говорить, мало ли мы бреда слышали на своем веку? Пусть будет еще один! Давайте, введем его в общую систему бреда». И все.

Есть — пусть будет! Кто хочет, тот пусть копается. Тем более, что оказывается Голгофа была не там, а совсем в другом месте. Как-то все смещается в нужную кому-то сторону — то в сторону мусульман, то в Византийскую, то еще куда-то. А вообще, это такая, в достаточной степени большая теория о необычайной, какой-то запредельно высокой культуре. Кого? Тех, кем мы были когда-то. И к славянским племенам, что жили когда-то на той территории, на которой мы с вами находимся сейчас, мы не имеем ровно никакого отношения. Никакого. Хотя есть отдельные деревни, особенно на Кольском полуострове, в Нижегородской, Псковской областях, где сохранилось большое количество языческих источников.

Я хочу сказать, чем отличается история России от западной истории. Я беру только Европу. Западная история имеет последовательную диалектичность. Она изживает себя, у нее есть время. Вот была такая долатинская форма, потом латинская, затем стала Византийская — у них было время создать святых великомучеников, целый ряд форм. Мы развиваемся дискретно — толчками. У нас всегда одна система накладывается на другую. Мы живем через толчки. Получается подобно торту «Наполеон». В результате, дохристианская культура изжита не была. Но здесь надо говорить очень аккуратно, потому что многие вещи надо рассматривать. Это я говорю «дохристианская культура». А на нее сразу, в один час, наложили крещение. Крестили, как? Не просто насильно, а в один час. И что получалось? Разрушалось все. Мгновенно! Вчера вы были еще язычники, а сегодня стали просвещенными. С сегодняшнего дня. Так бывает или нет? Никогда! Именно поэтому язычество диффузионно — через все слои ползет вверх. И сейчас оно присутствует. Оно не изжито. Пришел Петр, но и до него было несколько интересных моментов, но я беру его. Вот он пришел, и сказал: «Ребята, чтобы к завтрашнему дню ни одной бороды!» А девицы? Они где сидели раньше? По теремам? Наталью Кирилловну допускали глядеть, как пируют мужчины. Любимая жена Алексея Михайловича через окошечко смотрела, как они пируют. А сегодня девки, что? Вот такое декальте, вот такая грудь, щеки нарумяненные, прически, хоть завтра на Ассамблею…

А что тогда было? Мыться не умеют. Ничего! Он только вчера в портках ходил, а сегодня? А ему говорят: «Ты чего сюда приперся?» И всему учились. Книжечки были специальные такие с анекдотами, которые нужно было рассказывать на Ассамблеях. Я их сама в руках держала. И вот, сидят тетки эти, а чтецы читают анекдоты по этим книжечкам. А потом взмах руки и все «Ха-ха-ха». Я вам сейчас расскажу один из таких анекдотов: некто молодой, прогуливаясь по Невскому проспекту, завидел особу не весьма обремененную. Завидевши ее, он вперил в глаз золотой. «Любовь слепа, а не крива», — ответствовала она ему. И над этим все хохотали. А вы поняли смысл анекдота?

А Революция? То же самое, что крещение или петровские реформы. Кто был ничем вчера, тот станет всем сегодня. И сразу все ломать! И сейчас также. А нижние слои все пропитываются и пропитываются. И получается такая сложная история. И вот эта история, наложения одного слоя на другой, дает возможность для потокосочинительства. А она и есть основа сочинительства. А как иначе? Никто ничего не пишет. Истории нет. Когда у нас история появилась? Кто был ее отцом? Карамзин. Современник Александра Сергеевича.

А Александр Сергеевич был величайшим историком, не меньше, чем Карамзин. И поэтому русские писатели начала 19 века берут на себя все — функции историков, философов. Как говорил Гумилев: «Мы не отстали. У нас другая идея и ритмика». Поэтому та теория, что мы справедливо обсуждаем, а я не только благодарю вас за ваш доклад, но и считаю его прекрасным и желаю, чтобы такие доклады повторялись, как можно чаще — это очень здорово, но та теория ни о чем. Вот Рыбаков — это основное. Мы с вами не жили за 4000 лет до нашей эры. Немножко не прилично. Это называется панславизм. Это теория так и называется. И панславизм точно такая же неприятность, как и пангерманизм и чего-нибудь другое. Вот Гумилев был панингалистом, хотя я его обожала. Что вы спрашиваете? Что такое «пан»? Это «над». Вот и Александр — панславенист. «Юбер алес» — высшая раса. А есть панрусофобы. И работает это все на одно и тоже. Уж как я любила Гумилева, и на курсы привела, и дружили мы с ним, а он был панингалистом. Совершенно типичный. Как только, кто-нибудь говорил слово «Чингисхан», он тут же розовел весь и, не дай бог, пшикнуть в ту сторону — личный враг. Навсегда. Обожал своих монголов и Чингисхана. До обморока. Только они одни и были хорошими. Начинаешь говорить о татаро-монгольском иге, он тут же: «Ну, что Вы! Они нам только все хорошее дали!». Слабость такая была. Он — феноменальный человек, я еще буду о нем вам рассказывать, но сейчас я не буду на нем застревать, потому что мне до сих пор скучно без него жить, поговорить не с кем, как с ним. Я спрашивала его: «Почему Григорий Отрепьев назначает Марии Мнишек свидание в 11 часов?» Как он мне интересно рассказывал.

Поэтому, то что сейчас начинается… Помните, я вам сказала, что мы живем в средние века? Вот сейчас мы живем в этом времени. Ну, что же, вернемся к китайцам.

Итак, на прошлом занятии я показывала классический вертикальный нанкинский пейзаж. Мы говорили, почему он вертикальный, что означает его лингвистика, и что это есть совершенное состояние мира. Нанкинский пейзаж, то же самое, вернее, это подобие античных канонов или нашей иконы. Это совершенное изображение философского отношения к миру, к Бытию. Вместе с тем, величайшее живописное искусство этих каллиграфов — я этих художников называю каллиграфами.

Мне кажется, каллиграфия — это наивысшее определение искусства, потому что это совершенная форма. Что бы не изображал художник, если он совершенен — он каллиграф. Когда я расскажу вам о том законе, на основании которого античное искусство отбиралось, т. е. подвергалось строжайшему отбору, вы будете поражены. Что это за странный мир, от которого до нас дошли только гениальные произведения скульптуры? Куда не капнешь, кругом они. На протяжении нескольких столетий у них существовала их внутренняя идея отбора, которая, собственно, и создала иллюзию абсолютной гениальности античности. А как они этого добивались? Оказывается, очень интересным способом, но я сейчас не буду забегать вперед.

Если вы пишите иероглиф не с тем ритмом и не с тем нажимом завернули хвостик, то смысл меняется. Меняется главное — внутренняя правда. Художник уже не связан с этой внутренней правдой. Меняется внутренняя сущность. Поэтому китайские художники — они каллиграфы, они обучены этому очень точному письму. Это монохромная живопись Китая.

Я просто не сказала вам две вещи о монохромной живописи Китая. Что бы вы не взяли в этом Нанкинском классическом пейзаже, он представляет собой сочетание всех четырех стихий. Посмотрите, какая интересная композиция. Я бы назвала ее монтажной.

Нанкинском классическом пейзаже

Нанкинском классическом пейзаже

Если вы стоите внизу, то вы видите тот план, где горы, т. е. у вас точка идет снизу-вверх. А точка сверху вниз есть? Конечно. Какая интересная комбинация. И где в этот момент находится наблюдатель? Когда они берут свиток и начинают его разворачивать, то все это сползает. Вы идете сверху вниз. А, когда вы скручиваете свиток, то вы идете снизу-вверх. А фронтальная точка есть? Есть. Эти очень сложные вещи как бы учитываются в композиции. Обязательно. Здесь нет верха и низа, нет правой и левой стороны. Вы можете двигать планку наблюдения в любую сторону. Но есть еще одно колдовство — немыслимое в монохромной живописи. Хотите называйте ее черно-белой — это самая старая живопись. Она, как сон. В ней есть порядок сна или порядок иного мира, совершенно Зазеркального. Во сне не бывает фактур. Во сне все рождено из одной и то же магмы сна. Подобно этому, в любой китайской живописи, особенно в конфуцианской: и горы, и вода, и деревья не имеют разной плотности. Все одинаково, все одной материальной силы. Мы потом к этому феномену вернемся, когда будем говорить о теории Юнга и теории черно-белого кинематографа, и связанной с этим очень интересной концепции китайского искусства. Но это искусство очень глубокое и я постаралась на протяжении занятий дать вам основополагающие знания для того, чтобы вы, когда подойдете к этим вещам, могли смотреть на них с открытыми глазами.

Чтобы вы научились их видеть, могли иметь основание уже не рассматривая детали, наслаждаться. Это действительно очень высокое искусство. Я не люблю в Китае проставлять время. Во-первых, в Китае есть идея повторения. А повторение вещей — это такая трудная штука. Привожу пример. Ходите вы по большому музею. Стоит экземпляр, который копируют. Ну, ничего общего. А китайцы никогда не копировали. В европейском искусстве копию от подлинника порой бывает сложно отличить. А китайцы, прежде чем «копировать», специально входят в определенное состояние. Они не повторяют, они снова становятся этим. Они возвращаются в ту реку и воспроизводят вещь заново. И идентичную. Поэтому воспроизведенный идентично в 12 веке тот ландшафт, что впервые был написан в 4 веке, является подлинником и датируется — 4–12 века. Вот феноменальная вещь!

Конфуций учил четырем предметам. Первый — письмена или образованность. Он ставил во главу угла образование. Если бы у меня было больше времени! У меня ведь сколько отведено на Китай — всего ничего. Это что такое? Китай за 4 часа! Только никому не рассказывайте! Скажут: у вас там какая-то аферистка сидит. Итак, Конфуций уделял большое внимание образованности. Необразованный человек не может быть правителем и не может заниматься каким-либо делом. Если он доит корову, он все равно должен быть образован. Главное в образовании — письмена. Затем идут поступки. Поступки — это очень интересная вещь. Вот мы говорим: нравственно, безнравственно. Возьмем, к примеру, такой диалог:

— Я — христианка, между прочим. А Вы?

— Я тоже.

— А давно?

— Меня бабушка крестила.

— Врешь. Бабушка твоя была комсомолкой. Откуда Вы знаете такие рецепты?

— От бабушки, от комсомолки, которая жили в советские годы.

Смешно, да? Бабушка передала своей внучке все рецепты: по кулинарии, гинекологии, от порчи, да сглаза. Ужас. Так вот, любая религия — это только поступки, в соответствии с тем, что ты исповедуешь. Это трудно? Да почти невозможно. Поэтому религиозным человеком быть очень трудно. Нужно себя уметь соответственно вести. Остальное не в счет — болтовня. Ходить в церковь легко, особенно для самого себя. Пошел — очистился, вернулся — помылся.

Третий постулат Конфуция — преданность. Что это значит? Немного не то, что мы имеем ввиду. Это последовательность, принятых на себя обязательств. Если ты стал Павлом, ты к Егору вернуться не можешь. Другими словами — цельность. Это не рабская преданность «хочешь, лизну сапог». Верность к кому? Когда Конфуций говорит «верность»? Давайте зададим самим себе этот вопрос. Самому себе!

И четвертое: честность. Это подобно: не укради, не возжелай жены друга своего и т. д.

Остальное, как говорил Конфуций: «Как сложится». Вот эти четыре вещи ты должен соблюдать. «Философ сказал, что благородный муж бывает иногда не гуманен — это случается, но, чтобы низкий человек был гуманен — этого не бывает» — его слова. Возможно, он очень прав, и это случается. Это вопрос перевода. Перевод имеет первостепенное значение, потому что одно и то же слово в культуре индийской, китайской или европейской имеет различные понятия.

Когда европейская культура произнесла слово «гуманизм» и назвала целую эпоху «эпохой гуманизма», она имела ввиду, что в центре культуры стоит человек. Эпоха Возрождения есть эпоха гуманизма, независимо от того какой это гуманизм — итальянский, французский или нидерландский. Они были заняты всем этим. Гуманизм в европейской культуре не есть хорошо. Это есть понятие обращения к человеку в общем объеме. Одним из самых великих гуманистов был Чезаре Борджиа или Макиавелли. Когда Конфуций говорит слово «гуманизм», он имеет ввиду комплекс тех понятий, о которых мы говорили. Что имел ввиду Конфуций? Конечно, управление государством. Что можно сказать? Давно жил, давно говорил.

Я выбирала для вас его высказывания из одной очень хорошей книжки. Она издана в 2006 году. «Конфуций: беседы и суждения». Вот в ней одно и тоже дается в десяти разных переводах — то, о чем мы с вами говорили. А вот совершенно другой перевод «Философ сказал…»: Учитель сказал: есть благородные мужи, которые не обладают человеколюбием, но нет низких людей, которые бы обладали человеколюбием. Понимаете? Но смысл-то один и тот же. Поэтому я эту книгу очень ценю — она дает весь набор переводов. На вопрос Лу Цзи «Что значит быть благородным человеком?», Учитель ответил: «С благоговением относиться к самосовершенствованию». То есть почаще заглядывая в зеркало, говорить: «Ой, Марк, у тебя сегодня лицо Цезаря». Побольше иронии, побольше самоскептицизма, поменьше счастья от самосозерцания.

— Относиться с благоговением к самосовершенству? Это все? — спросил Лу Цзи.

Философ ответил:

— Исправлять себя для достижения спокойствия народу, а трудности этого скорбели, даже я вот пишу.

Это все понятийный уровень, который нес Конфуций — создатель государственной морали. Многие очень часто обсуждали, а был ли счастлив в семейной жизни Конфуций, а он сам давно ответил на этот вопрос: «Личное счастье не для мужчины». И если точно известно, как он умер — в окружении близких людей, и где находится его могила, то что с Лао Цзы? Кем он стал? Лао Цзы был совершенно другим. Он просто был библиотекарем. У него примерно такой же конец, как и у Будды. Может он и сейчас там сидит? На вершине горы. В пещере. Вы, когда-нибудь видели картинки горы, на самой верхушке которой есть грот? Вот приблизительно в таком месте и сидит скелет Лао Цзы.

Главная вершина горы — это всегда ось мира. На всех языках искусства горный пик — это ось мира, которая ведет к корням. И в иконах это есть, и всюду. На горе Голгофе воздвигнут был крест, прямо на верхушке. И крест упирается в грот. А кто там лежит?

Голоса студентов: Адам.

Волкова: Не просто Адам, а Адам Кадмон — первый человек. И как ни странно, гора — ось мира, а пещера — тайна сокровенная. Пещера — есть самая сокровенная тайна, материнское чрево. Есть великая тайна, на которую ответить не может никто. Идут века, мы знаем в каком году пришли славяне, а как в той пещере появляется жизнь ответить невозможно. Древние культуры эту сакральную точку обозначали. Вот не оказалось места для бедных беженцев, которые в Вифлеем пришли, так куда их поселили? В пещеру, в ясли. Там был скот. И встала над этой пещерой ось мира — Вифлеемская звезда. А там младенец в колыбели.

Я считаю, что просто гениально развита эта тема у человека, которого я считаю величайшим писателем всех времен и народов, которого я постоянно читаю, потому что он помогает мне осмыслять историю, жизнь вокруг меня, время и предмет — это Томас Манн. У него есть замечательный роман «Избранник» и в нем такая замечательная история о том, как герой, когда он понял какой великий грех он совершил, то отрекся и ушел в пещеру. Какие с ним стали происходить метаморфозы, после чего он стал папой Григорием VII. И Томас Манн пишет, что автор этого романа — это старый роман. Он старый, не потому что автор старый, он стар потому, что рассматривает проблемы, которые начали уходить из жизни. Их забывают, и они уходят. А я хочу, может быть, перед наступлением долгой-долгой ночи напомнить о том, что такое грех и милосердие. И это великие слова.

Так же, как и в конфуцианской культуре, так и в даосианской — эта тема горы и пещеры, ее сущности и тайны. Это постоянная точка возвращения и в китайской, и в европейской культурах. От Лао Цзы осталась поэма «Дао Дэ Цзин» — «Книга пути и достоинства» и она, собственно говоря, рождает философскую школу. Лао их Маркс, Гегель или Кант. Основоположник.

В конфуцианстве и даосизме есть важная тема и я сейчас к ней перехожу. Это тема, связанная с Зеркалом. Помните откуда оно появилось? Его вытащила Лошадь. Как говорит один киногерой: «Тут собака зарыта». История с Зеркалом — это серьезно. И серьезно точно так же, как тема горы и пещеры. Точно так же и пещера, с которой связана тайна прихода в этот мир или ухода из него, а это вечная тайна. Зевс родился в пещере и даже свой пупок там потерял. Вот точно также, на всех языках мира существует тема Зеркала. Хотя, зная о том, что Лошадь подала Зеркало Фу Си и с тех пор оно стало темой Китая. Зеркало — это обязательный предмет обихода. Во всех конфуцианских построениях костюма к поясу привязано зеркало.

Очень-очень-очень давно, наверное, с того момента, как Фу Си осмыслил, что есть Зеркало — оно имеет три позиции. Первая: перед Зеркалом — простое отражение. Ты перед Зеркалом. Для Конфуция эта позиция была очень важной. Она имела абсолютно социальное и этическое значение. Должно быть объективное отражения тебя в Зеркале. Как ты выглядишь. Ты не спрашивай маму, а уж подругу тем более — никогда. И все ли у тебя в порядке? Зеркало есть объективный свидетель и никогда не соврет.

Китайцы дают гениальное определение Зеркалу. Его поверхность холодная, индифферентная, не эмоциональное, не избирательное и отражает то, на что вы его направили. У Зеркала есть удивительное качество — оно пустое. В Зеркале пустота — это единственная контактная поверхность, которая содержит пустоту. И оно подобно Дао, потому что Дао тоже пустота. Зеркало — это мини или микромодель Дао. Древнее Зеркало рассказывает о магических свойствах зеркала, причастных к совершенной тайне Мяо в дуальном единстве Инь и Янь — темного и светлого пассивного начала и мужского Янь — светлого начала философии Лао Цзы, категории Мяо и выражает сущность.

Мяо — это нечто божественно-таинственное и глубоко- двойственное, изначально Небытию. Но когда мы говорим слово «пустота», то мы имеем ввиду «ничто»! А когда китайцы говорят Мяо — эта пустота обозначает все! Абсолютно все! Это заряженность всем и ничем. Это все и ничто. Какой у лошади был цвет? Никакой. Какой халат на нем был. Никакой.

У китайцев, как и у японцев есть потрясающий драматический сюжет — человек, который стоит на мосту. Вот такой мостик. На мостике стоят люди и смотрят на воду. По мостику идут люди. Сам мост и переход по нему — это всегда путь, это всегда путь в Дао. Ты отошел от одного берега, и ты идешь к другому. А я давно на другом берегу, как лодка в воде. У Тарковского есть гениальные стихи по этому поводу. Он с Востоком был очень связан.

Мы всегда с вами двигаемся по мосту, а те, что стоят на нем — это остановка в пути. У них есть большое предубеждение — никогда не плюй в воду, потому что пойдут круги и отражение твое исчезает. Ты себя размываешь. Когда ты смотришь в спокойную воду — ты смотришься, как в Зеркало. Не манипулируй с ним. Подумай, посмотри сверху вниз.

Я хочу привести вам очень интересны пример. В Голландии 17 века, когда голландцы отказались от исповедника-ксенза, от художественной культуры, у них произошла такая интересная внутренняя драматургия — они совершенно помешались на зеркалах. Посмотрите на любую картинку голландских интерьеров и воспроизведите ее перед своими глазами. Вы помните, какое количество зеркал в комнатах висит? В голландских интерьерах огромное количество зеркал, потому что они следят за домом. Ты идешь и можешь бумажку не заметить, а они увидят. Они отразят чистоту, белизну передника, чепчика, твое хмурое лицо. Они следят за твоей жизнью. Это очень строгая система отношений.

Именно в тот момент, когда от них ушел католицизм его место заняла очень жесткая реформаторская система — они помешались на зеркалах. Есть такие две интересные картины, написанные в разное время, но оба художника находились в какой-то очень сложной взаимосвязи: это Веласкис и Тициан. Они обожали зеркала в картинах. У Тициана сидит его знаменитая Венера, пышнотелая такая, в русских соболях, с тонкой рукой, в жемчугах — его известная модель, белокурая и смотрится в зеркало, которое перед ней держит Амур.

Венера — Тициан

И она в нем отражается. Мы видим ее с одной стороны, а Тициан говорит: «А теперь полюбуйтесь на мою, с другой стороны». Это его дочка. Он обожал ее писать и показывать, какая она у него красавица. И у Веласкеса есть лежащая Венера и тоже Амур держит перед ней зеркало.

Венера — Веласкес

Что касается меня, то обе картины мне дороги своей запредельной гениальностью. Но, когда я увидала Веласкиса у меня покачнулось все. Передать словами, что такое живопись Веласкиса невозможно, это надо только видеть. Венера лежит к нам спиной, а спина у нее — это выражение совершенного и национального идеала Испании. Танцовщица, острое плечо, узкая талия, развитое бедро — красота сказочная. А в зеркале отражается кто? Дульсинея Тобосская. Чистая коровница. Наивульгарнейшая особа! Так неприятно, скажу вам. Такой красивый затылок, волосы, а посмотрела в зеркало — фу! Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи! Я ль на свете? Что же зеркальце в ответ? Какой удар мы нанесли по этой даме. Зеркало — это, конечно, грандиозная вещь.

Перед зеркалом — отражение. Это — контролер, Ревизор — жесткий, объективный Наблюдатель. Ты отражаешься беспощадно в холодной поверхности. У меня дома несколько зеркал, но я люблю только одно — я в нем очень хорошенькая, а в других — ой-ой-ой. Но приходится смотреть. Поэтому, беря себя в руки и каждый раз испытывая великие муки, я подхожу к тем, где я не хорошенькая.

Второе значение — это «ты в Зеркале». А вот это намного сложнее. Ты перед Зеркалом — это ты под контролем. Словами Конфуция: «Смотри, не сбейся». Ты в Зеркале, для европейского сознания, для европейского искусства — это главное. А кто живет в Зеркале? А там живет Двойник. Ахматова так и написала: «А в Зеркале двойник…». А она внимательно смотрела. Она правильно относилась и хотя была православной, но вела себя как конфуцианка.

А в Зеркале двойник бурбонский профиль прячетИ думает, что он незаменим.Что все на свете он переиначит и Пастернака перепастерначитИ я не знаю, что мне делать с ним.

Это ее поздние стихи, когда, как она сама говорила, стала похожа на Людовика ХVIII. Такая грузная, горбатый нос, тяжелый подбородок. Какие иронические слова. У Гумилева в комнате, напротив его стола, висел огромный скульптурный барельеф — профиль вдовствующей Императрицы. С таким же носом и подбородком. И он на нее все время смотрел.

Ты, как Двойник. Это очень долгая вещь. Что значит «Ты — Двойник»? Я, в силу не очень хорошего самочувствия, не взяла книги, которые должна была взять, хотя знала, что буду читать Зеркало. Иначе я прочитала бы вам массу гениальных стихов. Помните Есенин написал «Черный человек»? Это поэма о Двойнике в Зеркале. Никого со мной нет, только я и разбитое Зеркало. Ночь прошла и все. Вот что такое Двойник в Зеркале.

Величайший римский император Август Октавиан, племянник Цезаря, настоящий римлянин, стопроцентный, имел одну страсть — он любил ночью или днем, загримировавшись, тихонько улизнуть из дворца и бродить по Риму. Ходил послушать, что говорят, кто что строит, как его обманывают. Ну, где-то его уже знали, рассказывали ему анекдоты про него же самого и его жену. Он оставил после себя знаменитую книгу «Мои путешествия, мои странствия, мои авантюры». В свое время я расскажу вам поподробнее, а сейчас могу сказать только одно — он просил милостыню. У него была цель собрать определенную сумму и, когда он возвращался к себе, то трясущимися руками разворачивал эту вонючую тряпицу и считал деньги. И, если он не набирал нужную сумму, то брал в руки зеркало и, смотря на себя, говорил: «Ну, какой ты Август Цезарь! Как можно доверять тебе правление государством, если ты идиота не можешь убедить дать тебе грош». Это он разговаривал со своим Двойником. Он объяснялся с ним. А с кем еще говорить? Прямо по Конфуцию. Должна быть обратная реакция на себя. Самопознание. Вторая функция: Зеркало, как предмет самопознания.

Есть еще третья функция Зеркала, но она отделена от первых двух, которые можно сказать несколько связаны между собой, до какой-то степени. Это понятие Зазеркалья, то что возникает за пределами Зеркала — мир в Зазеркалье. Для Китая большое значение имеет вот эти зеркальные отражения мгновения.

Очень часто даосская живопись имеет круглые формы, как форма Зеркала. Даосская живопись очень резко и категорично отличается от конфуцианской — это всегда элемент, а если не элемент, то мгновение в динамике — это капля росы, сползающая с листа, это лотосы, бабочки, маки, склоняющиеся под ветром. Такая деепричастная форма. Это сны.

Голос студента: Зато у них Микеланджело не было.

Волкова: Зато у них еще, что-нибудь было.

Волкова: Мы сейчас посоветовались между собой, посовещались. Странные вы все-таки люди, только в умиление от вас впадешь… Посовещавшись, мы решили, что я сделаю вам список литературы по Китаю и по Античности. Как только закончатся каникулы, я вам его предоставлю. Правда, есть некоторое количество книг, которое сложно достать и хочу сказать: я лично интернетом не пользуюсь никогда, потому что любое общение с интернетом заканчивается для меня глубоким разочарованием. Скажите мне хором, честно — то, что я вам рассказываю, вы хорошо знаете?

Голоса студентов: Нет

Волкова: А чего же вы ходите, как на каторгу? Не к двум часам приходить надо, а с утра. Текст послушать. А иначе, зачем, вообще ходить? Не нравится — не приходи.

Итак, мы остановились на том, что Дракон, который был родственником Фу Си, прилетел со звезды Альфа из созвездия Дракона и, собственно говоря, приобщил Фу Си, доказав ему, что он является династическим драконином из племени Чжоу. А вот, скажите мне пожалуйста, европейские люди Артуры, Зигфриды, Георгии, они с драконами как поступали?

Голоса студентов: Воевали. Убивали.

Волкова: Скажите на милость, какие совпадения! А вот эти вот короны, чем являются? Чем они увенчаны? Ничем иным, как зубьями дракона, вырванными в момент победы. Корона это, что? Зубья дракона!

Корона с зубьями

Это потом уже присоединилось священное растение трилистник. Эта тема зубьев дракона в короне, дракона, проглотившего свой хвост — и на Западе, и на Востоке есть алхимия, связующая два мира: мир религиозный и мир вовсе другой, по-своему мировоззрению. Сказал бы по этому поводу мой духовный наставник и отец, а также друг моего воображения Карл Юнг. Откуда это в нас заложено? То, что Юнг назвал «коллективным бессознательным»? Ответ на этот вопрос чрезвычайно интересен. Я не случайно сравниваю эти две совершенно различные культурные формы: восточную и европейскую. Консерватизм, так свойственный Китаю, возвращение к консервативному истоку с очень динамично развивающимся Западом, постоянно отрицающем самого себя.

Вместе с тем, какое удивительное возникновение из глубин сознания, всплывающая, как первоопыт сотворения человеческой личности, как личности познающей саму себя. Если бы не было его — твоего отражения в Зеркале, а не Зеркала, отражающего тебя. Ты перед Зеркалом — это Зеркало, отражающее тебя. А ты в Зеркале — это ты, отраженный в Зеркале. Разницу чувствуете? Зеркало, отражающее тебя или ты, отраженный через холодную поверхность Зеркала.

Ты отраженный — это есть первая основа самопознания. И чем скорее это происходит, чем пристальнее ты видишь бурбонский профиль и не знаешь, что с ним делать, тем больше ты становишься человеком четырех сторон, по определению Конфуция. Вы хотите, что-нибудь добавить? Если, кто-то сможет, то мы будем счастливы послать Конфуцию письмо. И, пожалуйста, пусть это не покажется вам странным, но один мой друг — Вадим Рабинович, к сожалению, уже очень старый, поэтому его трудно приглашать к вам сюда на лекции, знаете, чем занимался все последнее время? Перепиской Френсиса Бэкона с Авиценной. Вас это не удивляет? Авиценн-то, когда жил? В 9-ом веке, а Бэкон? В 17-ом. А на каком языке они переписывались? И когда я спросила его: «Вадим Львович, откуда вы эту переписку взяли?», он ответил: «Из французской энциклопедии 18 века. Эта переписка была опубликована французскими просветителями. И мне, научный мой институт поручил заняться исследованием подлинности этой переписки». Я у него потом спросила:

— Дорогой Вадим Львович, скажите, докопались ли Вы до основ истины этой переписки?

— Паола, о чем вы говорите. Я давно уже забыл об этом.

— Так это было или нет?

— Конечно было!

На свете много есть, мой друг Горацио. Очень много. Да, конечно, переписывались. А о чем? Да все о том же — о главном. Очень даже интересное исследование у него. Приглашали мы его сюда, когда он был немножко пободрее — он много чего интересного рассказывал. Я тоже у него кое-чему поднабралась. Не ленилась. Так вот, поговорили мы с ним и про Фу Си, и про дракона, и вот это отражение Зеркала. Для европейского опыта, этического, художественного, философского и для Восточного, китайского — отражение Зеркала универсально. Конечно, основы самопознания — это единственное, что не дает тебе раствориться в восторге перед собой и уверенности, что ты всегда прав. «И, единственное, что удержит тебя вертикально», — говорит правителям Конфуций — «Ты сам, отраженный Зеркалом». И Генрих Белль говорит:

«Если Ты не отражаешься в глазах ребенка, то Ты — мертвый человек. Ты можешь скатиться в любую точку, если ты не отражен Зеркалом взгляда ребенка».

Глаза — есть Зеркало. В европейском искусстве Око — есть Зеркало, отражающее круг. Такая же история и с искусством. Искусство Китая всегда более сложное, потому что в нем нет прямого попадания в социально-психологическую задачу — оно в отличие от европейского искусства не имеет прямого литературно-драматургического текста. Оно гораздо ближе подходит к теме художественности. Оно сразу апеллирует параллельному миру, а не к миру дублирующему. Вот это вот отражение, даже не двойников, а Тени, падающей от предмета. Это даже не предмет, а Тень. Изображать физическую природу вещей вульгарно. Я вам рассказывала, как Байши стошнило, когда он увидал Рембрандта. Ужас какой! А по мне, так ничего художник был, а для Байши — хуже не бывает. Потому что это изображение даже не предмета, а Тени. А что в Зеркале изображен: предмет или Тень предмета? Двойник — предмет или Тень?

Голоса студентов: Тень.

Волкова: Ну, конечно же, Тень. А что такое Тень? Давайте поговорим о том, что такое Тень. Может ли она быть без предмета? Предмет спрятан. Мы имеем дело только с Тенью и ее жизнью. Тень входит в понятие искусства, как нечто эфемерно-двойниковое. А ваш Двойник в Зеркале — это ваша Тень или нет?..

Голоса студентов: Нет.

Волкова: Почему? А вы помните разговор с Тенью в европейской литературе? А у Гофмана? Тень, знай свое место! Тени бунтуют — это разговор с Тенью. Двойник — это Тень, отброшенный предметом. Август Октавиан уходил, оставляя свои тени. Свои двойники. И тема Зеркала, как тема Дао, отражающая суть, и Тень — это тема самого изумительного китайского искусства, которое называется «гохуа». Искусство изображения мгновения. Это неисчерпаемо, потому что гохуа всегда необыкновенно подвижна вещь. Она всегда показывает мир в этом самом колебании теней. Какие картинки! Я могу показать вам подряд несколько картин с изображением бамбука. Считается, что изображение бамбука самая сложная вещь.

Бамбук

Помните, когда Байши сказали, что он — величайший художник мира не только в Китае, что он ответил? «Я не могу быть величайшим художником мира. Я еще не умею писать бамбук».

Бамбук очень интересное растение. Он для Китая то же самое, что лотос для Египта. Мы о бамбуке будем говорить, как о непрерывности, о корнях в воде, а самое главное, что он всегда Инь — это всегда женское начало и всегда знак или символ ученого человека. А поскольку образованность и ученость в Китае поставлено Конфуцием на первое место, т. е. если у тебя нет ни образования, ни учености — ты не развит и с тобой нет смысла разговаривать. Мы Пастернаков не читали, но мы скажем. Ученый — это первый человек, это главный человек. Высокомудрый. И высокомудрый человек — это бамбук. А знаете почему? Потому что он вечно готов к наполнению. У него ствол всегда пустой. В стволе царит пустота.

Павлин

Очень интересное определение этого качества дает нам диалоги Федра. Платон, как бы воспроизводит диалог Сократа с Федром: «Ты, Федр, к сожалению, не пуст, а к сожалению тяжелый. Ты перегружен, поэтому ты ничего не воспринимаешь».

Перегруженный человек ничего воспринимать не может. Чтобы воспринимать, нужно быть пустым. Он должен быть вечно готов к вмещению и, когда в Китае происходят восстания, они рисуют бамбук, потому что так же, как и ученые, бамбук символ подлинного бойца. Он может, как угодно гнуться, но никогда не ломается. То количество состояний, которые насчитываются у бамбука в Китае, нельзя передать, потому что каждое состояние или положение бамбука — это всегда новая картина и среди них есть очень знаменитые. Огромное количество стихов посвящено бамбуку. Посмотрите на вот эту цветущую ветку бамбука. Какой здесь потрясающий монтаж!

Цветущая ветка

Вот здесь такая линия горизонта, а тут вода, а там горы. Причем бамбук у нас не виден — он остается за кадром. Если мы подвинем эту рамку, то увидим на переднем плане такую крупную ветку бамбука, которая по композиции монтируется с общим планом. Да разве можно такое написать? У нас есть прославленный художник, гениальнейший, который в начале 19-го века делал похожие вещи. Это Александр Иванов, который в Италии рисовал эти самые ветки и через них был виден Неаполитанский залив. Очень красиво и сильно по мысли. Деталь в монтаже соединенная с планом. Вот этих двойниковых частот большое количество.

А теперь, поступим как Федерико Феллини. Какую гексаграмму мы откроем на следующий год?

Голоса студентов: Так надо же кидать… 18!

Волкова: Посоветуйтесь с коллегами. Конечно мы могли бы выкидывать монетки, но тогда получится, что тот, кто выкидывает, он выкидывает для себя. А мы должны на год. А Феллини просто говорил: такая-то гексаграмма, такая-то часть. И советовался. Говорите, 18 или другая?

Голоса студентов: о чем-то спорят.

Волкова: Короче, 18-ая. Интересно называется «Исправление порчи».

Голоса студентов: (смех) Слава Богу! Наконец-то!

Волкова: Дело в том, что все гексаграммы имеют такую особенность. Ну что, читаем 18? Я буду читать и расшифровывать. Изначальные свершения: благоприятен брод через великую реку. Будь бдителен за три дня до начала, и три дня после начала.

Голоса студентов: Нового Года?

Волкова: Что я с вами вообще тут делаю? Зачем, если вы, чуть что: «хи-хи», да «ха-ха». Как так можно! Исправление, испорченного отцом. Если есть «цын», то покойному хулы не будет, хотя и опасно, она, в конце концов, даст счастье… Поскольку мы с вами говорим об истории, то строка «Благоприятен брод через великую реку» расшифровывается, как благоприятно продуманное действо. Речь всегда идет о взвешенности. Испорченного отцом. Сначала должны быть исправлены ошибки отцов. Для того, чтобы было устранение порчи, должно быть исправлено то, что сделано отцами. Я очень грубо говорю. К примеру, захоронение Ленина. Допустим. Только не говорите, что Паола Дмитриевна на последнем занятии нам гадала и сказала: вынесем Ленина из Мавзолея.

Голоса студентов: Мы никому не скажем!

Волкова: Можете говорить, только правильно говорите! Я говорю: например! Что имеет ввиду автор? Это исправление порчи, данной отцами. Вам такая гексаграмма годится? Дальше. Если есть сын, то есть наследники и вы это сделаете, то для покойного, хулы не будет — это делается для него же. Если вы исправили мою ошибку, это делается и для меня. Это и мне хорошо будет. Поэтому хулы не будет. Хотя и опасно. В конце концов, счастье. Каковы слова! Что скажете? Конечно опасно, но делать надо. А дальше исправление испорченного матерью. В чем разница? Когда речь идет об испорченного отцом, то это о истории, а матерью — это внутреннее исправление, нравственная перестройка, генетическая. Этот процесс исправления порчи должен идти двумя путями — путем осмысления исторических ошибок и изменения поведения. Вот так. Если вы говорите так, то этот год будет началом исправления порчи. Интересно? Потрясающе!

Дальше третья позиция: снова исправление, связанное с деяниями отцов. Как всегда, мы немножко перестараемся, поэтому будет небольшое раскаяние, но хулы не будет. Мы, как всегда, переберем. И надо будет откорректировать свои действия. Не надо сразу кричать, что все плохие: Ленин, Троцкий, Жуков — вообще все. Сталин — все. Правда, кто будет этим заниматься? Не понимаю. Вы, наверное. Вся речь на этот год идет о всех тенденциях исправлений, завещанных нам отцами. Например, свободные отношения к исправлению. Что значит свободные отношения? А это то, что касается любой из сфер. Это может касаться политики, идеологии, что мне кажется очень важным, обучения, образования. Мы с вами говорили о самопознании. А зачем вам самопознание? Или отражение себя в Зеркале, если вы не исправляете себя.

Голос студента: Но мы не чувствуем Ленина своим отцом.

Волкова: И, пожалуйста. Это ваше личное дело. И очень плохо, что не чувствуете. И не мотайте головой. Ах, это не наше. А это ваше! Он там еще лежит, пока что. И я должна вам сказать, как человек проживший достаточно больше лет, нежели вы, что этот максимализм. «Это не мое» — и есть наследие Ленина. Это абсолютная категоричность по отношению ко всему. От нее давным-давно надо было избавиться. Не мое… Вы здесь живете и являетесь продуктом того, что он здесь вам оставил! Продуктом. И все те, кто здесь сейчас сидит — тоже продукты. Это абсолютная разорванность, чистый интеллектуализм и чистая умозрительность. Это оторванность от того, что надо что-то делать. Я сейчас ищу, что я должен желать. А кто ты такой? Может, тебе стоит подумать, что ты еще кому-то, что-то должен? Вы поймите, что вы не чувствуете себя, потому что не понимаете, о чем идет речь, а речь идет об избавлении себя от того, что завещал вам этот страшный опыт. «Мы — главная страна! Мы всегда правы! Я всегда прав! Это не мое!» Пока вы знаете только это? А вдруг вы ошибаетесь? А вдруг не то отражение?

Голос студента: А Ленин был благородный муж?

Волкова: Вы знаете, я отвечу вам на этот вопрос одним предположением. Можно? Это был самый великий человек 20-го века вообще. Потому что все случилось именно так, как он раскрутил этот шарик. Все! Поведение, всякие Антанты, рождение разведок… По этому поводу есть гениальна статья Булгакова, написанная им в 19-ом году. Вот уж пророк был, так пророк!

Голос студента: Паола Дмитриевна, но вы так и не ответили на вопрос. Ленин благородный муж или величайший человек 20-го века?

Волкова: Я ответила Вам. Величайший человек 20-го века, но он не благородный муж. А, если он благородный муж, то это к Надежде Константиновне Крупской, которая была назначена самой крупной интеллигенткой всех времен и народов. Она составила список чтения для детей, из которых вычеркнула «Три мушкетера» и многое другое. Я читала этот список и хохотала. То, что должно составить основу учения — все было вычеркнуто. А остальное — мура. Вот и будут после этого из школ Шариковы появляться. А самой образованной будет библиотекарша с пучком на голове. Ну и что? А суть-то в чем? Пусть пучок на голове, бриллианты на руках, главное, чтобы давала детям читать «Трех мушкетеров» или «Графа Монте-Кристо». Так вот, при исправлении испорченного отцами, необходима хвала тем, кто эту работу делает. То есть необходима поддержка. Широкая.

Я хочу сказать, что такое гениальное предвидение. Рассказываю. Кто такой Юрий Борисович Норштейн, знаете или нет? Кто не знает поднимите руки (смех). С 9-го по 12-е институт философии Российской Академии наук устраивал замечательную акцию. Это были философские чтения, посвященные памяти Мераба Константиновича Мамардашвили «20-ть лет со дня смерти и 80 лет со дня рождения». Мы являемся единственным местом на земле, где в холле висит его портрет. Вы обратили на это внимание? И больше нигде. Я сейчас, конечно, буду кичиться и надуюсь, потому что, кто привел его на курсы? Я! И во ВГИК тоже. Правда ВГИК его не перенес, а курсы очень любили. Я поразилась тому, сколько было сделано замечательных докладов. Николай Иванович Лапин — есть такой, сделал доклад о ранних трудах Мераба, о его разговорах с Пятигорским, о его понимании метапознания. Я просто сидела и все записала. Меня просто трясло всю. Какие глубокие оказывается можно делать исследования. И сколько бы не говорили в течение этих 3-х дней, перейдя на 4-ый, Мераб Константинович никак не исчерпывался. Была видна только верхушка, а сколько осталось там, внизу? Я была удостоена чести вести 9-го числа весь этот диалог и пригласила принять участие в этой акции разных людей, в том числе Норштейна, потому что я и дружу с ним, и считаю его великим человеком — одним из самых крупных мыслителей. Что же он сказал? То же, что и эта гексаграмма. Он сказал, что Мераб двумя своими руками и одной своей головой пытался многое сделать. А потом он подошел ко мне и строго сказал: «Я думаю, Паола, что надо сделать буквально следующее — надо собраться каким-то количеством людей, только надо подумать каким, чтобы в Институте философии или на Высших сценарных курсах и сформулировать основные положения того, в какой области философии: духовной или социальной жизни, необходимо заниматься тем, кто может этим заниматься. Интеллигенция или государственные чины. Речь буквально шла об этом. Пока не будет исправлено основание, двигаться дальше будет просто невозможно. Вот он 21-го уехал, а приедет 27-го. Мы с ним созвонимся и встретимся сразу поле Нового Года».

Как можно прочитать «Войну и мир», если плохо читаешь по-русски? Почему ты не можешь прочитать? А потому, что ты не можешь понять, о чем там идет речь. По слогам ты текст прочитаешь и скажешь: Я прочитал! Нет, ты ничего не прочитал, ты не понимаешь, что прочитал, ты не видишь отражение в Зеркале, ты не видишь суть. И Юрий Николаевич Норштейн, даю вам честное слово, сказал именно эти слова. И я ему расскажу об этой 18 гексаграмме. Что хулы не будет и брод через реку свободен. Надо, в конце концов, покаяться и посмотреть, что ты оставляешь после себя, и что из этого ты не хотел бы дать своим детям. Мераб Константинович говорил: «Да, я тоже не имею к этому отношение, но я отвечаю за это». И он отвечал. Не уходил от этого, а отвечал. И ты всегда, за все отвечай. Это очень важная гексаграмма. Итак, этот год пройдет под знаком «Исправления испорченного отцами». А дальше финал. Знаете, какой? Прочитать? Наверху светлая черта — «Не служи ни царю, ни князю. Возвеличь и прославь свое дело». Поняли или нет? Это-то понятно? Кто у нас сказал 18 гексаграмма? Саша? (аплодирует ей, остальные присоединяются). Я считаю, что это очень большое и достойное завершение. Мы с вами долго-долго-долго не увидимся. Вы все, надеюсь, забудете многое из того, о чем мы говорили. Я у вас появлюсь только в феврале, после Кшиштава Занусси. Но начнем мы ровно с этой точки. Я дочитаю вам Зеркало и черепаху. Обязательно! Спасибо вам. (Аплодисменты)

Волкова: Все наши с вами занятия имеют какой-то спазматический характер. «Буль» и перерыв, снова «буль» и еще один перерыв на месяц. Так что, сами понимаете, назвать эти «бульканья» торжественным словом «лекции по искусству» можно с очень большой натяжкой. Только из-за уважения к моим сединам и ничего больше. Поэтому я сама не помню, что я вам читала. Кажется, Зазеркалье.

Я хочу напомнить вам сразу несколько важных вещей. Начало. Что это за понятие? А этого не знает никто. Все хотят знать, что было в Начале, но никто не знает самого момента сотворения мира. А что послужило толчком творения в Начале? Было слово и это тоже не очень понятно. Наше с вами появление на свет — вот, где тайна-тайна-тайна. И никто не знает, где Начало. А этот вопрос толчка очень интересный и касается самой глубокой сути вещей.

У тех же китайцев есть один необыкновенный образ, который переходит из века в век, поэтому китайская культура непрерывна и конгениальна в своей непрерывности. И очень консервативна. Почему? А мы сейчас ответим на этот вопрос, потому что это нужно нам для понимания всего китайского искусства.

Китайская культура сложилась как натурфилософия. В ней нет религии. Она не религиозна. Она — этическая философия. И, если в центре европейского средиземноморья было Начало всех наших начал и мы все вышли из него, то Начало противоположной восточной линии вышло из Китая. И это две разные вещи, как левое и правое полушарии.

Антропоморфизм абсолютный! Поэтому сразу и мифология, и религия, и натурфилософия — то есть все, через природу. Вся идея связана с природой и метаморфозами природного бытия. И так все просто. Основа Янь и Инь. Все! Где начало начал? А я вам говорила — это когда Фу Си сидел на берегу сонной, мутно-зеленой реки Лимпопо, где растут деревья, навевающие лихорадку, и медитировал на Луну. А хотите я покажу вам портрет Фу Си?

Голоса студентов: Да. Конечно.

Волкова: А вы не испугаетесь? Ночью будете нормально спать? Вы будете удивлены.

Портрет Фу Си

Портрет Фу Си

Каков красавиц у нас! Да, ребята, вот таков был Фу Си. Это потом его стали красавцем изображать или похожим на красавца.

А кто он был? Согласно китайской мифологии, а она, как и вся китайская идея, проставляет свои даты. На самом деле при археологических раскопках были найдены портреты, на которых изображены вот такие люди. И этим портретам 5 тысяч лет. СкАжите, что они очень плохо рисовали? Не будем сейчас оценивать плохо или хорошо, но вот то, что эти раскопочки неожиданно поставили нас перед проблемочкой — это да. Так что же это такое? Другая цивилизация? То, о чем мы читаем у Шуцкого по поводу Атлантиды?

Портрет Фу Си (улучшенная версия)

Всюду на поверхности нашего земного шара мы находим с вами несомненные следы другой цивилизации. Какой, мы не знаем, но другой. А что, есть другая цивилизация? Египет — это другая цивилизация? Стоунхендж — другая цивилизация? Крит — другая цивилизация? Мы видим не целую цивилизацию, а лишь цитату из нее. Фрагмент. Вот для средиземноморья таким фрагментом является Крит, и эта цитата имеет только артефакты.

Так кто же он? Он свидетельствует о себе в маске и говорит: «Хотите китайца? Получайте!» Я — Фу Си. Египтяне были краснокожими и антропологически другими. Люди Крита были тоже абсолютно другими. Хотите сказать, что это была цивилизация привнесенная? Или, что она не привнесенная, а послепотопная и то, что я вам показала всего лишь археология Китая? А что сами китайцы говорят об этом? А ничего. Вообще ничего. К этому времени относятся и создание первой китайской иероглифики. И вот опять, а слово это возродилось, когда? Китайцы замечательно говорят: то ли 3, то ли 5 тысяч лет назад. Хорошо, да? Две тысячи лет прокатать по полю истории. Но если нам, кто-то может рассказать о Начале, то только искусство, потому что в тех же курганах найдена бронза. А какая у них бронза! Глядя на нее, мы можем сказать, что эта цивилизация была высочайшая. Какие формы, литье, чеканка! Что же они такое знали? Чем же они владели? Одно можно сказать, что, когда этот Фу Си первым начертил схему Багуа — это и было Начало, это и был тот корень, из которого выросло все древо. А потом его ствол расщепился надвое, потому что сформировалась китайская идея.

Отцом китайской цивилизации они называют Конфуция. Более глобальной личности в истории человечества не было никогда. Но об этом, потом. Уж на что я обожаю Македонского, ну, люблю я сумасшедших, что берут и переворачивают время, сами не зная, кто они такие. Но Конфуций, конечно, был совсем другой. Уникальный и гениальный, как Фу Си. И вот с какого-то момента посадили древо, и оно растет до сих пор. Вот этим древом мы и будем заниматься. Люди, которые были мифологическим Началом — они были, конечно, другими. Антропология очень консервативна, но и она меняется. Арабы считают, что они египтяне. Ну, даже, смеяться неприлично. Я уже говорила, что египтяне были краснокожими и имели абсолютно другую инженерную идею тела, головы и психики. Они психологически-инженерно были другими. И потомки первых китайцев были другими, как этот экземпляр Фу Си. Вся европейская культура пронизана и наполнена следами иной цивилизации. И эта цивилизация просачивается и проникает в нее и как миф, и как элементы сознания. Как тот предмет, что в европейской философии называется «феминология». И это всегда обозначается очень интересным явлением. Так же, как и китайское Начало.

Для китайцев явление «гусеница — куколка — бабочка» и есть главное. Идея алхимической метаморфозы. Она лежит в основе основания. Но алхимия очень соединена с наукой и по-другому быть не может. Если мы видим с вами ползущую зеленую гусеницу, а на ней такие пятнышки, то что мы говорим? Это — гусеница-капустница. Мы можем отличить ее от другой гусеницы? А вот есть такие мохнатые черные, с темно-красными пятнами. Что мы тогда говорим? Махаон. И вылупляется затем из нее махаон и он не знает, что был когда-то гусеницей и гусеница не знает, что станет бабочкой, но эти следы она уже несет на себе, как и цвет тоже. Это мы, глядя на гусеницу, знаем, в кого она превратится. Совершенно гениальная идея, в основе которой лежит кармическое сознание. И вот точно также любая послепотопная культура несет на себе «пятна» той гусеницы, которая была ее началом и не помнит об этом. Точно так же и натурфилософия Китая, а, как вы знаете, буддизм там не привился, есть отдельно взятые буддисты, но не более. Основная часть населения — натурфилософы. В Европе натурфилософия появилась в 18 веке. И тех, кто поклонялся ей, называли несчастными. А почему? Потому что они не были насквозь пропитаны христианством и всегда были энциклопедистами. От начала и до конца, причем буквально, в полном смысле этого слова.

Китайская идея Багуа — это идея натурфилософская. Идея природы в центре. Природы, как единой основы мироздания, в которую включен человек, а не человек, включающий в себя природу, как в европейской культуре. Уже в 70 годы, 20 века, после того, как закончилось маодзедуновское время, начинается современная археология Китая. Ей не более 40 лет. Раньше ее не было, а если и была, то фрагментарно, и то копали англичане. То же великое войско Императора. Его нашли только после 70-го года. То есть китайцы стали узнавать о себе только сейчас. У них нет пересмотра исторической концепции. Они еще не могут сложить все обнаруженное археологией и соединить в общую историю.

Нам трудно представить себе жизнь в Китае. Глядя на эту бронзу и на изображения той публики, мы можем говорить только о том, что цивилизация Китая была величайшей, но он был разделен на многочисленные фрагменты, которые ничего нам не говорят о Древнем Китае. Это так же, как и Древняя Греция. Позвольте мне спросить, когда мы говорим Древняя Греция, то что имеем в виду?

Голоса студентов, делающих предположения.

Волкова: Вот у меня была одна знакомая девушка, и как-то раз, в гостях, когда зашел разговор о Древней Греции, включилась в него и сказала, что у нее тоже есть знакомый древний грек и он дантист (смех в зале). А знаете почему она так сказала? Потому что он был очень старый. Для нее это — древность. Так я, все-таки, хочу услышать ваш внятный ответ.

Голоса студентов: Эллада, времена Платона, Аристотеля, Крит…

Волкова: Нет. Крит — это Крит. Так что такое для вас Древняя Греция?

Голоса студентов: Собирательное название.

Волкова: А вот это ближе. Вот именно. Это, скорее, условно-собирательное название. Вы правильно сказали. А Эллада совсем наоборот — тучное определение общности между этими совершенно различными государствами. Существует расшифровка слова Эллада, данная великим античником, отцом Павлом Флоренским в его книге «Столп утверждений и истин». Он там дает расшифровку этого понятия. Но мы и без него знаем, что было одно искусственное качество, которое делало эти разрозненные между собой государства единым целым в культурном отношении. Это метафизика. Это было один единственный раз во всей истории культуры. И больше не было никогда. Была одна деталь, которая делала все эти области, даже не имевшие особо общего языка, одной территории, единого войска или армии, государства — ничего не было, кроме эгейской лужи, вокруг которой они все гнездились. Они воевали между собой с утра до ночи. Они не просто воевали. Они были драчливыми такими, до невозможности. Это была большая коммуналка, общежитие. Им было тесно. И правительства никогда не имели, а когда вдруг заимели, то тут же и исчезли. Первым для них правителем стал Александр Филиппович Македонский. Он пришел и сказал: «Я — ваш царь». Они под собственные аплодисменты ответили: «Браво!» и счастливо все умерли. Вот тебе и раз! Государства нет, правительства нет, армии нет, законов нет, территории нет, а до сих пор обслуживают культурой весь мир.

Это загадка, но она имеет ответ. Что-то общее у них было и это самое главное они осознавали. Это была Эллада. Вот это очень интересно. Это и есть Начало. Но я вам сейчас не скажу, что такое была Эллада. Сами вы не догадаетесь, а я вам не скажу. Потом. Но вы должны знать раз и навсегда, что никакой Древней Греции не существовало. Это — чеширский кот. Это есть одна улыбка, а кота нет. Не было никакой Древней Греции. Была Эллада. Вот она улыбка чеширского кота. И с Древним Китаем была такая же история. Это были разрозненные государства, воевавшие между собой и не имевшие общих законов. Они то объединялись, то разъединялись. Но, если мы еще можем представить себе, что условно представляла собой Древняя Греция и вообще Эллада, как культура, то здесь мы начинаем нащупывать китайскую идею и нащупываем по-настоящему общую культуру с того момента, как она была создана.

И вот тут и появляется человек, которого звали Конфуций. Его сами китайцы звали «Отец китайской нации», потому что он создал современную китайскую цивилизацию, а до этого была древняя, о которой мы ничего не знаем, только фрагментарно. Отец китайской нации! Учитель десяти тысяч поколений! Китайцы любят такие звонкие цифры. Лао дзин сегодня ушел в тень. Как Конфуцию удалось стать главным человеком в Китае? А он сделал Китай и оставил после себя беседы и суждения. Книга есть такая. Только писал ее не он. Ее записывали его ученики, в частности его внук, главный собиратель. Он в 30 лет создал свою школу и у него было огромное количество учеников, которых он никогда не покидал. Новые прибывали, а старые не уходили. Для того, чтобы нести свои идеи он ходил со своими учениками и давал свои знания. Конфуций был практически странником. Он считал, что главной основой государства является обучение, грамотность и просвещенность. Я потом расскажу вам об этом. Все его идеи бесконечно востребованы. Два его знаменитых слова: просвещение и ритуал.

А вот на ритуале надо остановиться. Мы друг друга практически не знаем. А как мы общаемся? Мы должны любить друг друга. А еще вы должны мне доверять немножко, а для этого у нас что есть? Ритуал. То есть принятые каноны любезных и любовных общений. А если нет ритуала, то никакие культурные и художественные традиции невозможны! Везде нужны ритуал и просвещенность. Китайские улыбки — это впитанные в кровь тезисы Конфуция. О ритуале мы будем говорить много, и он дал пример этого ритуала на самом себе: носил траур по матери, ввел ритуал общения с учениками. Кстати, единственная страна, которая не знала никакого ритуала — это Россия. Она пыталась при Петре I ввести его, тем более, что моделью ритуала были петровские Ассамблеи, но выяснилось, что он действует только до второй рюмки. По всей видимости России глубоко противопоказаны ритуалы. А так, во всех остальных цивилизованных культурах, особенно в Китае, ритуал лежит в основе культурного объединения их традиций. Все. О Конфуции и о Лао Цзыне чуть попозже. А сейчас перейдем к натурфилософии.

Что она делает. Натурфилософия, как и система Багуа делают культуру Китая определенным образом очень самобытной, и как бы я сказала: структурно-символично-алфавитной. Если вы входите в ее первичный алфавит, вы можете наслаждаться китайской живописью всю жизнь. А в нее можно войти на любой картине. Прежде всего, китайская живопись, когда она сформировалась в своем классическом варианте, а другого мы брать не можем, потому что нам трудно отследить этапы формирования. Но мы знаем, что в силу того, что они были проклятыми алхимиками и очень хорошо знали, что эта гусеница будет именно этой бабочкой, а если ее взять куколкой, то от нее, в этой промежуточной фазе, можно много чего добиться. Они очень рано научились правильно использовать природу, которая их окружала.

Когда шла Троянская война, в 12 веке до н. э., никто ничего не знал, что делалось в это время в Китае. Если бы только эти дикие ахейцы — просто сумасшедшие от своего темперамента, абсолютно озверевшие, знали бы, что знают китайцы — они друг друга давно бы уничтожили. И ничего бы не было. А китайцы в то время знали порох. Но они его не использовали в войне. Они использовали его в фейерверках, которые очень любили. Они делали шелк, да такой! что могли использовать его, как зеркало. Они в него смотрелись. А вот как они в него смотрелись — это безумно интересно. Что они видели на поверхности этого шелка? Они делали шлифованные зеркала, бумагу, тушь. А когда они объединили шелк и тушь, то вся их классическая живопись стала живописью ландшафтной. Она никогда не была живописью стационарной — она всегда была свитком, потому что свиток — это тайна. Его надо медленно развернуть. Сверху вниз. И вы его постигаете, входите в его таинственную сущность.

Вы читаете иероглиф, смотрите его отсюда досюда, спускаетесь вниз и точно знаете, что входите таким образом внутрь всех известных вам стихий: неба, тверди, горы, движения воды. Вы видите, как она течет потоком. Потом вы видите дерево, землю — вы опускаетесь до земли и созерцаете. Вы контактируете. С чем? С иконой. Это изображение — икона, потому что оно сверхчувственное и совершенное изображение места, планетарности микро и макрокосмоса. Вы соприкасаясь входите и медитируете над этим свитком. Это процесс в созерцании или медитация, или познание прекрасного, и входит в ритуал вашей жизни.

Когда был написан это канон? История с каноном очень интересна. Канон есть канон. Они его могут изменять, могут повторять, иногда пишут его на одном и том же свитке. Третий век до н. э., седьмой век н. э. Но это отдельная тема, а у нас на нее мало времени. Итак, свиток-икона сворачивается и перед вашим взором медленно исчезает все: земля, гора, вода, древо и остается слово. Потом и оно исчезает. «Порождение нет смерти и нет смерти рождения. Никогда нет рождения, никогда нет смерти. И есть всегда рождение смерти. Есть приходы и уходы». Почитайте у Набокова эту прекрасную мысль.

Такой свиток-икона принадлежит к школе классического или, так называемого нанкинского ландшафта. Вы приходите в любой музей и можете созерцать его. Вы знаете, что изображено и не надо ничего искать — просто созерцать. Самое замечательное в китайском искусстве то, что в нем не изображается совершенный мир. Китайское искусство изображает тень вещей. Живопись всегда пишет тень от предмета и никогда не пишет предмет вне зависимости от того, изображает ли он одну бабочку, целый ландшафт или группу людей. Это всегда тени, потому что мы не знаем, что появилось в начале: тень или что-то другое. И только потом встает один вопрос: этот мир сущий или кажущийся? Какая идея! Есть им, быть и казаться! На этом построен и китайский театр, и театр Станиславского, и Мейерхольда тоже. Быть или казаться. Разве горы имеют бОльшую плотность, чем вода? Или земля? Да никогда! Все равноплотно и бесплотно. Потому что, если вы видите в шелке отражение — оно теневое и поэтому первый театр, который появился, как высшая тема бытия — это теневой театр. Это театр Теней. Я не говорю, что это означает в европейской традиции. А что добавляют тени в европейской традиции, когда появляются в ней неизвестно в каком веке? Что, вообще, такое Тень и откуда она берется?

Голоса студентов: пробуют дать ответ.

Волкова: И платоновская идея — Тень, только в Китае она становится глобальной, универсальной. И потом, они бедняжки. Когда при советской власти их учили рисовать реализм, мне было их так жалко. Они приехали в Суриковский институт такие несчастные, написать из реализма ничего не могут, их от него тошнит. Они не знают, как его писать. Ну, нет у них этого в жилах и в крови. У них в крови тени, они только их и могут писать, поэтому долгое время китайская живопись была монохромна. Так и называется «монохромная живопись Китая», где единственными материалами были тушь, шелк или бумага. Тушь, размывка туши.

Они берут лист бумаги или пергамента и на этот лист наносят буквы или рисунок. Мы рисуем на листе, на доске, на стене. В Китае никогда не рисуют на доске, на стене или на листе. Они не знают, что это такое. Для них это не лист, не материал. Для них это некое пространство, некая субстанция, из которой проступают тени. Они извлекают их из него, а не наносят. Это категорически противоположный принцип. Если на этом пространстве есть только один иероглиф, то пространство уже заполнено. Если на этом пространстве есть несколько знаков — это уже целый мир. Они поступили правильно. Я восторг испытываю от того, как они владеют этим извлечением точных теней из бесконечности пространства. Это особо утонченное искусство.

Журавль

Вспомнить хотя бы единство сознания по отношению к культуре. Просто это две разные школы. Есть школа нанкинская, что говорит Янь-Инь, север-юг-запад-восток и берет всю систему Багуа, а есть и другая школа, которая берет только деталь и только этим элементом заполняет все и не боится того, что совершенно не переносит европейская живопись — пустого пространства. Они никогда не боятся, они всегда умеют его заполнить, потому что оно для них не пустое, оно особым образом заполнено. Когда так могли писать в Европе?

Голоса студентов: В 20-ом веке.

Волкова: Ну, в 20-ом. А китайцы всегда. Сколько себя помнят. Как только родилась эта идея. А это что изображено? Это «Дау дэ» — путь в Дао.

А здесь изображена тень путника на дороге. Китайцы разделяют понятия «дао»: дороги и пути. Многие считают, что понятие Дао характерно для даосизма, для ветра и потока. Нет. Оно, в той же мере, а может даже и более конкретно, характерно и для конфуцианства. Это понятие разделения. Дорога — понятие довольно конкретное и связанно с определенным отрезком: из пункта «а» в пункт «б», а вот путь — это путь познания, и он бесконечен. И может быть только в Дао.

Я хочу прочитать вам одни стихи, которые считаю просто гениальными. К сожалению, этот поэт немножко подзабыт, им мало занимаются… А его стихи вы все хорошо знаете. А теперь попробуйте подумать о них иначе:

«Выхожу один я на дорогу, сквозь туман кримнистый путь блестит

Ночь тиха, пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит».

В Китае эти стихи мог написать только Ли Бо, который жил в 13 веке. Абсолютно чистый даос, где очень быстро тема дороги мгновенно меняется, словно в волшебном преображении, на тему пути. Человек, где-то посередине этого пространства. Абсолютно китайское искусство.

Есенин был мистиком, ирландского происхождения, бедный мальчик, несчастное дитя, сколько на него было взвалено! Вот это очень, очень важно. Путь сквозь туман и этот путь надо постигать, потому что постижение пути — это постижение самого себя. Мы потом будем с вами говорить относительно того, насколько эти же идеи, примерно в это же время, владеют, скажем, философией Эллады. И очень странно, когда в одно и то же время философы в разных частях мира говорят одно и то же. Скажем, 6 век до н. э. И Лао Цзы, и Конфуций, и Будда, и Пифагор, и абсолютно вся немецкая школа, и Гераклит, и Зороастр. Они и современники, находящиеся в состоянии соответствия друг с другом, хотя и не знали ничего друг о друге. Но они еще и одновременники.

Начинается современная цивилизация. Практически, если внимательно присмотреться, то есть рубеж и он начинается не с рождения Христа, а с заложения определенных понятий. И именно в это время начинаются закладываться классические основы искусства европейского в Греции и искусство в Китае. Одновременно. И связано это с формированием традиций и именами. (Аплодисменты)

Волкова: В основном, все китайское искусство делится на два вида: конфуцианское и даосское. Это искусство полноты и мгновения.

Голос студента: Паола Дмитриевна, вы нам в прошлый раз говорили о том, что, если лодка на воде, то весла обязательно должны быть спущены и…

Волкова: Одну минуту. Вы знаете, они никогда не гребут, потому что это путь в Дао. И он направляется не вами. Весло в воде выполняет роль руля. Это называется «они слушают». Это не они гребут, а ими гребут. Они слушают путь. Великий клев. Надо слышать, когда клюнет и туда идти. Это вопросы судьбы и предопределения. Здесь, знаете, сколько всего накручено.

Так. Очень интересно, когда вы смотрите на такую классическую вещь. С моей точки зрения эта картина является неким совершенством. Это одна из тем бамбука. Посмотрите, как между собой уравновешены композиция и стихи. Это все из области царства Тени.

Это чуть-чуть касание бумаги кистью. И все это Тень, отброшенная бамбуком. Перед этим можно завороженно стоять и в этом огромная философия, и как говорит поэт «Неизъяснимо наслаждение». И ты стоишь, созерцаешь это совершенство, эту живописную виртуозность и ничего не понимаешь. И мы об этом будем говорить: что они писали, и что имели ввиду. Принцип Тени в театре и в живописи обязательно должен быть равен совершенству! И, когда он равен совершенству отброшенной Тени, а это может быть, если вы досконально знаете тот предмет, что отбрасывает Тень, то тогда это называется «Зеркало просветленного Духа» или «Зеркало пречистого Духа».

Искусство — это Зеркало, вне зависимости от того живописное оно искусство или театральное. И если оно не является Зеркалом просветленного или пречистого Духа, то тогда это будто бы искусство, но оно все равно исчезнет с поверхности Зеркала. Этого люди никогда не решают. Это решается иначе. Остается это или исчезает. Такой же поверхностью Зеркала является вода. Отражение в воде. И таким же Зеркалом пречистого Духа, и такими же Тенями, отброшенными вашим сознанием, является ваш сон. Эта система выражает себя, как Тень. Вопрос: от чего? Откуда выбрасываются эти тени? Где находится кладовая — источник этих теней? Все художественное: сон, искусство, театр и есть Тень. Тени пресветлого и пречистого Духа. Так где же возникают и сочиняются сны? Есть родовое место. Вообще, я вам уже об этом говорила, но сейчас повторю, что ни для какой культуры понятие «Зеркало» не имеет такого абсолютного значения, как для Китая. Алхимия и Зеркало. Не случайно Лошадь дала Фу Си Зеркало со знаками. И оно стало философией культуры и жизни Китая. Поэтому Конфуций и требовал, чтобы люди всех сословий носили Зеркало на поясе. Зеркало — есть поверхность холодная и очень чувствительно-отражающая. Вынули Зеркало и смотримся в него: какой я красивый, какой умный и прочее… Идете по улице и случайно ваш взгляд падает на витрину. И вы говорите:

— Это кто там такой несоответствующий нашему представлению? Такого не может быть!

А вам говорят:

— Нет, именно так и может быть!

Когда голландцы в 17-ом веке лишились ксендза, они повесили в своем доме зеркала, и те отражали теневой Двойник. И те видели, где у них валяется мусор. А так не видели — они в нем стояли. Зеркало — это универсальный и абсолютный Двойник. Хлебников что говорил: «Великое двоится! Двойниковость мира! Быть и казаться! Сущность и видимость! Симметрия и ассиметрия! Совершенная двойниковость!»

Мир двойников. Он не однозначен. А стихи Ахматовой я вам уже приводила «А в Зеркале Двойник». И там, действительно ваш Двойник, который не скроет от вас ничего. Я не отражаюсь — я несчастный человек. Я не отражаюсь в детских глазах и глазах любимого человека. Значит, меня нет.

Это феноменально, как сказал бы Гуэрро, потому что на самом деле, когда принц Гамлет захотел, чтобы его мамаша и отчим сообразили, кто они и чем занимаются, он поставил пьесу. А что в ней было? Двойник. Театр — это кто? Двойник. И так же говорил Шекспир. И вы, приходя в театр, видите, что? Тени отброшенных Двойников. Так вот, и театр, и искусство имеют прямое отношение к Зеркалу. Китайский театр начинался с того, что на сцене стояли восемь женщин. А ведь в китайском театре женщин нет. В нем только мужчины. И на сцене стояли восемь мужчин, переодетых в прекрасных женщин — в таких белых кимоно и держали восемь зеркал. Почему восемь? Багуа. Восемь углов. И это было обязательным для классического китайского театра, который всегда сочетал фарс, комедию, драматургию и оперу. Но об этом не сейчас.

Китайцы правы, что мы упрощаем и прибедняем нашу с вами жизнь. Но, с другой стороны, мы не можем жить в этой сложности — она нам не под силу. Мы люди другой культуры, другой цивилизации. Нам бы чего попроще. В воскресенье собрались, в баню сходили, в церковь сходили — и все замечательно. Бога попросили о том, о сем. Как в кассе взаимопомощи. Уговорили его и пошли по домам. А здесь совсем другая система. И это система контроля. Рядом с тобой твой Двойник. И все как в замечательной поэме Есенина «Черный человек» — попал прямо в переносицу. И вся морда в крови, и все зеркало в дребезги. А это плохо. Вот почему разбитое зеркало считается плохой приметой? Потому что исчезает ваш Двойник. Ваша Тень. В воду плевать нельзя. Разбивается пречистый образ. Тень и тема Зеркала, в котором есть Двойник. Вся наша жизнь двойниковая. Не двойственная, не двоичная, а двойниковая. Двойник — это всегда самоосознание.

Ты хорошая девочка, ты очень хороший мальчик, но ты должен ходить на горшок. Понимаете? Ребенок в Зеркале. Зеркало обязательно должно воспитывать и помогать тебе. Оно — инструмент самопознания и миропознания. Но есть еще два пространства, и они в Зазеркалье, возникающие «не отсюда туда», как Двойник, а «оттуда сюда». Вот судьба в Зазеркалье.

Я очень хочу привести вам интересный пример. Подумайте о нем. Лично я не могу ничего в голове своей придумать и доверяюсь, скажем, Бруно или Микеланджело. Манера такая гениям доверять. И я, так же, как и они, считаю — и это честно-честно, что мировой разум существует. Существует творение мирового разума и мирового духа. И по-другому я себе многие вещи объяснить не могу. Никак.

Разные люди, по-разному представляли себе Зазеркальные явления. Например, Вернадский назвал это просто: «Я верю в творчество ноосферы и в то, что она влияет на нас». И это очень интересно — прямо гениально, хотя все это очень недооценено — мы же кинематографисты, мы же больше про кино, да про кино. А «Солярис»? В нем, что показано? Творение ноосферы показано — мировой Океан. Это творение разума? Это Зазеркалье? Это Дао? Да или нет? Вы только дыхнули, а там сотворилось и сюда выбросилось. Теневое. Ты влияешь на ноосферу, и она влияет на тебя. Или для вас мировой Океан обозначает что-то другое? Это же страшно, потому что объективно. Тотально. Вы не можете там взятку никому дать — там же происходят совершенно удивительные и страшные вещи. Одна комната Сарториуса чего стоит! Помните, как у него вылезает ублюдок из двери? Это — карлик, его порождение. Он всего лишь ученый, а оттуда монстр лезет. Это он его порождает. Потому что это место называется Зазеркалье.

Тарковский очень много об этом знал, не потому что сам придумал, а потому что бесконечно много занимался Востоком и той точкой, где восточная и западная философия соединяются между собой. И у него возник Солярис. Может быть, как фильм он прост, но идеи в нем очень глубокие и Тарковский пытается их уловить и выразить. Правда, несколько корявым образом. Но, все-таки, такая картина есть.

А что касается Китая, то для них это входит в фундаментальное понятие и, если вы обратитесь к нашей схеме Багуа, то увидите ту часть, где «Тьма проходит сквозь свет». Не свет, входящий в тьму, что есть тварность, не понятие тьмы или света, а когда вы видите тьму, входящую в свет. Нашли эту триграмму? И эта тьма и есть графическое изображение того, что называется субстанцией, мыслящим Океаном или проматерией — это как вы сами хотите. И это называется Дао: все и ничто, пустота. Лист бумаги — есть Дао. Вот эти лодки, что я вам показывала — они тоже Дао. Эти лодки плывут в Дао.

Что такое Дао? Ну, Лао Цзы поехидничал. По нему, Дао — один раз Янь и один раз Инь. Это то, откуда отбрасывается Тень — место, где создаются сны, куда они, возвращаясь, возникают вновь. Это есть «Без формы». Это есть «Не форма». Это есть «Не число». Это есть «Не материя». Это есть Дао.

Однажды, я попала в город Амстердам. И он мне чрезвычайно не понравился. Это не мой город, хотя в нем мне очень понравилось несколько вещей. Мне очень понравился Музей Ван Гога, в котором я, наконец, поняла, кто он был такой. До этого я не понимала. Мне понравился классический музей, где я увидела несколько вещей, просто потрясших меня. В частности, Рембрандт. Но, самое главное, что меня потрясло — это Музей современного искусства, а в нем картина Казимира Малевича «Белое на белом» — белый крест на белом фоне.

Белое на белом

Я давно поняла Малевича, и не только очень люблю его, но и считаю одним из гениальнейших художников мира. Он — знаковая фигура, начавшая новый этап в развитии живописи — не предметной, не рассказывательной, а энергетической, имеющей совершенно другие параметры. Когда я увидала ту белую картину — я ахнула. Это был не обожаемый мной «Черный квадрат», который вы, к сожалению, никогда не увидите, потому что его держат в запасниках Третьяковской галереи. «Черный квадрат» — это картина 13-го года, и она такое хрупкое создание, что показывать ее нельзя. А я квадрат видела и была потрясена еще тогда. Недаром он заболел, потому что сам не понял, что сделал. И вот там, на черном квадрате, понятно то, что понятно стало мне и в Амстердаме. Когда вы подходите к его белым холстам, то сначала не очень понимаете, что видите. Но продолжаете стоять, как привороженный. В них видно колыхание Дао.

С одной стороны, это просто живопись белого, но, с другой стороны — это не белое. Какой у нас цвет халата? Помните? «Он сделан не из ткани расписной. Вы спросите: какой же он по цвету? Не красный и не синий. Никакой». И лошадь, вспомните, какого была цвета? Никакого. И у него такой же цвет. Как ему удалось передать на этих холстах такой цвет?! И вы не можете понять, что перед вами окно в Дао. Причем, когда начинаешь всматриваться, становится страшно, так как на холсте везде осколки абсолютно разных цветов: синий, желтый, черный, зеленый, розовый, оранжевый, фиолетовый, бирюзовый, голубой… Все цвета, какие только есть. Кусочки, как бы всего, но вместе они создают дыхание живописного холста и на нем, как бы в пространстве, висит белый крест. Причем, белый. Там есть несколько фигур. Почему он их вставляет? Они по отношению к этому белому кресту являются уже чем-то конкретным — это белый, всемирный, сквозной символ. Как называет его Мережковский в своей замечательной книге «Тайна Запада. Атлантида — Европа». Есть у него такая работа. И он пишет, что такой сквозной крест является символом всей мировой культуры. Это его последняя работа, начало 41-го года и, надо сказать, потрясающая. И он пишет в ней то, о чем я вам говорю, что судьба приходит в обличии случая, и что главная реальность — это реальность ночная, реальность сна. Не реальность дневная, когда вы навязываете своей жизни определенные вещи, а тогда, когда вы открываете свой мозг для чистой информации. Днем вы его не можете очистить — он перегружен. Это очень интересная работа и делает историю нашей цивилизации, начиная от ледникового периода до современности. Он замечательно об этом пишет. До этого надо дойти.

Для нас живопись — это театр, это живописный спектакль, а Малевич обрезал все эти концы и сказал: «Нет. Никакого спектакля нет. Это настоящее энергетическое воздействие цвета или живописной субстанции». И он создает эти вещи, непонятно как. Возможно, он первый и последний, и больше никто и никогда не сможет сделать ничего подобного. Как всякая гениальность она часто делает человека бедным и несчастным. Малевич умер в 20-ом веке от болезни, которой болели неизвестно когда. Это была «черная меланхолия» — разновидность депрессии, которая стала раком. Такое было разочарование. Какой надо было иметь жизненный темперамент и во всем разочароваться так, чтобы сгореть от черной меланхолии. Это, конечно, фигура для меня очень магнетическая. Удивительнейший художник, открывший в искусстве новую эру — эру искусства энергетического, эру искусства форм. Это не значит, что он непрофонирован. Он профонирован больше, чем кто-либо другой. Попробуй профонируй Сурикова. Это сложно. Его можно только наследовать, а Малевича можно, даже не понимая, что он сделал.

Но ведь, между прочим, культура 20-го века развивается под словом «Малевич». Это ведь он придумал цвет для медицинского халат и его носит весь мир. Это он создал оранжевую куртку, которую на улицах носят рабочие. Абсолютно вся дизайнерская индустрия создана Малевичем. А новая книжная графика и понимание, что такая книга, композиция, жилое пространство? Не давайте мне увлекаться Малевичем, потому что я ценю эту личность и начинаю очень волноваться. Хочу только сказать, что вот эти его амстердамские картины с «движением» белой субстанции, энергетически производят сильное впечатление. Ну, а что такое «Черный квадрат» вы должны понимать. И он знал, о чем пишет. Он очень хорошо знал китайские Тени, только скрывал. Наводил Тень на плетень.

Так вот, Дао — это основа. Дао — это то, куда уходит энергия и откуда она возвращается. Оно имеет все, что может отбросить Тень сюда. Как пишет Набоков: «Дао — это вспышка спички между двумя пустотами». Оно не имеет времени, формы и числа. Внутри себя Дао имеет все, что из нее выпадает и это все тени, отброшенные из Тени Дао и путь постижений — это путь в Дао. И я хочу сейчас показать вам одну вещь и прочитать на какие три класса Конфуций делит людей. Хотите знать? Конфуций все предусмотрел. Он был этиком и через этику являлся строителем государства. И, если для Лао Цзы главное есть «Дао и Дэ» — путь в Дао, то для Конфуция главным является «Ли и Дау», то есть ритуал в Дао. Постижение себя через ритуал.

Прежде всего, для него существовало три категории людей. И это были категории этические, а не социальные. Конфуций жил в 6 веке до н. э. Шекспир на рубеже 16–17 века. Сервантес в то же самое время. Что интересно для Европы, то эти же проблемы возникли у нее в эпоху пост-ренессанса. Это очень ярко выражено у Шекспира — отсутствие деления людей по социальному классу. У Шекспира его просто нет. Вы же помните, как у него преображается король Лир, попав в самый низ общества и, как всегда, на уровне держится шут. И уж, конечно, его «Буря» просто гениальна. В ней есть то же самое определение, которое дает обществу Конфуций.

Для Конфуция самая высшая категория называется «Цзюнь — цзы (дзюнь-дзы)». Он говорил: «Ах, было бы неплохо, если бы так совпало и государство было бы счастливо, и во его главе стоял Цзюнь — цзы (дзюнь-дзы) — благородный человек». Это не богатый, не бедный человек, хотя он может быть богатым или бедным — любым, но он должен быть благородным мужем. Он должен был исполнять ритуал. Если он правитель, то должен вести себя так, чтобы никто не знал, что он есть.

— Как зовут вашего президента?

— А мы забыли. Иванов, а может Петров. А какая разница, как зовут.

Президента не должны знать по имени, но это не значит, что он должен скрываться. Он должен раствориться и заниматься своим делом, и быть благородным — а это значит исполнять этический закон и ритуал. Он должен соответствовать всем позитивным нормам, но главное, что он не только должен соблюдать ритуалы, а это очень сложно — но и должен совершать свой путь в Дао, постоянно видеть себя в Зеркале и идти к самопознанию через самоусовершенствование. Благородный муж. Кого вы можете назвать благородным мужем? Сахарова можете?

Голоса студентов: Лихачев. Перечисляют других.

Волкова: Пушкин — благородный муж. Благородный муж, потому что, как пишет Конфуций, история-то государства, т. е. культурная история государства идет по вершинам благородных мужей.

В культуре есть благородные мужи среди полководцев, художников, поэтов. Им трудно, но они есть. И это главное. Зеркало души, как он пишет, гениев нации.

Вторая категория называется «Жэнь». Вот мы все с вами Жэнь — обыватели. Большинство. Это — население. А требования к Жэнь, как всегда, желательно, чтобы не воровали и соблюдали законы. К ним предъявляют государственные требования, которые выражаются в чем? В налоговой системе, нравственной частной жизни. Все, что и сейчас.

И еще одна категория людей — третья — самая такая для него чувствительная, щепетильная. «Сяо-жэнь» — маленький человек. Но это не значит, что Сяо-жэнь башмачник. Это взяточник, мздоимец, человек, живущий корыстью и т. д. Он так и пишет: «Несчастное то государство, где Сяо-жэнь почти равно по проценту состояния Жэнь. Тогда боюсь, что благородным мужам в этом мире не место». Что, вдруг, Конфуций решил писать такие слова в 6 веке до н. э.? А ведь Зеркало поставил перед нашей мордой. Что он дальше говорит: «Для Сяо-Жэнь есть главное и основное положение: выгода, как принцип жизни». А тот может быть президент или военачальник! Здесь, не в социальной структуре. То, что Гумилев назвал противосистемой. Поэтому я и рассказала вам об этой системе Конфуция. И он вычислял по процентам, что представляет собой температура общества и страны. Потому что у него есть еще одна классификация, состоящая из 8 или 10 сословий. Но это совсем другое. А эта классификация сделана по духовному уровню Бытия. Сяо-Жэнь — суровое такое дело. Понимаете? Да не может быть меры у Сяо-Жэнь!

Теперь я хочу вам сказать, чтобы вы посмотрели на такую вещь. Ой-ой-ой, вы не видите. Что-то с техникой или надо свет погасить. Но это, как «Сикстинская мадонна». Посмотрите, как это все упаковано в печати и тексты. Просто все исписано. А эти тексты — тексты разного времени и разных поколений: от 3 века до н. э. и чуть ли не до 17-го века н. э. Эта такая сквозная классическая картина, которая представляет собой абсолютный идеал классической китайской иконы. Такого совершенного образца. Не только потому, что здесь на месте все полагающиеся элементы, как в прямой, так и в зеркальной перспективе, но и потому, что на ней даны все точки — точка, что сверху-вниз, точка, что идет снизу-вверх и точка-инфант, т. е. та, что идет прямо от ваших глаз. Одновременно три оптические точки сошлись здесь и создали совершенно идеальную гармонию прямого и отраженного изображения, обратного отражения и такой Универсум Вселенной. Успокоенный ландшафтный метод, в котором нет никакого драматизма, и который Конфуций называл «идеальным эмоциональным состоянием». И это идеальное состояние, в свою очередь, называется «состоянием середины». Идея середины. Ах, как желательно, чтобы был благородный муж, и чтобы все всегда находились в состоянии середины. Я всегда, когда встаю утром, говорю себе: «Паола, держись середины (смех). Тебе не надо восхищаться — не восхищайся! Ну, пожалуйста, не гневайся. Будь 36,8, нет 36,7, а еще лучше 36.6. Спокойно, спокойно, в середину, в середину». Но разве человек, живущий в России, может быть в середине? (смех) Это для России, как ритуал. Ужас, ужас, ужас. Кошмар!

А внизу изображен путь. Когда уже все проходит, когда им все налюбовались, когда есть прямое и зеркальное отображение мы спускаемся вниз. Здесь изображена тема пути. Не дороги, а пути, потому что путь не имеет начала и не имеет конца. Он пролегает. Путь осилит идущий. Не относитесь к этому формально, отнеситесь к этому глубоко. Надо идти. Замечательно они говорят: «Надо идти и тогда, если человек в пути, если он идет и осиливает свой путь, то там он находит свое самопознание и обновление». И где, как пишет Конфуций: отступает старость. Старости нет, ее не бывает. И не бывает болезней. Может одряхлеть твоя оболочка, но ты тихо уходишь в дальнейший путь, другую фазу, в Тень. Уходит старость, заметьте — я останавливаюсь сейчас на одной важной фазе, о которой мы с вами начнем говорить на следующем занятии. Напомните только. Мы будем говорить о том, что такое преодоление смерти и границы этого мира и того. Границы пространства перед Зеркалом и в Зазеркалье. Как в него войти, и как прожить тысячу лет. Они этим занимались и в искусстве, и в жизни. Практиковали, как ни одна другая культура в мире, на протяжении всей своей истории. Поэтому мы с вами этим сейчас и занимаемся. И это тоже входит в понятие Тени, потому что путь имеет фрагменты. Выхожу один я на дорогу. Я всегда один. Никто, кроме вас, не может осилить ваш путь. Только вы один. Это одиночество.

Вот мы сейчас нашему ребенку дадим большое образование! Да вы его хоть на коньки поставьте, английскому обучите с двух лет, но у него свой путь! Мне вчера привели знакомого мальчика — бледнющего, глаза большие, под ними синяки. Они с мамой пришли отдать мне билеты на «Триумф» и он, с какими-то коробками, мне доложил, что и в театре он играет божественно, и восточной борьбой занимается, и на английском щебечет, и в Музее изобразительных искусств рисованием занимается… А я смотрю и вижу, что он ликвидирован, как физическое тело (смех). А рядом мамаша розовощекая стоит, здоровая такая и говорит: «Расскажи, Егор, что ты делаешь». Он и перечисляет. А что он сам хочет? Она, что, его путь пройдет когда-нибудь? Нет. Но он, между прочим, сообщил мне, что самое интересное в его жизни произошло, когда он какое-то время назад лежал в больнице. Ветка подкосилась после этого образования. А ведь он еще в детском саду, а скоро гимназия какая-то там, специальная. Я просто в шоке была! Какие амбиции у родителей. А, как же он? А его просто нету, нету, нету. Так что, каждый один выходит на дорогу и сквозь туман и кремнистую дорогу…

А тогда, пишет Конфуций: «Все начинает отодвигаться», если, конечно, вы не Сяо-жэнь. Тогда только кусок дороги от одной лавки до другой и от пункта А до пункта Б.

Мы с вами останавливаемся на очень важном моменте и вас это очень удивит, но о том, как китайцы относились к искусству, как к преодолению времени и что еще они делали, чтобы расширить время, поговорим в следующий раз. А сейчас просим, как я и обещала, дать слово Александру. Поаплодируем нашему докладчику. (Аплодисменты)

Студент: Александр Мещеряков, мастерская Меньшова. Это потрясающе — настолько интересны ваши лекции. По ощущениям, словно впадаешь в то состояние, в тот ритм и начинаешь чувствовать.

Волкова: Значит до меня вы ничего не чувствовали? А я тут пришла и… Я шучу.

Студент: У вас потрясающий язык. Льется, льется, попадаешь в это течение и плывешь на этой маленькой лодочке, не гребя. Понимаете, интересные очень вещи и хочу чуть-чуть поделиться с вами своим мировоззрением и поднять…

Волкова: Это очень интересно. Извините, что вас перебила. Я призываю всех делать маленькие сообщения в конце лекции. Это будет просто замечательно.

Студент: Китай — это загадка. И на территории самого Китая, и в их культуре, от этих тайн становится еще больше других, и они пытаются вникнуть в них по системе Толстого. Но там такой пласт! Та же Китайская стена. Я спросил Паолу Дмитриевну, что китайцы сами говорят? Они постигают это сами. Они познают, потому что для них это до конца непознанное. Самое интересное, что, если начать изучать материал, а я не историк, не искусствовед, я только тот, кто хочет стать режиссером и пытается постигнуть тайну. Мы не должны с вами копировать. Мы должны учиться понимать суть вещей, чтобы понять что-то новое, познать и донести это до других. Китайская стена — это уникально. Начинаешь изучать ее историю и понимаешь, что Китайской стены четыре и они создавались разными отрезками, в разное время и разными династиями. Есть внутренняя стена, созданная при династии Цинь. Самое интересное, что последний Северо-Южный участок распространяется гораздо севернее и южнее самого Китая и то, что признают сами исследователи, это факт, что бойницы Китайской стены направлены на сам Китай. Даже на раннем китайском рисунке и на их юанях это хорошо видно. Я был там и могу это также подтвердить. Вот, посмотрите эти фотографии. Вот бойницы.

Волкова: Так это во всем мире бойницы направлены и туда, и сюда.

Студент: Нет. Они направлены только в одну сторону. Посмотрите, пожалуйста, на эти фото. Вот стена. Вот бойницы крупнее, и они только с одной стороны. Таких фото масса. И я фотографировал и в интернете имеются. Есть древние участки стены, не реставрируемые и, однозначно, на всех этих участках бойницы повернуты в сторону китайской территории. Я покажу вам карту. (Идет разговор о бойницах на стене и изучение карты Китая).

Если изучать этот материал вы можете его посмотреть сами.

Само слово Китай чисто русское и оно не «Чина» и не «Чайна». Этимология этого слова очень интересна. Обозначает оно «Кит» — вязкий жердей, который использовали для строительства и укрепления стен. Китай-город в Москве, построенный в 16 веке, ничего общего с Китаем не имеет. Этот район Москвы был обнесен стеной, состоящей из 13 башен и имеющий 6 входов. Именно поэтому он назывался Китай-город — Город, обнесенный стеной.

Потом, смотрите, граница династии Мин — она помечена синим. Желтым показаны другие фрагменты стен. Оранжевым. Она проходит и заходит за границы Китая и внедряется в Монголию и в Индию снизу. Что же было там, на той территории? Я нахожу карты 17–18 века, которые сохранились в Европе. Это их европейские карты, из библиотек. Они были и у нас, но исчезли в 18 веке, еще при Петре. Очень много материала исчезло из России.

Посмотрите, что происходило. «Гранд Тартария» была отмечена на картах — это огромная территория совершенно непонятной страны. Китай — вот красная территория, как раз по границам и идет Китайская стена. Например, Гумилев писал следующее: «Стена протянулась на 4 тысячи км., высота достигала 10 метров и через каждые 60–100 метров высились сторожевые башни.

Но, когда работы были закончены, то оказалось, что всех вооруженных сил Китая не хватит, чтобы организовать эффективную работу на стене, как будто раньше нельзя было сообразить, до начала строительства. В самом деле, если на каждую башню поставить небольшой отряд, то враги уничтожат его раньше, чем соседи прибегут на помощь. Если небольшие отряды расставить пореже, то образуются промежутки, через которые враг легко и незаметно попадет внутрь страны. Крепость без защитника — не крепость».

И мне, как будущему режиссеру, интересно проникать и пользоваться этими советами и знаниями, а также тем, о чем писал тот же Толстой и о чем говорит Паола Дмитриевна. Я вникаю в суть вещей и понимаю, что это всего лишь игра. Жизнь — это бесконечная игра. Мы не вершина эволюции, а маленькая клеточка, которая живет в большом организме. А наша Вселенная расширяется и, следовательно, наш организм растет и до смерти пока еще далековато. А игра — это все — война, любовь, знание. Это все игры разума.

Волкова: По Шиллеровской теории — играющего человека.

Студент: Поэтому спорить я ни с кем не буду, потому что сам еще ищу и просто делюсь со своим мировоззрением и с тем, что во мне рождается и растет. На самом деле, это ставит много вопросов.

(Аплодисменты)

Волкова: Прекрасно. Это очень важно и для меня, и для вас. Эти отклики. Когда вы выходите и говорите о своем восприятии — для меня это ценней всего на свете. Мы давным-давно ликвидировали экзамен по моему предмету. К чему это приводит? (смех). Вы бы знали, какая у меня была школа во ВГИКе! Когда я поняла, то сказала самой себе: «Дура, ты что делаешь! Никаких экзаменов!» Еле убедила ректорат. Но без ответов тоже скучно. А это так прекрасно. Прошу вас выходите, будьте со мной не согласны, это так интересно. А самое главное, что мы имеем такую возможность в конце занятий выделить 15–20 минут, чтобы услышать друг друга. Мы договорились? Пусть это будет такой тайной. И про игру замечательно. Благодарю Вас, Александр. Насчет этих бойниц. У меня есть знакомый китаист. Он меня шлифует, а я его. Максим. Замечательный. В этом году у нас с ним была беседа. Это уже соловьиные язычки. Какое различие между архитектурой гвельфов и архитектурой гибеллИнов. Это уже мы с ним говорим, а люди вокруг замирают. Это утонченность. Оказывается, они отличаются тем, что у одних бойницы были такими, как ласточкин хвост, а у других ровненькие. И выясняется, что наши стены строили гвельфы и, наверное, Аристотель Фиораванти был тоже, как и Данте, белым гвельфом. Мы упивались своей исключительностью! Теперь, вопрос о том, что бойницы были направлены на две стороны. Ну, представьте себе, что они все на две стороны.

Голос студента: Есть участки, где они на две стороны.

Волкова: Да. Вопрос этот мне даже в голову не приходил, что и туда, и сюда. Я не могу ответить на него. То, что у нас против собственного населения — я понимаю, но что бы китайцы — не знаю. Давайте подумаем. Правда, это не тайна и не загадка, это вопрос. Вы знаете, актуальные проблемы это те, на которые до сих пор нет ответа. Вот что такое актуальный вопрос. Эта та тема, что не решена. Я не думаю, что на сегодняшний день эта тема была бы интересна, но это все-таки вопрос.

Мы с вами остановились на очень интересном пункте. Поскольку китайцы были алхимиками и вы знаете, что алхимия — это китайская тема. Знаете, или нет?

Голос студента: Теперь знаем.

Волкова: Всемирный знак алхимиков — всех, всего мира — Дракон проглотивший свой хвост или обвивший хвостом свою шею. Китайцы — алхимики. Они создали фарфор, порох, зеркала. Весь мир для натурфилософов — это процесс трансмутации. Именно превращения. Они органически алхимики.

Когда я прочитала, как последнему китайскому Императору в пуховом мешке, прямо в постель, притащили степную лису, я хохотала. А та, чего-то там пошибуршала и оттуда вылезла барышня, которая такое показала Императору, что вся Империя рухнула. А они предупреждали давно, что, если женщина превращается степной лисой, то добра не жди. Не только для того идиота, но и для большого количества людей вокруг. Они же пишут об этом серьезно, как сочинение в СССР писали. Жена Мао Цзэдуна, по сравнению с ней, была просто гимназисткой младших классов. Она просто ничего не знала. А та «Цыц!» и все рухнуло, а тот сидел и радовался с открытым ртом, как ему повезло. Я вас очень прошу: готовьте такие 15-ти минутные выступления. Всего хорошего! (Аплодисменты).