Эдуард Мане, как художник нового времени и нового слова в искусстве был тем самым человеком с колумбовой кровью, который в поисках живой воды нырнул в ту кулису, в ту точку, когда европейская живопись родилась в Венеции. Родиной европейской живописи является Венеция, потому что венецианские художники первыми освоили технику масленой живописи. Такой язык станковизма. И именно Мане нырнул к этим истокам. Впервые, станковая живопись предстает венецианской живописью 16-го века.

Эдуард Мане

Помните я рассказывала вам о Тициане и о том, как он работал с грунтовкой? Тициан был современным европейским живописцем. У него есть одна картина, на которой сидит женщина и на руках перед собой держит толстого ребеночка. Когда я училась, у нас был такой урок по описанию картин. И была старая женщина Розентель, которая преподавала этот предмет. Она показывала нам детали и спрашивала: «Как вы считаете, кто мог это написать?». Так вот, если бы эта картина не висела в зале Тициана и мне бы ее показали, я сказала бы, что кто-то из импрессионистов.

Мане писал маленькими мазочками, просто мельчайшими. На своих картинах он создает такую смытую атмосферу, словно вылепленную из нежнейшего облака. Он прошел весь путь станковизма от начала его формирования и вобрал в себя огромный футурологический пласт. Сколько в нем всего, сколько содержится миров. И как любой большой художник он очень цитатен.

На картине «Сельский концерт» Джорджоне мы видим обнаженные женские фигуры и одетые мужские. Это такой пикник. Группа сидит на холме и у них в руках музыкальные инструменты. Посмотрите, как написаны женщины — словно плоды. Надо сказать, что флорентийские художники писали женщин длинными, худыми, истеричными и напряженными, хотя флорентийки всегда были такими толстушками. И на данной картине женщины похожи на таких позднеантичных Венер.

Сельский концерт

Венецианцы обожали женскую красоту, но рисовали ее с отсутствием какой-то женской активности в жизни. То есть, для любования. Я бы назвала эту картину пасторалью, причем не просто пасторалью, а пасторалью идеальной. В ней есть гармония всего со всем. Гармония мира с человеком, растворенным в этой природе. Посмотрите на эти линии рук, прозрачный кувшин. И картина называется «Сельский концерт» не из-за того, что они исполняют музыку, а потому что в ней есть то, что есть в концерте: созвучие всех инструментов и предметов. Картина имеет свой голос и все вместе создает мощное созвучие и единство. И это идеальная точка, потому что она иллюзорна. Венецианцы были просто помешаны на музыке — у них было полно домашних инструментов. Не забывайте, что именно они создали мировую оперу и являлись создателями современного симфонизма.

Карл V

Это не Тициан, которого просто било и колотило жизненными токами. Это можно увидеть на портрете Карла V в Мадриде. А здесь совершенно удивительный новый жанр: природа, летняя истома, деревья, тишина, ничего нет в лесу, только пикник, квартет, два одетых мужчины и две обнаженные женщины. И эта картина, как и «Олимпия» производят взрывное состояние. Человек начинает писать и начинается дискуссия. И вокруг картин, и вокруг личности. Все отлично понимают до какой степени это все отличается от того к чему привык зритель.

«Завтрак на траве»

Возьмем «Завтрак на траве». С одной стороны эта вещь очень необыкновенно и интересно сделана с точки зрения композиции, во-вторых, она очень класична, а в-третьих, она впервые показала ту жизнь, которой люди живут и все узнаваемы. Она вся портретна. Каждый из четырех человек очень хорошо известны: Виктория Меран, художник Сислей, один театральный критик и дамочка. Все всё знают. В картину вошла жизнь про которую не то, что никто не знал, а не понимали, что ее так можно изображать в искусстве. Он впервые начал описывать жизнь новым языком. Эдуард Мане — это та удивительная фигура, которая связана не только с традициями классической культуры, но он художник, открывающий двери для понимания другой задачи искусства. Он является художником-импрессионистом и в этом стиле написал очень много картин. Мане является классическим художником классической традиции, последним художником 19-го века, который писал картины с содержанием, описывающим жизнь. Он очень сейчас популярен. Одна из его известных и необыкновенно интересных картин имеет какую-то драматургическую композицию, которая выражает драматургическое сюжетное содержание. Он показывает совершенно современного ему человека того времени. Да еще какого! А самая такая волнующая жизнь происходит в мире не аристократическом и не пролетарском, а там, откуда приходит герой «Завтрака на траве», откуда приходят все герои Мане. Это такая новая буржуазия — шикарная, уже с привычками, с новым стилем. Так называемая «Вторая империя».

«Завтрак в мастерской»

Посмотрите, как он одет, какие белые брюки, рубашка. Галстук. Такой щеголь для модного журнала «Сноб». Продукт того времени. Обратите внимание на стол. Он стоит перед очень хорошо убранным столом. Какая-то служанка, эпоха расцвета ресторанной жизни во Франции и натюрморт написан так, как его писали малые голландцы. Эта картина написана им в духе не условного академизма, а классической натурности мастеров, но изображающая новую жизнь и героев. И Мане один, кто работает в данной манере. Других художников, в которых сочетались бы полнота картины и классическая традиция — нет. Именно ему принадлежит очень интересное, одно социальное открытие: больше никто так полно не описывал для нас жизнь своей среды.

Прежде, чем мы пойдем дальше я хочу показать знаменитый «Балкон». На нем стоит его старший брат, здесь же женщина, чей портрет есть отдельно. Она очень талантливая художница того времени и родственница Мане, по имени Берта Моризо.

«Балкон»

Если вы попадете в Париж, то посетите изумительный музей импрессионистов «Мармоттан». Он находится в бывшей усадьбе наполеоновских родственников и там находится много работ этой женщины. Она очень много писала и он ее много писал.

«Махи на балконе».

Берта Моризо

Если внимательно присмотреться к этой картине, то она повторяет сюжет Гойи «Махи на балконе». Буквально. Так же сидят дамы и стоит третья фигура.

В картинах Мане отображена свойственная ему буржуазность, изящество жизни, которое очень ценимо им. Он как никто из художников своего времени ценит элегантность, женственность, чувственную эротичность. Эти локоны, шляпы, платья, изумительно написанные кистью мастера. Он великий художник, мимо вкуса которого, мимо глаз которого, мимо эксперимента которого, мимо художественной алчности которого не прошло ничего.

Пикассо очень много копировал две картины. Это «Завтрак на траве» и «Менины» Веласкиса. У него просто бесконечное количество проб этих двух картин.

«Завтрак на траве», Пикассо, 1960

«Завтрак на траве», Пикассо, 1961

«Завтрак на траве», Пикассо, 1962

«Менины», Пикассо, 1957

«Менины», Пикассо, 1957

Была такая выставка «Завтрак на траве», где были показаны варианты. Он не может насытиться ими и показывает все скрытые и никому не виденные возможности этих композиций. Лично мне не пришло бы в голову сравнивать картины, но он сам утверждал, что в них заложены огромные скрытые возможности. С точки зрения Пикассо эти вещи являются мощным узлом для художественного измышления и в своем роде в таком шедевральном совершенстве.

Мане был не прост. К сожалению, он прожил короткую жизнь. Всего 54 года и умер от болезни несимпатичной и совсем не романтической, но он за свою жизнь сделал многое и был узлом, который стягивает в единый путь мировые дороги. Он — точка отсчета новой эры и совершенно другого отношения в искусстве.

Что такое отношение между художниками? Все знают про Ротонду — место, где собирались все. Сделано масса фильмов, написана масса книг и никто не знает, что первым местом, где собирались художники стало кафе Гарбуа в Батиньоле, где Мане стал собирать всех художников. И первая парижская школа, которую он возглавил, называется «Батиньолская школа» (а Батиньолская школа и есть Парижская новая школа). Именно там сидят все наши герои: Клод Моне, Эдуард Мане, Ренуар, Де Га, Сейсли, Писаро. Что они там делают, кроме того, что гуляют с девушками? Они говорят об искусстве. Есть еще один идеальный импрессионист — это Клод Моне. Он является трубадуром Эдуарда Мане, его великим исполнителем, прошедшим его школу. У Мане было еще одно очень странное качество. Он был иллюстратором жизни. Он делал иллюстрации. Его картины — это самые настоящие иллюстрации. Молодой человек в белых брюках — это иллюстрация. Балкон — это иллюстрация. Это Гарбуа. Это жизнь. Он выводит все образы жизни, которые его окружают. Он рассказчик. Импрессионисты, так те — показчики. А он рассказчик и его рассказы стилистически и психологически образно ближе всего к тому мастеру. который может быть его аналогом в литературе. Например, Ги де Мопассан. Обе эти фигуры, конечно, абсолютно гениальны. В них есть и полнота включенности в тот мир, в котором они живут, и который они хотят чувственно описать. Они не стремятся к гармоничности, они любят эпизод. В романе Ги де Мопассана «Милый друг» видно, что он мастер эпизода. Как Чехов. Это не Бальзак, который плетет кружево из элементов. Скорее всего и Мопассан, и Мане были чувствительными людьми, лишенными кожи. Таким образом они осязали время. В этом смысле одна из уникальных картин Эдуарда Мане является просто прямой литературной иллюстрацией. Это его картина «Нана». С одной стороны — это живопись и вы смотрите на нее, как на живопись и любуетесь ей, как живописью. А с другой стороны — это самая настоящая иллюстрация к роману Эмиля Золя «Нана». Совершеннейшее чудовище, но вместе с тем она была такой прекрасной, злачной фигурой того времени. Хороша по всем параметрам. И на этой картине сидит ее очередная жертва в вечернем костюме, а она в чулочках, обворожительная, на фоне китайского шитья.

«Нана»

На китайском шитье нам стоит задержаться, потому что в конце 18–19 веков Европа переживает бум всего японского и китайского. И этот стиль называется «чинезе». Вся Европа была наводнена всем китайским: ширмы, лакированные изделия из дерева. В Петербурге построили китайский домик. К концу 19-го века увлечение углубилось еще больше, но теперь это не только декоративная посуда или что-то еще, а особенность и специфика живописи. Влияние огромнейшее! Вот такая замечательная вещь.

А вот это портрет замечательной женщины, пианистки Сюзанны Мане, урожденной Леенхофф. Я его очень люблю.

Сюзанна Мане

Сюзанна Мане

Сам Ференц Лист наслаждался ее игрой. Она преподавала и среди ее учеников были братья Эдуарда Мане — Эжен и Гюстав Мане. Эдуард дружил с ней, бывал в ее салоне, стал крестным отцом ее сына от некоего человека. Они писали друг другу все время. Позже поженились.

Я, как-то раз попала на выставку «Мода и импрессионизм». Ну, что говорить. Конечно, удивительная выставка. Мы подходим к интересной теме. Вот хожу я по этой выставке, смотрю и думаю: «Устроители, вы мне хотите сказать, что импрессионизм создал моду? Или наоборот?»

Эта выставка была названа удивительно. Женщины в платьях того времени. Только создал эти наряды не импрессионизм. Импрессионисты писали мир вокруг себя и, разумеется, в туалетах того времени и больше ничего. Никаких точек пересечения между модой, временем и импрессионизмом просто нет. Мода той эпохи была создана королевой Франции и ее окружением. Кто-то даже назвал тот шикарный расцвет таким словом, как капитализм. Это мода, которая требовала траты денег — она была очень дорогой. Безумно дорогой! Мода 18-го века была просто ломовой по ценам. Аховой! Я была на выставке, которая называлась «Мария-Антуанетта» и там была выставлена переписка между мутор Марией-Терезой и ее ненаглядной дочкой. Просто непрерывная переписка. Если дочка не пишет матери каждый день, то у той просто сердечный приступ, потому что она боится, что может не проконтролировать свою дочь и та наделает каких-то глупостей. Пример привожу: «Эти письма ждала. Ты в чем вышла утром? Ты сдурела, дочь моя? В шесть часов должна личико умывать. А что на тебе было за платье? Ты рисунок прислала. А твои фабрики на что? Пусть они и создают для тебя ткани. Ты что мещанка из рыбного квартал? Ты — королева Франции!» А дочурка отвечает: «Слушаюсь маменька, прекрасная идея!» Думаете я преувеличиваю? Нет. Самая интересная переписка, которую я видела. Мамаша, боящаяся упустить французский престол со своей дурой, которая замужем за дураком. И она ими всеми правит. Им всем потом досталось за эти фабрики и началась эпоха расцвета индустрии роскоши. Всяких там мушек, духов, протираний, нижних юбок, причесок. Как пел герой Высоцкого: «тебе шитья пойдет аршин, не так ли, Зин?»

Мария-Антуанетта

Мария-Тереза

Эта мода и импрессионизм есть ни что иное, как «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Никакого отношения друг к другу. Но какие там были выставлены платья! Самое интересное, что эти платья описаны у того же самого Мопассана. Это же было до появления лифчиков. Эпоха корсетов. И они шнуруются сзади и мужчины волнуются, эти юбки колышутся. Боже, а какие на них были изумительные драгоценности, ожерелья. То была эпоха становления Парижа, как первой столицы. Эпоха строительства Парижа, каким он есть и сейчас.

Век эпохи банкетов — так можно назвать тот период. До Парижской коммуны. Коммуна-то прижала немного моду, но сломить эту мощь полностью не смогла. То был время журналов и больших денег, вложенных в ювелирную промышленность, туалеты, модное законодательство. Но художники-импрессионисты были лишь жизнеописателями.

Посмотрите на Ренуара. «Балкон» мы видели А это «Ложа». Роскошная ложа, на женщине изумительное платье, совершенно фантастический жемчуг, мятые цветы, прическа, мужчина с биноклем. Это настолько все вкусно. За что я люблю коммунизм, так за то, что он строит совершенное государство. Это утопия. И картина тоже утопия, которая стала позитивной энергией. Импрессионизм уникально позитивное искусство. вся социальная мура отвалилась. Никаких классовых столкновений, есть только море и есть игра облаков. Есть прекрасные женщины, есть их миллиардные туалеты, есть воздух, которым они дышат и есть этот прекрасный мир и добро. Весь импрессионизм абсолютен.

Граф Тулузы, который мог жениться на самой красивой и богатой женщине, предпочитал проституток. Ему нравилось жить по-другому. У него не было комплексов. Мы психологически неправильно его расцениваем. Это был последний крестоносец. Нам за него стыдно, а ему весело. Нам жаль его, а он взял и женился на своей кузине. Правда сразу умер, но это не имеет значения Он был очень богат и ему было, что оставить жене. А все остальные люди ему были ненужны.

Я люблю импрессионизм за то, что он абсолютно позитивен. Я прихожу в музей и растворяюсь в его позитивности. Я не знаю ни одного другого направления, в котором было бы столько любви к жизни и столько чувственного наслаждения ею. Что такое любовь, что рождается каждый день? Она не имеет возраста. Никогда это больше не повторяется.

Конечно, имена двух художников принято называть в качестве классических примеров импрессионизма. Это Клод Моне и Ренуар. Посмотрите, это красиво или нет? Вы чувствуете, что это интересно по живописи? Я сейчас употреблю одно слово, такое антиискусствоведческое, запрещенное искусством. Это слово «нравится». Слово «нравится» категорически запрещено в искусстве. Нравиться может девушка, закуска к водке. А искусство это вопрос подготовленности.

Константин Коровин, художник

Вообще, есть такая вещь, которая четко говорит: импрессионизм создал зрителя живописи. Он сделал великое, грандиозное, цивилизационное дело — он создал настоящего ценителя живописи среди довольно широкого круга зрителей. Как Станиславский с Немировичем создали театрального зрителя. Они сделали театр так, как литература создала профессионального читателя. А нас уже нет. Ни читателей, ни зрителей. Мы иногда, как во сне, вспоминаем, что мы ими может быть. Поэтому импрессионизм для нас великая вещь, так как насыщает нашу жизнь.

Валентин Серов

А что такая импрессионистическая живопись? Немножко отставая от Европы, в России все же появляется настоящий импрессионизм. Художник Валентин Серов. Фигура очень интересная. По манере исполнения похожий больше на Мане. А откуда у Серова это взялось, когда он пишет художника Коровина — главу русского импрессионизма? Как он его руку пишет. Это что, хуже Ренуара? Нет, это не хуже, это настоящая импрессионистическая живопись. А русские и французы всегда любили немцев. Россия всегда обожала только немцев. Почитайте переписку русских художников. Врубель, вообще, опередив кубизм и Сезана, молился только на бездарных немцев.

Работы импрессионистов не только прекрасны. Вы даже не отдаете себе отчет насколько это психологически целебно и оздоравливающе. Но есть еще один момент. Очень важный. Это то, что импрессионизм разрушает. Это только Эдуард Мане может как-то совмещать. Но, вообще, импрессионизм разрушает картину на части и создает этюдность.

Вернемся к Клоду Моне. Посмотрите на его картину «Дама с зонтиком». Картина большая и висит в музее Дартс. Но какой бы большой она не была, картина все равно воспринимаются, как этюд. Когда мы говорим «картины», то подразумеваем какой-то момент драматургии, в котором что-то должно случиться, какое-то происшествие. А этюд есть этюд и картины импрессионистов не предполагают изображения никакого другого события, кроме события светового, потому что именно с картин Клода Моне в живописи появляется новый герой. И он занимает собой все пространство. Этим героем становятся солнечный свет.

«Дама с зонтиком»

Импрессионизм — это мир в солнечном свете, даже, если идет дождь или даже вокзал, с которого валит густой пар. Это изображение миросвета. Это не изображение мира исторического или исторических событий, мира психологических драм, миропроисшествия — это не изображение ничего. Это изображение солнечного света и всего того, что случайно попадает в объектив художника. И поэтому, эту очень большую картину, на которой изображена мадам Моне, мы можем назвать этюдом.

И не важно ее ли это зонтик или платье, или нет, а важен только солнечный свет, создающий уникальный эффект. Мадам Моне по земле идет? Мир теряет массу. Благодаря тому, что он попадает пылинкой происходит вот это космическое чудо. Это совершенно удивительно. Он больше никогда не будет терпеть массы, как в живописи импрессионистов. Он становится физически лишенным фактуры и веса. Вот эта картина была выставлена в 74 году в мастерской фотографа Надара на бульваре Капуцинов. И называлась она «Восход солнца». Было еще одно слово «Восход солнца и впечатление». Пожалуй, точнее не назовешь. Это тема впечатления. Художник изобразил впечатление от восхода солнца. Эту мгновенность, не длительность состояния. Остановись, мгновение, ты прекрасно! А как мгновение можно запечатлеть? Этюдным способом. И в этой картине Клода Моне есть очень интересная особенность — очень искажен свет.

«Восход солнца»

С Моне происходят странные вещи. Я, например, не могу подсчитать, сколько он написал картин. Две, тысячу, три тысячи… Что там такое делалось?

С самого начала определяются основные черты его видения. Как вам кажется, вы можете двигать рамку картины в разные стороны? Измениться от этого что-либо? А что может попасть в его объектив? Все что угодно. И так с любой из его картин. А самое главное, их можно переворачивать с ног на голову. И тоже ничего не изменится, только станет еще интереснее. Вот это живопись! Почему? А потому что то, что он пишет настоящая реальность. Живописная. Он с самого начала писал живописную реальность. Свое живописное впечатление. В основном он пишет только пейзажи и с самых первых работ у него это вода, как отражение неба, как отсвет. У Клода есть фантастическая вещь. Поскольку он идеальный импрессионист, то ничего кроме этого ощущения света через мгновенное впитывание нет. Глубокая метафизика. Он очень удивителен и вы, вместе с ним попадаете в удивительное состояние. Посмотрите, это очень интересно. Давайте, увеличим деталь его картины. Посмотрите, как написана вода. У него все так написано. Что произошло? Произошла смена одного искусства на другое. Одного языка на другой. Я бы сказала, что мир больше не описывается событийно. Он описывает его только, как впечатление. Он описывает его через отдельных героев. Нужно уметь это написать. У него от картины к картине меняется не только палитра, но и мазок. С ним происходят удивительные вещи. Он внутри самого себя и как художник, совершенно невероятно эволюционен. Я очень люблю его серию Руанский собор.

Его картины это часть воздуха. Пишет ли он свою жену с зонтиком, где единственной осязаемой вещью становится только зонт. Или пишет он вокзал Сен Лазар, где все проникнуто состоянием эффекта от дыма, идущего со всех сторон и все отсвечивает через стеклянную крышу вокзала, создавая невероятный эффект. И собор, который он пишет один раз, потом второй, потом пятый, но в разное время суток. Почему? У него абсолютно другое живописное состояние.

«Вокзал Сен Лазар»

«Дама в саду»

А если вы подвергните его работы увеличению, то увидите очень интересную вещь. В его работах 70-х годов, где мир потеряв материальность и вес, обретает какую-то изумительно-мирную и очень умиротворенно-счастливую картину. Зелень сада, скатерть, какая-то женщина в белом платье, все движется, как сон и вместе с тем, картина не имеет границ. Это, все равно, как фрагмент. Пространство, как оно было у Давида или у Рембрандта исчезает. Это мир, в каком-то однородном, живописно-духовном впечатлении. И из-за неопределенности границ вам очень легко оказаться там. Почему, когда братья Люмьер показали «Прибытие поезда» все попадали с мест. Нет границы и кажется, что поезд сейчас въедет в нас. Но не в этом суть. У настоящих импрессионистов, как Моне или Ренуар тоже нет рамок. Я несколько раз ловила себя на том, что очень легко оказываюсь внутри их пространства. И я счастлива. Я, наверное, и люблю их от этого эффекта, всю свою жизнь. Вы всегда там. Моне в своем искусстве был абсолютным гением. Он полностью и заново сотворил мир, сделал импрессионизм, как явление, он вовлек нас в этот мир, сделав его частью. Импрессионисты все крысоловы, но таких как Моне нет. Он очень последователен. И у него от попадания в эту сказку живописи есть интересная вещь, один странный эффект не навязанный никем. Сколько времени вы можете простоять перед картиной? Импрессионисты — это те художники, когда вам хочется стоять перед их картинами. Но перед Клодом Моне просто тяжелеют ноги и вы, как Алиса в «Стране чудес» оказываетесь внутри этого, потерявшего вес, удивительно теплого мира. Переверните его вверх ногами и что у вас получается? Отражение. Вот это вам фокус!

«Резня на Хиосе»

Однажды, произошел такой случай. Делакруа — властитель дум, а они все были социально заряжены, написал «Резня на Хиосе». Так как они все были передовые, то сочувствовали грекам, сражавшимся против турков. И вот он пишет, как турки истребляют греков. Общество должно отзываться и оно отозвалось. Приходит поэт Бодлер и говорит:

— Гениально! Знаешь, вот тут немного не так. Ты видел работы английского художника Констебля?

Тот говорит:

— Видел.

— Правда, у него зелень красивая?

Тот отвечает:

— Да.

— Пойди еще раз, посмотри и напиши зелень.

Владимир Стасов

И тот пишет, потому что для них Бадлер, что для наших Стасов. Что Стасов говорит, то они и пишут. То есть картина Репина написана совместно со Стасовым. Стасов говорил, а Репин реализовывал. Также смотрели и на Бадлера. И вот он переписал картину. Бадлер посмотрел и говорит:

— А, знаешь, ты ее переверни верх ногами.

— Зачем?

— Понимаешь, когда картина перевернута, то она должна быть точно так же пониматься, как и в нормальном положении.

Но картину перевернуть верх ногами нельзя, а картины Моне можно. И мы здесь видим эту картину. А может она должна быть так написана? Он же совершенственная тень. А по сути, какая разница как на нее смотреть. Чем больше я смотрю на его картины, тем больше мне хочется смотреть на них и дальше.

Думаете у него, когда-нибудь повторяется мазок? Они у него всегда разные. Дело в том, что этот мазок и есть живопись. А что он изображает? Впечатление. Этот человек — гений! Кто такой гениальный человек? Нет определения «кто такой гений», оно может иметь только частное значение. Я считаю, что гений — это человек, который создал мир не бывший до него и не ставший после него. Для меня это просто. Он создал мир, которого до него не было, и который после него будет иметь очень большой шлейф, но таким больше не будет. А после себя Моне оставил колоссальный шлейф.

Он меняет наше отношение к живописи, к этюду, к мазку, к палитре. Он показывает, что есть предмет живописи. Оказывается, предметом живописи может быть обыкновенное облако и цветок. Он изменил наше представление о предмете живописи и о его границе. Через живописный язык он учил нас смотреть на живопись. Он предложил нам смотреть на живопись, как на предмет искусства, а мы привыкли, как на изображение чего-то. Не обязательно живопись должна что-то изображать. В этом и суть, и позитивность Это — Клод Моне.

Разговоры серьезные, а я в таком усталом виде… но все равно они неизбежны, необходимы и касаются всего, в том числе и сегодняшнего дня. Я не дочитала в прошлый раз, поэтому дочитывать буду сейчас и снова повторю, то, что уже говорила: импрессионизм есть величайший переворот не только в области живописи, но и в области сознания. Другого представления о мире: о том, что такое живопись, о том, что она делает с нами, о том, как она изменяет нашу точку зрения, как мы начинаем видеть. Мое поколение представляло себе Европу по картинам импрессионистов. Они были для нас больше, чем книги и кино, и давали целое представление о том, как жили люди, их города и страны. Я их называю реалистами, потому что они действительно писали с натуры и первыми изображали реальный мир вокруг себя таким, каким он становился. Они отмечали все то новое, что появилось в городе, что их окружало, и как изменился их образ жизни. И если Клод Моне был идеологом новой точки зрения на то, что есть искусство, что оно есть живопись живой жизни и создавал дивные симфонии образов мира и видел его таким, как он есть, то Дега необыкновенно сложен. Я обожаю этого художника. Он очень сложно чувствует мир и пишет также сложно. Его композиции сложны, динамика движения толпы, общие планы. Видны монтажные стыки и то, как падает свет. При этом Дега, как художник, необыкновенно чувственный. И эти ощущения для него очень важны. Они, можно даже сказать, эротичны. Это его собственное надреальное, рецепторное восприятие.

Это видно по тому, как он пишет «Вечернее кафе» в свете фонарей, отбрасывающих свет на такую холодную красоту и преображающий мир.

«Вечернее кафе»

Огни расположены на заднем плане в один ряд и придают картине глубину. Какие-то люди. Кто-то слушает певицу, кто-то болтает. Все пространство заполнено и наполнено жизнью. Это мир, получивший новое освещение, новый свет, толпа, которая идет гулять, вечер, горят фонари, кто-то несколько вульгарно одет. Кто-то сидит разинув рот, странные движения рук.

Именно импрессионисты спровоцировали кинематографическое сознание. Восприятие нашего мира, как монтаж, совершенно удивительно. Сколько книг написано! Лично я рекомендую книги Джона Реланда. Он человек набитый шумом времени. И весь этот шум, голоса времени, всякие газетные отзывы врываются в его книги. Но поверьте мне — человеку, перерывшему огромное количество литературы, настоящего исследования того, что произошло, нет ни у кого. До сих пор нет той точки, с которой был бы оценен весь невероятный период импрессионизма. Вот я хочу привести один пример. Был такой Караваджио. Он принес в мир светотень и очень сильно повлиял на искусство, но он не повлиял на него так, как импрессионисты. Он повлиял на наше восприятие, на наши ощущения, почти бессознательно, безрецептурно. Поэтому появление нового языка, который пришел вместе с этой группой художников-импрессионистов образует новый стиль… То время было временем создания не просто языка, не просто видения, а целого стиля, который изменился и изменил наше восприятие и наше взаимодействие. Так что они влияли на искусство, а оно влияло на нас. А мы, в свою очередь, создавали стиль жизнь. Это сложнейший процесс. И это нигде не описано и не обследовано. Все это повисло в воздухе. Но в Дега есть еще одно качество. Посмотрите, как он писал руки, словно слепки с античности. Какая-то необыкновенная гармония. Он очень гармоничный художник, ласковый, нежный, в нем нет жесткости, что бы он не написал. И Дега с очень большой нежностью и любовью пишет все эти новые закоулки жизни. Посмотрите его картину в шляпной мастерской. Она вся раскадрована по шляпкам: эта шляпка, другая. Не только те женщины, что сидят и примеряют их, но и сами шляпки являются свитой, натюрмортом и целым миром необыкновенной, привлекательной женской красоты. Целое художественное утонченное пиршество.

«Шляпная мастерская»

«Шляпная мастерская»

«Шляпная мастерская»

«Шляпная мастерская»

Дега один из тех немногих художников, как, к примеру Клод Моне, смотреть которого можно часами. Когда вы стоите перед его работами и рассматриваете детали, то начинаете понимать, что погружаетесь в его картины-кадры. И чем больше вы смотрите, тем больше удивляетесь его многомерности. В нем большое многомерное пространство. Он художник необычайной глубины. И эта глубина в его абсолютно новой острой позиции, зрении, введении нас внутрь действия, как в кино. И, когда вы все это почувствовали, и впустили в себя этот мир, то Дега становится вам очень близким художником. Мы в нем проживаем, мы начинаем смотреть на его работы, как на живопись. Так же и с другой позиции чисто живописной поверхности, когда вы можете бесконечно изучать все детали живописи и удивляться цветовым отношениям. Этот зонтик, перчатки, такие утонченные вещи.

Вы просили показать вам Ренуара. Я покажу его вам. Он очень любил писать женщин, описывать мир.

«Зонтики»

Посмотрите какая замечательная композиция. Синие зонтики. У него есть две или три очень сложные картины, но по сравнению со всеми остальными импрессионистами, Ренуар бесконечно нежен, добр и прост. Есть такая интересная байка о том, как однажды, Пикассо и Модильяни решили навестить старого Ренуара. Он был уже плохой, перемещался на коляске, совершенно полуобездвиженный и без конца писал, сидя в коляске. И Модильяни впал просто в состояние бешенства. Он никак не мог понять, как можно непрерывно писать «поросят». Для него эти розовые тела были подобно поросячьим.

«Мадам Шарпантье с детьми» — одна их его ранних картин. Посмотрите, какие у него здесь цвета. У него нет глубины и остроты Дега, ни его чувственности. Но есть радость. Он пишет детей, женщину, собак. Он был первым художником, которого стали охотно покупать, потому что в нем не было ничего, что дергало бы нерв. Он пишет кругленьких женщин. Они у него словно манекены. У нас в музеях есть его хорошие вещи, но это самая ранняя работа, которая попала к Щукину.

«Мадам Шарпантье с детьми»

Когда внимательно смотришь его работы и сравниваешь их, то начинаешь видеть, что в его живописи есть кое-что удивительное. Он все время пишет один и тот же типаж. Со временем, он начинает делать то, чего не делает ни один импрессионист. На кого бы он не смотрел, кого бы он не писал — все эти лица имеют одно лицо или один типаж. Мне нравятся работы начала 1880 годов, где Ренуар ярко выражен. Но тем не менее, он, до какой-то степени, был привержен к этому типу. И, в конце концов, они превратились во что-то, что не бывает у импрессионистов. Они утратили связь с натурой и превратились в нимф. И мальчики, и девочки, и его жена стали населением некоего сказочного мира, где живут нимфы. Такой радостный, такой любовный, такой нежный, который нашел свое — его герои все похожи друг на друга, с круглыми формами и лицами, молодые и не очень. Он нырнул в сторону мифов. Его тяжело читать, хотя он в достаточной степени и не сложен. Его приятно смотреть, хотя он в достаточной степени сложен.

Но вернемся к Дега. Это художник большой классической кухни. Помимо того, что он гениален к своему времени, что бывает крайне редко, Дега описал реальный мир таким, чего не было вообще. Как живописец он вошел в небольшое количество живописцев мира. И одновременно, он необычайно глубок. Эти розовые полоски, эти еле написанные руки, платок, букет. Это просто не может быть, чтобы так можно было писать. Он художник контилентный, что означает продленность картины за картиной. Крайне редкое свойство. Вы знаете, есть музыканты у которых звук длиннее. Они еще не ударили по клавишам, а звук уже идет. Это, когда музыки больше, чем движений. Крайне редкая вещь. Про таких музыкантах говорят: они контилентные. И вот Дега был контилентный художник. Его больше, чем то, что он писал. Что еще хочу сказать. Все писатели или любой художник есть тот мир, в который он себя поместил. Я постараюсь вам объяснить. Скажем, Дон Кихот, Сервантеса. Мир, которым он насыщает свой роман намного больше, чем он его описывает. У меня от этого открытия было позднее потрясение. Мне надо было перечитать Сервантеса, причем определенные куски. И я поняла, что мир, в который я попала, намного больше того, о котором я читаю. Моя мысль лишь подходит к краю его идеи. А что такое за идея? Он пишет, что такое конец истории. Когда и как кончится история. Когда она закончится, его мир перестанет существовать. Но это не так. И хотя он, как Шекспир насыщает все вокруг себя, там не только есть его время, там есть и будущее. Он выматывает из себя какой-то колоссальный мир, который вбирает намного больше, чем написано.

Вот и Дега художник больше того, что он показывает. Художник равен тому миру, который он показывает. Насколько же он больше того, что описывает? Каких-то женщин, проживающих в провинциальном городе, у которых головы забиты глупыми идеями, какие-то свои незамысловатые истории. Посещает мысль о том, что он бесконечно показывал нам, что мы с вами никогда себя не знаем. Мы себя воображаем такими, какими хотели бы быть. Мы галлюцинируем. Мы полуфабрикаты. Недовоплотившиеся. Если Ренуар равен самому себе, то Дега и Моне, как каждый большой художник, вместили в себя намного больше того, что изображали.

Если от Дега идет чувство такой параллельной классической традиции, то Анри де Тулуз-Лотрек абсолютно обрезает все нити. Правда, он предложил совершенно другой штрих стилеобразования. У него фантастическая жестокость, немыслимый темперамент, наколенный в композициях, линиях и цвете. Он все время, как оголенный нерв. Как можно писать такой серо-буро-малиновый, какой- то красно-малиновый цвет? Этот цвет в реальности похож на свежую говядину, а он все мажет и мажет этим цветом. Нет никакой радости. Тетки все страшные. Он вообще жестко их пишет: и эта уродка, и та уродка, и все они уродки, и жесты их уродливо-вульгарны. Он как бы говорит: «В этом месте живет уродство и порок». И пишет все это такой жесткой линией, точеной, нигде не ошибаясь, никогда и ни в чем. Все это беспощадно. У него есть «Клоунесса Ша-Ю-Као». Такая растекшаяся, втиснутая в корсет. Бантик какой-то висит. Каким надо обладать беспощадным, насмешливым, саркастическим отношением, чтобы так это писать. Это должно быть внутри этого пристального и очень остроумного и жесткого человека. Я всегда говорю, что Лотрек придумал свой невероятный мир. Кто, кроме него, смог превратить публичный дом в высококлассное произведение искусства?

«Клоунесса Ша-Ю-Као»

Благодаря своему гению он не проходил мимо никакой гадости. Он рисует безымянных женщин, берет замечательный материал и пишет превращение их в помойку. Он производит вычитание человеческого начала из человека. Вычитание. У него не плюс и не минус — у него вычитание из человека человека. Он мог себе это позволить, для него такого рода виденье генетически присуще. Он не отличался ни от папы, ни от мамы, он просто так видел мир. У папаши сохранилось право первой ночи, хотя на дворе был 20-ый век. И ничего, все шло нормально в его Тулузе. Он так видел. У него был великий дар художника.

В салоне на улице «Де Мулен»

Кабаре «Японский диван»

У него есть две работы, прямо на холсте, без грунтовки. Нарисовано углем, а потом внутри есть и постель, и масло, и гуашь. Техника такая! которой в те времена вообще никто не пользовался. Вот так он был раскрепощен в области изобразительных средств. Это был единственный, ко всему абсолютно свободный человек. Он был свободен. Где хочу там живу, что хочу то ношу, что хочу то пишу. На вас на всех наплюю и уйду в свой особняк. Какие бы не были его внутренние причины, он был свободен и в своей гениальной живописи, Лотрек брал невероятные цветовые аккорды и получалась изумительная красота. У него есть несколько невероятно замечательных работ такой гуляющей тетеньки. И все восхищены — она так танцует канкан. Ноги уродливые.

«Медицинский осмотр»

«Сидящая клоунесса Ша-Ю-Као»

Вспомните «Абсент» Дега. Как там стол стоит? А освещение? А этот, как хочет, так и пишет. Стул здесь, бокал снизу. А кто так писал? Вот с таким вот выкрутасом? Так писал только Пикассо. И больше так не писал никто. Свобода, отвязанность, дерзость — он писал, как хотел. И смотрите какая получалась красота. А этот сидит. Вот вычитание из человека. У него есть замечательная картина «Женщина в пальто идет по Парижу». А как она идет! Она глубоко засунула руки в карманы. Темно, пальто, шляпа, эти линии, движение, эта спина. Пальто — это футляр. Человек в пальто закрыт для окружающих. Появляется очень интересная интонация одиноких людей. Эта тайна одиночества, спрятанная внутри пальто. И он пишет вот такие композиции. А посмотрите на его женские юбки. Абсолютная раскрепощенность и свобода к очень резкому сапоставлению несопоставимых вещей в одном пространстве. Огромные детали и фигуры в каком-то немыслимом ракурсе.

Жизнь во времени — это очень таинственная вещь. Это как нерв. И человек, в силу абсолютной свободы обращения с пространством и образом, создал плакат. Он был первым, кто его создал. Мало того, он первый создал театральный плакат. Потому что в нем был такой выразительный лаконизм и такая ирония. Он всегда соответствовал скандальному состоянию. Он ввел в моду три предметы: шарфы, которые существуют до сих пор; шляпу, в сочетании с этим шарфом; и еще один интересный предмет — пальто. Этот предмет одежды появляется именно в 1890-е годы.

Аристид Брюан в «Амбассадер»

Чем вообще интересен плакат? Что он сделал, когда создал его? Он нашел настоящий язык плаката. Что это за феномен? Помните, мы говорили, что чем больше смотришь Дега, тем больше погружаешься в его мир? Он выходит за пределы самого себя. А у плакатов есть феномен оптики. Ты помыл комнату. И ты видишь ее оттуда. Она дает тебе информацию. У него, должно быть, плакат — это знаковое искусство. Именно Лотрек, в силу своей раскрепощенной гениальности первый создал уникальный вариант плаката. Это потом плакаты стали разные. Можно почитать историю плаката, но ничего другого или нового о плакате сказать нельзя. Это искусство знака.

Он уже был достаточно гениальным, чтобы добавить к плакату последний штрих — это слоган. Он делал плакаты для публичных домов, выражаясь мерзким языком, показывая теток и то, что они делают.

Еще я хочу заметить, как мы теоретичны. Вот кто-то пишет в стиле импрессионизма, а завтра кто-то другой возьмет и назовет это постимпрессионизм. Ничего «после» не было. Это было одновременно с мизерным разрывом. Уверяю вас. А в принципе, кафе Гарбуа усердно посещал глава постимпрессионизма Сезанн. Так какой тут разрыв? Импрессионизм это не направление в искусстве, это метод, которому следовали все художники. А постимпрессионизм это не метод, а язык. И если между импрессионистами есть очень много общего, то у постимпрессионистов ничего общего нет.

Они все были индивидуалистичны настолько, что не могли друг с другом находится ни в каком взаимодействии. Кто-то кого-то убьет, кто-то кому-то отрежет ухо. Они были совершенно отделены, каждый сам по себе. Сезанн единственный, кто никакого отношения к зрителю не имел. Когда-то один очень умный человек сказал мне: «Никогда никому не рассказывайте о Сезанне, обязательно наврете». Он стоит очень дорого. Помните это, потому что он — художник для художников. И это так. Он — евангелист. 20-ый век открывается Евангелием от Сезанна.

Теперь я скажу немного о художнике для людей. Гоген. О нем обязательно надо рассказать. Знаете ли вы, что Россия была первой страной в мире, которая после смерти Гогена сделала его выставку? Первая мировая выставка Гогена была в России. В особняке Щукина, который был большим его почитателем. Вы подумайте, какая странная история: именно в России, которая не покупает Гогена, а просто сметает его. Пикассо смели, кубизм смели, импрессионизм смели, Сезанна смели. А кто его скупал? Никто-нибудь. Купцы-староверы, дети староверов. Все коллекционеры России, начиная от Третьякова — абсолютно все — являлись детьми староверов. Особенно Рябушинские, которые платили баснословные деньги. Их было трое братьев и каждый имел немыслимое состояние и собственную коллекцию. Последний занимался только иконами и реставрацией. Так что Россия создала первую школу реставрации. Они скупали старые иконы, где раскол послужил первой точкой ценностей. И они создали школу современной реставрации. Когда я была в монастыре на севере Финляндии и читала там лекции, то была поражена их библиотеке. Все реставраторы русские. И эта реставрационная школа имеет мировое значение. Еще один из братьев занимался русским авангардом, а другой французским авангардом. А почему? Я не могу с вами сейчас спорить. Никто другой, кроме староверческих купцов не был русским коллекционером или русским строителем домов. Это проверено.

Меня всегда очень интересовал вопрос о том, почему Англия не имела живописи. Вы знаете, что там ее нет? Нет своих художников. Собственная школа была только благодаря Германии. Так они уже не знают, что с ней делать! Когда в 16-ом веке стало ясно что живописи нет, и они кроме коров ничего писать не могут, кого они пригласили? Немцев. А в 17-ом веке пригласили фламандцев и итальянцев, чтобы те у них писали. Вот почему англичане такие гениальные писатели, а у них литературный язык просто что-то невероятное. Им тут равных нет, а потому что в 14-ом веке началась реформация. Вы знаете английскую икону? Нет. У них есть отдельные самородки. Дай бог наберется человек пять-шесть. Я не буду на этом останавливаться.

Идея реформации староверов связана с идеями накопительства. Что такое накопительство? Скапливать, копить — это большая добродетель. И вот, когда к концу 19-го века России ощутила этот зуд — земля разверзлась. Россия стала выходить в лидеры. У нас много купцов у которых много денег, и которые хлынули в промышленность после отмены крепостного права. Они хотели, чтобы их дети стали меценатами. Станиславский, происходивший из тех же старообрядцев, до конца жизни занимался своей фабрикой, пока большевики ее не отобрали. Он сам занимался делами, потому что ему нужны были деньги. Это поразительный феномен, который требует отдельной лекции.

Рябушинские вместе со Щукиным издали журнал «Золотое руно» — лучший в Москве журнал. «Золотое руно» — это высшая ценность, которая только есть. Они печатали билибинские книжки — настоящее золото! — это было что-то невероятное. Русские сказки Афанасьева. Потом они создали общество при журнале «Золотое руно», после чего стали называть себя «Русские гогеноды».

Практически весь Гоген находится у нас в «Музее Изобразительных искусств» и в «Эрмитаже». Но все, что есть в этих местах, начиная от импрессионистов и кончая 20-ым веком Пикассо и кубизмом — все это было собрано пятью или шестью людьми, которые имели своих агентов, сами ездили, лично входили в отношения с Пикассо и с Матисом, приглашали последнего в Москву. Матис расписывал их особняки. И они создали огромный музей. Он находился на Кропоткинской и назывался «Музеем Западного искусства». И вот, однажды, такой сталинский человек — по фамилии Герасимов, решил, что ему нужен это особняк. Что он сделал? Он решил, что пригласит в этот музей «главного» эксперта по искусству — Ворошилова. И когда тот явился, произнес таким сладким голосом:

— А были ли вы в одном Московском музее? Вы человек умный, большой эксперт, специалист очень серьезный. Не посмотрите ли вы его со мной?

Ворошилов, если и был экспертом, то только по работам одного знакомого художника, рисовавшего рабочих и колхозниц. Но ему, человеку простому, было приятно слышать масленые речи и он согласился, а когда пришел в музей, то его сразу встретил голубой Пикассо. Потом еще что-то. Ворошилов в пролетарском понимании этого слова обалдел от того, что увидел и впал в полуобморочное состояние. И тогда Герасимов ему и говорит:

— Как вы думаете, нашему народу такое искусство нужно?

Разумеется, тот замотал головой, что нет. Все! В течение нескольких дней все вывезли. Но Герасимов всю коллекцию разделил. Половину отправил в запасники «Музея Изобразительных искусств», а другую половину в запасники «Эрмитажа». И сказал: «Все! Больше вместе они не будут никогда. Пока это показывать нельзя!»

И мы сами не знали, что у нас есть, а на Западе тем более не знали, а когда узнали поздно было. У нас оказались лучшие картины Гогена.

Это действительно так было. Открытие Гогена было явлением уникальным. Я могу сказать лишь то, что говорила вам о «Восходе Солнца». Мы знаем все. И книжки у нас есть. Но мы не можем понять, как он это написал. Я скажу больше. Если каждый из вас возьмет в руки картину «Демон сидящий» и внимательно посмотрит на нее, то сможет увидать, что она практически написано методом кубизма. Она написана кубинистически. Демон сидит и цветы такие — это чистый кубизм. А как у него написаны руки? Все кубизм. Это нужно было для особой выразительности. Он входит в кубический авангард, хотя не имеет к нему никакого отношения. А только для того, чтобы найти новое средство выразительности.

«Демон сидящий»

Мы можем много говорить о Гогене. Биография его всем известна. Он поздно пришел в искусство, был благополучным человеком — это как с Лотреком. Что сделать, если он родился поэтом? Семья, дети — это все ничего. Откуда это? Почему? Он убегал. Они все, куда-то убегают. Это странный побег к родовому истоку. Они были все открыватели нового, словно открыватели новых земель. Можно сказать еще и еще, но это все равно ничего не объяснит. Я знаю о нем многое, но если вы дадите мне в руки кисть, я не смогу ничего сделать. Меня не столько притягивают или увлекают его картины, сколько его рукотворение — то, что он делает руками. Какие вещи он делает руками! Это что-то поразительное! Он подражал всему, что видел, становясь частью этого мира.

Если поднимать вопрос о русской реформации староверов и протестантства на Западе, то окажется, что это безумно интересная тема. Более того, вы даже себе не представляете, как она необходима для мировой культуры. Ну, есть какие-то там протестанты. Какое они имеют к нам отношение? Или староверы… А на самом деле это те процессы, которые радикально влияют на художественное сознание мира. Просто мы видим только конечный результат, но мы не можем отдавать себе отчет в том, что это такое по своей сути. А поскольку мы отчета отдать не можем, как не можем судить об этом правильно, а только поверхностно по сумме поверхностным признаков, из серии: «где имение, где вода, где посуда — ерунда». Есть какие-то гениальные явления, раскрывающие подлинную глубину протестантской новой эстетики и новой духовности. Это Бах, это Кант и это Рембрандт. Там лежит вся глубина и масса других не менее замечательных явлений. Поэтому явление протестантизма в Европе не менее актуально, чем в эпоху Возрождения радикальной эстетики и философии.

А поговорим мы сегодня о Страшном Суде или Апокалипсисе. А сводится это к такому феноменальному явлению, как календарь или к такой удивительной вещи, как время. Античность не имела представления о времени. Греция жила в циклическом времени, только у них время не развивалось, оно воспроизводилось Олимпиадой, проходившей раз в четыре года. И, несмотря на то, что Цезарь создал современный календарь, которым мы могли бы пользоваться, но мы используем другой — уточненный папой Григорием VII, поэтому он называется григорианским. А могли бы пользоваться линейным юлианским календарем, потому что Цезарь установил мировое время. Он создал общеимперское время, так как существовала большая Империя. Конечно, он был гением, но по настоящему сознание времени создано христианством. Оно соткано христианской идеей «Миротворения и конца света». И между этими двумя точками существует рождение и смерть.

Папа Григорий VII

Как происходит рождение мира мы знаем по библейской теме «Миротворение Творцом» и, наконец, в финале этого миротворения мы видим сотворение тварного мира, а также человека и появление, скажем, человека, как некой высшей точкой развивающегося интеллектуального сообщества. Живущего не только инстинктом, а живущего в духовном и разумном миру. Это называется воля под управлением разума. И вот такие понятия, как «Начало мира» и «Конец света» есть финал понятия христианского или, если быть точнее — религиозного. Именно христианство вводит понятие, которое называется «трагедия рождения и трагедия смерти». Существует только одна вещь, которая абсолютно предопределена — это конец и мы все смертны. Другое дело, что один смертен в 50 лет, а второй смертен в 150. Это есть понятие и даже древние люди, которые жили еще до христианства это понимали. Как сказал Сократ: «Жизнь философа есть упражнение в смерти». Это высказывание имеет очень интересный комментарий: «ваша жизнь должна быть оптимистически успешной и жить вы должны так, чтобы быть готовым к ответу каждую минуту». Каждый день может быть последним и вы должны быть готовы к этому. Вам может быть еще очень далеко до этого момента, но жизнь философа активна, оптимистична и созидательна. Вы должны выстраивать себя, как личность. И если вы спросите меня: «Готовы ли вы?», то я отвечу: «Нет». Я не философ и я не готова. Уверена, что философы готовы, а я не под каким видом, в силу того, что я категорически и навсегда не готова, поэтому слова Сократа мне не близки. Почему я должна обсуждать неизвестный мне предмет? Я всегда говорю: «Нас погубит невежество».

Конец света произошел давно, поэтому мы давно перешагнули этот рубеж. В христианстве, особенно в то время, когда складывалась настоящая идея христианства, воплощенная в образы, книга, до определенного времени, была не так широко распространена. Никто не сидел в группе или порознь и не читал, но понимали, что сознание единого поля, сознание единой культуры, единой культурной ценности, единой традиции тоже является просвещением. И оно создавалось через сакральную — религиозную ценность.

Это очень серьезная вещь, потому что церковь — это модель, это универсальное представление о людях. И именно в восточно-христианской традиции, Византийской, где идеальной страной Средневековья является Россия, сложился художественно-изобразительный текст, который существует до сих пор. А православная церковь, что очень важно, не меняет своего текста, своего языка, свои идеи и поэтому этот текст однозначно, мощно и отчетливо заявлен моделью восточно-христианского или греческого, или православного храма.

Когда вы входите в храм, то перед какой стеной стоите? Перед восточной. Восточная стена — это Иконостас. Вы вошли, за вами закрылась дверь, вы поворачиваетесь и перед вами западная стена. Существует центральная ось храма, где текст проходит не от купала к вам, а сквозь вас. Горизонтальная ось. И когда вы находитесь в этой горизонтальной оси, как во кресте, вы стоите лицом к Иконостасу. Иконостас всегда представляет собой несколько тем и всегда одинаковых. Одна из них, наиважнейшая, называется Деисусный ряд или чин. А что это за знак такой? Почетный. В центре Вседержитель на троне, с открытой книгой человеческих судеб. Он смотрит на вас фронтально. Это фронтальное смотрение. А все остальные смотрят по другому. Они обращены к центру, к нему на три четверти. Богородица, Иоан Креститель, Архангелы Гавриил и Михаил, Святое Воинство, 12 апостолов и, иногда, первосвященники.

Что представляет собой изображение Вседержителя? Он является Верховным судьей в день Страшного Суда. Но его явление невидимо, он сидит в таких мандалах, сферах. Он явился с открытой книгой, но осуществляет невидимость присутствия. А слева и справа от него Богородица вместе с Иоаном. Они всегда стоят с ним и обращаются к нему. Потому что они — наши защитники. Их слово — это слово защиты. Он, как крестный отец, она — мать, восприемник души, которой он был. Они за нас просят. Рядом Святое Воинство, которое их охраняет. Два Архангела имеют равно великое значение — это силы архангельские, силы серафические, шестикрылые, а дальше идет что? У нас апостолы кто? Это присяжные. Это суд защитников и присяжных. Классический Деисус может иметь всего лишь три иконы, но полный это тот, где присутствуют и присяжные. А на западной стене всегда, в любой церкви, изображено одно и то же — Страшный Суд. И ничего другого. Это все изобразительные тексты: повторяющиеся, узаконенные, канонические.

Я хочу сказать, что православное христианство — это постоянно работающий автомат, никогда не выключающийся и держащий нас на вертикале. Я не буду останавливаться на этом вопросе, потому что, если я начну говорить в какие времена ожидали Апокалипсис, то я и за год не расскажу. Поэтому остановлюсь на той точке, которая интересна нам. И относится она к западно-европейскому искусству. Она очень неожиданна и интересна. Это слом сознания. Это осознание чего-то совершенно нового.

Каждый из нас, когда находится в храме, чувствует себя внутри истории или частью мировой истории, эзотерической, потому что это религиозное поле. А когда человек осмыслил себя как часть истории? Этот слом в Европе произошел в 1450 году и связан он был с совершенно потрясающим событием — изобретением печатного станка Иоганном Гутенбергом.

Иоганном Гутенбергом

Что произошло я вам расскажу чуть позже, но до этого мне хочется рассказать о книге, которая называется «Откровение Святого Иоанна Богослова». И это «Откровение» необыкновенно интересно. Например, та часть, что называется «Псалтырь», и которой исключительно пользуются староверы, является финалом книги «Ветхого Завета». Я не буду сейчас говорить, почему это так. А вот «Откровения» — это финал «Нового Завета». Она идет не только после канонических Евангелиев, но после всех посланий апостолов и их деяний, и затем финал. Вопрос с Откровнеием, как с подлинным текстом для нас, до сих пор спорный.

Есть такая концепция, что Иоанн Богослов, а он был не только одним из авторов Евангелия, но и любимым учеником Христа, был сослан на греческий остров Патмос и существуют очень большие расхождения в датировках. Есть датировка, что «Откровение», которое было ему дано в воскресенье на острове, во время грозы и бури, произошло, где то в 67 году. Известно, что это было при Римском Императоре Домиции.

Нерон

Домиций был последовательным и хорошо известным типом, которого звали Нерон. Его полное имя Нерон Клавдий Цезарь Август Германик, а при рождении Луций Домиций Агенобарб. Есть дата 89 год, как и утверждение, что Иоанн Богослов прожил больше 100 лет и умер то ли в 110, то ли в 115 лет. Но, если он столько прожил, то это могло быть при Императоре Нероне, который и сослал его на остров. Откуда мы знаем об «Откровении»? Документально. Однажды, он взял с собой одного послушника, которого звали инок Прохор и пошел с ним в пещеру, велев Прохору записывать за ним все, что он будет говорить. До этого они очень долго постились и находились в откровении. Они были чисты и стали сосудом, который воспринимал информацию. Прохор, собственно говоря, и записал это «Откровение». А писал он за ним 2 дня и 6 часов. То есть 30 часов подряд. Когда инок вышел из пещеры, то сказал, что Иоанн Богослов был в духе. Это очень сложно перевести, но это что-то, как «находиться на прямом канале». Когда Мухамед впадал в состояние и слышал слова Пророка, он был в духе.

«Откровение» потом стало переписываться. Я категорически не хочу сейчас углубляться в историю того факта, который говорит о близости или отдаленности тех текстов от того, что говорил Иоанн Богослов. Но, в конце концов, когда этот текст оформился, как текст, он обрел свое каноническое значение и существует по сей день. Если учесть, что классическая опись Евангелия все таки была принята в 381 году, в 4 веке (с моей точки зрения в 6 веке), прошло 600 лет. Но рукопись была. Подлинников очень мало, есть тексты послания апостола Петра, находящиеся в Ватиканской библиотеке. Остальное — это списки или перепись. А подлинником считается запись инока Прохора.

Николай Морозов

Был в истории совершенно безумный человек, жуткий тип, делавший бомбы, за что и был посажен в Петропавловскую крепость, и при этом гениальный математик — знаменитый Николай Морозов. Нет, чтобы в мирных целях — никогда! Светлая голова, но в мирных целях жить не мог. И когда его посадили, он сделал другую бомбу: просчитал по лунному календарю «Откровение» так, что переделал всю его хронологию. Он досчитался до того, что опроверг всю датировку. Сейчас я об этом рассказывать не буду, хотя к текстам мы еще вернемся. Я лучше расскажу более интересную вещь.

Когда был изобретен печатный станок, в Европе произошло необыкновенное волнение умов — настоящее интеллектуальное землетрясение. Тем более, что тут реформация гуляет — Лютер со своей компанией. Но это отдельная тема. В Европе это называется протестантизм, потому что против католицизма, а в России называется реформация, потому что это попытка двух людей предложить реформы. То, что произошло в 1450 году стало большим событием, когда международная большая организация — очень большая, называвшая себя «Цехом каменщиков» или «Цехом строителей», строившая готические соборы объявила, что больше готических соборов она строить не будет, как и достраивать. Как это постановление было осуществлено — это другой вопрос, но 1450 год — это финальный год построения готических соборов. Потому что наступила новая эра и новый момент, и эта истинная книга, коей является готический собор, и о котором Мандельштам писал: «Безумный лабиринт, непостижимый лес, души готической рассудочная пропасть». Лучше не скажешь. Рассудочная пропасть — дна не видно, содержание можно раскручивать и раскручивать. Так кто строил эти соборы? Ведь их строительство равно Египетским пирамидам. Не один человек. Это международные строители. И они самораспустились. Почему? А потому что их заменил печатный станок.

Вот тут и начинается самое, что ни на есть настоящая революция умов, потому что было решено, что та самая точка изобретения печатного станка и есть конец строительства готических соборов. Эта точка есть конец христианского мира. И эта точка есть начало Страшного Суда. Поэтому, по известной хронологии Страшный Суд наступил в середине 15-го века.

Альбрехт Дюрер

Виллибальд Пиркгеймер

Эразм Роттердамский

Кто были те люди в 15 и в 16 веках, кто болел этими вопросами, кто разделял все эти убеждения, кто действительно полагал что это так и есть? Прежде всего Альбрехт Дюрер, для которого это было просто событием невероятным по своему драматизму, который был самым яростным противником любой реформации, и который первым сделал две большие книги, где он запечатлел почти все эпизоды видений Иоанна Богослова. Когда Дюрер умер, его очень близкий и единственный друг Виллибальд Пиркгеймер опубликовал их переписку, которая открывает историю событий их отношений, чем они занимались, какие у них были интересы, как они относились друг к другу. Дюрер переписывался с немецким ученым Эразмом Роттердамским, который был великим геометром и астрологом. Его друг был безутешен. Оба этих человека очень горевали о смерти Дюрера. Пиркгеймер написал Роттердамскому, что Дюрера убила жена, которая была ведьмой и извела своего мужа.

По моему собственному мнению в мире было только два ума такой мощи: он и Леонардо. Еще не известно, кто помощнее будет. Немцы называют Дюрера воплощением доктора Фауста. Поэтому, когда Томас Манн писал свою книгу о Фаусте он писал его с Дюрера. Дюрер был необычным человеком, совершенно фантастической красоты — все об этом писали. Когда он шел, то все оборачивались. Необыкновенный щеголь в одежде.

А знаете, что стали печатать в первую очередь? Игральные карты. Что тут началось! Разве приличный человек мог играть в карты? Приличный человек играет в кости. Аристократы играют в кости. И сам Дюрер обожал кости. Он не просто играл в них — у него была мечта, о которой он писал сам: «У меня есть сладкое предчувствие, что я проиграю». Он хотел проиграть и каждый раз выигрывал.

А скажите, что могло связывать Булгакова с мировой культурой? А я скажу. Это было общество, к которому принадлежал и Дюрер — это общество адамитов. Он не был ни католиком, ни протестантом. Он был адамитом. И Булгаков то же играл в кости и совершенно гениально описывал эту игру в своем произведении. Многие называли Булгакова синеглазым. И Дюрера тоже называли синеглазым, хотя у него были карие глаза. А почему? Потому что синеглазые выигрывают всегда. Булгаков всегда шел играть и ставил планку пять рублей. И выигрывал 5 рублей, после чего шел со своими друзьями в Елисеевский магазин и покупал коньяк, шампанское, ветчину, севрюгу, лососину или икру. И они гуляли на эти деньги. Проходило какое-то время и он снова шел играть, и снова шел с друзьями в Елисеевский магазин. Это смех смехом, но это не анекдот. Адамиты были очень странными личностями.

Почему карты воспринимались в штыки? Потому что Дьявол выбросил их в мир. И когда у Булгакова на Патриарших прудах идет беседа Безродного и Берлиоза, они никак не могут понять, кем является по национальности их собеседник. Поляк — не поляк, француз — не француз. И они спрашивают: «Вы немец?» И он, задумавшись, отвечает: «Да, пожалуй, я немец». Потому что это имеет прямое отношение к тем невероятным событиям. А зачем вам об этом знать? Кто будет это описывать? Вы не можете себе представить, что такое культура и какими нитями она связана со всеми.

Писатель Себастьян Брант написал знаменитый «Корабль дураков», где главным героем сделал господина Пфеннинга.

Общество адамитов, куда входило множество людей, возглавлял человек, которого звали Ерун (Йорун) Антонисон ван Акен. Мы его знаем как Иероним Босх.

В общество входил Микеланджело и его подруга Виттория Колонна, которая вместе с ним пережила всех и стала сильно бояться инквизиции.

Виттория Колонна

Себастьян Брант

Микеланджело Буонарроти

Иероним Босх

Они переписывались эзоповым языком, намеками. Она потом ушла в монастырь, он другими вещами занялся: архитектурой, стихи писал. Короче, боялись собственной тени. В общество входили итальянские гуманисты, которые были против католицизма, Ватикана и реформации. Есть одна из версий, что центр общества адамитов или общество «Святого духа», или «Духа девы Марии» помещался во Фландрии, в Брабанте, в местечке Хертогенбосх, где Иероним Босх и родился, и умер. Он похоронен в той церкви, где написал Страшный Суд. Со временем адамиты перебираются в Нидерланды — во всяком случае существует такая версия. Одна из версий. Почему возникло много версий? Потому что ни у кого нет желания абсолютно бескорыстного погружения в какую-то маленькую тему на всю жизнь. У меня есть племянник Михаил Павлович. Он гениальный филолог и специалист по русскому языку и литературе, впрочем и по другим темам. Например, русская литература 17-го века. Она совершенно никому не нужна, хотя он заведует кафедрой и является доктором наук. А немцам нужна их литература. И вот они обнаружили одну такую книгу и перевели со старонемецкого языка на новый немецкий, а что написано не понимают. Утерян ключ. Утрачен ключ от знаний. Я десять лет занималась «Меланхолией» Босха пока не закончила. Но, если бы вы знали, сколько времени ушло на все это. И мне за эту работу деньги не заплатят. Это для самой себя. И мой племянник поехал туда и рассказал им, что означает то или другое, потому что обладает этими знаниями и готов этим заниматься. Очаровательный, рыжебородый, русский профессор. Немцы млели. Я говорю: «Займемся Босхом!» Он говорит: «Сейчас закончу книгу и займемся». Но то, что такое общество было и есть, это я говорю совершенно точно. Адамиты это очень сильное общество. Если вы откроете Википедию, то в ней вы найдете об этом обществе много информации, но ничего общего с тем, что там написано не будет, потому что у них была широкая деятельность. Поскольку туда входили писатели, такие как Набоков, художники и поэты, то они делились на две части. Они все много писали. Главное, что они написали, так это послания папам. Я знаю о семи.

И в этих семи посланиях они объяснили, что Страшный Суд наступил. Он уже есть. У Суда есть несколько признаков и они их перечисляют. Мне обещал один человек, француз, который делает большие словари по Босху и делает довольно давно, так как книжку по Босху написать никто не может и вряд ли кто-то напишет, а то что написано полная ерунда, потому что надо знать хотя бы предмет, о котором пишешь. Так вот, сейчас делается два словаря. Один из них называется «Предметный указатель по Босху». Сколько предметов он изобразил? Просто предметов? И знаете что? Получается целая энциклопедия просто описывающая знания человека о мире, в котором он живет.

Потому что любая его картина: фантастическая, комическая имеет массу предметов. И второй словарь «Понятий» — идей, которые были. И вот тот человек, который делает эти словари, а зовут его Клод Жан, сказал, что принято решение опубликовать все семь посланий к папам, что станет, конечно, полным откровением. Хорошо, чтобы еще на русский язык перевели. Поскорее бы выпустили.

Первый признак Страшного Суда — это как они говорят «лжемудрость». Вот описывает Иоанн Богослов, как ему ангел явился в облаке. Он, как бы шел, а потом раскрылся и ангел явил ему свой лик и протянул книгу на полотенце и заставил его эту книгу съесть. И когда он эту книгу ел, то ему сначала было очень горько, а потом стало сладко, после чего стало опять очень горько. Что значит «надо книгу съесть»? О чем он пишет? Книга должна вами быть поглощена. Знания книги должны быть поглощены. Они должны быть растворены в тебе и ты должен пропитаться этим: и тогда тебе будет и сладко, и горько, ибо великие знания приумножают скорбь.

«Операция от ума» («Операция от глупости»)

А сейчас посмотрите на эту картинку «Операция от ума». Попробуй экскурсовод объясни, почему книга на голове. Что он может знать? Когда речь идет о Босхе можно только мычать. Надо знать о чем идет речь, что здесь целая дискуссия, связанная с посланием папам. Когда книга на голове, значит ее усваивать не надо. От нее и не горько, и не сладко. Прочел — забудь. Сдал экзамен, счас пойдем выпьем, а завтра в голове ничего нет. Вот об этом идет речь. Не книгопечатание страшно. Можно печатать географические карты, замечательные книги, но дело заключается в том, что книгопечатание открывает двери для проходимцев, потому что все будут читать. Когда в 17-ом веке они начали понимать, что у них никто грамоты не знает, князь Андрей Курбский предупредил Ивана Грозного: «Ты обучи человек 1000, чтобы читать могли, кроме попов». Господин Пфеннинг выгодно покупает все и печатает все. А зачем читать? А что от этого будет? Ему пфеннинги нужны. А что будет там написано ему по-пфеннингу. Когда Папа стал собирать деньги на возведение храма Святого Петра он напечатал индульгенцию и все закричали браво! Вот он Страшный Суд Сатаны. Индульгенция напечатана. А для чего? А на собор. И ему говорят: «Не важно на что — ты что продаешь?!» И это в послании к папам сказано. Это и есть «лжемудрость».

А кто делает операцию от ума? Это что за персонаж? Это просто трепло стоит. Почему книга на голове? Он что, угодно наговорит, потому что ничего не знает — внутри пусто — все на голове. А вот другой интересный персонаж. Воплощение народа — мастер. Ему там что-то в голове расковыряли и вынули ложечкой из головы «камень ума» — штучку, что все усваивает. Он зомбирован. Страшный Суд — это массовая операция от ума. И оттуда из головы вырастает маленький тюльпан. У нас говорят: «он — чайник», а они говорили: «он — тюльпан». Поэтому в фильме «Фанфан-тюльпан» двойной смысл, а не потому, что главному герою брошь подарили. Он вроде, как дурачок, а на самом деле — ого-го! какой парень. Посмотрите, на голове надета металлическая воронка. Как бы второй пункт этого послания папам сводится к тому что воронка — это знак пустоты. Вот ты в нее льешь, а из нее все выливается. Сколько не лей. Они говорят: «все будут читать всякую ерунду и все будет пролетать словно через воронку». У Босха самый распространенный предмет это емкости для вина. Причем любые емкости для вина — бочки, с которых они все писают, там же и пьют. Страшное дело. Они называют книгу «Лжемудрость». Все, что не усваивается и проскакивает мимо — это «сонное» или «пьяное», или «галлюцинаторное сознание». Прошу обратить на это внимание. Это сознание есть во всех посланиях папам — отсутствие дневного или трезвого взгляда на вещи. Они так и пишут: «мир движется в сторону галлюцинаторного сознания. Никто не отдает себе отчет в реальности, а только выполняют операцию от ума». Выполняют приказы. Мы живем где? Наша страна лучшая в мире, наша нация лучшая в мире! Я привожу пример такой вульгарный, но именно они первыми сказали, что когда сделана операция от ума и вырос тюльпан, то пришел конец уму.

У Босха есть триптих «Страшный Суд» и там есть очень важный момент: огромное количество всяких технических деталей. Всякой техники. В этом Страшном Суде на трех створках сотворение мира.

«Страшный Суд»

Колесо Бытия, вращающееся по кругу, и Страшный Суд — это внешние створки.

Почти все большие картины Босха находятся в Прадо, потому что Филипп II, когда увидел его картины просто сошел с ума и влюбился в них. «Вот художник изображает людей. Чего таких жалеть? Вот мудрец!», — сказал он. И все картины к себе. Поэтому весь Босх в Испании.

На этой картине изображен мир в его чистом, первозданном моменте.

«Сад земных наслаждений»

Вот шар, твердь земная, вот они небеса, космос, все замечательно. Вот господь сотворил человека. У него нет изображения типажей и портретов, только Буратино — деревянные человечки. Полуфабрикаты. Заготовки людей. У него нет изображений человека. Мы с трудом отличаем пол, условно принимая мальчик-девочка. Если нет волос, значит мальчик. А если есть, значит девочка. А так они все бесполые. Почему? А у него есть объяснение по этому поводу. Недосотворенные. Недовоплощенные. Господь сотворил, но для того чтобы стать человеком нужен очень большой труд, о чем также в посланиях папам сказано прямым текстом. У него есть потрясающая картина.

Изображение Христа, несущего крест и вокруг него таки хари. Это мир, в котором живут заготовки, недовоплощенные. Никакие. И эти человеческие заготовки, автоматически управляемые, делают все, что ты хочешь. С именем Бога, с именем Гитлера. Им просто нужен авторитет. Некое высшее существо, которое чтят, а если оно еще и связано с мистером Пфеннингом! Неужели вы не понимаете, что идет мир Пфеннинга?

«Несение креста»

Весь триптих называется «Сад земных наслаждений». Между прочим, в манифесте адамитов есть такое, что весь мир это Сад наслаждения. Они ждали, что люди живут в нем, как здесь показано — по одному кругу. Здесь есть все: и пахари, и раввин, и абсолютно все. Вот это и есть мир. В погоне за удовольствием. И превращение всего в удовольствие. В створке «Сотворение человека» стоят два дурачка — Адам и Ева. И Господь доволен своей работой, а кругом, мама дорогая! кошка тащит в зубах мышь. У нее в этом раю все тоже великолепно. А это изначально неправильно.

«Сад земных наслаждений»

Прежде чем мы пойдем дальше говорить о Босхе, я хочу показать Микеланджело. У него есть два больших цикла на Сикстинской капелле — это такой ренессанс, когда он пишет сотворение мира — совершенно фантастическую вещь, когда в нем живет вера в мощь человека. Имейте ввиду, художники уже со второй половины 15-го века пишут Страшный Суд. И Леонардо писал. Его суд написан, как текст. Он так и называется «Видение Страшного Суда». А этот просто пишет Суд и пишет его на стене Сикстинской капеллы. Пишет творение, которое не состоялось — не туда пошло, не так получилось. У Босха надо все разбирать по элементам текста. У него интересная вещь, сделанная, как клинопись и вы должны эту клинопись складывать в текст. Он писал кистью по холсту. Когда смотришь близко, то думаешь: какой ужас! а когда издали, то видишь большое количество фигур, связанных в текст. Это адамитский текст — послание. И Микеланджело тоже послание. Он всегда писал человека с очень мощным телом, писал необыкновенную драматургию, высокий пафос. На самом деле адамиты пишут Страшный Суд радикально. Они задают вопрос, а почему вся ответственность должна лежать на Боге? Он часть своей работы сделал, теперь все лежит на человеке — пусть развивается. А если что-то не получается, то стоит вернуться к изначальной точке и начать все сначала. У человека всегда есть шанс начать сначала. У адамитов есть очень позитивная линия, связанная с категорическим отрицанием той системы образования и религиозного воспитания, которое существовало в то время. Они предлагают другую систему, призывая выйти из утопий и галлюцинаций и вернуться к реальности. У них сюда входила еще одна интересная идея, о которой я скажу позже.

Микеланджело разочаровался в результатах Ренессанса. Вот плохо все так было. А он был его крейсером. Но дело в том, что никто никогда не говорит, кем он был, с кем связал свою духовную жизнь. Потому что не с гуманизмом, как Тициан, когда он писал «Карла V», «Бичевание Христа», «Святого Себастьяна». Это была та же самая идея, особенно в «Себастьяне». Там все читается в прямую, настолько сделано мощно и сильно.

Я очень хорошо знаю Босха и осматриваясь по сторонам, вижу: сидят босховские люди вокруг и зудят. «А чего сказали? — Ничего не сказали». «А что читал? — Ничего не читал». Давайте возьмем главную писательницу нашего времени Дарью Донскую. Чему она учит? Как вести себя в семье, печь пироги. Это чистый Босх и сама она похожа на Босха. Рината Литвинова. Я сама хочу быть похожа на нее. Я клянусь вам, чтобы губы такими же были и грудь. Но я не могу, у меня не получится. Но она тоже кукла, как и многие другие. Это я не ругаю, я говорю об этом мире мерзавцев, в котором мы живем. Как может Донская писать обо всем? Как штопать — знает, как писать — знает, как пирог делать — знает, как воспитывать детей — знает. Это какой-то оракул нашего времени. В скольких передачах она участвует и сколько ее слушают? Я думаю: «Боже мой, какой пункт посланиям папам». Я не против нее. В этом смысле 18-ый век был особенным. Для него, для этого века, куклы и тема кукольного мира были очень важны. Как у Лейбница и особенно горячо любимого и обожаемого мной Гофмана. И поэтому он напридумал Маэстро Абрахас Муна, у которого были куклы и знаменитого Маэстро Капелиуса. Они выходили из под их рук и начинали жить своей жизнью. И еще один, очень важный пункт послания. Это пункт связан с замечательными семью смертными грехами.

«Семь смертных грехов» (фрагмент)

«Семь смертных грехов»

Как они лопают и как они пьют и детки такие же, как и родители. Как-то очень узнаваемо. Можно сказать, что эта картина живет счастливой жизнью. Они обеспечены и все у них есть. У Босха это даже не гениальность, а что-то другое. Но эти послания писал не он один. Это было их мировозрение, это был их испуг на книгопечатание. И. конечно, самая важная вещь — это, господа, развитие технического прогресса. Они не знали этого слова — это я так говорю. Они высказывались по-другому, конечно.

«Корабль дураков»

Они пишут «Корабль дураков». Корабль никуда не плывет — он пророс насквозь. Что такое вообще аллегория или метафора корабля в пространстве мировой поэзии, литературы и искусства? Первоначально «кораблем» называют храм. Центральная часть храма называется кораблем. Корабль плывет под управлением кормчего. Брант первый написал, что корабль встал. Все проросло и он никуда не движется. И у Босха на корабле потрясает одна деталь: кроме того, что они пьют, любовью занимаются — они поют хором. У них хоровое пение. Они все время играют и поют хором. Вспомните Швондера из «Собачьего сердца». Вы помните, как они пели хором революционные песни? И у Булгакова этот же эпизод повторяется в «Мастере и Маргарите», где служащие поют «Славное море, священный Байкал». Булгаков очень хорошо знал материал, он очень точно связан с этим посланием адамитов, только с поправкой на 20-ый век, потому что «Собачье сердце» написано по «Блудному сыну».

Что значит хоровое пение? Я не имею ввиду церковный хор. Я имею ввиду момент, когда просто собрались и поют хором, то есть банальность. Мы все говорим одно и то же. И хором бабушки твердят, как наши гуси улетят. Мы, как бабушки. Давайте договоримся! Ну, о чем? Иванова самая красивая женщина в мире! И начинается хоровое пение. Кто самый великий, мудрый, могучий на века? И все хором. Вот, что такое хоровое пение. И это тоже вынос камня из головы. И в качестве самого такого тяжелого предсказания, которое делают адамиты — это конечно то, что развитие человека, его личности не наблюдается. Все сводится к одному и тому же — к кругу наслаждения, господину Пфеннингу и простым галлюцинаторным видениям. При этом человек становится частью, как они пишут своей дьявольской изобретательности. Он постоянно будет что-нибудь такое изобретать. Он настолько станет рабом всего этого, что невозможно будет оторвать, и если мы внимательно посмотрим на его картину, увидим механизмы человека-животного. Женщина распятая на арфе. Сюрреалисты его на смех поднимали. Письмо-то бессознательное. Вот он где Фрейд. Они совсем не правы были, потому что Босх, со всеми своими делами, как и Брейгель становится одной из лучших фигур сюрреализма.

А здесь просто совершенно феноменальный образ, на котором я не могу не остановиться, потому что этот образ собирающий и объединяющий все, о чем я говорила — такая кошмарная метафора апокалиптического видения мира. Что здесь интересно, так это портрет. Вне всякого сомнения. Он никогда не писал портретов или индивидуальных образов. Только обобщенный тип. А это его портрет и это совершенно ясно. Автопортрет и он смотрит на нас. И он уникальный, в образе такого прогнившего космоса. Человек, как микрокосмос. Когда человек один, то по нему одному можно прочитать эпоху и время. Через него можно прочитать. Через его срез. Во-первых, здесь такие страшные образы, которые совершенно невозможно придумать.

«Сад земных наслаждений» (фрагмент)

Я очень не люблю разговоры о том, что он был сумасшедший. Оставим это в стороне. Возможно мы сумасшедшие а не он. От того, что мы не понимаем, что здесь написано — не является показателем того, что они были сумасшедшие. Это вот корабли, лодки. Прогнившие. Даже бездна прогнила. И тело, как яйцо. Тело-яйцо. Потому что самое распространенное изображение Универсума — это яйцо. Это всем известно. Или того места, где идет завязь жизни. И того, где обозначены все основные элементы: солнце-желток, т. е. скорлупа это что-то очень емкое. Очень серьезная метафора и каждый элемент скорлупы и пленочка под ней, и состав самого жидкого белка — это функциональность субстанции, в которой лежит солнце-желток. Это одна из моделей старого идеального Универсума. И он показывает это свое прогнившее тело. А что в нем? Кабак. И бардак. Такая компашка. Совершенно удивительная. Такая металлическая конструкция. А какой он страшненький с крылышками бабочки. С таким элементом привлекательности. Почему он голый и не одет? Беззащитность. А кто-то уже на палочке со своим собственным пером. А в попе у него перо совершенно не случайно. На посохе у него висит бутылка для вина, потому, что он писатель. Внутри совсем плохая картина. Совсем несимпатичная, наподобие «Тайной Вечере». На голове у него диск такой, шляпа. Волынка. Должна же быть в галлюциногенном мире музыка и идти под чьим-то руководством танец. Такой страшный хоровод. Папа идет, тащит чью-то голову. Финал «Сладкой жизни» Феллини. Смертельной жизни. Босх вне всякого сомнения писал вечные послания. Вечность — это послания о Страшном Суде.

Всем известный сюжет «Битвы Архангела Михаила с Сатаной». Это из Страшного Суда. Это послание Апокалипсиса. Ему показали как Михаил борется. Точно так же, как и знаменитые «Всадники Смерти». Самое интересное, что тут много деталей. Эти всадники беспощадны, а за ними идет смерть с косой. Потому что Всадники Смерти — это видения Апокалипсиса — его идея и она всемирная, а не восточная или западная. Когда они говорят в послании папам о превращение мира из сложного в элементарный, а из человека в управляемое существо, лишенное собственных мыслей, они имеют ввиду послание Иоанна — абсолютную смерть. Что китаец, что европеец, что азиат — все едины. И вот, что я хочу сказать. Эта тема имеет очень интересное продолжение, которое возникает в какие-то роковые минуты. С середины 15-го века. Это эпоха не только великих гениальных гуманистов, но и мировых потрясений. Это не только реформация, а открытие колоний, экспансия Испании, сложные отношения с Китаем и прочее. С одной стороны, гуманизм строит новое человечество, а, с другой стороны, эти процессы тоже требуют гениального осмысления. Исторического. Откуда мы? И где мы?

И еще одно очень важное и очень серьезное осмысление произошло в Европе в середине ХХ века — Папа Иоанн ХХIII взял и в отпустил всем грехи: Иуде, Древнему Риму за распятие, фашистам, коммунистам — всем, проведя очень серьезную, многодневную и очень сложную церковную литургию. Почему он это сделал? Он объяснил очень точно — в фашистскую армию шли люди под мобилизацию. Коммунисты тоже самое делали в СССР. Страна была подневольная. Это были старые идеологические образования. Конец. Зло наказано. Что касается Иуды, то это гораздо сложная вещь, имеющая последствия в искусстве и литературе, особенно когда встал вопрос о связи с войной. А разве Иуда был предателем? Он был верным учеником. Иисус что сказал Иуде, когда тот спросил: «Один предаст?»? Он сказал: «Ты». В текстах Булгакова, Джотто — он обыкновенный предатель. Мы не обсуждаем этот вопрос. Но есть еще одна линия. Есть романы, где речь идет о том, что Иуда был настоящим учеником и взял на себя эту страшную миссию, которая должна была свершиться и без которой не могло быть того, что произошло. Пересмотр этого вопроса. Что сказал папа? А он сказал, что после войны мир начнется сначала. Но не сразу, потому что этот процесс длительный. Он будет сначала и будет нулевое время вне исторического времени, когда мир очень долго будет осмыслять себя.

Очень интересно, что уже в 1944 году знаменитый Петер Вайс написал пьесу «Оратория». На сцене сидели две группы людей. Одна сторона были обвинителями, а вторая обвиняемыми. Потом они менялись местами. Обратите внимание, что именно с того момента начинается новое мнение. Оно собственно всегда было в каких-то зародышевых состояниях, но особо не проявлялось — экзистенциализм. Это большое американское явление. Все очень взаимосвязано.

Есть удивительный роман — гениальная и очень страшная пьеса Сартра «Без свидетелей». Попробуйте прочитать. Трое людей в очень комфортабельной гостинице: две женщины и мужчина. Там есть все, даже лакей с едой. Но нет кое-чего — они не могут выйти и там нет зеркал. Никто не может себя увидеть, только через себя и через глаза других. Какая драматургия возникает в этой гостинице — в этой модели Ада, когда ты можешь видеть себя только таким образом.

Через века смыкаются понятия, что все обязательно должно начаться сначала, пока не очистится самосознание и пока оно не станет трезвым. И вот, что еще сказал папа Иоанн ХХIII, когда его спросили, зачем отпускает грехи, он ответил: «Отныне наступает время, когда человеку пора становится человеком, потому что теперь каждый будет отвечать за себя здесь и сейчас, своей жизнью и в этой жизни. „Потом“ — это уже было и не публично, а наедине с совестью и богом. Это и есть новый поворот».

Повод поговорить есть. Историю делает история, а не люди. Людей, которые делают историю никогда не существовало и не будет существовать. Все те, кого мы называем историческими деятелями — это рекруты. Македонский был рекрутом. А уж Цезарь-то! Все, что он рекрутировал приносило успех. Он прекрасно все понимал и был человеком с историческим сознанием. Он знал, зачем пришел в этот мир и знал возложенную на него миссию. Цезарь видел, что Рим не может стать больше, чем Республикой и что республиканская демократическая система и фразеология (то есть республиканские лозунги) не могут удержать все, что завоевано, потому что демократия может существовать только для малых форм. Удержать большие формы она не в состоянии. И он понял, что для объединения всех этих провинций нужна другая форма. Ели бы он не знал, то не было бы его знаменитого официально опубликованного спора с Коттоном. Вы не думайте, что это я из воздуха беру. Нет. Я все это читала, потому что изучала факты. А когда человек читает факты, то сопоставляет. Поэтому, переводя на наш язык у Цезаря было сознание рекрута. И мы не виноваты, что у нас очень плохие рекруты, которые не могут и не обучены многим вещам. У нас нет политического и исторического образования. Они ничего не могут, потому что не рекруты. История делает историю.

Чингисхан был рекрутом и рекрутами были адамиты. Вообще все адамиты имели очень странные биографии. Можно назвать это словом миссия, Бог, народ. Это даже не историческое сознание. Мы все хотим объяснить, нам обязательно надо все развинтить, как часовой мастер развинчивает часы, а когда решаемся сложить заново, то нам не хватает трех болтов. Часы, возможно, и пойдут, но болтов-то все равно нет. Это надо просто хорошо понять.

Мы живем не в историческом пространстве. Ну, нет сейчас истории, как исторического действия. И рекрутов нет. А что им делать сейчас? Историческое пространство обнулено. Оно свернулось. И получается, что время, окружающее нас, пессимистично и его следует осмыслить. Видимо, нам предстоит жить вне исторического действия и исторического времени. Мы живем в Средневековье, где вокруг идут войны, и где мы дробимся на части. А вот не хочу я с ним больше жить! Религиозные войны — бессмысленные и беспощадные. Нужен кто-то, кто сможет предложить свой стиль во всем. И знаете, что еще интересно? Обратите внимание на звезды. Сколько хорошеньких-то! Полно. Смотришь на них и думаешь: «Откуда взялись?» А ведь звезда — это тоже своего рода рекрут. Она двигает моменты жизни.

В прошлый раз мы говорили о посланиях папам и появление реформации, контрреформации в особой, отдельно взятой группе людей. Как писали «Страшный Суд» единомышленники Дюрер и Микеланджело? Ведь он написан не так, как в русской церкви на западной стене. Они писали его исторически. Не эсхатологически, а исторически. И они первые указали на галлюцинаторное сознание и лжемудрость, когда она у тебя на голове, а не внутри. Они очень боялись печатного станка, ибо считали, что каждый дурак будет Библию переводить на другой язык. И такое случалось. Возьмите, к примеру, кальвинистов — страшные были люди. Лютер по сравнению с ними был просто ангелом. Реформатор Кальвин Жан из Базеля был еще тот тип — сжигал все, что было ему не по нутру.

Кальвин Жан

У адамитов было великое прозрение по поводу технического прогресса, о котором они говорили. И дело совсем не в изобретении новых форм, а в направленности их на разрушение человека.

Мы с вами не дочитали эту тему и у нас осталось с прошлого раза два героя, которых я обещала вам дочитать. Ну, а в следующий раз, мы с вами послушаем то, что я вам обещала: семантику собора и церкви. Для нашего с вами финала темы я хочу показать вам образ, хорошо понятный и внятный, который следует понимать, как очень большую метафору и метафору важную. Это очень важный образ. Чтобы закончить тему Страшного Суда вспомним ту компашку, что собралась на рубеже 15-го и 16-го веков. Мы привыкли называть этих людей гуманистами, но если присмотреться, то можно увидеть, что они принадлежат к разным идеям, к разному выразительному опыту и культуре. Мы научились различать итальянских гуманистов от реформаторской культуры и от этих важных тенденций, определяющих художника и его деятельность. Когда Микеланджело пишет потолок Сикстинской капеллы, он принадлежит к расцвету итальянских гуманистов, но когда пишет Страшный Суд, он уже другой художник и человек. И мы уже точно знаем, что он находится в глубоком трагизме истории. А ведь это тот же самый Микеланджело.

Питер Брейгель «Мужицкий»

Питер Брейгель «Мужицкий» — интереснейший немецкий художник, прямой современник Леонардо, Дюрера и Босха, живший одновременно с ними. Он был очень своеобразным явлением в художественном мире, непохожим ни на кого. Один из самых известных героев художественной и мировой истории, очень самобытный мастер. Я, как раз, недавно перечитывала о нем литературу. Он любил повторять одни и те же сюжеты не из-за того, что они интересовали его как вариации на одну и ту же тему, а потому что они были ему интересны. Например, «Вавилонская башня», как ровня Страшному Суду.

Я не хочу делить Брейгеля на этапы. Я хочу показать его абсолютно иначе, в другом ракурсе и хочу сказать, что он был великим мастером кисти. Он писал гениально и очень разнообразно. Но с другой стороны он был первый, а может быть и единственный художник эпохи позднего Возрождения, которому было совершенно точно понятно историческое мышление в искусстве. Мне очень трудно назвать другого художника в искусстве, которому был бы свойственен тот же самый историзм. И «Вавилонская башня» имеет к этому отношение. Это, так сказать, обреченность утопии: «Давайте, возьмемся за руки, друзья, чтобы не пропасть»; «А давайте споем, что-нибудь замечательное»; «А давайте вместе сделаем что-нибудь такое, чтобы спасти сразу все человечество!». А ради этого мы даже человека можем убить, который нам мешает. И потом такое замечательное сделаем! Понимаете? Не было у него изначальной идеи взяться за руки и спеть. Поскольку он был полностью на линии адамитов и изначально не было никаких других обществ, поэтому он создает такие удивительные вещи. В этой башне заложена Вселенская идея. Именно Вселенская, а не историческая.

«Вавилонская башня», 1563

Эта башня стоит не только посреди Вселенной — она, как бы вбирает в себя всю Вселенную. Я не могу ответить на все вопросы, потому что для этого надо погрузиться в материалы другого свойства.

Посмотрите на фигуру Царя Соломона. Она мерцает. И знаете почему? Потому что у царя Соломона было имя устроителя этого храма. Очень странного человека звали Хирам. И он — его жертва, легла в фундамент храма. Соломон построил храм весьма временный, но нечто было такое в идеях этого храма, что он существует до сих пор. Напомните мне через занятие, чтобы я рассказала вам подробнее о храме и почему Брейгель всегда был около этой башни.

Царь Соломон

Саму архитектуру башни он делал в четырех или пяти вариантах. Я кое-что видела собственными глазами. Это невозможно смотреть. Это как Босх — подходите и начинаете глазами не смотреть, а читать. Смотрите, по всем террасам люди ходят какие-то, технику возят. Обратите внимание на то, как Брейгель построил внутреннюю архитектуру. Храм в храме. Когда вы смотрите на это сооружение, она напоминает что-то немыслимое, с точки зрения рукотворного творения. Это очень мощная рукотворность. И такой здоровый. Тоже самое поражает в пирамидах и в готических соборах. Как можно было так построить?

«Вавилонская башня», после 1563

«Вавилонская башня», 1565

«Вавилонская башня»

Гений коллективный. Как говорил Булгаков: «Разруха у нас в головах. Не в унитазах, а в головах». Последовательный был человек Михаил Афанасьевич. С унитазами все обстоит благополучно. Построили все гениально. Когда вы смотрите башню, то со всех сторон открывается такой центр Вселенной, где люди живут вместе, где они понимают друг друга. Но потом они рассыпаются на языки. Что значит на языки? На взаимное непонимание. Отсутствие понимания. Отсутствие слуха. Не слышим мы друг друга, поэтому мы ничего и никогда не воздвигнем, даже, если захотим.

Архитектуру знали, число знали. Как вообще он делает? А как архитектуру-универсум. Какое-то идеальное строение. Нет, это невозможно. Все равно будет столпотворение и неслышимость. И все это будет сыпаться и сыпаться. Такая вот общая идея.

Какие здесь поразительные детали, строительные приспособления, люди строят, носят, чего-то ваяют. Все рассыпалось, а они все равно делают — башня большая, откуда они знают, что там с ней случилось.

Из великих ранних произведений Брейгеля я хочу показать вам две картины, которые я видела сама и прекрасно рассмотрела. Первая картина «Падение Икара». Только никакого Икара вы здесь не видите, впрочем, как и его падения.

«Падение Икара»

Вы видите удивительную идиллическую картину жизни. Очень мирную. И у Босха, и у Брейгеля есть одна прекрасная, просто замечательная особенность: у них «Страшный Суд» происходит в головах, а природа, как божье творение всегда невинна. Она необыкновенна чиста и величественна, как творение. Вот только человек у Господа не получился, что-то не заладилось. Но природу он создал — это нечто! Видимо, в первые дни все получалось так, как надо, а когда человека делал, видимо, подустал. Вообщем, где-то, что-то. К природе не придерешься. Она прекрасна. Какая вода замечательная, какое солнце светит, благодать.

Самое замечательное в картине то, что здесь отображена сельская идиллия. Кораблик стоит, на мачту матросы карабкаются. В центре картины пастух на небо смотрит. Но он не видит никакого падения Икара — он греется на солнышке. Овечки такие беленькие. Посмотрите на пахаря. На нем алая рубаха и длинная безрукавка, которая лежит красивыми складками. Он поднимает пласты земли и это соединение складок и пластов очень организует картину и она притягивает к себе взгляды. И ты смотришь и говоришь: «Какая красота, настоящая идиллия!». Пахарь, пашущий землю, борозды, пастух овечек, море бесконечно спокойное, небо безоблачное, корабль. Смотришь и думаешь: А при чем здесь Икар? А он-то здесь, в море бултыхается. А тот кто сидит, он что видит его? Он ничего не видит. Ему это не интересно. Икар свалился с неба, а тому все равно. Это никому не интересно. Герой Икар, космонавт. Первый к Солнцу полетел на крыльях и шмякнулся у берега, совсем рядышком. И что? Тут что-нибудь шевельнулось? Никто и ничего. И это написал человек, который был гуманистом Возрождения. Какой героизм! Один сидит в носу ковыряется, второй на солнышке греется. Да им это в миллион раз важнее, чем «Гагарин» со своими делами. Ну, не говорили бы по радио о Гагарине и никто бы не знал об этом. Сидели бы своими делами занимались. Это не имеет значение. Происходит такое событие, которое должно всколыхнуть мир, а он стал мифом. В историю вошел он, а не другие. Вот так, господа, так было и так будет, потому что в головах что там? А ничего. Увлекательнейшая картинка и ее также трудно смотреть, как и картины Босха.

«Пословицы и поговорки»

Вторая картина «Пословицы и поговорки». Существует неверное мнение, что художники эпохи Возрождения несли всякую ахинею. Все переписываются между собой, пропитаны фольклором народной культуры. И это не потому, что они были другими, а потому что их интересовал человек, все равно какой. Они не делали разницы. Их интересовал человек из народа. Недавно, один очень простой человек, который случайно меня вез — водитель, стал меня донимать Путиным. Просто сердце вынул и говорил всякие обидные слова. Поскольку мне надоело, я ему сказала: «Считайте, что вместо Путина сидите Вы, а Вы и есть народ. Чем вы теперь недовольны? Какой народ есть, такой будет и жизнь».

Эта картина написана с верхней точки. В некотором царстве, в некотором государстве. Как у Гоголя — в городе N. Со всеми делами, с кабаком, домами, со всеми людьми, жизнь какая она есть и каждая группа иллюстрирует какую-нибудь одну пословицу или поговорку.

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

«Пословицы и поговорки» (фрагмент)

Посмотрите на этого красавца. Дай дураку богу молиться, он и лоб расшибет. Вот он стоит и бьется головой об стену. А здесь что имеется ввиду? За двумя зайцами погонишься… когда хочешь ухватить сразу два хлеба. Вот она гениальность. Не поваляешь, не поешь. Тип вывалил кашу и собирает теперь. Брейгель показывает каждую из пословиц, как драматургическое действо. А тут все и много чего. Вот шепчут перед свиньями. Это просто грандиозно. Ничего более костного, обывательского и бессмысленного, чем так называемая народная мудрость нет. Что может быть глупее? Мещанская мудрость, которая тебя спасает. Это абсурд и он создает абсурд, буквально показывая эту мысль. А ты говоришь: «Ну, ничего, тише едешь — дальше будешь». Что за глупости! Еще Ахматова писала: «Какая ложь „нет дыма без огня“! Ах, какая это ложь. Нет, дым без огня бывает». Она это по себе знала. Первый человек, а может быть последний, кто сказал: «Нет, есть дым без огня!». И ты не окажешься дальше, если будешь тихо ехать. Это все мещанская абсурдность. Вот Брейгель и делает всех их средними обывателями города N-ска. И они стали исполнителями этого абсурда, а он был лишь глубоким исследователем. Может и единственным в искусстве.

Потом нельзя забывать, что художники писали живопись, которой мы должны наслаждаться. Но тогда не было ничего — ни телевидения, ни кино. И на живописи лежала великая нагрузка. Они были одновременно и великими мастерами, и исследователями. Брейгель был человеком, который исследовал сознание и вообще историю сознания. Как для него это было важно! Для него это стало наиважнейшей вещью. Есть замечательная серия книг «Жизнь замечательных людей» и одна из них посвящена нидерландским художникам глазами их современников. И там один из современников Брейгеля рассказывает одну историю: Брейгель был влюблен в женщину незнатного происхождения, типа экономки. А она все время врала. Была такая потребность. И он в ней это просто ненавидел. Однажды, он повесил ей на шею деревяшку и сказал, что как только она соврет, он будет оставлять зарубку. И когда не останется места для зарубок, она должна будет уйти. Дальше начались саратовские страдания. Он ставил зарубки, где только можно и сделал все возможное, чтобы она не ушла, а она все врала и врала, и уже негде было ставить зарубки. И тогда он взял, и женился на женщине пристойной, своего круга и стал так замечательно жить. Без сумасшедшей любви, но очень хорошо. У него было два сына и он передал им тайны мастерства. Но именно такие тайны, чтобы те всегда имели хлеб. Поэтому он научил одного из них писать пейзажи — небо голубое, травку зеленую, а второго научил писать смешные ярмарочные сценки, как на ярмарках танцуют, в шапочках, в передничках, под гармошку. И те жили очень хорошо и богато, потому что папа о них здорово позаботился. А в своем завещании он велел уничтожить несколько своих вещей, чтобы семье не имела проблем. Именно так он осознавал свою ответственность перед семьей. Он понимал, что его сыновья не станут такими как он, так пусть живут хорошо и спокойно. Но жена у него оказалась вроде невестки Ван Гога — очень умной и ничего не сожгла. Поэтому то, что было велено сжечь, сожжено не было и осталось нам.

«Игры детей»

«Игры детей». Я считаю эту вещь одной из самых великих картин мира, потому что в ней есть замечательная история.

В ней нет никаких детей. Там изображены взрослые дети. Я взрослая, но веду себя, как ребенок. Он первый заявил о том, что люди никогда не вырастают. Достигают определенного возраста, а дальше не растут. Годы идут, а они не развиваются. И что показано в «Детских играх»? Все мальчики ездят на лошадках, а девочки играют в «дочки-матери». А это не девочки и не мальчики — это взрослые, у которых не развивается сознание. Годы идут и ничего. Я очень люблю, когда они играют в чехарду и перепрыгивают друг через друга. Или один на другом сидит и с другой парой пытаются стащить друг друга.

Брейгель утверждал: «Посмотрите вокруг себя — все женщины играются во что-то». А кто бы воспитывал детей? Все время идет игра. Мужики смотрят футбол, играют в домино, разговаривают о тетках, еще что-то делают, но они не развиваются. Я не говорю, что так и есть, так говорит Брейгель. У большинства людей на его картинах сознание развивается до определенного возраста. Скажите мне, пожалуйста, глядя на его картины или читая об этих картинах, это обсуждаемо или нет, или это не имеет значения? Обсуждаемо. Но это не обсуждают. А почему?

«В стране лентяев»

«В стране лентяев» (фрагмент)

Вот его гениальная картина «В стране лентяев». Она небольшая и как все его картины ее надо внимательно разглядывать. Запомните, его картины требуют рассмотрения. Здесь мы видим валяющееся человечество в трех его основных сословиях: интеллигент, ученый-философ и рыцарь. Когда смотришь на эти фигуры — они все спят. Никто не действует, все находятся в летаргическом угаре. Но они не просто спят, они еще и мечтают во сне. Посмотрите у одного мечта какая: яйцо сваренное в нужной консистенции — у него срезана верхушечка и ложечка торчит. И это яйцо бежит к спящему со всех ног. А еще есть курочка, книги валяются кругом, писатель или как говорил Гоголь: «Философ…», имея в виду совсем другое. Так что их объединяет? Ничего неделание и вера в то, что все придет само, как во сне. Брейгель так смешно это изображает, у него такой ядовитый сарказм.

У него есть целая серия «Вифлеемского избиения младенцев». В Брюсселе даже зал есть такой. Конечно, помимо того, что он жил в такую перенапряженную эпоху, поэтому избиение младенцев.

«Вифлеемского избиения младенцев»

Эта картина называется «Преклонение волхвов». Огромная картина, большая. Что значит художник — он был невероятным рассказчиком. Они все были таковыми и пытались рассказать каждый на своем языке аллегории и метафоры. Когда я впервые увидала эту картину со мной случилось просто невероятное впечатление осознания этой работы. Какая то ее особая композиционная острота. На ней нарисована невероятная группа.

«Преклонение волхвов»

Вот Мадонна держит в руках ребенка. Никто не понимает, что делается. Но меня поразили волхвы. Особенно тот, что в центре. Плешивый. На нем надета одежда, завязанная сзади. И болтается длинный пустой рукав. Словно волхв безрукий и в рукаве ничего нет. Эта линия вся настолько активная, с точки зрения эмоционально изобразительной, что ее не надо разбирать по деталям, вы запоминаете ее сразу. А посмотрите, какое у нее лицо, какие гримасы. Но больше всего мне нравится Каспар (или Гаспар, или Каспер). Оторваться от этого негра вообще нельзя. Если когда-нибудь, кто-нибудь из вас будет в Лондонской национальной галерее, обязательно посмотрите эту картину. Она удивительна по своей драматургии. На Каспаре белая одежда из бедуинской валяной шерсти. Он так богато одет, такая элегантность. До какой же степени это белое пятно красиво написано. С каким вкусом он все это писал. Эти складки. А посмотрите на еще один персонаж. Кто-то, что-то шепчет ему на ухо. А ему парень шепчет: «Ты посмотри сюда, налево». А кто там слева? Войска царя Ирода. Стоят, глазеют. И этот персонаж даже головы не поворачивает. А ему на ухо рассказывают, что будет и чтобы он уносил ноги.

То есть для Брейгеля очень интересна вся евангелическая история, как и всякого адамита. Она имеет для него большое сакральное значение. Он рассматривает эту ситуацию с точки зрения психологического фактора. А тот слушает. Вот, сейчас уйдут волхвы и он свою жену с ребенком в мешок и тикать. Написано просто блестяще. Брейгель великий психолог, историк, первый исследователь массового человеческого сознания — сознания как такового.

Но когда историческое время очень сильно ударило его под коленку, наступило время страха. Когда пришли испанцы, возникло слово Родина, дом, Отечество. Именно с этим периодом связана его поэтическая серия «Времена года». Вся эта серия находится в Вене — там лучшее собрание Брейгеля.

У Брейгеля утонченное чувство правды деталей. Как у Феллини. У того было такое же чувство деталей. Недавно показывали «Амаркорд». Много вырезали, но глаз оторвать нельзя. До чего он точен в деталях. И так же у Брейгеля. И в одежде, и в еде, и в людях. Для изучения культуры времени. Он задолго до Фрейда и Юнга исследовал сознание и объяснил, что вся тайна сидит внутри. У него есть все: и вес предметов и вещей, и повторение времени.

Конечно, ничего тут уже не поделаешь, но все равно он пришел к тому, от чего и ушел, сделав спираль в 3,5 поворота и в той же самой точке сказал: «Нет, равнодушная природа будет красотою вечною сиять, а человечество обречено, потому что слепые останутся слепыми, а когда слепые ведут слепых…».

Слепота — это слепота. Человек, которого ослепили, чтобы тот прозрел. Глаза не есть орган зрения — это сознание. Не зря Бродский говорил: «Человек есть то, что он видит». У него есть такая максима. Он не может видеть всего. Зрение очень избирательно. В нем есть то, что мы не видим, а осознаем. Поэтому вот эта его слепота, она — слепота невидимая и видимая, но она слепота. Я хочу сказать, что Брейгель, конечно, один из самых, если не самый трагический, безысходный и безнадежный художник в мире. Я не могу поставить второго рядом, потому что греческая трагедия всегда катарсис. Царь Эдип шикарно вышел из положения, потому что восстановил через осознание гармоническую мировую ось. Он восстановил ее в себе. Когда Веронский герцог над горой трупов, имея со всех сторон Монтекки и Капулетти, произносит слова — это катарсис — это искупление, а здесь, как писал Окуджава: «искупления не будет». По Брейгелю мне очень трудно назвать рядом с ним настоящего художника такого класса (современные ни в счет), который бы так строил пространство и мог найти свой язык, свой мазок, свой цвет и пластику. Когда вы его узнаете, не будучи с ним знакомыми, то, если будь человек рефлексирующий — у него был бы высокий уровень. Не случайно его картины не были сожжены. По какой причине он хотел, чтобы его работы были сожжены? Зрячесть его была бы калекой и поэтому вы можете обо все этом забыть и рассматривать его работы с точки зрения цветовой выразительности, через цвет и свет. Так что мир за Нидерландами идти не мог — это была бы безвыходность. Мир должен быть за итальянцами. У них опера была. У них были такие живописцы, такой палладиум, архитектура, развитие. За ними шла литература и поэзия. Они создали карнавал. А в нем все: и жизнь, и смерть.

Маттиас Грюневальд

А вот такого художника как Маттиас Грюневальд, открыл 20-ый век. Как вы можете видеть, он был еще тот оптимист. Тоже симпатичная фигура. Я не могу особо останавливаться на его биографии, но могу сказать, что был такой мастер Маттиас, его полное имя мастер Маттиас фон Ашаффенбург. Микеланджело о нем пишет, он был с ним в близости. Маттиас сам называл себя Грюневальдом. Он сам спрятал себя под псевдоним и под этим псевдонимом создал «Изенгеймский алтарь» для монастыря в Изенгейме. В 1916 году было сделано исследование. Правда сам алтарь был растащен по музеям, но автор, мастер этого алтаря был отожествлен. Тем более, что о нем писал Дюрер. Голова путалась у всех, никто не мог понять, кто это такой.

«Изенгеймский алтарь»

Грюневальда подделывали, делали копии. Он был художником не похожим ни на кого вообще. Ни на одного из своих современников. Ни на одного из своих последователей. Он написал несколько распятий. В том числе распятие в «Изенгеймском алтаре». Совершенно уникальное, сколоченное из простых деревянных бревен, еле отструганных. К ним прибита доска и вы видите прибитое тело.

Посмотрите на пальцы — они кажутся обнаженными нервами. Вся картина написана абсолютно на предельном напряжении истощенной нервной системы, на последнем напряжении истощения. Истоки этой стилистики входят не в Античность, как у всех а в витражную готику. Он пользуется черным фоном и цвет кладет так, чтобы он смотрелся как витражный свет. Этот витражный алый, витражный белый, витражный алый другой, необыкновенно написанный. И вся картина, и каждая из фигур находится в состоянии фантастического перенапряжения. Если вы посмотрите чему равны объемы этих фигур, то увидите, что они хрупки до невозможности. Какой хрупкой написана Мария и Иоанн — это знак их тленности и их ломкости, такого невероятного страдания. Они истощены. Иоанн поддерживающий Богородицу. Это алое и белое, сведенные глаза, ее маленькое личико, только одни щеки. Пальцы. Опять пальцы поставлены так, как будто это вопиют обнаженные нервы. Кровь струится из каждой поры. Каждая мышца подчеркнуто втянута и изучена, истерзана, вопиющая от страдания человеческая плоть.

Был у Грюневальда один ученик — наш русский художник Ге Николай Николаевич. Россия имеет страсть к немцам. Неизгладимую. У России женская энергия, а у немцев мужская. Тяготеют. Невозможно как. Русские художники немцев обожали. Французы — тьфу. Все с немцев писали. Врубелю подавай одних немцев. Другое дело, что у них мало кто брал, но Ге его настоящий и большой ученик. Он и в русском искусстве отличается. Все его Голгофы. Почему он стал его учеником? А потому, что он искал этого, он страдал. Потому что родина кричала. У немцев закричать в полную силу мог только он — Грюневальд. Дюрер мог закричать? Никогда. Он, вообще, предпочитал Италию. А Грюневальд орал за всю лютеранскую Германию, за весь кошмар, который в ней творился, за всю кровь, которая в ней лилась. Вот он и есть тот самый немецкий крик реформации. И Ге был такой же — ему было жалко Россию, Христа, мужика. Он должен был орать. И надо было научиться это делать. И он научился. Ведь Россия она плачет. Плачут все. а наше дело примкнуть. Слеза святая конечно, но все-таки мы плачем и ему надо было крикнуть. Не обращайте внимание на форму моего повествования, обращайте внимание на суть. Эта картина крика. После чего немцы и стали орать. После мастера Грюневальда они больше вполголоса не разговаривали. Если вы мне назовете какого-нибудь немца, который говорит нормальной речью, я скажу: «Простите, ошиблась».

Что такое искусство? Предельно максимально-перенапряженная форма через свет и жест. Те же корни. Оттуда же и ноги растут. Отнюдь не из Италии. Именно он, вот с этим своим предельным напряжением: тело кричит, Мария просто сломалась пополам. А палец-то какой, как гвоздь и говорит: «Смотрите все! — сей человек в страдании за все человечество».

Цвета форм экстремальной ситуации. Экспрессионизм. Грюневальд и был создателем языка экспрессионизма. Немецкого. Никто-нибудь, а он. Я очень люблю именно это распятие, больше чем другое. Это просто что-то немыслимое, безвкусное.

Адски безвкусно, но при экспрессионизме полагается. А почему? Потому что они все предельно напрягают. Возьмите самую распрекрасную женщину, подкрасьте чуть-чуть волосы и все! — девка пропала. Тут остановиться надо. Вот они все время переходят за этот край. Посмотрите эту работу. Какой льется теплый, прозрачный свет. За занавесочкой она молится. Архангел Гавриил занимает собой треть картины. Он еле влезает, у него крылья не проходят, одежда не проходит. С шумом он заполняет собой все. Не то чтобы прийти, как у итальянцев. Он у них говорит так: «Здрасте, вам всем. Вы позволите?». А здесь никто никого не спрашивает. Он врывается с шумом, вихрем, ураганом. Цвета какие у него! Чтобы какой-нибудь художник когда-нибудь взял этот тон — ядовитый, да поместил его с красно-сливовым? Удушиться можно, а этот пожалуйста. Ему полагается. Он подчеркивает его агрессивность, активность. И пальцы его такие же. А она такая тихая, лицо низом, плоское, совсем никакое. Растрепанные волосы. А кто она? Да никто. И что теперь с этим делать? А кто ее спрашивает? Максимальная драматургия: вихрь вошел в этом желто-сливовом одеянии, а здесь все красное и и она такая маленькая, зажатая, уродская.

«Штуппахская Мадонна»

Какая замечательная, просто удивительная часть изумительного алтаря. Это шедевр, которым надо заканчивать. Фрау, которая ни к чему не была готова. А ребенок растет, она его из себя вынула, искупала, вот тут даже горшок детский — все атрибуты на месте. И она его поддерживает на руках. Она пальцами тонкими поддерживает и как она смотрит на него неотрывно, какие ее переполняют чувства, какое ликование идет. Ликование небес. Небеса-то как ликуют, просто свет открылся и там льется божественный свет: неестественный, необычный, литургический. И ангелы играют, но как они играют, выводя мелодию торжества. Какое у него личико. И тут какой-то элемент такой — готика на готике. И это все изображение чуда, изображение великого события. Чудо мира, света и цвета. Такого ликования души, что никакой музыкой не перебить. Как бы она не играла, как бы свет не сиял — невозможно выразить, потому что это запредельно. Потому что Грюневальд — основоположник особого стиля, основоположник мирового живописного немецкого экспрессионизма. И все, что идет вслед за этим словом имеет отношение к максимальной формулировке. Он был великим немцем, величайшим человеком своей эпохи и самым большим немцем из всех немцев. Он создал путь немецкой изобразительной культуры. До 15-го века она была Средневековой, но с особым привкусом: графическо-ювелирным. А здесь мастерство и гениальность.

Он умер в один год с Дюрером. И все написали: «Какая потеря! Каких людей потерял мир!». Очень много сохранилось документов. Это очень страшно, потому что таких мастеров больше нет.

Я решила прочитать вам очень важную тему, которая займет три лекции. Думаю, что как и наши предыдущие разговоры, эта тема будет вам очень полезна для осмысления того, что вы будете видеть во всех музеях вне зависимости от того знаете ли вы материал или не знаете. Эта тема называется «Основы западного и восточного христианского искусства». Она раскроет основные повороты и положения западно-европейского, латинского, греко-византийского и православного искусства со всеми заходами и карманами. Конечно, для такой темы нужен хороший материал. Когда я училась ничего такого вообще не читали. Искусство древнерусское было очень слабым и пятикурсники-дипломники ездили собирать материал с их педагогами. Я училась на первом курсе и нам читал лекции Копицкий. И, когда очередные дипломники собрались в экспедицию в Путивль, я разнылась: «Пожалуйста, я буду тихая, никакая, исчезну. Ну, возьмите меня с собой. Мне так нужно древнерусское искусство». Группа дипломников поехала и прихватила меня в качестве хранительницы чемоданов. Вот приехали мы в этот городок, где, как оказалось, ничего не было. Наши педагоги не знали, что в этом городе никакого древнерусского искусства нет. Есть холм. И Копицкий говорит: «Наверное, все внутри холма. Надо делать раскопки». Еще в городке было несколько церквей и самая большая достопримечательность — солдатская часть. И дамы нашей экспедиции ходили с солдатами на танцы. В этом плане поездка удалась. Но то, что нам надо было, мы так и не нашли. Серебряный век закончился, а изучение искусства не началось. Это было советское искусство. Для нас западное искусство кончалось Рубенсом, а русское Репиным. Древнего искусства не было. Нам о нем читал гениальный человек Ильин. Что-то бормотал себе под нос и все.

А думать обо всем этом мы начали совсем недавно. Первый раз это удивительное событие состоялось 28 лет назад в Тбилиси, где тогда собрались великолепные специалисты во главе с Романом Якобсоном, который устроил там конгресс по семиотике искусства. Я уже тогда очень много этим занималась.

То, как сейчас описывается древнерусское искусство — это есть предмет не исследования, не анализа, не мышления, а лишь описание. А описание само по себе вещь поверхностная и ничего не дает. Должно быть какое-то мышление и исследование. И для того, чтоб все это прочитать вам за три занятия, я хочу сказать, что все-таки сегодня мы являемся не только духовными детьми Античности (я это говорила неоднократно), а античного мира. Мы без него ничто. Мы были бы четырехпалые, а не пятипалые. Наше наследие есть Античность. Это Греция и Рим, это понимание того, что есть человек. Это вопросы, которые человек ставил перед собой: кто ты есть? познай самого себя. Это и есть античная философия и культура в целом. Человек есть мир, Космос. Античность создала главное — она создала театр. Не искусство и философию, а театр. Эсхил родил театр и он был создателем театральной системы. Куда нам без античности! Греческая античность создает духовное наследие.

Рим же сделал нечто другое — он построил государство. Его современную интерпретацию. Он не занимался театром, потому что римляне только смотрели театр, в жизни вели себя театрально, но прежде всего они были людьми стадиона. Гении нации эллинов — это создание эллиинского массива, которым мы дышим до сих пор. Мы часть его. Римляне создали государство, они создали правовую культуру, республику, как она есть и сейчас с Сенатом, создали Империю, как когда-то она и была. Они создали современные формы жизни, а искусство обслуживало все это. Но учтите, Рим оболгали. Они не были бездельниками, лентяями, пьяницами и обжорами. Как бы смогла нация бездельников выстроить такую культуру и такую Империю? Причем, в одном Риме! Только в этом городе перепись общественных зданий была начата еще при Августе Октавиане — отце Нерон и велась на протяжении двухсот лет. Она была завершена в первом веке новой эры. И что вы думаете? В Риме по этой переписи было 865 общественных бань. Вдумайтесь в цифры. Я называю статистику. Есть такая наука. А что они делали в этих банях? Мылись? Нет, они мылись дома, потому что у них вода была проведена в дома. Поезжайте в Помпеи, у вас клозетов и сортиров сейчас таких нет, какие были у них! Только мечтать можно. Но, мылись они дома, а баня — это был образ жизни. Какой идиот будет ходить в баню на один день? Неделька! Мы приходим: с поварами, с манускриптами, с разговорами. Всем рекомендую Анатоль Франса «На белом камне». Он описывает римские бани. О банях писал Лукомский — почитайте — обрыдаетесь. Так и называется «Римские бани». Я не могу вам читать, я могу только посоветовать.

Общественные бани

Общественные бани

Термы

Термы Диоклетиана в

Риме

Благодаря водопроводу, сработанному рабами и дошедшему до наших дней, в Риме не было эпидемий. Там были такие фильтры, что они могли пить эту воду! Купались в фонтанах! А сколько было фонтанов в Риме? Называю цифру — 1760. Сколько сейчас типов фонтанов, созданных римскими бездельниками и пьяницами используется в мире? Мало. Масса тех, которые сейчас не употребляются. Это были настоящие инженеры.

Знаете, есть такой вопрос: «Отчего погибла Римская Империя?» На него никто не отвечает. Все говорят, что Рим погиб от варваров. Нет, он погиб сам от себя. Рим сам себя разрушил. Бродский в пьесе «Мрамор» замечательно показал этот процесс гибели. Они сами назначали командующих в армии — не римлян, и права давали не римлянам тоже. Личный финансист Императора Нерона, что дал последнему деньги на «Золотой дом» был сирийцем-вольноотпущенником.

Но вернусь к воде. Муратов писал: «Рим — это шум падающей воды». В шестиэтажных инсулах жили с водопроводом! Знаете, что такое инсула? Это бесплатные 2–3 комнатные квартиры со всеми удобствами, которые Муниципалитет давал людям, объявившими себя безработными. Я иду в Муниципалитет и говорю: «Я безработная». Они дают мне квартиру и двух бесплатных рабов. А зачем? Чтобы я мылась в банях, ходила на стадионы и создавала Римскую жизнь. Бесплатными рабами назывались вольноотпущенники и занимались они следующим: сидели на земле. Римляне были любителями садовых приусадебных участков. Многие служили в армии 25 лет, чтобы им затем дали дом с садиком. Почитайте Римскую историю — это шедевр! Они этот участок обцеловывали, сажали на нем любимую морковку, капусту. У них даже боги были для этого дела. И звали их Ветрум и Веста. Веста являлась покровительницей домашнего очага. А Ветрум — являлся богом яблоневых садов. Вольноотпущенники сидели на земле, кормили семью свою «безработную» и продавали излишки на базаре. Еще они ухаживали за детьми, деньги в рост пускали.

Когда в 325 году на Никейском соборе приняли Символ Веры, была объявлена война арианской ереси, хотя Константин и принял крещение только на смертном одре от арианского монаха, так как случайно перепутал. Ересь не потом появляется, а до. Потом пришел порядок.

Один из самых главных вопросов был о воде. Расхождение между дохристианским представлением о мире сводится к элементарному представлению о хлебе, что такое вода, и что такое вино.

Что такое вода? 865 общественных бань. Кроме этих бань у них было 11 терм, по одной в каждом округе. А это посерьезнее бань. Чтобы построить баню нужно было иметь деньги, прийти в Сенат, доложить им, как эти деньги были заработаны. Если честно, то построив баню, ты становился героем. На фронтоне бани писалось твое имя. Наши Сандуны — это жалкое подобие Римских бань. Женщины строили бани. К примеру, бани Сабины. Туда и женщины ходили. А термы строили только Императоры — это было только их занятие.

Так для чего существует в Риме вода? Для цивилизации. А также для всякого «предвиденного и непредвиденного», «воображаемого и не воображаемого» удовольствия и наслаждения. Хочешь пей, хочешь купайся, хочешь лей, хочешь под душем постой. Вы думаете что в ораторов бросали яйца? Нет, в них бросали морковкой. Они любили морковку и они ее грызли.

А христианство сказало: «Нет!» В Афоне, где находится первый христианский монастырь, монахам запрещено было купаться даже в одеждах. Вода — это самая сакральное, что есть. Это другая философия, другое отношение к воде. Когда-то Аверинцев на вопросы: «А куда подевались водопроводы? Что такое прогресс? А почему был такой? Почему сейчас нет таких водопроводов?», абсолютно гениально ответил: «Никакого прогресса нет и быть не может!» А что есть? А есть то, что культуре в данный момент требуется. Им нужна была вода и они ее получили. А другим вода не нужна. И все, что было — заросло. Исчезло. Почему? Потому что надо все поддерживать в надлежащем состоянии. Когда вспомнили о ней, оказалось, что поздно — цивилизация воды была утрачена. Водоснабжение, орошения своего любимого участка, заработанного службой в армии или купленного. Теперь можно брать только из колодца и столько, сколько нужно. Капля воды содержит всю информацию — всю сакральную информацию. Вот это принципиально. Точно так же принципиальное отношение к вину и хлебу. Это кровь и плоть, а ты лопаешь и запиваешь.

В этом и есть цивилизационные принципы. Но христианский мир, принявший единый Символ Веры на Никейском соборе, повторил его уже полностью после смерти Константина, когда стало очень сильно развиваться христианская цивилизация. Хлеб, вода, вино. Это очень принципиальные вещи. Это отношение человека к миру вокруг себя и друг к другу. Я тебе даю корочку хлеба. Римляне не придавали им сакрального смысла — только бытовой, жизненный. Они специально берут символы старых ценностей, но заполняют эти сосуды новым содержанием. И это новое содержание держится до сих пор. С одной стороны, есть традиция и символы, а с другой, они имеют множественность смыслов. Христианский мир, центром которого стало естественно Византия или, как ехидно заметил Бродский: «Константин просто перевез банк к монетному двору». А он был человеком циничным. На самом деле, дело было в другом. Однако, с самого начала, христианский мир не был единым. Он имел латинскую или римскую, или папскую традицию, катакомбную из-за тиранства, епископата и папской иерархической идеи. Катакомбное служение проходило на латыни. А новое — на греческом языке. То есть изначально создались две интересные идеи — одна латинская и другая греческая. Греческая естественно, потому что Византия — это греческая колония. Если Италия имела единый язык — старую латынь, то классическая латынь изучается сегодня и аптекарями, и юристами, а также учеными людьми. Греческая идея она совсем другая. Шикарное определение Византии дал Гумилев. Он сказал: «Византия — это единство и общность». Италия это место общего языка и территории. Это латинская культура, содержащая в себе, как говорят современные генетики, очень сильный корень. Да, у них происходила генно-этническая передача от гунов и галлов. Те ходили туда-сюда, свое семя оставляли, бузили, но не до такой степени, чтобы совсем. Не надо преувеличивать. А что касается Византии, то она была очень многоязыкой и не имела одного языка. По-гречески писали, службу вели, но чтобы по-гречески люди на базаре говорили, такого я не знаю. И Гумилев сказал гениально: «Византия — это первый христианский этнос». То есть этнос не с историко-генетической традицией, а единая духовно-культурное пространство, которое их объединяет. Это не генетика и не история. Это культурно-духовная общность, которая и называется христианским этносом. Россия наследует эту традицию, а мы называем ее ортодоксия. Латинская традиция связана с развитием христианства не в Византийском ареале, где классическим центром являются две страны Италия и Франция. В Средние века, которые особенно нас с вами интересуют, для Западной Европы классической страной являются Италия и Франция, а для Восточной Европы классической страной является Россия. И дело вовсе не в том, что турки в 1425 году вошли в Константинополь и от него не осталось ничего. Культура может существовать, но она перестает развиваться. Если мы возьмем арабскую культуру, то увидим, что она развивается с 8 по 17 век, пока не завоевывают север Индии. Это последнее, а потом что? А потом самовоспроизведение, самоплагиат и ничего больше. Художники, звездочеты, врачи и т. д. — все осталось там, а мы продолжаем обманывать себя. Люди, строящие сейчас мечеть, даже не знают, что она из себя представляет.

Важный момент в европейской христианской культуре имеет несколько этапов, которые я сейчас вам назову, но они все неправильные. На сегодняшний день они не верны. Это момент, когда складывался четырехстопный Евангелие, как единая евангелическая система для всего христианского мира. Ко второй половине 6 века. Но главным, конечно, является момент от 6 до 9-го века, а не с 9-го века. То, в чем мы сейчас живем, начинается в 8-ом веке. Представьте себе, какая интересная вещь. Развитие фундаментальной идеи само по себе прекрасно, особенно, когда ты в это погружаешься. Правда, Средневековье имеет такое количество «озер и рек», настолько оно «разлито», что окончательно формирует себя к 6-му веку. Россия приняла христианство в 9-ом или 10-ом веке, но все начинается с рубежа 8-го и 9-го века, в том числе и традиции. Но это является предметом отдельного университетского курса. Почему это наше? Потому что мы живем в типичном Средневековье. Ничего другого предложить вам я не могу. Вы живете внутри христианской культуры, а арабы внутри слона.

И что вы хотите? А какая третья мировая религия? Буддизм. А он является Средневековой религией? Вернее не религией, а этической философией. Будда жил в 6-ом веке до н. э. Что это было за время? Кто тогда еще жил? Пифагор. Это же надо подумать! Конфуций жил. А еще кто? Лао Цзе. Они же все современники. Манихейство. Они все жили в одно время. Но мы это узнали вместе с китайцами намного позже. Знаете, есть такая вещь: внутриутробное развитие. Оформление идеи, становление, явление и, наконец, их предъявление. Но на все это нужно время. От того что буддизм был уже в 6 веке до н. э., то это совсем не значит, что буддизм был таким же, что и сейчас в Америке. Это же все понятно. Есть внутриутробное состояние, завязь. Самым гениальным среди них был Конфуций, потому что его Империя стоит до сих пор. Почему Пифагор не стоит? Почему от Пифагора остались легенды и штаны, а от Конфуция китайцы, которые шьют джинсы? Если вы возьмете ислам, то как только умер пророк Мухаммед, шииты и сунниты немедленно взялись за ножи и друг друга перерезали. Они режут не только неверных, но и друг друга. Таким образом, Средневековье цветет и пахнет. Религиозные войны. Коран читается один и тот же, но что самое интересное, если взять и рассмотреть мечети, то ни один арабист никогда не скажет, что эта мечеть построена суннитами, а та шиитами. Потому что нет разницы. А вот в христианстве никто ни с кем не воевал и кровь не лил. Католики никогда не поднимали на православных руку. Чтобы с ножом, да никогда! Боже упаси! Реформация и войны — это другое. А мы говорим о становлении. В России тоже была реформация. Староверы, к примеру. Дай бог им здоровья. Самые лучшие меценаты были. Были кальвинизм, никонианцы. Мы пошли по стопам Никона. Сенат и Синод. Это же Никон сказал. Есть внутренняя дискуссия, а снаружи можем сказать: католик хуже собаки.

Вспомните Александра Невского — он был парень очень хитрый. Что он сделал? Надрезал вену, налил в кумыс и выпил. Он заключил мир с татарами и назвал их братьями. Я ошибаюсь? Нет. И на кого пошел? Это интересно. Что такое наше отношение с крестоносцами. Это тонкое дело и эпизодическое. А я говорю о генеральной линии. Когда сарацины пошли на Испанию, вместе с ними были и византийцы, со знаками креста, как утверждает Гумилев. Но это ничего не значит. Сунниты и шииты. Они до сих пор друг друга режут, а культура единая. Православные и католики. Две совершенно различные культуры. Политика это другие эпизоды.

Между традицией западной и восточной две очень большие разницы и обе традиции выросли одна из греческого корня, а вторая из латино-римского и создали две абсолютно различные культуры, которые существуют и по сей день. Когда произошел развод? Раскол был в 16-ом и 17-ом веках. Мы православные развелись с Папой. Мы сделали гражданский развод. Что это такое, кто-нибудь знает? Если нет, я расскажу. Он должен быть юридически оформлен? Да. И мы юридически с Папой оформили это, потому что в мире мы никогда не жили. А когда разводятся, то что делают? Делят имущество. И мы тоже поделили. И я настаиваю на этой архисерьезной дате — 1054 год или 8-ой Вселенский собор. У нас было три предмета или три вопроса, которые мы решали.

Первый вопрос: что можно, а что нельзя изображать в искусстве? Это был главный вопрос. Основной. Вопрос религии, этики и вообще всего. Это сейчас изображай, что хочешь, только нечего изображать. Мы знаем эпохи, когда что-то можно было, а что-то нет. Говорю латинскую формулировку: «Изображению подлежит все то, о чем рассказано или упомянуто в обоих Евангелиях». В Новом и Старом Заветах. Встреча с Рахелью — пожалуйста! Сколько хотите. Жертвоприношение Авраама — ради Бога! Пишите. Дерево упомянуто — вот вам и дерево! Получите. А у нас формулировка была другая. Изображению не подлежит ничего, что не является узаконенными церковными праздниками или избранными святыми. Таким образом, получается что? Для изображения отбирается праздничный ряд, который в дальнейшем становится основой Иконостаса. Только то, что входит в праздник, а что не входит изображению подлежать не может, даже во фресках. И отдельной строкой семантика Деисусного чина со Страшным Судом. Таким образом, формируется Средневековое художественное сознание. Формируется через семантику храма и Иконостаса. Решение 8-го Вселенского собора до сих пор никто не пересматривал. Если Петр I в 18-ом веке объяснил, что кроме сакрально-религиозного искусства существует искусство светское, то оно идет параллельным курсом. Потому что религиозное искусство остается изографическим и не может отступить от канона. Тем более, что эта за Богородица, если у нее не такой нос, глаза и младенец сидит не там. Пожалуйста, для домашнего пользования, как у Васнецова. Это очень серьезная вещь. Что касается Западного искусства, то оно предлагает то, что исключено у русского. Оно предлагает внутриконфликтное изображение. Драматургию, например, в России, до середины 19-го века за исключением только одного единственного Дионисия никто и никогда не изображал. «Тайная вечере», «Поцелуй Иуды». Что это за праздники такие? Поздравляю вас с таким праздником. А на Западе поцелуй в тему — любим обсудить и любили обсудить всегда. Почему? А вот почему: бдительны к Дьяволу должны быть все и каждую секунду. Напряжены. Собраны. Сопротивление человека к козлу должно быть привито. Бдительность по отношению к соседу. Серьезнейшая вещь. Право на изображение имеет все, потому что пространство обоих Евангелией сакрально. Оно зачем-то дано: и про царя Давида, и про праотцов и про сотворение мира. А самое главное любовные истории, кто кого поцеловал, предал, сына подкинул. То есть это должна быть тяжелая, конфликтная, серьезная ситуация, в которой принимают участи все. Я не хочу давать оценки результата от этой серьезной дележки имущества. А вы знаете, где делиться это имущество? В голове, сознании. Это формируется два абсолютно разных стереотипа сознания. И формируются они не тогда, когда был принят общий Символ Веры и проходила война с ересью, и когда кто-то делил пространство, а после того, как Андрея Боголюбского убили. Это была серьезная политика, но самое главное это то, что стереотипы сознания сегодняшнего дня, национального сознания или то, что мы называем ментальностью, формировались именно тогда, когда было поделено имущество.

Князь Андрей Боголюбский

Второй вопрос: естественно, ищите женщину! Кто такая Богородица? В современной теологии есть наука, которая занимается этим вопросом. И называется она «Мариология». А кто такая Богородица? Мы говорим Приснодева Богородица. Я даю вам слово, что это определение состоит из двух слов. Почему? Приснодева — это абсолютно очистительное начало. Когда начинались чумные эпидемии, то тот дом, где начиналась чума, сносили и ставили на этом месте или собор, или знак Богородицы. Мироочищение. Она с Архангелом Михаилом — не Гавриилом, а Михаилом, ходила по Аду. Это очень известный большой эпос, поэма девятого века, которую в Европе хорошо знали, и которая называлась «Хождение Богородицы по Аду». Богородица с Михаилом ходила по Аду босая и видела страдания людей, видела греховность человека, поэтому и стала заступницей. Она взяла в свое сердце всю горечь человеческой трагедии. Она впитала ее в себя и несет в себе. Она есть Дева и одновременно есть жертвенная Матерь. Ну и Богородица — это женщина, рождающая детей. Ее дело жалеть, врачевать раны, поощрять, язвы залечивать. Куда шли все Великие княжны во время войн? В лазарет. Это традиция понимания, что есть женщина. А кто был главным специалистом по женщинам в русской литературе? Пушкин. По этому образу величайший греховодник всех времен и народов создал свою Татьяну. Это же архетип Богородицы. Он создал такой литературный пример. И в ней всегда живет ангел. Ни одного русского художника, который бы не показал в женщине ангела не существует. И в литературе тоже. Что у Гончарова, что у других. Толстой, наш премьер в литературе, что он сделал с бедной Элен Безуховой? Она померла у него. Как неприятно. Но считай, самым трагическим это образ Анны Карениной. Страшное дело! Эта не женщина, это мерзость какая-то! Писательница, наркоманка. Погубила русскую нацию в лице двух его величайших представителей: армии и государства. Ее любовник был любимцем армии, красавцем, род хороший имел, был честен, прямодушен… А Каренин, чем плох? Это же замечательный был человек. Он простил ее, плакал. А она? Я даже не говорю о «Живом трупе». Знаете, если вы мысленно пролистаете содержание романов и статей Толстого, то вы поймете что его занимал только женский вопрос, и почему героиней его романов была только женщина и никто больше. Он был пророком и предчувствовал приход Блока с его фокусами, когда начнет рушиться оплот ментальности. Он знал, что наши проститутки станут лучшими в мире. Вы простите меня за вольность, но я говорю так, чтобы не было тяжело и тоскливо. А вспомните, какая метаморфоза произошла с Наташей. Как она преобразилась. И какая она была приятная, когда стала толстой, растрепанной, с детскими какашками. И вот — 20-ый век. Блок со своей Любовью Дмитриевной стал все это разрушать. Каким образом? Что было плохого в его женщине? Ничего. Она была даже очень замечательной женщиной. Она написала лучшую книгу по истории балета. Написала просто шикарно. Она была умницей и образованным человеком своего времени.

А какое определение дали наши «враги»? Они сказали Богородица Царица Небесная. Дамы, вам потому не дарят букеты, потому что вы не Царицы Небесные. А тем дарят. Как только они стали писать иконы, их Богородица сидит на них со своим младенцем, спокойная, в ус не дует, держит своего очень квадратного и толстого ребеночка на коленях и эти рядом с букетами стоят. Но самое главное то, что они создали ради этого тезиса иконографический канон, которого в России никогда не было. Называется «Коронация Божьей Матери». И она на нем такая беленькая, чистая, молоденькая, а Он держит корону у нее над головой. Изначально культура формирует ментальность типа Прекрасной дамы. Не эпоха Возрождения, а начиная с 9-го века, хотя развод состоялся в 11-ом веке. Культ Прекрасной дамы — вот главная духовная революция в Европе. Свобода изображения к тексту и культ Прекрасной дамы. Что это за культ? Рыцари. То есть в ней есть момент женского начала — это не ее подтягивают к архетипу абсолютного целительства, а она воплощается в женской образ. А любимый образ какой? Грехопадение. Это совершенно другое сознание.

«Коронация Богородицы», Диего Веласкис

«Коронация Богородицы», Джулио Чезари Прокаччини

«Коронация Богородицы», Гвидо Рени

Скажите, может быть в русской литературе или искусстве Дон Жуан? Вряд ли. Его не культивируют, потому что нет женщин. Кого ему соблазнять? И Дон Кихота не может быть. Пусть у него был 42-ой размер обуви и огромные руки, но в воображении у него была Дульсинея. Почему Франциско Ассизского называли не его именем Джаванни? Потому что он француз. Он был поклонником провансальской поэзии. Пронзительный, гениальный сюжет. Начнем с того, что он похитил девушку Клару из своего города. Позже он помог ей основать «Орден Кларисс». Представляете? Он, будучи монахом, сначала похитил Клару, а потом ее сестру. Одну за другой, в течение недели. Но никто не зубоскалил. Все знали, что это любовь к Прекрасной даме. И вот шли они однажды втроем, одетые в рясы и пошел снег. Им было холодно и нечего было есть. Они встали под сосной, и он начал петь им Провансальские песни трубадура. Только благодаря этому культу был создан культ лирической поэзии в мире. Песня о любви. Во Франции и Италии эта песня называется «Песня утренней зари». Этот культ создает определенно литературную ментальность.

Франциско Ассизский и Клара

Я как-то сравнила, и у меня опубликовано два мифа о «Петре и Мефодии» и о «Тристане и Изольде». Они очень похожи. Тристан и Изольда это самые настоящие Бони и Клайд. А если быть точнее, то американская парочка отдыхает, потому что их предшественники были такими жуликами! Им что-то не нравилось и они могли за секунду голову оторвать. Французский писатель 15-го века, современник Рублева и Феофана Грека, живший при дворе Маргариты Наваррской, которого звали Мэллори, написал книгу «Смерть Артура» и в первом томе поместил о нем все легенды. И о королеве Женевьеве. Бездетная, мужу изменяла, Ланселоту голову морочила… И там же целый цикл про «Бони и Клайда», то есть о Тристане и Изольде. Это потом их романтизировали. Но в 15-ом веке это выглядело иначе.

Посмотрите какая интересная вещь — вот поделили имущество и наша великая советская литература ничего нового не придумала, она просто все упростила и все сделала очень элементарным. Ничего нового не сочинила, особенно, что касается женщин. И что нельзя изображать. Я не могу передать до какой степени это все интересно. Андрея Болконского Толстой делает настоящим русским святым Георгием, потому что вы его никогда не видите женатым. Он или был женат, или еще не стал. Он чист. А как он умирает! Толстой описывает его переход через не духовное великомученичество, а через высокое духовное очищение. Я не убеждена, что он это делал не специально, потому что для меня, как человека знающего, Толстой был слишком сильно связан с традициями и видел, как все разрушается. И он писал об этих болезненных точках, о том, из-за чего страдал сам. Какой у него Пьер, какие у него женщины, как он природу описывал! В отличии от поэзии западной, где она признается в любви к природе, как форма организованная, русская поэзия ландшафтна. Все русские поэты ландшафтники. Они пишут не про людей, а про ландщафт, а он всегда одушевлен. И есть любопытная вещь — это необыкновенно глубокие формы связи с поэтикой дохристианского природного мира, который на Западе не существует.

Один мой хороший друг, как-то сказал: На ментальном уровне мы все советские люди. Думаю, что на ментальном уровне мы все погружены в свои традиции гораздо более глубоко, чем думаем, потому что наши атомы сознания складывались слишком долго. Когда я преподавала во ВГИКе там работал замечательный профессор Шпинель. Он давно умер. Но он был классикой русской живописи, присутствовал, как художник на всех фильмах Эйзенштейна. Кто бы мог подумать, что у Эйзенштейна мог быть художник. Но он был. А в те времена евреи только-только начали потихонечку выезжать. Все были взволнованы. Мы же кинематографисты, у нас это все вызывало волнение, и заведующий нашей кафедры, как то сказал Шпинелю, который был похож на такую черепаху с палочкой: «Не собираетесь ли Вы на историческую родину?» И тот, так спокойно ему отвечает: «Ах, Юрий Иванович, я бы, конечно, поехал на солнышке погреться. Только понимаете, такое количество поколений привыкло здесь обедать и чай пить, что я подозреваю мне будет сложно. Я уже по другому читаю и пью». Это было очень правильно. Он все делал по другому.

Те дискуссии, что велись на 8-ом Вселенском соборе, о котором я говорила, были очень важны для всех нас. Те самые дискуссии о том, что можно и чего нельзя изображать в искусстве и о том, что есть женщина. Эти дискуссии сидят в нас очень глубоко, на уровне сознательного и на уровне магмы — бессознательного. И мы не отдаем себе отчет. Мы не понимаем, что первая картина «Тайная вечеря», в России, была написана Николаем Николаевичем Ге в середине 19-го века. Почему? Не полагается говорить про плохое, должны быть только положительные герои, должна быть победа добра над злом — абсолютная, решительная. Не «хэппи энд», а некое ощущение восстанавливающейся справедливости. Всегда.

«Тайная вечеря», Ги

Я буду говорить вам об Иконостасе и о том, как интересно святые христианской церкви заняли свои места в католическом и в православном Иконостасах. Вот скажем, два современника, два героя: Святой Георгий и Святой Себастьян. Оба молодые люди, оба Римские аристократы, принадлежащие к лучшим семьям, оба дослужившиеся до чина — говоря нашим языком, до полковника или подполковника. И это в свои 23–24 года. Красавцы! Но об этом я даже не говорю. И что же? При Императоре Диоклетиане, которого я считаю одним из лучших Римских Императоров, был создан весь пантеон наших великомученников. Он взял и сделал. А знаете, как? Что делать Императору, если у него крестьяне в самой семье? Под носом, в любимой семье. И он придумал и подал пример всем. Он создал прецедент индивидуальных политических процессов. Именные процессы. Безымянные были раньше, когда всем колхозом отправляли в клетку с тиграми. Вспомните наш 1937 год, когда у нас начались именные процессы. И что? Так вот, этим двум аристократам говорят: «Отрекитесь!», а те: «Не отречемся!» У Высоцкого есть рассказ, просто замечательная история о том, как во МХАТе ставили «Анну Каренину». И вот в этой истории шел рассказ от имени одного маргинального типа, как тот смотрел этот спектакль. Он рассказывает:

Император Диоклетиан

Святой Георгий

Святой Себастьян

— Выходит Анька. Баба — во! все у нее — во! Ты помнишь у нас на привозе в Одессе Маруся рыбой торговала? Точная копия! А потом выходит Вронский. Парень — во! все у него — во! вообщем — герой Советского Союза. И он ей говорит: «Анька, дай!» Она отвечает: «Нет!» Он снова: «Анька, дай!». «Нет!» — «Да!»; «Нет!» — «Да!» И под поезд! Просто незабываемо, конечно.

Примерно так же мы любим политические процессы. И эти процессы записывались. И вот, когда перед судом предстали два молодых, прекрасных парня, надежда армии, любимцы Императора, одного спрашивают:

— Ты христианин?

— Нет!

— Ты христианин?

— Нет!

Его под колесо.

— Ты христианин?

— Да!

И под поезд. Но самое интересное, что когда они вели эти самые персональные политические процессы, они вели их, как на сцене театра — при зрителях, публично и записывали все показания: и женские, и мужские. И эти показания, записанные на судебном процессе, превращались в первые «Жития Святых». Этот документ? Документ. Подлинник? Подлинник. Великомученика? Да. Переписали в «Житие». Вот каким был умницей Император. Он не только создал в христианстве имена великомученников, но еще и предложил через римскую ученость, латинизм и привычку все записывать, новый вид или жанр историко-биографической литературы. При нем возник новый жанр. И это «Жизнь замечательных людей». ЖЗЛ. И вот встает вопрос: «Почему один из молодых людей является любимцем восточной церкви, а другой западной?». Георгий — любимец восточной церкви. Грузины его любят? Обожают! А армяне? Души не чают! Что касается нас, то он просто на нашем гербе. А где вы видели Себастьяна в православии? Нигде. И в Иконостасе его нету. Георгий, правда, в западной культуре встречается тоже. Его ирландцы любят. Почему он попадает в ирландскую мифологию? Он — Змееборец, а ирландские любимые темы — это борьба с драконами. Драконы живут, где? В Ирландии. Куда едет рыцарь, чтобы стать героем? Туда, где существуют и живут драконы. Лучше, если многоголовые. Поэтому змееборчество Георгия сращивается с романтикой готического фольклора. А дальше начинается самое главное. Почему Себастьян не признается православием? Это какое несчастье, какая беда, но его поставили перед фалангами. Он командовал шестью полками. Его поставили перед его же офицерами и каждый пустил в него по стреле. И почему бы его не пригреть? Нет не нужен. И я объясню, почему. Потому что у Георгия есть посмертная чудотворная жизнь. Потому что воскреснув, он свершает некие высокие подвиги освобождения людей. Он появляется то там, то тут. Помните, как он от дракона освободил город? У него есть имя: Змееборец и Освободитель, и есть посмертный высокий ранг подвига. А у Себастьяна нет. И что же вы думаете произошло с Себастьяном? В него стреляли, стреляли, да недостреляли. Один из его полковых товарищей утащил Себастьяна в катакомбы, а там были те, кто мог врачевать. И он выжил, и стал епископом. У него было свое послушание. Он был реальным великим христианским деятелем. Но нам в православии такие истории не нужны. Они не популярны. Понимаете, какая тонкость? Нет подвига! Нет подвига очищенного. А есть епископ. И мы за него рады. И такая расширенность рамок католической идеи очень большая. Право на изображение имеет все. У колодца встретился кто-то, с кем-то и это становится хорошим сюжетом. А разве для России может быть сюжетом парень, встречающийся у колодца с девицей. Для Иконостаса не годится библейский сюжет, где цветет куст, в колодце вода, а рядом любовь. Изначально запомните: художественное мышление выстроено на конфликтной драматургии. Оно конфликтно-драматургическое. Западная культура имеет главную особенность — она имеет во всем театр. Главное искусство на Западе — театральный мир. Искусство театра. Театра во всем.

Что такое искусство, как театр и не театр, а как что-то другое? Это удивительно интересно, когда в основе лежит драматургическое сознание. И тогда поцелуй Иуды и «Тайная вечеря» должны существовать. В драматургии обязательно должно быть наличие зла. Другой полюс тьмы. Западная культура обязательно имеет в качестве одного из героев Тень. Поэтому у них такое количество рассказов про Тень и очень определено понятие зла.

Сами судьбы церквей совершенно противоположны. Хотя Западная церковь и складывается, как церковь с Папой во главе, но она многоордерная, имеющая огромное количество орденов. Она многоукладная. Попробуйте насчитать орденские начала: францисканцы есть, бенедиктинцы есть, доминиканцы есть, иллюминаты есть. А храмовники? Рыцари-храмовники? Есть. А иониты? И это только при первом приближении. И на все есть разрешение Папы. Имеется огромное количество монашеских орденов. И у каждого ордена есть свой Устав. И есть единая церковь под шапкой-тиарой, но эта церковь имеет многогранность уклада.

Православная церковь укладности не имеет. Она имеет черную церковь, то есть монашеский постриг и имеет церковь светскую. Другими словами, она имеет церковь и монастырь. Только эти два момента. Конечно же культура таким образом с самого начала съезжается на своих ногах и разъезжается далеко друг от друга и совсем не имеет между собой никакого соединения.

Когда была попытка найти, что называется политический консенсус, он всегда очень плачевно заканчивался.

И вот я хочу сказать, что это тема очень волнующая — латинская церковь имеет два направления. Она имеет два рукава. Один непосредственно латинско-итальянский, а второй западно-европейский. Или, если сказать совсем грубо: она имеет рукав итальянский и рукав французский. И то, и другое церковь католическая, но они очень разные и ведут себя по-разному. У них совершенно разные художественные традиции. Италия не имеет те формы, что имеет вся западно-европейская идея и те места, куда пришли католические монахи, т. е. в Латинскую Америку, но не на итальянский манер. Она католическая на французско-испанский манер. Итальянской мы займемся немного позже и она замечательна тем, что представляет собой сарай. Это называется базилика. Отдельно к базилике приставлены кампанеллы, а так же и отдельно выстроены крещальны и баптистерии. Но базилика нужна итальянцам для того, чтобы покрасить стены. Для них главное, чтобы была стенка, где они могут писать свои картинки. Как только они видят стену, сразу кидаются за кистями. А зачем мы ездим в Италию? Смотреть итальянские фрески. Если вы решите поделить все это на романское искусство и на готику, это будет категорически неправильно. Не приходит готика на романский стиль. Романский стиль как был, так и остался. Никуда не делся, никуда не исчез, никуда не выродился, ничего не случилось. Это итальянская культура христианская при том Средних веков, итальянская. Романское искусство — это искусство стены, это искусство крепости, которая состоит из стен и церкви, состоящей из стен. На всю Италию есть один собор, в Милане. Абсолютно ложная готика. И мы ездим в Италию смотреть эти стены.

Я сейчас остановлюсь на очень интересном явлении. Посмотрите сюда.

(показывает чертежи католических соборов. Планы всех готических соборов)

Вы видите планы всех готических соборов. Не готических, а латинских и я хочу вам сказать, что все они построены по одному и тому же принципу. Видите некую базилику, в центре крест? Хотя они все разные, но в то же время они все абсолютно одинаковые. Их архитектура сравнима только с египетскими пирамидами и ее больше нет в мире. Как архитектура итальянская, она проста — там главное то, чем она насыщена внутри. А это фрески великих мастеров.

Фасады бывают разными. А что касается западной архитектуры, то это все уникальная архитектура, природа которой таинственна и невероятна. Это архитектура имеет одну и ту же идею, один и тот же план в центре. План называется «вытянутый латинский крест» и всегда имеет внутри себя троичность. Эта часть называется корабль. Очень важное место, где сидят люди.

Интересно сравнение с кораблем. Эта знаменитая стихия англичан: корабль в ночи — великие заблудившиеся корабли, корабли-призраки. Тема блуждающего корабля, проросшего, ставшего на якорь. Как называли Сталина? Наш кормчий и рулевой. А почему его так называли? Потому что он управляет нами. Мы все на корабле. Мы все пассажиры. Поэты-романтики все время писали про корабль. Почему? Потому что корабль имеет очень глубокую поэтическую аналогию. Когда Себастьян Брант впервые написал свою поэму «Корабль дураков» он писал корабль на мели — вставший корабль, проросший до мачты. И он все там же, просто мы оглохли и ослепли, и вместо него мы видим другого героя: господина Пфеннинга.

Трансепт

Трансепт

Трансепт

Но я хочу остановиться на этой части собора. Она очень важная и называется трансепт, то есть трансцендентная часть — это место метафизической встречи человека и Бога. И середина трансепта есть пуповина. Когда вы смотрите на собор снаружи, то видите над собором шпиль или купол. Его всегда возводят над пуповиной трансепта. Таким образом, трансепт — это место не человека. Трансепт — это душа.

Когда только начали строиться православные храмы у них был свой трансепт — подкупольное пространство. Для России трансепт имеет большое значение в любом храме. Вот это трансепт или поперечная черта стала не пространством, а плоскостью. Трансепт сплющился и места, где стоят молящиеся, превращается в вертикально ставший трансепт. И в России это называется Иконостас. Место метафизической встречи мира божественного и человека. Это принципиально и очень важно. Иконостас — это трансепт. Очень важная часть. Там всегда происходит встреча и поэтому мы никогда не смотрим на Иконостас — он внутри нас. Мы стоим перед ним и он всегда смотрит на нас.

Нотр-Дам де Пари (Собор Парижской Богоматери)

Реймский собор

Еще раз повторю: нет более странного в архитектуре, чем готическая архитектура. Деление романского искусства не есть деление временное. Никакого временного деления здесь нет. Это деление принципиальное, идеологическое. Это деление на итальянское и не итальянское, деление на стену и без стены, что очень важно. Я хочу показать вам Собор Парижской Богоматери и Реймский собор. Просто чтобы время не терять. Я уже говорила, что любой храм состоит из трех частей, что очень хорошо видно по Собору Парижской Богоматери.

Первая часть — нижняя, что соответствует кораблю — портал. Собор представляет собой классический образец латинской классической архитектуры, который называется «портальная архитектура». Первый этаж представляет собой порталы, которые обязательно соответствуют кораблю. А в этом месте находится галерея кораблей. Всегда над порталом, здесь или в другом месте, в готическом соборе должна быть галерея кораблей. Обязательно! Это история. Когда вы стоите перед собором, то на вас смотрят короли. На вас смотрит история. Александр Македонский, единственный из язычников, кто был принят и восточной, и западной христианской церковью. За то, чтобы фигура того или иного лица находилась в галерее идут целые «войны». Из-за Наполеона были такие склоки! А в галереях есть короли или папы, которых никто уже и не помнит. Де Голь должен был быть там — его сначала поставили, а потом сняли. А вы можете их разглядеть? Никогда! Никто бы и не узнал, что в галереи стоит та или другая историческая личность, если бы нам об этом не сказали. Вот и стоят они каждый в своей нише. В своем историческом футляре и смотрят на нас. Они ничего друг о друге не знают, их разделяют века и между этими скульптурами крайне редко происходит общение. Они все, как правило, стоят одиноко.

Собор Парижской Богоматери (фрагмент)

Вторая часть называется «роза» — это трансептная часть. Какую форму имеет готичеекий собор? Форму креста. Если первая часть проецируется на корабль, то куда проецируется роза? На пуповину трансепта. И что же получается? А получается, что роза проецируется в центр креста. Так вот, имейте ввиду, то что я говорю, вы не услышите ни от кого. Идея состоит в соединении креста и розы или в переводе на советский язык идея этого собора заключается в розенкрейцерстве. И не было никогда такой фамилии Розенкрейцер. Хотя, может, и была, и возможно этот человек был еврейским банкиром или ростовщиком. Это мистическая идея католицизма. Когда я впервые увидала в Лувре, в отделе средневековых икон Богоматерь, я потеряла дар речи. Сидит барышня. Во первых, с очевидным пузом, в красивом платье темно-красного цвета с золотом, блондинка такая, вся в кудряшках. Хорошенькая. Одной рукой пузо держит, а в другой розу, прижав ее к сердцу. Прекрасная дама Розенкрейцеров. Почему я вам это говорю? По одной причине: никогда, никакие историки искусства не в состоянии сцепить между собой разные элементы в единый культурный текст. Если мы пишем про архитектуру, то пишем про архитектуру. Никто и никогда не связывает очевидности и не синтезирует материал. Только разрозненно пишут.

Тема розы. Почему я сравниваю готические соборы с египетской архитектурой? Величайший собор мира это Рейнский собор. В нем на престол венчались все. Это главный собор. Посмотрите, какая здесь роза. А куда вынесены короли, видите? Не случайно Клод Моне постоянно писал этот собор. Все такое ажурное и не видно, где кончается архитектура, и где начинается скульптура. Как они строили! Строили интересно. Здесь галерея вынесена наверх. И, заметьте, французская церковь рогата. У нее два рога наверху, которые соответствуют алтарной части. А в готических соборах Англии, Шотландии, Ирландии — там звонницы колокола находятся. Там Гвозимода жил. И еще, нам всегда кажется, что они не достроены. А ведь все соборы даже очень разные между собой. Один так выстроен, другой иначе. А почему? Не достроены колокольные башни. Только их достроить нельзя. Башню достроить нельзя. Башня познания не достраивается.

Готическая роза

Архитектурно-готическая роза

Мы рассматриваем церковный портал. Западные порталы фантастические. Вся идея просто невероятная. Прежде всего это касается интерьерного склада собора. Совершенно не верится, что все это не просто придумано, продумано и, конечно, выстроено. А кем придумано? Это кто же такую архитектуру придумал без стен, с вынутыми стенами и сводами? Вы приходите и ахаете. Кто выдумал эту архитектуру? Внутри ни одной подпорки. Лучше всего сказал Мандельштам:

Как некогда Адам распластывая нервы,Играет мышцами крестовый легкий свод.Но выдает себя снаружи тайный план,Здесь позаботилась подпружных арок сила,Чтоб масса грузная стены не сокрушила,И свода дерзкого бездействует таран.Стихийный лабиринт, непостижимый лес,Души готической рассудочная пропасть,Египетская мощь и христианства робость,С тростинкой рядом — дуб, и всюду царь — отвес.

Стен нет нигде, они заменены витражным стеклом. Почему? Что такое витражное стекло? Стекло пропускает цветной свет, и в соборе всегда стоит радуга. И этот эффект называют «эфирным телом». Двойник физического тела. Душа, Дух, Тело и эфирное тело. Четыре элемента собора. И это проходит через цветные витражи, которые несут на себе все, что можно изобразить по закону 8-го Вселенского собора.

Так, кто же строил эти соборы? Мы не знаем их — они анонимны. До нас дошли очень интересные документы-чертежи, потому что соборы и каждый элемент был вычерчен и размерен циркулем. Остались толстенные книги с чертежами. Не мог же их строить один человек? Или два. Если посмотреть на эти фрагменты, то все к удивлению подобно — все вычерчено. Но дело не только в вычерчивании, она имеет некую очень глубокую внутреннюю магическую силу и волю. Одного чертежа мало. Сколько бы раз вы не были в этих соборах, вы не можете сказать, что вы их рассмотрели. Даже я, хотя очень часто хожу в них. Знаний не хватает. Полный невежда. Прежде чем строить собор, нужно было выстроить университет. А как Сорбонна была построена? В Шартре был знаменитейший университет. А кто его строил? Попробуйте почитать книги и вы ничего из них не узнаете. Только голова болеть начнет. Я попробую ответить на этот вопрос и то немножко. Все в Западной Европе строили, делали, пекли, шили, красили и валяли сукно только цеховики. Запад создал цеховую систему. И эта система держит мир до сих пор. Цеховая демократия.

Мы знаем одно, что идея собора — это тайный план. Это идея «Розы и Креста». А строили соборы, так называемые каменщики. Был такой цех. А то многие считают, что масоны. Никакого отношения масоны к строительству соборов не имели. Масоны по отношению к каменщикам самозванцы. Вот мы называем себя демократами. Ну и замечательно, кому от этого плохо? Но это не демократия. И те, тоже называли себя масонами, а каменщики тут при чем? И пользовались масоны атрибутами каменщиков. Цех каменщиков это был цеховой орден. Как и орден ионитов. И каменщики, к вашему сведению, прежде всего были супер учеными. Этот цех состоял из одних, если сравнить с музыкой, Рихтеров. Я даже не знаю, с кем их сравнить. Они были гениальными учеными и архитекторами. Как вы думаете, кто изобрел в Шартре и построил огромные фабрики стекла? А иначе, где можно было бы взять такое количество стекла? Вы подумайте, индустрия нужна. А где ее взять? Должна быть инфраструктура. А материала сколько! Тот же самый кирпич. Вы можете себе это представить?

Тот, кто делал кирпич не знал, что с ним будут делать и тот, кто клал его не знал, что он строит. Над этим всегда стоял кто-то еще, кого называли Мастер, с большой буквы. Любой глава цеха, даже если он красил сукно в красное, он тоже назывался Мастер. Мастер Иоганн. Мастер такой или сякой, а как его на самом деле звали, никто не знал. Мастер всегда анонимен. Откуда он? А он ниоткуда. Он из какого-то пространства, работал в музее, в каком — не знаем и так далее. Бог его знает. Вот такая фабула. В эпоху рассыпанного культурного кода Мастер всегда сидит в сумасшедшем доме. Все! Потому что он и его свидетельства об истине никому не нужны. Вот Дюрер, его как называли? Мастер. Немцы вообще подсчитали и решили, что он шестой Фауст. И они единодушны в этом, и сейчас. И все те люди. что строили, назывались мастерами. Почему они так назывались? Потому что для них был важен Бог-Отец. То есть Творец. Мастер должен был не только многое знать, но и быть анонимным. Мастера строили, брали себе учеников, поэтому и возводились университеты. Не в современном понимании. И когда ученик получал звание мастера, он тоже мог взять себе ученика. И эти соборы строились веками.

Соборы — это музыкальный инструмент. Это орган. И сделаны они по принципу органа. Орган находится у западной стены, где и галерея королей. Это называется линия хора. Звук должен подниматься и обрушиваться впереди. В соборах делался потрясающий акустический эффект. Для кого Бах писал музыку? Для церкви. А мы его воспринимаем как композитора. Благодаря тому, что сама по себе идея строительства по своей задаче изначально была очень сложна, то была стерта и грань между искусством религиозным и светским. Она не могла не стереться, так как строили ученые. А как в те времена назывались ученые? Алхимиками. Все католические соборы выстроены алхимиками. Они были очень разными, но одно их объединяло — строительство. Алхимия вообще наука синтезированная. Они должны были знать математику, архитектурное построение, химию, теологию. Так вот, алхимики выстроили католический собор. И все в них ходят. Это очень сложная культурная фигура.

Откуда у них были эти знания? Латинская образованность в западной культуре никуда не пропала. Вы же знаете, что римляне были гениальными строителями. И основой образования всегда являлись: математика, геометрия, богословие риторика и латынь. Это средняя школа. Посудите сами, в 855 году тетка стала Римским Папой. Знаменитая Папесса Иоанна. Три года. До 858 года. Правда ее вычеркнули из списка пап. Про нее все известно: умная, мужеподобная, как Жанна д’Арк, пристроилась в университет в Оксфорде, познакомилась с испанцем, который потом взял ее в заложницы. И никто понятия не имел, что она женщина, а не мужчина. Она стала настоятелем Доминиканского монастыря на целых 10 лет. Она себе такую ученую карьеру сделала, что только на зависть! Ее в этом монастыре боялись страшно. Такая нравственность, мощь, злость, дисциплина! Как они это прозевали? Это понять нельзя. И тут, пока она сидела и смотрела, как ей ноги целуют, испанцы прислали мужичка, который ее узнал и стал шантажировать. Женщина есть женщина. После нее, для пап придумали стул с дыркой, чтобы не ошибиться больше. Сажают на этот горшок и трое человек входят и смотрят: мужик или баба сидит и радостно сообщают: «Мужик!» А до середины 9-го века, разумеется, в основе формирования цеха каменщиков, розенкрейцеровской идеей стоял уклад. И специально выделенная группа больших ученых, которых финансировали. А иначе, как это все построишь? Какая индустрия!

Цех каменщиков ставил соборы по всему миру. Их бригады обслуживали весь мир. В 1450 году, в середине 5 века, они выпустили специальное распоряжение о роспуске своего цеха. Потому что заработало книгопечатание. Соборы — это таинственная книга Вселенной, которую прочитать до конца никто не может, она всегда оставляет место для познания. И началась новая эра, совсем другая цивилизация.

Зачем нужны были эти соборы? В них была духовная мощь, имя, которое мало освещено и пропускается. Один из величайших деятелей мира Бернард Клервосский. Он был бенедиктинцем, крайне неприятным типом — чистый иллюминат, и очень серьезным человеком. О нем можно рассказать много интересно. Именно он был крупнейшим философом и идеологом того времени и его философия и идеология были связаны с тем, чтобы сделать латинскую культуру и латинскую церковь гегемоном мира. Это была его задача. Показать, что такое тот мир, который мы называем западно-европейским католицизмом. До него таких амбиций ни у кого не было.

Бернард Клервосский

Ему принадлежит огромное количество инноваций. Именно он организовал Орден Тамплиеров и поставил во главе родного брата и двух кузенов. Это было семейное дело. У него была очень ясная и понятная задача — забрать гроб Господня, взять над ним контроль и привезти из Иерусалима старые книги по строительству. И тамплиеры первого и второго крестовых походов привезли много книг, в том числе и книги Царя Соломона, о которых ходят много легенд. Они все приперли. Бернард был заинтересован в создании памятника через себя, свою семью и свое движения западно-европейской цивилизации. Вот какая идея была в голове гения и урода, потому что он был уродом и гением.

Этот Бернард кастрировал поэта и писателя Пьера Абеляра. Не меньшего ученого, чем он сам. Это отдельная история. Абеляр — величайший писатель. Уникальный, написавший большой любовный роман. Ученицу свою совратил. Если чего хотел, то получал обязательно. Бернард его изловил и оттяпал кое-что, чтобы тот за маленькими девочками не бегал, а сидел в монастыре и писал книжки. А потом они померились, тем более, что Абеляру уже было все равно.

Он ликвидировал то, чему в России придерживаются до сих пор. Реформатор был чудовищный. Он создал «Прекрасную даму», ликвидировав границу между искусством светским и религиозным. Он из Богородицы создал женщину, назвав ее Мадонной или Прекрасной дамой.

Любимый сюжет: 12–13 век «Коронование Богородицы». Сидит молодой человек с молодой девушкой. Блондинка, одета, как принцесса. И он — молодой красавиц. Послушайте, до Куликовской битвы 200 лет, Владимирская Русь на дороге в этот момент. Вы поймите, все в рассвете уже и этот сюжет есть показатель нового культа. Царица Небесная! Поэтому, если искать имя, то вот оно — Бернард Клервосский — идеолог, Карл Маркс, Ленин. Всегда за идеологией кто-то стоит. Но есть еще широкий пласт, потому что Средневековье — это тема «Любви и Креста». Блок написал поэму «Крест и Роза», но он ничего не понимал в этом. Такое неудачное произведение. В трансепте, в пуповине сердца креста — Прекрасная дама. Она и сердце Бога, и душа Бога. Я вижу здесь связь с совсем другим слоем.

Основа этой культуры интересна тем, что они, с одной стороны, были не только стихией, так как входили в цех и строили горизонтальный мир цеховой Европы, а, с другой стороны, они должны были быть идеологами — теми, кто это что-то и зачем-то выстраивает. Точно так же, как фараоны строили свои консервные банки и до того момента, как их в них положили. Сколько им лет? А никто не знает. То ли десять, то ли двадцать тысяч лет до нашей эры. Они артикулировали свой мир, как мир цеховой, потому что все раздроблено, государства нет. Главный центр обмена валюты был в Шампане. Там была ярмарка и все ехали туда. Что объединяло весь мир? Торговля. Это была база, на которой все стояло. И была великая идеология. Мы над всеми. Была власть крестоносцев. А кто они такие, если смотреть на них взглядом сегодняшним? Мафия. Они все были миллионерами. Они были Соединенными Штатами Европы. У них в руках были все деньги. Они создали особый свой христианский мир. Пока Филипп IV не пожег их на кладбище, на свою голову. Он был жадный, глупый, недоученный. А они взошли наверх и сказали: «Вам не дожить до конца года».

Теперь о наговоре на тамплиеров. Оболгать можно кого угодно и когда угодно. Мы должны становиться умнее. Наша история должна нас чему-то научить. Если нужно уничтожить людей, мы о них можем сказать все, что угодно. И те говорили, что они задницу друг другу целовали, и мы им верим. Это такая сторона нашей психики, очень сильная и живучая. Культура эпохи Возрождения — это культура именных гениев. А культура предшествующая — это культура анонимных гениев. Она абсолютно гениальна. А там, где тайна — там сильно нарастает подводная часть. А нам надо заниматься надводной.

Исследование скальных росписей, а я сама бывала в таких местах, производит грандиозное впечатление. Кто это мог сделать? Фрески этих животных сделаны так, что вы смотрите на оленей, быков и видите одновременно: и скульптуру, и живопись. Только в качестве объема использовалась фактура стены. Чтобы нарисовать тело животного, нужно было сначала выискать нужные объемы в стене. И все эти росписи представляют собой необыкновенное соединение скульптуры естественного рельефа с живописью или живописными контурами. Да еще и цветные рисунки попадаются. Что это за цвета? А кто их знает! Откуда они брались? Пасты какие-то. Поэтому залезание в глубь времен, к истоку может носить характер констатации. Мы можем только констатировать, но мы не можем анализировать. И мы не можем работать с этим материалом. Оно не поддается анализу и ни на один вопрос нет ответа, только возможность описать факт и где-то, весьма примерно, установить время. Как это было, когда нашли фрески с изображением марсиан. Сначала перепугались, а затем сказали, что это подделка. Хорошо, только скажите, кто и когда это подделал. С чего ее сделали? Хоть ты головой о стенку бейся, а ответа нет. А эти марсиане такие смешные. Любопытно очень. Поэтому существует табуированная зона в искусстве.

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Наскальная живопись

Мы так рады, что у нас есть интернет, и нам кажется, что мы держим Господа за бороду. Ерунда! Это борода держит нас. Мы не можем ответить практически ни на один вопрос. Наша возможность условно начинается с античности. Лучше всего с нее начинать. Конечно, она начинается значительно раньше. Она начинается в древнекитайской культуре. Там мы ее хотя бы видим и можем проследить черты военной, общественной и художественной истории. Мы можем дать соединиться с этим. Но вы никогда не можете соединиться с тем, что не имеет текст или контекст.

После войны была устроена выставка неким профессором Маттео, который сделал и каталог выставки. Естественно, выставку я видеть не могла, а каталог видела. Он находится в Ленинской библиотеке. Это раритетная вещь и я ее видела сама. Почему я — идиотка, ее тогда не сфотографировала? В голову не приходило. Этот Маттео был учеником профессора Эриуса. Он собирал свою коллекцию странных камней перед войной, когда занимался альтамирами. Представьте себе камень. Просто камень, как стена. Вы на него смотрите, а на нем изображена кошка. Можно сказать, что это игра природы. Однако, у кошки инкрустированные зеленые глаза. А рядом с ней то ли волк, то ли собака и человек. Обычный человек. Никакой — ни косой, не кривой. Обыкновенный. И таких камней было много. Была сделана гипотеза, что, собственно, человек в том круге понятий, который у нас сейчас существует, начинается с того момента, когда он и его сознание отстраняет его от природы. Когда он говорит: «Это Я, а это не Я». «Это кошка». А пока он говорит: «Это Я и дерево тоже Я», то человек не может осознать, что «это не Я, а это Я», и поэтому он не может ничего изобразить. Потому что все искусство есть осознание. Это не только осознание типа «мне нужна крыша над головой и одежда», это осознание «кто есть я в мире, в котором живу». Это, когда сознание расчленяется и становится из интеграционного в дифференцированное. Все что мы знаем и помним, это все есть только одна область — область нашего сознания. Как только сознание покидает нас все перестает существовать. Мы выпадаем в несознательное состояние.

Томасс Гоббс

Иммануил Кант

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Джонатан Свифт

Сегодня необыкновенно прогрессивным и очень актуальным считается английский философ 17 века Томасс Гоббс. Он написал несколько философских работ. Одна из них называется «Общественный договор». Я бы ее и сейчас издала миллионными тиражами. И издала так, как она была написана самим Гоббсом. Он сейчас очень популярен. О чем он пишет? О большом споре с другими философами. В частности с ним спорил — не в прямую, а посмертно Иммануил Кант. Он вел с ним диспут, потому что у Канта есть идея о том, что человек рождается с врожденным нравственным чувством. Гофман хохочет над Кантом, когда пишет роман «Похождение кота Мура». Этому Муру было свойственно врожденное чувство нравственности, и он это чувство декламировал. Он был большим патриотом, потому что нравственное чувство включает патриотизм и, обладая этим достоинством, пел гимны своей родине. «О моя родина, мой чердак, какое здесь замечательное сало и дичь». Когда его хозяин понимал, что кот слишком патриотично относится к чердаку, то сделал животному выволочку. Кот Мур был котом ученым и гениальный Гофман раскрывает три уровня духовности: это уровень кота Мура, уровень его хозяина — маэстро Абрахамуса и великого музыканта и поэта Крейслера.

Так вот, Гоббс пишет, что человек не рождается ни с каким нравственным чувством. Исключено. Есть только общественный договор. Общество обо всем договаривается. Оно заключает внутри себя некий договор, кто есть мама, кто есть папа, кто есть Бог, правительство, кто от природы и т. д. Врожденных нравственных чувств у человека нет. Если бы матери не воспитывали своих детей, а выбрасывали их на помойку, то дети считали бы кошку своей матерью. А так ребенок знает, что есть мама и она любит его, кормит грудью, кашей, что-то рассказывает, он все от нее получает и создается биологическое поле. И общество, и государство заботится о вас, если соблюдается общественный договор. И не имеет значение: заключен этот договор в каком-то племени тумба-юмба или с английским королевством. Какая разница! У тумба-юмбы свой общественный договор, у королевства свой. А если общественный договор перестает соблюдаться или существует лишь видимость этого договора, но он не соблюдается, тогда человек впадает в натуральное состояние. И когда человек впадает в это состояние он теряет все, о чем так прекрасно декларировал. Он теряет связь и в этом случае человек человеку становится никто. Натуральное состояние. А пишет Гоббс, как Свифт — хохочешь непрерывно. Писатели в Англии писали одинаково. У них был парадоксальный язык. Каждый человек должен знать: живет ли он в общественном договоре или уже в натуральном состоянии. Когда я внимательно читала Гумилева, то поняла, что на него большое влияние оказал Гоббс.

Лев Гумилев

Теперь поговорим о французской готике. Главной особенностью западной культуры является то, что она ориентируется не на Сына, а на Отца. А мы в православии ориентируемся на Сына, да так, что забываем об Отце. Все уже давно забыли. У меня сегодня был разговор с дамой из одной передачи и она меня просила рассказать, откуда взялось изображение Бога. Я знаю откуда, но они этого не знают. Я сказала, что все возможно и спросила: «А какого бога?» И она вперилась в меня таким взглядом! Ей даже в голову не могло прийти, что он не один и их несколько. Мы так поглупели! хотя и говорим: «Во имя Отца и Сына», но на самом деле имеем ввиду только Сына. Искусство имеет ввиду только Сына, общественное сознание масс, которое валит в церковь, имеет ввиду только Сына, а папашу забыли. Европейское сознание идет чуть-чуть с оттенком арианской ереси. Оно имеет и Отца не менее, чем Сына, и ориентируется по этому поводу не столько на Евангелие, сколько на Библию. Библейских сюжетов больше, чем Евангельских. А что это значит? А это значит, что от Завета Старого до Завета Нового есть представление о договоре Отца и Сына. Это «Моление о чаше». Но я просто говорю о том, что ориентировка идет сюда. И не только западная культура ориентирует себя на него. Она вообще имеет концепцию-идею, отсутствующую в восточном опыте. Это идея Творца. То есть того, кто сотворил. И поэтому, как они его называют? Архитектором. Мастером Вселенной. Это его официальное прозвище. Великий Мастер. Архитектор, инженер Вселенной, который создал все это при помощи циркуля, угольника, а так же весов, материи и времени. А как же иначе? Неизвестно чему равны эти пять дней. Поэтому главное изображение Господа называется Мастер. Цеховая система на Западе, то есть изначально вся идея универсально-цеховой системы связана прежде всего с почитанием ремесла и мастерства. Главное уметь делать. Быть Мастером, Архитектором. Булку печь тоже нужны весы. И сапоги шить. Мастер ты или не Мастер, но цеховое дело — это дело священное. Это богоугодное дело. Поэтому средний класс он главный.

Христос, Божественный Архитектор

Христос, Божественный Архитектор

Войны, разорения, пожары, насилие — все это было, но цеховая система выстояла, потому что была главная вертикаль, связанная с навыками умения, навыками развития формы знания и познания. И поэтому, когда была создана высшая лига, она стала цехом мастеров каменщиков, или цехом мастеров строителей. Это тайная лига, потому что постигает божественное знание, идущее через науку. Вот тогда и стало принято изображать Его с циркулем.

Готовальня становится, с одной стороны — инструментом, а, с другой — эзотерическим алтарем, священным местом. Для Булгакова, высшей лигой мастеров были писатели — именно они стали истинными носителями и поэтому своего героя, явившегося из анонимного пространства, он одевает в халат. Мастер Дюрер тоже в халате на автопортрете 500 года. Он пришел ниоткуда и ушел в никуда, потому что в то время, когда жил Булгаков, представители высшей лиги могли сесть в сумасшедший дом. Такова была история. О том же писал и Гумилев. Я почему привожу пример Булгакова, потому что он был больше других связан со Средневековыми идеями. Он пронизан ими и с огромным уважением относился к тому, что есть мир знаний и познаний мастерства и творчества.

Дюрер

Эта высшая лига была, как некий абсолютный знак цивилизации мира. Это то же самое, как египтяне, оставившие абсолютный знак своей цивилизации. Они сделали консервную банку. Они построили консервную банку необыкновенной прочности и создали машину времени. Они в эту банку заложили все, что можно было заложить. Археологи открыли баночку, а там птичка фаршированная, словно вчера приготовили и положили. Через эту птичку египтяне нам сказали: «Мы умели не только строить, мы много чего еще умели — сохранять продукт, потому что у нас были холодильники»

Как они это делали? У них был фаянс. Они делали специальную форму, потрошили мясо, начиняли его травами, закрывали. В форме была дырочка, они выкачивали из нее воздух, создавали вакуум и заливали дырочку воском. Сколько прошло лет? Десять тысяч? Кушайте на здоровье. Дело не только в пирамидах, но и в этой утке. Хотите быть вечно молодым? Помажьтесь этим кремом. Ничего, что десять тысяч лет прошло. Он славно сделан. Вот и рецепт имеется. Когда была написана Мать Имхотепа IV — Царица Тера написала книгу «Всемирная энциклопедия медицины и косметологии». Когда она была написана? В тот момент, когда ощущалось крушение мира и была необходимость оставить знаки.

Теперь немного о том, как строились готические соборы. Их строили мастера, у которых было много знаний. Они береги свои секреты от невежд и от неправильного использования. В основе всех знаний лежала магическая геометрия. Это замечательная наука и сегодня она снова возвращается к нам. Это означает только одно: мир снова возвращается к попытке интегрировать знания и соединить их вместе. Если у меня отнимается рука, то дело может быть в моей голове или пятке, а не в самой руке. А если болит палец? Возможно, ты болен весь. И это то, что было утрачено. Медицина и все науки снова возвращаются к интегрированной философии об единстве мира и единстве его сотворения. Вы обратили на это внимание? Что показывают планеты? Их совершенную геометрию, совершенную скульптурность и совершенные движения. Все связано между собой. Не разделено, а связано.

Меня всегда немножко смущало то обстоятельство, что у каждой конфессии есть свой Рай. Это немножко странно. Чужих не пускают, что ли? Каждого отправляют в свое место? Как они это все поделили на конфессиональные помещения? Так вот, для культуры, где исповедовалось христианство, главным было «Единство Отца и Сына и Святого Духа», как творческого потенциала, потому что Святой Дух и есть потенциал. Без Святого Духа не бывает: ни художественного, ни научного потенциала. И Ньютонов не бывает и Леонардо не бывает, и никого другого. Или есть Он, или ты рисуешь нолики и вяжешь веники. И это очень большая цельность. И знак этого высшего представления о своей христианской цивилизации они выразили через свои великие соборы, посвященные Богородице. В общем плане есть некая уникальность этой базилики — предназначение всех ее элементов точно так же, как и целого, как уникальности частей и невозможности познаний.

Страсбургский собор

Страсбургский собор

Собор познать вы не сможете — это исключено. Вы не можете разглядеть и познать элементы оного портала. Посмотрите на козырек над тимпаном Страсбургского собора, в котором галерея королей вынесена наверх. Почему? Потому что очень высокий центральный портал почти закрывает Розу. Он такой высокий и у него необыкновенная глубина. Видите здесь ступеньки? И на каждой из них кто-то или что-то сидит. Навороченный козырек. Это что-то! А что сидит на ступеньках? А об этом знает только тот, кто сажал. Этот собор в принципе равен Вселенскому разуму, т. е. вы своим разумом его познать не можете и объять его не можете, и обойти, если только с трудом. На это надо потратить очень много времени. Вы пока его обойдете — Богу душу отдадите. Этот собор образец Вселенского совершенства, но для готики, а не для итальянского Средневекового искусства, потому что там важна стена, на которой можно рисовать. Правда, не всегда можно сообразить, что на ней нарисовано. А в Западной Европе, что очень важно, именно западно-европейская культура создает западно-европейскую цивилизацию. В ней есть один момент — вы никогда не знаете, что перед вами? Потому что это архитектура в той же мере, как и не архитектура. Она, как какой-то кристалл. Она дематериализована. Это огромная дематериализованная масса. «Кружевом камень и паутиной сталь». Во-вторых, вы не знаете это архитектура или скульптура, потому что скульптуры на ней столько, что она, собственно говоря, от нее неотделима и вы снять ее не можете. Так что западная культура развивается по этим принципам. По принципу поклонения Отцу — именно этому архитектурно-инженерному, одушевленному предмету, этому развитию. А в эстетическом плане — этому синтезу чего-то с чем-то. Это абсолютный конструктивизм и, конечно, скульптуры западного искусства развиваются, как скульптуры. Они крайне важны и разнообразны. Это и изображение животных: слонов, бегемотов, медведей. Весь мир, сотворенный Богом, включен сюда. Кто сидит на ступенях? Все, кого сотворил Господь, включая гадов наземных и водных, и разумеется всяких химер. А почему? Потому что и они предусмотрены в образе творения. Обязательно. И они находят свое место.

Страсбургский собор (фрагмент)

Это тоже Страсбургский собор. Сами видите. Это портальные изображения. С одной стороны стоит гражданка хорошая, а с другой плохая. Изящная, элегантная, пластически бесподобная, прекрасная дама, но у нее сломано копье и завязаны глаза, а у второй все нормально. Та красавица несет на себе идею истинно христианскую, а эта слепа и убога. И они обязательно стоят рядом. И обе красотки. Это воспринимается настолько насыщенно. Так что, как видите, западное искусство развивается, как скульптура. Это мощное развитие. Линия скульптурного развития сплошная античность, а может и нет. Может частично античность, но должна сказать, что архитектура носит прежде всего мысль конструктивную, построенную на глубочайшем познании, через которое мы должны приближаться к великому Архитектору Вселенной, построенной на основании магической геометрии. Это сознание концептуальное с такой хваткой интеллекта! В соборах французы, конечно, люди вкуса. Они напихали все снаружи и не любят пихать что-то еще внутри. Немцы наоборот — они пихают все, что можно и внутри, и снаружи. Но мера насыщенности есть только у французов. Они дают другие возможности внутреннего пространства — пространства с невероятным светом через оконные проемы. И, конечно, через обожаемую музыку. И с самого начала грань между чисто религиозным и светским изображением стерто. На Западе она изначально стерта. А почему? Право изображения имеет все, что относится к обоим Евангелиям. Кошка, так кошка; дерево, так дерево. Все имеет право на изображение. Потому что все сотворено Великим Архитектором. И включены абсолютно все средства. Но, конечно, культура имеет свои любые законы. Процессы, которые шли внутри самой культуры, в середине 15-го века, были таковы, что сами руководители или мастера цеха мастеров, строителей-каменщиков, должны были закрыть себя, считая что срок строительства этих соборов закончен. А скульптура развивалась очень мощно и присутствует во все времена.

Сейчас мы перейдем к России, а все процессы там совершенно другие. И это просто совершенно удивительно. Одно христианство. Но вы же видите сами, что будучи единым, оно, как бы не едино, потому что один делает акцент на Отца — Архитектора Вселенной, а в другом случае — это Сын. И это никуда никогда не денется. Это в генетике культуры. Точно так же, как и по отношению к женщине. Оно категорически другое. И вот должна вам сказать, что все эти соборы начинают строиться в 12-ом веке. Собственно говоря, немного раньше — в 11-ом, но параллельно с этим создается и национальная культура.

Карл Теодор Ясперс

Позвольте мне, прежде всего, сказать, что одним из самых крупных исследователем процессов культуры 20-го века, считается Карл Теодор Ясперс и им была прослежена одна странная закономерность, которую он назвал «осевое время». В 6-ом веке до н. э. было осевое время, потому что одновременно жили многие личности: Пифагор, Конфуций, Лао, милетская школа и многие другие. Одни из них благополучно дожили до наших дней, как Конфуций, к примеру. Другие живут более скромной жизнью. Но это одно поколение. Разница между некоторыми лет 50. А что для Китая 50 лет? Ничто. 12-ый век это тоже осевое время. Не понятно, почему. Конечно, если бы я была последовательной, то тут же бы подсчитала, как устала романская культура к этому времени. Но это ложь! Никто не устал, никто никому не надоел. Можно придумать другую причину. В 12-ом веке создается русское зодчество и русский художественный язык, потому что это век создания художественной языковой школы. В Италии, во Франции, ну, положим, еще в Германии. Цех мастеров — те вообще шустро строили все и всюду. Но Россия тоже начинается с 12-го века. Рухнула Киевская Русь и рухнула Киевская культура. Почему? А потому что они строили из плинфы, строили мастера не наши, мозаику привозили — у нас не было смальтового производства. Сожгли Киевскую Русь и начали все с нуля. А самое интересное то, что в 12-ом веке начинается грандиозное формирование национального художественного языка в Индии и в Китае. Но в Китае он развивается так, что все до сих пор стояло, стоит и будет стоять. В Китае начинается нечто невероятное. И чтобы доставить вам некоторое удовольствие, я позволю себе капельку отступить от русского искусства 12-го века и перебраться в Китай того времени. Я за пять минут расскажу вам кое-что и вы построите, за те же пять минут, самое эзотерическое здание Китая, которое стоит в Пекине до сих пор и называется «Храм Неба».

Храм Неба

Итак, китайцы не религиозны. Они такие счастливые, потому что у них нет религии. Но у них есть кое-что более значительное вместо религии — это философское учение «Конфуцианство». Они все шьют джинсы именно по-конфуциански. У них есть такая легенда-идея, которая относится к тому же времени, когда строилась Пирамида Хиопса: «На берегу вонючей желтой реки Янцзы сидел тип и медитировал. И пока он медитировал на воду (а по другой версии на облака, что тоже может быть), то увидал в этой глубокой медитации, что из воды кто-то вышел. Это была Лошадь. Она имела такой цвет, который они называют „никакой“. Я не буду останавливаться на цвете, хотя для Китая это имеет большое значение. Так вот, лошадь блестела и перегибалась так, что определить ее цвет было нереально. Лошадь вышла и у нее был подозрительно очень длинный хвост. Она обошла парня три с половиной раза и тот рассмотрел на ее спине рисунок и тут же его срисовал». Китайцы уверяют, что это было в 3024 году до н. э. Но самое главное, что этим рисунком занимается весь мир. И заниматься этим невозможно, и прекратить тоже. Возможно, если Перельман займется этим рисунком, то может остальные перестанут мучиться. У нее на спине были разные знаки. О них я вам говорить не буду. В этих знаках все. Когда эта история попала в Германию, в 18 веке, и была переведена, то немецкий физик Лейбниц, который был и математиком, и полиглотом, написал китайцам письмо о том, что они придумать это не могли, так как их голов азиатских не хватит. Китайская академия наук ответила одним словом, которое пишется в России на заборах и больше не стала распространяться. И это письмо немцы тщательно хранят до сих пор.

Юлиан Шуцкий

Наш гениальнейший и величайший ученый Юлиан Шуцкий, который был сторонником Лейбница, считал, что это все приписали Фу-Си, написал большое сочинение. В 1934 году его расстреляли, но он успел перевести многое. Когда я увидала его портрет, то поняла, что его можно было расстрелять только за одно его лицо. Интеллигентности и красоты такой, что это разрушало советскую власть на корню. Не должен, нельзя! И они так решили. Но до этого времени он много что успел сделать. В частности, разобрал все эти знаки. Я ими очень увлекаюсь. И даже сделала с ними одну работу по Малевичу. Знаки такие. Небо всегда изображается как круг или как шар. Почему? А потому что небо безначально и бесконечно. Идеи неба. Небо имеет два цвета. Один синий — это извергающаяся с него вода, оплодотворение земли, а второй цвет черный, потому что черный цвет — это цвет света. Свет в Китае изображается черным. Тушь, как основа письменного языка. Китайские императоры в черной шапке. Земля, наоборот, квадратная. Сколько времен года? Четыре по три месяца. Сколько у нее ориентиров: четыре — Север, Запад, Восток и Юг. На этих словах можно построить гениальнейшие сооружения. Какие цвета земли? Желтый, потому что они все желтые. Сама ткань, материя — желтая. О чем этот цвет? Это цвет стихии. Красный цвет. Теперь строим храм. Для того, чтобы выстроить самое семантическое сооружение, какую форму храма мы возьмем? Круглую, как барабан. Вот так и стоит этот круглый храм. У него три крыши, потому что число неба «3». Это число Бога на всех языках. Какой формы крыши? Круглые. Это круглое здание, над которым круглые крыши. Какого цвета? Черного. Она стоит на фундаменте. Какой формы фундамент? Квадратный. И у него два цвета. Сам квадрат желтый, а верхняя часть алая. Построили. Узнаете на расстоянии. Естественно встает вопрос пропорции. Потом один Маньчжурский Император принес драконов. Его звали Лю Шаоцы. Он не только привез драконов, но и приложил ступеньки по четырем сторонам света. Снаружи, если бы я вам рассказала какие звери принадлежат небу и земле, вы бы расписали этот храм. Это — Азбука, Алфавит. Причем гениальная.

Конечно, там есть некоторые детали и покрасили его правильно. Так вот это национальное китайское строительство начинается в 12-ом веке с утвердившейся философией. Они не буддисты. Это для них сложно и не нужно. Кому нужно, пусть с ним и работает.

Я покажу вам одно из самых загадочных явлений в культуре. Это то, что мы называем древнерусское искусство. Оно формируется, как национальный язык и форма, так же как и на Западе, где был свой стиль.

Мы будем говорить о Владимирской, Новгородской и Псковской школах. Еще Москвы никакой нет. Это абсолютно новая культура, уже принявшая христианство, имеющая церковь и литургию, уклад и форму христианского художественного языка. Но эти три школы очень разные и я хочу сказать, что есть очень большое заблуждение, просто величайшее! Говорить, что у нас золотой свет пришел из Византии! Да Византия здесь причем? Она имеет к этому такое же отношение, как античность к Возрождению. Исток. К тому времени от Византии ничего не осталось. Пусть мне какой-нибудь из спецов перечислит Византийскую архитектуру на территории Византии. Все скажут София, мечеть Ахмади. А при чем тут мечеть? Нет. Есть ее отклики. Есть ее эхо, где повсюду есть отклики: в Италии, на Кипре. Конечно, на Кипре совсем не Византия. Там ислам очень сильный, влияние Венеции очень сильное. Византия была плинфа, красное строительство, но на Византии не было главного — Иконостаса. Иконостас — это наше отечественное создание. А то, что было в Византии было и в Киевской Руси. Смотрите, вот София, правда, строенная-перестроенная, от нее осталось только необыкновенная абсидная выемка, где изображена Богоматерь «Нерушимая стена».

«Нерушимая стена»

Софийский собор

Что же представляет собой Иконостас? Видите ажурную перегородочку и две иконы. Это сделано по Византийской модели. Возвращение иконы в Византию после иконоборчества началось только в 9-ом веке, а до этого времени иконы были коптские, греческие. Поэтому мы можем говорить о том, что мы знаем, как греко-византийское искусство.

Вот вы смотрите на эту греческую античность, а потом входите в церковь и что видите? Их потолки выкрашены в черный цвет. И на этом черном есть такие небольшие медальоны. В Греции также, как и в Византии, если и есть изображение, то оно мозаичное. Плинфа и мозаика. А Россия — это белый камень, иконопись и живопись. Это другие формы. Более того, все русские князья воевали с византийцами. Уж этот Ярослав готов был дать все, что угодно, но только не Византии. Женился на шведке, шведов привел в Москву. Одну дочь выдал замуж за немца, вторую за французского короля Людовика. Как тебе живется королева Анна в стране чужой? Анна Ярославна. Рассовал всех, но только не туда. Почему? Ведь у тебя есть мозаика, у тебя есть плинфа. Ты с ними? Нет. Ты с ними читаешь на одном языке. А почему? Это очень серьезно. Но, как говорится: не женщин надо искать, а деньги. Вы думаете, что он пойдет под них с деньгами? Он что понесет свои деньги? Нет! Вопросы денег и сфер влияния. И вот, когда после смерти Ярослава Мудрого, а умер он в уникальное время — в 1054 году, когда произошел развод католической и православной церквей, мир раскололся и начинает быстро подниматься Владимирская Русь. Она, благодаря своим Цезарям Владимирским и Боголюбской династии мечтает город Владимир сделать прекрасной столицей, объединив вокруг нее русские земли. Владимир мыслился, как столица государства. Не феодальной частью, а государством русским. Если Киевская Русь была столицей государства, то Владимиру, который был в самом центре государства, сам бог велел. И Владимирские князья очень об этом радели. Им очень этого хотелось и для этого были все основания. Они делали все. И Византия здесь была совсем лишней. Нужны были другие соседи и другая дружба, что очень повлияло на искусство. Кроме того, согласно утверждениям Герасимова, восстановившего портрет Боголюбского — тот был сыном половчанки и лицо его было половецким. Так что были очень большие степные интересы.

Ярослав Мудрый

Ярослав был человеком просто невероятно талантливым, хитрым, умнейшим, очень большим политиком. Он понял, что у народа нет ни одного национального святого. И как жить, если у тебя нет национальных святых? А еще лучше, если они будут из собственной семьи. И он их создал. И они гениально прижились. Он сидел в Новгороде, ему от отца достался престол, а Киевский был у его брата. В Ужгороде была летняя резиденция Владимирских князей. У него было много детей от разных жен. Он обожал рожать детей от разных теток. И было у него два маленьких отрока — 14 и 12 лет — Борис и Глеб, которых он держал в Ужгороде. Те никого не трогали, занимались соколиной охотой. Что делает Ярослав? Идет походом. Он мигом вышибает Святополка и понимает, что ему исторически повезло, так как его дети погибли от рук злодея. Если бы они остались живы, то Ярослав сам бы их прикончил. Теперь же злодеем становится Святополк и отныне зовется Святополк Окаянный. Ярослав быстро делает сыновьям Житие, а, что такое сделать в России документ? Ничего не стоит! И в этом документе написали, что сделали эти святые отроки. Даже оттуда не понятно, что они сделали, но понятно главное, что они были убиты. И так красиво было написано, что он быстро причислил их к лику святых. Они были милы и так невинны, ничем не запятнанная биография. Мальчиков так прекрасно изображали, что их полюбили навсегда и они стали популярными русскими святыми. Так что Ярослав начал лихо.

Святополк Окаянный

Они были очень похожи на Византийских императоров и были привержены своим традиционным привычкам: любили свою традиционную жизнь, баню, охоту, выпить, побаловаться как следует, на медведя, с медведем. По полной языческой программе. Это когда читаешь, так интересно. Ярослав был серьезным товарищем. Даже печать имелась. Быстро женился на северной княжне. Она сразу стала рожать ему детей, сразу разобралась с Византией, приглашать к себе в гости стала. Почему? Деньги, деньги, деньги.

Ярослав за свое царствование многое сделал, но имейте ввиду — это была Киевская Русь, а национальная история русской православной культуры начинается с 13-го века, с приходом краха Киевской Руси, со смертью Ярослава и с приходом русских династий.

В прошлый раз речь у нас шла о том, что Киевская Русь это просто отдельная история. Это православное искусство, это плинфа, это Византия, это мозаика. Это большой многоязычный, многоукладный город, прообраз современного мегаполиса. И мы мало себе представляем его жизнь. До какой-то степени он сильно отличался от того, что мы знаем? Даже от Константинополя. Своей пестротой. Ярослав сделал многое. Он, как и Македонский или Конфуций, или Цезарь создал за одну жизнь целую историю.

Но настоящее, самобытное, древнерусское искусство начинается с Владимира. Поэтому и Владимир, и Новгород очень важны для нас. Особенно Владимир. То что династия Владимирских князей была необыкновенно честолюбива, мощна и мечтала создать единую землю, объединенную общими традициями и культурой. Византия не входила в их расчеты.

Я хочу сослаться на величайшего исследователя Владимиро-Суздальской архитектуры, искусствоведа Вагнера, который за свою книгу об исследовании Владимира получил Сталинскую премию. И когда вы ее читаете, то понимаете, что несмотря на то, что он все описал, не понятно ничего. Потому что представить себе откуда там все было, невозможно. Что я имею ввиду? Во-первых, именно во Владимире и Новгороде сложился уникальный тип русской архитектуры, который называется «однокупольный четырехстолпный храм с позакомарными перекрытиями». В плане он выглядит вот так.

Помните я вам показывала специально готические соборы и говорила, что они все однотипные? Это вытянутая базилика, очень большая, с трехчастным делением, с вытянутой абсидой и т. д. Точно так же выглядят варианты классического однокупольного четырехстолпного храма с позакомарными перекрытиями: однотипные, почти не развивающиеся. Отличие русской архитектуру заключается в том, что она не соборная, а церковная.

Однокупольный храм

Многоцерковность при малом наличии больших соборов. В Киеве это София, в Новгороде — София, Успенские соборы в Москве и Владимире, Александра Невского в Петербурге. Соборов больших мало, а церквей много. И церковь не должна быть большой. Здесь принципиальная идея. Что это за вид церкви? План золотое сечение. Вот малые размеры, а он может быть очень большой. Успенский собор кажется многокупольным, а на самом деле он однокупольный. Остальные его купола не функциональные. Купол собора упирается на четыре столпа. Он с тремя алтарными абсидами, а может быть и с одним. Что это значит? Как это понимать? Понимать очень просто. Можно взять Владимирский идеальный вариант. Классику. Он и сейчас стоит, но когда-то был весь обстроенный. Что в нем интересно: внешняя конструкция полностью совпадает с внешней. Интерьер и экстерьер полностью совпадают по значению. Этот храм специально-антропоморфный, что обозначает в архитектурной терминологии использованные антропоморфные значения. Это что? Голова. А это что? Шея. А это? Плечики. А это что? Покров. Видите, какая вещь? То есть существует такая очень глубокая мудрость относительно того, что храмы не велики, потому что мы сами и есть храм. Мы должны поместить этот храм в себя и держаться за эти поручни.

Храм внутри себя или мы в храме. Идет такая не отдельность, а идентификация очень глубокой и духовной архитектурной идеи и человека сближения. Он изнутри специально выверен вот в этом движении однокупольности. А что изображено в подкупальном пространстве? В подкупольном пространстве всегда написан Христос Пантократор, который смотрит на вас сверху вниз с открытой книгой. Обязательно. Поэтому они и говорили: «Что их католические храмы, иссохшие руки аскетов, в мольбе протягивающих руки. У нас же Бог специально спускается на нас». А вот здесь изображены охранники Божьи. Святое воинство и княжеская дружина. Вообще эта тема вертикали богопомазания соединена или сплавлена с православием и представляет собой структуру сознания и ментальности. Он — богопомазанник и воинство, в которое он упирается. А куда воинство двигается? А куда голова повернется. Вот и говорят: «Князь со своей дружиной в дорогу собрался». Это все модели одного человека, общества или государства. Откуда взялась эта модель? Она была до этого? Нет, ее не было. В Византии совсем другая структура. Есть национальная форма выражения. Ментальность включает в себя огромное количество элементов, которые выражают длительную духовную традицию. Изменилась церковная архитектура? Нет. Она может измениться? Нет. Было несколько попыток отойти и тут же все возвращалось на место. Иначе все рушилось: и храм, и вера, и государственный язык. Россия не может отойти от этой формы. И мы не понимаем, какой это гениальный семантический знак, символизирующий сразу все: ментальность, строение государства, наше строение духовное. А здесь изумительная конструкция, когда этот купол поддерживается внутренними распорками или парусами. А дальше идут столпы. Четыре столпа. Вы скажете: «Столба». А я скажу: «Столпа». Что значит столп? Каждый столп связан своим парусом с евангелистом. Четыре столпа это значит четырехстолпное Евангелие. И всегда изображение одно и то же: на парусах всегда евангелисты со своими мистическими знаками. Мы там — у основания столпа, идущего вверх. Перекрытие это и есть отсутствие перегородок между куполом и карнизами потолка. Это дольмен, внутри которого мы находимся. Как только появляется перегородка — все! — это модерн и никуда не годится. Мы всегда находимся внутри этого пространства. И всегда стоя, потому что мы должны всем своим напряжением противостоять этому потоку.

У меня был совершенно сумасшедший знакомый. Его звали Сергеев. Я его потеряла, может быть, он и умер. Я, как только сумасшедшего увижу, а сумасшедший увидит меня, то возникает непреодолимая тяга. Мы начинаем обожать друг друга. Он заведовал кафедрой математики в военно-медицинской академии, в Ленинграде. Больной был на полную голову. Ходил с большим плоским портфелем, в котором всегда было чистое полотенце, бутылка водки и что-то еще. Я приходила на лекцию, он выливал на полотенце немного водки вытирал об него свое лицо и руки. Представляете, у него было два разных глаза. Я пригласила его читать лекции на курсы и он приезжал только потому, что в своей академии ставил феноменальные эксперименты. И он нам рассказывал о них. Это были эксперименты с крысами по передаче информации на расстоянии, что очень важно для подводных лодок. Это долго рассказывать. И в частности, он нам рассказал, что купол, сделанный полукругом — это поздняя конструкция, а настоящее перекрытие — это луковка. И он говорил: Это не луковка, это раскрученная капля. А что такое раскрученная капля? Эта капля создает максимально энергетическое пространство. Этого нигде не написано, это я знаю от этого человека. Ничего нет случайного. Потому что возникает колоссальная энергия. Поэтому люди здесь не должны сидеть, только стоять. Все вычищается. Церковь должна быть невелика и должна иметь столп, идущий вверх. Слово Дух Божий через Евангелие идет к нам. Все не так случайно. Каким образом? Где тот момент? Когда было создано? Скажу грубо: это изобретение — одно из самых великих открытий в мире. Всюду в книгах написано: «Золотое сечение». А что это обозначает? Что-то. Тогда вопрос: «А кто сделал?» Написано: «Где-то на рубеже 7–6 веков сложился и сформировался тип периптерного храма с колоннами». Что значит сложился? Это где мы видим, что это сложилось? Мы видим, что есть! А где складывалось-то? Византия-то другое. Материалы-то другие. Сложился… Это греческий тип. Вот тебе и раз! Безумно интересная вещь. Культура транслируется через личность. Только как это сложилось, я не знаю. Чем отличается греческая культура от русской? Она, по-видимости, та же, а по сути другая, ибо здесь эта мысль идеально кристаллизована, необыкновенно интересна и точно так же выражена в экстерьере.

Архитектура Владимирская и Новгородская различаются между собой. Там пилястры по-другому устроены. Она имеет один необыкновенно острый для нас аспект. Необыкновенно важный.

Успенский собор

Даже если я покажу вам план Успенского собора, а этот собор имеет ту же модель, что и Московский Успенский собор. Почему? Потому что Аристотеля Фиораванти (Фьораванти) — итальянского архитектора тогда послали во Владимир, чтобы он сделал такой же собор, как и в Москве. Потому что Владимир мыслился, как старая столица, а Москва, как новая. И названы соборы были одинаково. И между собой они равны. И что еще необыкновенно важно для особой истории России и русского зодчества, так это то, что идеальное национально-русское зодчество конгениально ландшафту. Оно всегда ландшафтно. Вы замечали, как выстроены усадьбы? Их никогда просто так не ставили. Их всегда замышляли, как естественно-неотрывные дома от природы. Даже, если взять самый иностранный из всех русских городов Петербург, то и он отличался от западных аналогов своей ландшафтностью. Когда вы в Париже, то воспринимаете его, как театр. Вы всегда находитесь на сцене. Он сценичен, он драматургичен и театрален. Но, когда вы находитесь в Питере, вы всегда находитесь между водой и небом — он вписан в ландшафт. Вся архитектура русская. Возьмите дом Пашкова — это всегда соединение с природой. Как не изменились города, но куда бы вы не приехали, вы чувствуете и видите это соединение.

Аристотеля Фиораванти (Фьораванти)

Дом Пашкова

Храм придает осмысленность картине мира. Это черта лирическая. А русскому искусству свойственна лиричность. Обратите внимание на русскую поэзию. Она ландшафтна всегда. Все поэты ландшафтники и не только. Иначе они не воспринимают: любовь, не любовь, страдания, слезы, радость — ничего, только через природу и союз с ней.

Это удивительнейшая вещь, как и музыка. Я никогда не могла себе представить, что есть такая феноменальность. Этим наша национальная культура стилистически, духовно отличается от другой западно-европейской культуры. Своей связью с природой. Что здесь? Не могу сказать. Неизжитое язычество или что-то еще. Однажды, я провела интересное исследование между французской и русской поэзиями. Французская поэзия построена на театре, а русская на природе. Все ее события связаны с явлениями природы, с временами года.

И вот пронзительной чертой Владимирской культуры является связь с ландшафтом. Благостная чистота и красота православного зодчества. Оно имеет еще одно свойство. Такого разрыва между реальной жизнью не было нигде. А искусство восполняет эту щель. Оно создает совершенный образ красоты и духовности. Но как бы противостоит ему и это, конечно, видно в фильме «Андрей Рублев» Тарковского, т. е. когда русский храм ставят не где придется.

А ставят его очень интересно. Он имеет три или четыре точки. Храм очищает место, где его ставят. Он всегда очиститель того места, где стоит. Если в доме началась холера, то дом сжигали, а на его месте ставили храм. У меня разговор был с теологами на эту тему. Этой архитектуре свойственно такое количество дополнительных качеств, входящих в самую суть архитектуры, что мы все и не перечислим. Это сакральное пространство. Еще мусульманская архитектура похожа своим отношением к природным качествам на русскую. Но это не меняет сути. В Новгородской архитектуре есть еще одна интересная черта, что отличает ее от Владимирской. Речь идет о Владимирской архитектуре, о стройности, что мы наблюдаем. О законе, если не симметрии, то правильности соотношения. И все это идеально. У Новгорода этого нет. Во Владимире архитектура аристократическая, а в Новгороде — мужицкая. Иногда, создается такое впечатление, что они, как дети неуклюже лепили руками. Все!

Софийский собор в Новгороде

А что делается с окнами — передать не возможно! Где хотели, там дырку и делали. А чем это обусловлено? Эти пилястры, план один и тот же, но образ-то другой. Владимир аристократическое место. Очень. А Новгород место купеческое. Поэтому в Новгороде есть такие названия храма, как «Невредица», то есть не в ряду стоящий. Очень развита тема свободного уличного зодчества. Мы живем на этой улице. Сколько у нас домов? Ну что, скинемся и поставим себе храм. Что мы хуже, чем те, на соседней улице? Это не меняет главной сути, ни пространства, ни пилястрового деления. Ничего. Есть оттенки. Как существуют языковые наречия, лексические, точно так же существует лексика храма. И что самое главное для Новгорода? Окна. Но для того, чтобы понять, почему в Новгороде окна делали, как кому захочется, то нужно пару минут уделить освещению внутри православной церкви. Свет идет через окна. Два горних — один от общего и второй к иконе. Это свет горний. И новгородцы так устанавливали окна, чтобы свет шел со всех сторон. Во Владимире он идет, как и в Риме — линией, а эти придумали, чтобы окна располагались по-разному. И у них освещение шло со всех сторон. И всегда виден не только весь Иконостас, но и все остальное. Они не боялись кривизны или неправильности — они ничего не боялись. А Владимир боялся, там было много правил. Но во Владимирской архитектуре есть нечто, что в России не было нигде и никогда не будет. Только один раз, когда итальянский архитектор стал строить Успенский собор в Москве, ему сказали: «Нужна точная копия, но без скульптуры». Вся владимирская архитектура покрыта скульптурой. Что интересно, смысл этих скульптур нам до сих пор не ясен. Это отдельные вещи, но мы не знаем текста. Причем масштаб этой лепки нарастает, нарастает и нарастает, пока не достигает бредовых размеров в Дмитриевском соборе во Владимире и, конечно, вы падаете от этого в обморочное состояние.

Казалось бы, в соборе скульптур мало, а что эти маски обозначают? Это же маски. Это необычность церковных персонажей, которые изображены на фасадах. Есть один персонаж на фасаде и повторяющийся в Дмитриевском соборе — это Александр Македонский.

Дмитриевский собор

Он показан и называется «Возношение Искандера» или «Возношение Искандера двурогого на Небеси». И грифоны есть. Они тащат корзину на Небеси. Это все, как знаки Зевса — знаки высшего могущества. А это кто? Это персонаж из персонажей. Ему уделяют большое внимание. Человек, который в России занимает большое значение. Это герой староверческого поэтического эпоса Царь Давид, который играет на инструменте. Финал Ветхого Завета. Победителем он был, потом царствовал, а потом стал Орфеем-философом и поэтом. Он пророчил о приходе Миссии прямым текстом. Прямо, как бы обращаясь между собой и Богом. Ничего не описывая, а пророчествуя. Царь Давид изображается неоднократно. Это очень высокие барельефы. Женские маски. Во Владимире, при том, что, именно, Владимир создал такой грандиозный прецедент зодчества. Вот скажем, если вы посмотрите на портал Владимирской церкви или на скульптуру линии хоров, то вас поразит готика, там присутствующая. Я не знаю, как. И никто не знает. Ни Вагнер, ни другие исследователи. Они пишут, пишут и пишут, а толку? А в этом портале изрезана вся его глубина. И это немножко готика, напоминающая Веронский стиль. Я когда увидела все это — просто ошалела и не могла понять, что это такое. А самое любопытное, что повсюду изображены райские растения, а в нишах стоят святые. И такого в России никогда не было и не будет. Россия отрицает трехмерные скульптурные изображения, потому что они плотские. Они чувственные. Это перевод на какой-то эмоциональный язык.

Дмитриевский собор (фрагмент)

Дмитриевский собор (фрагмент)

Дмитриевский собор (фрагмент)

Дмитриевский собор (фрагмент)

Дмитриевский собор (фрагмент)

Андрей Боголюбский

Андрей Боголюбский был очень странным персонажем. Именно он, а не кто-то другой привез икону Владимирской Божьей Матери на Русь. Ограбил Вышгород и вывез ее. Прекраснее этого образа нам с вами увидеть вряд ли придется. Покрова Нерли — это храм Богородицы и Андрей Боголюбский в своем городе-государстве являлся учредителем богороднического культа 12-го века. Он двигал национальную идею Спасителя в сторону соединения с западной политикой, а не с восточной. А почему? К тому времени восточная политика ослабела, влияние Византии закончилось, на дворе 12-ый век уже отгуляли. Земли нет, только удерживаем ее и интригуем. А там, на Западе, все гудит. Крестовые походы к гробу Господня, деньги — ого-го какие! А он же с Западом торгует, там же и эта политика идет. А на Западе 12-ый век — культ Прекрасной дамы. И тут Андрей Боголюбский начинает все это устраивать у себя дома. Разумеется, противников нажил еще каких. Всем историкам известно, как он обожал и боготворил свою жену. Она единственная, кому он не изменял, хотя у них у всех были гаремы. Они люди были таких правил — неустойчиво-моральных, как говориться, злоупотребляли всем, чем могли и это не мешало им ставить церкви. А он был устойчивым и любил жену. Но любил так маниакально, что невозможно описать. У его жены были братья — его девери — дебилы полные. Их было три брата, и он прощал им все, потому любил жену. Непригодны были ни к чему: ни к военной, ни к какой-то еще службе. Только пили, да гуляли. В голове ни одной извилины, даже кишечной. А у него работы масса и в крестовый поход хочется, а ничего не получается. И есть, что предложить Западу в качестве военной помощи. Мы не хотим одевать на себя тамплиеровский крест, но поучаствовать можем. И красоту он очень любил и стиль западный, что было естественно. И вот оппозиция, которой все это не нравилось, напоили этих трех идиотов и натравили их на Андрея Боголюбского. Братья напились и убили того. Он был убит руками этих людей, а потом что началось! — сказать страшно. Они же пожгли и порубили все, что только возможно. Это был пьяный разгул на протяжении какого-то времени и в небольшом пространстве. И они своего добились.

Икона «Владимирская Божья Мать»

Икона «Великая Панагия»

Когда братьев усмирили, то человек из той же семьи — Всеволод, который был просто замечательным правителем, продолжил идею Боголюбских князей, но тянуть стал на Кавказ. Теперь уже западная политика стала ослабевать, а Кавказ стал очень важен. При нем был достроил Успенский собор, хотя расписан он был только при Рублеве. И при нем был построен знаменитый Дмитровский собор. И в своих мечтах он был аккуратнее. Почему я об этом говорю? По причине очень известной. Когда вы приезжаете в Тифлис или Армению, то видите перифраз архитектуры. И грузины говорят: «Ну, русские стали строить, как мы». А я делала доклад в Тбилиси и сказала: «Ничего подобного! Давайте, сопоставим даты. Через Боголюбского».

«Нерушимая стена»

«Оранта Знамение»

А теперь я хочу сказать, что Иконостас во Владимире еще не сложился, до него было очень далеко, но кое-какие иконы 12-го века сохранились. На эту икону я попрошу обратить особое внимание, потому что это очень старинный образец Оранта Знамения.

Существует такая история: из четырех апостолов один был живописцем. Это был апостол Лука и он, якобы, дважды написал Богородицу. Одна из них «Одигитрия», а вторая «Оранта Знамение». Не знаю, что он писал — это мне неведомо, а вот то, что в Риме, в Национальном Музее, я видела нацарапанные на камнях иконы первого века — это факт. И никто в это место не заходит. Никто не смотрит. А там изображение Христа, Благовещение и Оранта без знамения. И большое количество канонов. Но они не писанные — они выцарапанные.

А это самый старый канон. Он находится в Киеве, в Софийском соборе. Богоматерь называется «Нерушимая стена». Что это за канон? Он очень интересный и совмещает два и даже три самых древних сюжета. Это икона 12-го века, написанная очень изыскано.

Как она написана! Словно она сама, как собор. Голова, плечи, в ней есть такой рисунок собора. Мой университетский учитель, который был руководителем моего диплома- профессор Алпатов, написал на французском языке (на русском нет) работу о драпировках на русских иконах. Специально посвятил время этому вопросу и провел очень интересные параллели. Он делал драпировки античные, византийские и русские, и переводил их на кальку. Я видела феноменальные вещи. Как это пересекалось, я не знаю — была слишком молода и глупа. Я сидела разинув рот и мне даже не пришло в голову задать вопросы. Я не могу понять, как все так получалось. Думаю, что и он не знал. Мы мало знаем об этом. Но, когда я смотр на эту икону, то вижу, что она написана мастером, владеющим искусством живописи и мастером словесной речи.

Что значит жест. Я буду ссылаться на замечательную работу Аверинцева, которую я считаю нашим гениальным специалистом по Средним векам. Он поместил свою статью, которая называлась так: «К уяснению смысла надписи над конхой центральной апсиды Софии Киевской». Потому что там есть мозаичное изображение, на котором стоит надпись «Бог внутри Ея». Аверинцев говорит: «Внутри Ея — это внутри собора или внутри чего?». Он пишет удивительнейшие вещи. Вот этот жест называется «Нерушимая стена». Пока она так стоит — это охрана. Это жест не только молитвы, это жест охраны. И Аверинцев пишет: «Пока вот так держат руки, ничего не случится. Образуется охранная энергия».

Это жест Богоматери Оранта. Она изображена с этим жестом «абсолютной охраны». Поэтому есть былые поверья, что пока она в этой иконке, Киев будет стоять.

Киев очень любил один цвет в мозаиках, который очень любили в Византии и на Западе, и который не любили в России, и поэтому никогда не употребляли. Угадайте какой это цвет? Это сиреневый цвет. Цвет фиалок. Что это за понятие? Аметистовый цвет, как и фиалки, так и сирень упоминаются, начиная с Врубеля и в поэзии Блока. Почему нет сиреневого цвета на иконах, хотя в Киеве он употреблялся? Потому что цвет икон всегда смысловой. Вне смыслового цвета не существует. Цвет иконы текстовый. Это еще один текст. Есть цвет композиционный или канонический, а есть цвет цветовой. На языке иконы красный цвет обозначает кровь, страдание, а также победу и любовь. Синий цвет означает печаль, страдание, а также небо и бесконечность. И эти два цвета страсти и страдания мешать нельзя. А сиреневый цвет создается смешением этих двух цветов. Символисты его обожали, хоть все зарисуй сиреневым. Вот где разница колоссальная. Поэтому, если в Киеве Богородица в сиреневом, то здесь — в России — она в темно-синем, с золотом. Она образ первообраза — древнейший образ Богородицы-защитницы. У нее два значения: Она и Богородица Присна Дева и Защитница.

А вот это что? А это очень интересно. У нее руки точно так же поставлены. Что это за изображение? Может, это проекция? Диск спроецированный? Это идет изнутри ее или это спроецировано извне? Как вам кажется? Это и то, и другое. Если Благовещение, то это спроецировано извне. Если ношение — это изнутри. На сердце, под сердцем — это у них — на Западе, она с брюхом изображается, а у нас нет таких вульгарных подробностей. И это Знамение. Она и Защитница, и Знамение. Архитектура и живопись как бы спроецированы друг на друга, соединены своим смыслом и своей конструкцией. Это фантастический принцип.

Я обратила внимание на то, что Иконостас развивается постепенно и отделяет, почти падает на край купола перед алтарем. Это великая стена, это трансепт поставленный, как стена. И он смотрит на нас. А мы предстаем перед ним. Он всегда построен по определенным принципам, не имеющим почти вариантов. Если они соблюдаются, то тогда эта стройная идея стоит, а если из них выбивается что-то, то все ломается. Все политические разногласия в России всегда упираются в точку Петра I и Ивана Грозного. Один большой специалист мне сказал:

— Между прочим, Паола, вы обратили внимание, какой Грозный был великий строитель.

На что я ответила:

— Великим был не он, а Борис Годунов.

Есть, так называемая, «годуновская архитектура». Это вторая половина 16-го века. Гениальная, а грозненские постройки шатровые. Возьмите, к примеру, храм «Василия Блаженного». Его центральная часть — колокольно-вертикально-стрельчатая, повторяющая стрелу Коломенского, которая была возведена в честь дня рождения Грозного. Что там интересно, так это ландшафтная архитектура. Но, когда вы находитесь внутри храма, то понимаете, что там службы никогда не будет. Там пространство, где службы быть не может. Поэтому идут очень большие споры. И когда говорят о Петре I, то не договаривают многое, имея ввиду не стрижку бород, а ломку принципов этой ментальности. Конечно, он ничего не сломал, но сделал одну любопытную вещь. Искусство сакральное было единственным изобразительным языком.

Он ввел еще один язык — язык светский. Привез в Россию язык светского искусства и здесь, в отличие от Запада, искусство разделено на сакральное и светское. И начиная с Петровского времени к нам входит культура светского образа.

Если внимательно рассматривать все изображения русского искусства: мужские и женские, они сводятся к тому, что в женском случае изображение пишется в зависимости от того, где происходит это явление. А мужских изображений вообще-то два. Одно изображение это изображение отроков. Мужчин-отроков. Мужчина в отрочестве. Эти изображения, как «Георгий Победоносец», «Борис и Глеб», «Касьян (Косма) и Дамиан». А еще изображения очень интересные — это изображения старцев. То есть тех, кто еще не грешил или уже зашедших над грехом, но никак не дряхлость или стариковство. Это, как образ высшей

мудрости. Видите, какой лоб, брови — чисто российское изображение.

Серафим Саровский

Феодор Томский

Только с бородами. Это очень типично. И женские изображения. Если вы на одну минуточку прикоснетесь к русскому искусству — краешком, не глубоко, то увидите очень интересный феномен. Например, вот Крамской пишет Николая Третьякова, а что вы скажите по поводу этого изображения? Он пишет святого старца. Так написан и Толстой, и Достоевский. Я этот портрет обожаю. Человек второй половины 19-го века. Посмотрите на жест рук. Какая интересна вещь: как он замкнут! Какие формы рук, пальцев. Какая чистота.

Николай Третьяков

Лев Толстой

Когда Толстому надо было показать восхождение к святости и настоящего святого война, то он явил нам Андрея Болконского во внебрачности. Болконский появляется, когда он уже не муж. А когда умирает — он святой воин. И если проследить за тем, как он ведет его линию, и какие тексты вкладывает в его уста, то сидишь, читаешь и думаешь: «Ничего себе! Вы, Лев Николаевич, одной ногой прямо в 20-ом веке стоите». Я уже не говорю о том, что если русский художник пишет женщину, то ему все равно, какую женщину, какого времени он обязательно напишет и будет она ангелом или с ангелом в душе.

Суриков, между прочим, еще тот художник. Это совершенно удивительная вещь. Я не хочу сказать, что русский портрет на 100 процентов в себя это принимает — не на сто. Но на 80. Посмотрите что делается. Венецианов «Крестьянские дети в поле» Посмотрите на этих крестьянских детей.

«Крестьянские дети в поле»

Как-то была выставка в Музее изобразительных искусств «Портреты 18-го века». Первое, что бросилось в глаза, к величайшему изумлению, было то, что весь западный портрет был очень щегольски написан. А что вы хотите? Они писаны высокой рукой, сильной школой, но не один из них по содержательности, глубине и таинственности не смог сравниться даже с русским крепостным портретом.

«Портрет Просковьи Жемчуговой», Николай Агрунов

Это портрет беременной Просковьи Жемчуговой. Он производит просто ошеломляющее впечатление, потому что, с одной стороны, это был заказ художнику, как портрет парадный. Только он не получился парадным. Написан таким ракурсом снизу вверх, где Просковья стоит перед бронзовой колонной в изумительно красивом халате темно-красного оттенка с темно-синими полосами. На голове чепец и белый платок в руке. А лицо узенькое, со впалыми щечками, с огромными глазищами — такое таинственное, словно душа отлетает. Она есть и ее нет. Этот живот в пространстве и перед ней бронзовый идол. Такой духовно-душевный драматизм.

«Портрет Н. Ф. Матвеевой», В. Суриков

«Портрет М. И. Лопухиной», В. Боровиковский

Портрет Ю. Лисянского

Я хочу сказать, мне всегда был очень интересен Суриков. Как он хотел передать душевную драму боярыни Морозовой, но у него так не получилось, как в этой картине.

«Утро стрелецкой казни», В. Суриков

«Утро стрелецкой казни» (фрагмент)

«Утро стрелецкой казни» (фрагмент)

«Утро стрелецкой казни» (фрагмент)

Здесь есть внутреннее свечение и абсолютная готовность к жертве. Двойной жертве. Она уже сына своего отдает. Я потом поняла, когда знакомилась с крепостным портретом и с его истоками в разных музеях, что художники, писавшие эти портреты, одновременно и церкви расписывали, и иконы писали. У них имелись навыки из человека создать ангела. Им хотелось видеть в человеке ангела. А о поэзии я и не говорю. Тут уже самая последняя Керн, уж на что никудышная женщина была, а «просто чудное мгновение». И не найдете вы никогда даже у самого сложного, пересложного Лермонтова, который не любил женщин, плохих слов в их адрес. А он их очень не любил, он любил мужчин. А как он пишет о женщинах?! Мне это интересно и вам это должно быть тоже интересно, а интереснее всего то, что когда Малевич писал портреты, он тоже писал ангелов.

«Женский портрет», Малевич

«На сенокосе», Малевич

И все равно как он писал, он писал чистоту, особую вычищенную безгрешность. Я не говорю о Петрове-Водкине — человеке, которому выпало быть и русским, и советским художником.

«Мать», К. Петров-Водкин

«Портрет мальчика», К. Петров-Водкин

«Жаждущий воин», К. Петров-Водкин

«Девушки на Волге», К. Петров-Водкин

«Портрет Анны Ахматовой», К. Петров-Водкин

Даже портрет Анны Ахматовой — чистейший образец. Конечно столпы покачнулись, когда Маяковский писал про свою тетку. Одним словом — футурист! Там просто нечто удивительное. А когда Есенин про теток пишет — слезы катятся сами собой. Анна Снегина «всем бела, белоснежна». Пейзажи идеальные, слезы на глазах. Удивительная вещь особая природа художественной ментальности и вы знаете есть еще одна вещь — от времен старого искусства до самых последних событий искусства, на художнике всегда лежала особая миссия. Особая миссия больше, чем на художниках какой-либо другой страны. Очень жаль, что до Дягилева, до эпизода первой интеграции русского искусства в мировое пространства, когда мы приехали, а они сказали «Ах!», до этого связей между культурой России и культурой Запада не было. Была связь в один конец — это русские художники за границей, в основном Россия в Италии. В 19-ом веке они начали во Францию шастать, но чтобы такое резкое было влияние — нет. Запад не знал российского искусства.

Выставок до 1900 года не было, связей художественных не было и Россия была в художественной изоляции. Поэтому, что здесь твориться мы знаем, но оценить не можем. У нас нет еще одной точки зрения, а они не знают. А должна быть любая научная, художественная интеграция, т. е. это обязательно должно войти в состав мировой культуры. И когда мы начали входить в этот состав в начале 20-го века, то первое, что вошло — это была икона. И она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Почему? Мы начнем с этого следующее занятие.

Россия никогда не имела своей философии. Она имела только религиозную философию. Она никогда не имела то, что называется европейской философией. Она начинает ее получать только в начале 20-го века и то не чистую, а как литературно-социальную. Как Лосский, как Бердяев, как Шестов, которого я лично люблю. Философию в России или топят, или ставят к стенке. Карсавин вернулся. Зачем? Издавался всюду. Где он? Умер в лагере. Куда отца Павла Флоренцкого дели? Утопили в море. Куда Вернадского дели? Сгноили в тюрьме. Слушайте, ну что это такое, в конце концов? Ленин, видите ли сказал, что нам этого не надо. Конечно, не надо. Он наш единственный философ. Других быть не может!

Когда умер Сталин, на его даче сделали музей и туда начали водить экскурсии. Как там было интересно! Мы знали: какой у него был патефон, какие он слушал пластинки, как жил. Скромности был не заурядной! И не понимал разницы между репродукцией из «Огонька» и произведением искусства. Ну, не дано ему было! У него была своя картинная галерея. Он вырезал репродукции из журналов и лично помещал в рамку. Китч такой! Умом двинулся. Это, с одной стороны, трогательно, а с другой — страшно. И у него там стоял рояль. На этом рояле разрешалось играть только некоторым людям, а иногда приглашались артисты. Но больше всего он любил, когда на рояле играл Жданов. И когда тот умер, Сталин сказал: «Рояль убрать, играть больше некому». И рояль убрали — это нам рассказывали сотрудники музея. Так было и с философами. Философов убрать, философ здесь только я и мыслить больше некому.

В России не было философов, но она была необыкновенно одарена художниками.

Что отличает русских писателей, поэтов и художников? Профессиональный недостаток. Они не просто художники формы. Они берут на себя и в себя все. Они очень большие размышлятели. Они дают необыкновенно глубокий срез ментальной культуры и философии. Они очень содержательно нагружены. Русское искусство очень интересно и требует пристального изучения. Она образна и мыслительно очень интересна. Я не хочу сказать, что Западное искусство бездарно и бессодержательно. Просто мы не всегда правильно оцениваем свои качества и свои возможности.

И последнее на сегодня. Если возьмете советское искусство, то увидите, что оно замечательно тем, что продолжает эти традиции изображения святости, но только в предельно упрощенном виде. Оно продолжает их, но несколько убого. Как в «Поднятой целине» или в «Молодой гвардии». Там же святые отроки изображены, но очень убого и прямолинейно. Почему исчез из жизни такой писатель, как Толстой? Почему он исчез из литературы? Его читать невозможно, как и Фадеева. Попробуйте сейчас его прочитать и вы не сможете. Убогий язык. Очень убогий язык, упрощенный. А, казалось, он описывает такие вещи, как войну. Но там есть традиции вот этих святых и черных. И в этом упрощении, эта идея может жить так, как она живет в Сурикове или жить, как живет в Петрово-Водкине; или как в картине Решетникова. С предельно убогим упрощением до атома, когда исчезает все, кроме идеи святости. Меня попросили выступить на телевидение и прислали лист. Там было написано «О ментальности» и что входит в понятие ментальности: национальность, традиция, религия. Я подчеркнула только традиции. Почему? Потому что традиция впитывает в себя все это. Только традиция создает ментальное поле культуры. И религия входит в традицию. Или традиция входит в религию. Она не может быть искусственно выделена, она является частью единого поля духовно-психологических ландшафтных традиций нашего бессознательного. Если вы мне скажите, что этого сейчас нет, я скажу: «Да», потому что это подвергается очень большим испытаниям.

Сегодня я хочу начать с того, чем закончила в прошлый раз. Это очень важная тема. И это не попытка рассказать вам о русском искусстве. Пока мы будем заниматься, я все время буду направлять ваши мысли на то, что является сутью русского искусства, а остальное будет нанизываться само.

В качестве самой важной проблемы выступает ментальность. Это художественное сознание, которое формируется долго и долго длится. Меняя формы оно изменяется по сути. Это то, что называется традиция художественного сознания, культура зрения и восприятия искусства. Все современные традиции, во всем мире, формировались в Средние века. Средневековье и создало фундамент сознания. Это конфуцианство, буддизм, христианство, восточное и западное и, даже, индуизм. В каком виде, это другой вопрос, но они существуют до сих пор. Средневековые религии отличаются от дорелигиозного сознания тем, что оно, а это сознание серьезное, является мифическим или языческим. Все религии подразумевают присутствие Учителя. Одного. Учителя, который оставляет книгу, потому что Учителя без книги не бывает. А иначе, как он будет учить? Сам Учитель книг не пишет. Никогда. И Мухаммед никогда не писал. Он что-то бормотал и бормотал себе под нос, а за ним записывали. И Христос не писал. А был ли он, вообще, грамотным? Булгаков писал, что Христос знал много языков, был образованнейшим человеком. Но есть и другие мнения. А это для него было так важно? Они ведь все трансляторы. И посланы были для посланий. Их делом была проповедь, проповедничество. Почему? Ну, напишет он, а кто прочитает? Сколько человек? Они все бродяжничали, были людьми пути и проповедовали. А соборы — это массовые дела. И вот христианство для России является основополагающей фундаментов в ее мытарствах.

А кто знает, что было до христианства? Что делали, когда принимали христианство? Первым делом сожгли всех Перунов. С чего-то ведь надо было начать? Утопить в Днепре, поджечь, чтобы и следа не осталось. Проходят века. Что надо делать для антиалкогольной компании? Вырубить виноградники. Тогда и пить будет нечего. А то, что можно пить клей, одеколон — и в голову не приходило. Видимо, источник зла в другом.

Никогда в России не было и не будет изжито очень глубокое чувство земли и природы. Связь с природой. Перунов нет и Перуны есть. В самой эстетике воплощения христианства, в самом художественном национальном образе живет этот дух слияния начала природы и начало этического учения. Эти вещи соединены. На Западе совершенно иначе. Когда я показывала вам Новгород, то говорила о Владимире. Помните сколько там на храмовом фасаде цветов, трав, птиц, диковенностей всяких? А в Новгороде этого нет. Новгород не расшифрован с этой точки зрения. Все символы в Новгороде вжаты в стены. И все до одного перунские. Во Владимире они красотой увлекаются, а в Новгороде они все солярные. И в Новгороде до сих пор на могилу котлеты носят или что там полагается покойному? Попил, поел и все хорошо. Новгород всегда отличался своей ересью, своей связью с природой, перунскими образами.

Церковь Спаса Преображения, Великий Новгород

И это на каждой церкви. Здесь изображено солярное колесо — Солнце на ножках, как на Рязанском орнаменте. Они просто впрямую говорят — Ярило. А это то, о чем я говорю. И на Новгородских домах никаких Владимировских красот. Я говорила уже о грубоватости форм. След руки на материале. Они не стеснялись своих пристрастий. И нам плевать на остальных. А владимирцы не стеснялись власти. Новгород жил отдельной вольной жизнью. И поймите — это самая глубокая вещь. Для России архитектура очень важна и категорически делится на деревянное зодчество (это дольнее) и каменное (это горнее). Она делает различие в материале. Дерево вещь временная. Сгорает, а камень вечный. И они дают понять нам эту разницу. Дерево это смола, лес, тепло, семья. Дерево это связь с землей, с традицией. Сын женился — ставим дом. А церковь ставим для всех. Только в 17-ом веке, когда в на Западе расцвет «барокко», у нас в первый раз указом был построен теремной дворец и началось итальянское строительство.

Скажите, когда ставили церкви, дома, имения, что всегда старались соблюсти? Принцип, что был в Древней Греции — принцип гармонии между миром дольним и горним. Чтобы в душе была гармония. Это главное. Я говорю об искусстве. Искусство всегда противостояло реальности. Оно никогда не было нереалистичным. Оно противостояло и давало другой образец и это так гениально показал Тарковский. Поэтому, если на иконе изображается всадник на лошади, то это не какой-нибудь конь, а сказочный, на тонких ногах, с гривой, хвост в кольцах, божественный, вечный. На нем нельзя пахать или воду возить.

Существуют абстрактные вещи. Архитектура соединяет в себе на веки вечные две прямо противоположные вещи — саму архитектуру и костюм. Из чего шьем? Из какого материала строим? Если писать историю архитектуры, а не зодчества, как развитие идей архитектуры, то ее надо писать, как развитие материалов. Греки строить не умели, но они были гениальными зодчими и создали ордер. А чего у них было? Мрамор, который крошился. А вот римляне строить умели. Они создали бетон и знали кирпичные кладки.

С другой стороны, именно архитектура и ни что иное, есть самое идейное искусство и это концентрация идей, выраженная в сегодняшнем материале. Она не только материал, но и застывшая на века мысль.

По костюму можно сказать какое тысячелетие на дворе. Одну из самых больших революций в костюмах произвели испанцы в 16-ом веке. Не модное законодательство, что несколько иное, а революцию. Они изобрели корсеты. Корсет был и в Египте, но он был другим. А эти сделали мужской и женский. А зачем? Вы видели, как они стоят? Потом этом корсет стал камзолом и они надели штаны. До этого носили лосины, и только в 19-ом веке их перестали носить. А к чему крепились чулки? На машинках к корсету. Потом у них все это было очень тесное. Итальянцы носили нормальный, длинный и удобный плащ. А испанец стоит и не дышит в своем корсете, коротком плаще и плюс воротник. Ты можешь радостно сказать: «Здравствуйте!» А ответа нет, потому что твой оппонент ничего не может. Когда показывают испанский театр и они метают шляпы — это смех. Шляпы метали французы! А испанцы не могли это сделать из-за корсета, к тому же они придумали носить маленькие шапочки. Такие беретики со страусиным пером. Это называется портрет испанского достоинства. Они создали гениальный семантический ряд — ответить не могут, а только глазами что-то делают и все. Какая там энергия внутри! Убить готов, а двинуться не может. Надо было видеть в чем они одеты. Почему я и говорю, если мы с вами еще встретимся, то обязательно поговорим про семантику. Это такой кодовый язык Наш костюм — это кодовый язык. Привожу пример: приехала моя дочь с зятем. Никакого тела — один профиль. На обоих одинаковые джинсы, одинаковые свитера. Только у него стрижка ежиком, у нее короткие волосы. На нем под свитером рубашка без галстука, на ней футболка. А так смотришь на них и не поймешь, где мужчина, где женщина. Или, наоборот, мужик так накачает грудь, что мама дорогая!

Костюм и архитектура имеют одинаковую кодовую систему. Это сочетание материала и абстракции. А русская культура, которая стала складываться только в 10-ом веке, так же, как и мусульманская, находится вся в кодовом языке. Вся! Из этих деталей языка. И, конечно, встает вопрос: «А где ставили строения? Усадьбу, церковь? Где, в каком месте?» Это сочетание начала человеческого бытия и природы. Оно находится в русской поэзии по сегодняшний день. Что замечательно в русской поэзии, так это то, что все это есть среди поэтов разных веков. У Баратынского, современника Пушкина. У Бродского — нашего современника. У Пастернака, Петровых, Завальнюка.

Открываю наугад. Баратынский:

А ты, когда вступаешь в осень дней,Оратай жизненного поля,И пред тобой во благостыне всей,Является земная доля.Когда тебе житейские бразды,Труд бытия вознаграждая,Готовятся подать свои плоды,И спеет жатва дорогая.И в зернах дум ее сбираешь ты,Судеб людских достигнув полноты.

Как абсолютно и естественно слова связаны с очень философской мыслью о том, что такое закат жизни. И речь идет о тебе. В словах и образах природы: плоды, жатва, осень. Эти стихи из цикла «Осень». Мария Петровых. Кто не читает поэзию, тот никогда не слышал ее имени. Она училась на одном курсе вместе с Арсением Тарковским. Интереснейшая женщина. В основном она зарабатывала переводами и была очень знаменитым переводчиком с нескольких языков.

Я живу, озираясь,Я припомнить стараюсь,Мой неведомый век.Все забыла, что было,Может, я и любилаТолько лес, только снег.Снег — за таинство света,И за то, что безгласен,И со мною согласен.Тишиною пути,Ну а лес — не за это:За смятенье, за гомон,И за то, что кругом он,Стоит в рощу войти…

Мария Петровых

Что это такое? О чем она пишет? Как тут можно отодрать одно от другого? А речь идет о том же, о чем и у Баратынского. Когда человек заглядывает внутрь себя и пробует найти ответ на какие-то вопросы. А сейчас возьмем Завальнюка. Он ровесник Петровых, может, чуть-чуть старше. Всю жизнь писал стихи, но ему было все равно: печатают его или нет. Я предлагала ему вступить в клуб, а он сказал, что не хочет, чтобы его трогали. Очень интересный человек. Нужны были деньги, он садился в машину и подрабатывал извозом. Но он был хорошо женат. Ему повезло. Ему судьба дала то, что он просил. Леня — это феномен. Крупнейший философ, поэт, художник. Он всегда в диалоге с миром и природой.

Леонид Завальнюк

Дерева вы мои дерева,Есть любовь к вам, но есть и привычка,Повторять просто эти слова:Дерева вы мои, дерева!Так скажи им друзей загудит,Вижу осень листва облетает,И тоска, что пол жизни саднит,Вдруг сдает и так радостно таетИ простор, и надежда и боль,И такое желание продлиться,Прорости над судьбой, над собой,И с безумною бездною слиться.Нет молитв у меня, есть слова,Что порой бормочу сквозь слезы:Сосны, клены, дубы и березы,Дерева вы мои, дерева!

Замечательный поэт, художник. Вот бывают такие судьбы, как у него. Какие у него стихи — философские, поразительно глубокие, когда он разговаривает с природой.

Под моим присмотром было два коня,Оба вдруг исчезли среди бела дня.Одного украли, а другой сбежал,Я коня второго очень уважал.Но промчались годы — миллиарды лет,Снится конь украденный, а сбежавший — нет.Снится конь украденный, что за существо!Норовистый, злобный, но люблю его.Снится, что мы едем, снится, что поем,Снится что мы вечны и всегда вдвоем.Теплый летний вечер, долгий-долгий путь,Снится, что на свете можно все вернуть.И сквозь слезы радости, я шепчу любя:Здравствуй, конь украденный, друг ты мой украденный,Что бы не случилось, я найду тебя.

Вы понимаете какая сквозная линия здесь идет? А это Бродский, «Рождественская звезда»:

В холодную пору, в местности, привычной скорее к жаре,чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:мело, как только в пустыне может зимой мести.Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый париз воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,на лежащего в яслях ребенка издалека,из глубины Вселенной, с другого ее конца,звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

Иосиф Бродский

А? Какого? Все идет через природу! У Завальнюка «верба-подружка». А почему? Он просто часть этой вербы. Рыдать будете! Не врет никогда. Потому что ему ничего не нужно от этой власти. И ему все равно, что о нем скажут, что о нем напишут. Он был полностью свободен!

А здесь театр выстроен по-другому. Кулиса, масштаб, но все тоже самое: через метель, через звезду.

Представь, черкнув спичкой, тот вечер в пещере,используй, чтоб холод почувствовать, щелив полу, чтобы почувствовать голод — посуду,а что до пустыни, пустыня повсюду.Пред0ставь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,огонь, очертанья животных, вещей ли,и — складкам смешать дав лицо с полотенцем —Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.Представь трех царей, караванов движеньек пещере; верней, трех лучей приближеньек звезде, скрип поклажи, бренчание ботал(Младенец покамест не заработална колокол с эхом в сгустившейся сини).Представь, что Господь в Человеческом Сыневпервые Себя узнает на огромномвпотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.

А это как? Что там говорить, надо читать. Хоть до утра. Вы чувствуете, какая разная поэзия повсюду и какая разная театрализация? Но все об одном и том же. Мы можем осознать себя, свою историю через посредника, который называется поэт. Я не говорю о русской литературе: о Гончарове, о Толстом, о Чехове, о Пушкине. Такова суть и ментальность восприятия мира художниками. И когда я рассказывала вам об архитектуре, о русском портрете, лирическом отношении к человеку — я говорила об идеальном ландшафте внутри человека, не смотря на то, что портреты могут быть разными. Это всегда удивительные вещи. Очень интересное сравнение.

А сейчас я хочу перейти к теме, которая меня очень волнует. Не могу сказать, что я ее до конца постигла или познала, но все же я могу обсудить с вами этот вопрос до какой-то степени. Мы говорили с вами об историческом и интимном мире. Исторический мир, как и архитектура, имеет глубокий интимный знак и начало. Я хочу показать совершенно удивительную вещь. Это то, как русская живопись решает вопрос многофигурных композиций. И я начинаю с иконы. Причем эта икона в Иконостас не входит, потому что туда входят только Деисусный чин, праздники и избранные святые. Эта же икона написана по случаю, и мы можем назвать ее историко-героической композицией. Она воспроизводит реальное событие.

Братья поссорились с братьями. «Сунниты с шиитами» — суздальцы с новгородцами. Чего-то не поделили и пошли друг на друга войной. Но, как известно, они заблудились в лесах и не встретились. Вернувшись домой, ни одна, ни другая сторона на эту тему не распространялись. Но, новгородцы оказались хитрее и создали икону на тему, якобы своей победы. И вот здесь показана эта самая победа. Икона просто гениальная и является историческим документом очень характерным для России. Чего не отнять, так этого. Новгородцы первыми добежали и первыми сообразили. А суздальцы тихо приперлись, мычали что-то о сражении и все! А те сказали: «Было сражение и победа была за нами!»

Сверху иконы рассказана очень трогательная история. Вот мост через Волхов. А вот эта новгородский детинца, то есть Новгородский Кремль. Кстати, он никогда не изображался, кроме лещадки. Лещадка — это скалообразные зубцы. А здесь — Джотто в чистом виде. Показан Кремль Новгородский, София Новгородская и из Софии вываливаются новгородцы и бух! — на колени, потому что вот тут из Византии привезли в город чудотворную икону «Знамение» и передают ее новгородцам. А одеты они просто замечательно. Мы видим здесь новгородское платье. Итак, икону встретили и поместили в детинце. И тут случалось неприятное — разлад с суздальцами. Новгородцы люди приличные, поехали с ними вести переговоры. На этой иконе они в шляпах. А на другом списке без шляп. Как видите на них татарские шапки. Кто они, понятно сразу. Новгородцы с ними договариваются, а те собрались в кучу и сразу стрелять. Стрелы летят. А в кого? Преступление на каком уровне? Что они деньги не поделили — об этом ни слова. Они хуже басурман, потому что крещенные. Еще и говорить не начали, а выпустили сразу столько стрел! Но в новгородцев ничего не попадает. И, конечно, говорит икона, победа будет за нами — новгородцами, потому что у нас Борис, Глеб, Алексанр Невский и Архангел Михаил.

Она необычайной красоты. Как все лошади написаны, как всадники, татарские шапки, само действие. Показан моральный облик человека и моральный облик врага. И мы клеймим его, как изменника Родины и Веры. И изменники всегда будут наказаны. Вот, суть этой иконы. Это как Георгию Победоносцу не надо напрягаться, не надо качать мышцы, а достаточно взять спицу и убить дракона. Потому что на его стороне правда и сила этой правды.

Как говорили: «Правда, потому что она — Истина». И эта героическая интонация абсолютной победительности, потому что речь идет о защите глобальных ценностей. А это всегда проходит в больших исторических фильмах и композициях. Суриков очень это любил. Возьмите его «Переход Суворова через Альпы» и «Боярыню Морозову». Хоть он и был человеком 19-го века, но вся композиция этих картин построена на историко-героической мощи.

«Переход Суворова через Альпы»

«Боярыня Морозова», В. Суриков

Конечно, вся концепция историко-героического эпоса в жизни очень интересна. 18-ый век эту тему не любил. Он ее пропускал и фокусировался на совершенно других ценностях. Для 18-го века новой ценностью является открытие возможностей изображения человека. Большой ценностью является изображение портрета. И даже, когда Дмитрий Левицкий показывает «Чесменскую победу», то что мы видим? Портрет Екатерины II — ее парадный портрет.

«Парадный портрет Екатерины II», Д. Левицкий

Через нее, через государыню, через личность он показывает победу, которая видна на заднем фоне. 18-ый век любит многогранно открывать все жанры портрета и впервые в живописи показывает пейзаж. А начало 19-го века уже совершенно другое и он создает одну из грандиозных эпопей.

«Чесменская победа», Д. Левицкий

Это, к примеру, Александр Иванов «Явление Христа народу» — одна из самых красивых картин в России. И сама картина, и ее тема важны. В России всегда было две тенденции: главная идея та, что показана на этой картине и та, что показана в «Боярыне Морозовой». Это тема очень глубокого христианского тезиса. Мы опять упираемся в него. Тема христианства никуда не уходит. Она остается в самых великих произведениях. Это тема духовно-нравственного преображения. Это тема Сергия Радонежского, Куликова поля, Андрея Рублева, Феофана Грека, Кирилла Белозерского, Андроника Блаженного, Серафима Саровского, исихазма. Преображение — одна из главных тем русской монументальной идеи. Нравственное преображение. Вы читали повесть Николая Лескова «Чертогон»? Как он там описывает нравственное преображение. А смерть Ивана Ильича? Очень любопытная вещь.

«Явление Христа народу», А. Иванов

Тут, правда, вступает еще одна тема: нравственное преображение не в самих себе, а при помощи бомбы. Сейчас Царя уберем, Столыпина уберем, еще в кого-нибудь стрельнем и путь расчищен.

Что здесь очень интересно. Иванов никогда не работал в России. Вообще. Он, как только закончил Академию с золотой медалью, уехал в Италию и остался там навсегда. И написал он это полотно в Италии. Полотно огромное. Вы понимаете, что и размер его мастерской должен был быть большой, чтобы не только вмещать это полотно, но и для того, чтобы он мог постоять, посмотреть, подумать, подойти, мазнуть. Потом нужно было место для натурщиков. Вы думаете, чем это написано? Чистой масленой краской. Сколько пудов краски ушло! Где он деньги взял? Откуда у него были деньги, чтобы написать эту картину? Ведь, чтобы привезти эту картину в Россию, не сворачивая, нанимали специально пароход.

И что вы думаете? Все говорят: «Бедный он, бедный, он так нуждался…». Какая нужда! Я видела эту мастерскую. Она находится рядом с домом, где жил Феллини. Иванов жил в огромном доме с садом и мастерской. Он ел, писал письма Гоголю и всем остальным, во Францию ездил, в Нидерланды. Германию любил посещать. Так откуда эти деньги? Представьте себе, его содержала царская семья. Особенно дамы — принцессы. Вот сколько лет он писал эту картину, столько и поступало золото. Кушай, езди, покупай краски, только напиши главную государственную картину. Я бы также оставалась в полной темноте, если бы не его большая выставка, что проходила на Крымском Валу. Я тогда ахнула и впервые подумала: милый мой, плачут над тобой, что ты голодал, холодал, репетиторствовал. Так откуда у тебя все это? Не сшитое, цельное… Я переписку с Гоголем читала. Там есть интересные вещи. Например, Гоголь, который еще тем щеголем был — следил за каждой выточкой, жил рядом, в десяти минутах спокойным шагом, отвечал Иванову на его письмо о русском преображении: «Друг мой, получил от тебя письмо. Два дня не мог прочитать — колики в животе были». Или еще одно: «Прочитал, но не мог вникнуть. Надо было часы золотые чинить, ходил к часовщику. Давай, встретимся в кафе, поговорим о жизни».

Понимаете? Вот с кем он был в Италии. Со своими единомышленниками. Там была очень большая группа живописцев, в основном немцы. Жили в том же городе и так же «плохо», как и он. Исключительно были «нищими». Но должна вам сказать, что там было много и англичан.

А сейчас интересная история. Этих людей звали назарейцы. Иванов входил в очень религиозную, очень идейную художественную группу назарейцев, куда входили многие известные люди. Например, Фридрих Каспар. Возглавлял эту группу такой художник Иоганн Фридрих Овербек. У них была главная идея: любыми путями возродить монументальную идею национальной живописи и истинно христианское искусство.

Иоганн Фридрих Овербек

Это была задача начала 19-го века среди таких вот грандиозных живописцев. Для Иванова — Возрождение — это просветление и просвещение народа. Он взял такую евангельскую тему и попытался показать нам, возможно ли преображение. Писал он ее практически всю жизнь. И пока писал, открыл пейзаж. Картина очень интересная. Если бы Рафаэлю сказали: «Напиши картину, как приходит миссия и являет собой знак духовного преображения», тот бы первым делом посмотрел бы на размеры, затем взял бы бумагу, разметил ее и сказал:

— Вот. Светиться он должен тут. Потом, кто у нас его проповедует? Он будет стоять по диагонали здесь. А теперь строим пространство и так, чтобы оно было наиболее выигрышное для того рода послания.

«Афинская школа»

И только потом он бы сделал то, что сделал в «Афинской школе» и рисовал бы людей где попало и они бы все равно были на месте. Была бы решена главная задача.

Но у всех художников 19-го века главная задача была иной, и они без конца говорили о ней. И когда Иванов начал рисовать картину, он совершил ошибку, как и Суриков. И я ее хорошо знаю. Она есть и у современных кинорежиссеров, и у художников. Они пишут этюды персонажей. Кто как реагирует. А на что? А вот этого, как раз и нет. Это что? На что он показывает? Здесь же ничего нет. Что представляет центр, и из-за чего они были так потрясены? Он писал натурщиков. Писал и писал. И поэтому его творчество состоит из этюдов к этой картине. У Сурикова в «Боярыне Морозовой» тоже самое. Картина состоит из этюдов к этой картине. Совершенное падение монументального искусства в 19-ом веке.

Когда подходишь к этюду Иванова видно просто гениально написанную воду. Парень вылезает из воды. Смотрите, какая это прелесть.

«Явление Христа народа» (фрагмент)

Но картина-то о другом. Это какое-то несчастье. Причем мизансцены первого плана. Уже здесь все валится. Что бесподобно в ней, так это то, как написан итальянский ландшафт. Убери всех и любуйся природой! И будет преображение. Как он пишет дымку, свет, воду, отражение, деревья — это, конечно, нечто невероятное. Поэтому сказать, что она плохая или хорошая — нельзя. Она грандиозная, но на ней написано столько лжи, что деваться некуда. Будем врать и дальше. Если говорить правду, он, как художник грандиозный, искал одно, но нашел другое. Он нашел новый способ изображения природы. Он нашел другие формы художественного мышления. Очень прогрессивные. Я думаю, что она для него самого до конца не была ясна.

19-ый век — век не фиксации итога, а наблюдения пути. Эволюция, которая происходит в нас в результате того, что мы к чему-то подходим. Происходит развитие прозы и романа. Это век «Мертвых душ» Гоголя. Это век долгого внимательного повествования, где наблюдается огромное количество различных форм изменений. А картина, как правило, создает выжимку, итог. Самое интересное, что вся героическая летопись русского монументального искусства была сильно идеологизирована, как и художники. Живописцы делились на две категории: тех, что писали портреты, и на тех, кто писал на религиозную тему. Это не французы, которые гордились тем, что они агностики и атеисты. Одни писали распад общества, другие писали преображение. На первом месте у них была религиозная тема духовного преображения через просветление духа. И еще одно — они все грешили способностью скорбеть за весь народ.

Пишет Репин своих «Бурлаков на Волге». Это скорбь за народ? Да. А зачем он писал? За тем же, почему Горький писал «На дне». Для того, чтобы показать страдание народа. А народ просил его это делать? А народ, когда-нибудь, видел эту картину? Но мы же любим страдать вслух от лица народа и выражать полностью наше сочувствие соболезнованием. Где он писал этих бурлаков? В Рыбинске — главном городе бурлаков.

«Бурлаки на Волге»

Там жили интересные люди, которые занимались таким вот извозом. Зачем за них скорбеть, если они счастливы были? Там конкурс был на бурлаков, как в Венеции у гондольеров. Давайте, скорбеть за гондольеров! У бурлаков были целые гильдии, они за работу деньги делили определенным образом и извоз был просто необходим. Это был их труд. Они эти деньги зарабатывали. Среди них были и пьющие, и нормальные. Он хотел показать измученный народ, но поскольку он плохо себе представлял, что это такое, у него был голос с неба. Этим голосом стал Стасов. Не Белинский, ни кто-то другой, а Владимир Васильевич Стасов, который посмотрев, сказал: «Все надо переписать! Решительно не тот цвет!». Я все это рассказываю вам на основании знаний, писем и документов. Скажите, что это такое?

Приходит некто Стасов и диктует каким цветом стоит рисовать. Он гипнотически действовал на многих. И на Репина. Тот был у него просто в рабстве, только что сапоги не целовал. Тоже мне божество!

Репин был очень интересным художником, но все эти композиции в 19-ом веке имели очень большой прокол. Народ они не знали, чем живут — не знали и не понимали. Но им надо было проявить себя, как передовой авангард духовных людей. И это осталось до сих пор — никаких изменений, особенно в области так называемых историко-героических картин. Удивительнейшее дело. Это даже не традиция, а духовное страдание. А что при этом делать — не известно, поэтому в итоге проиграли все.

Я хочу показать вам, с моей точки зрения, несколько уникальных картин. Это не Верещагин, который был гениальнейшим документалистом. Вы знаете, в России не всегда получался историко-героически жанр. Почему? Потому что идеология. Всегда на первом месте была идеология. Она могла быть высокой, такого социального плана — очень примитивного, как в большом монументальном искусстве. А 19-ый век это не его сильное место. Сильным местом была литература. И художники стали подделываться под литературу. «Выхожу я на берег, на Волге, чей стон раздается?» А вот и их стоны. Тогда покажем! Кому покажем? Кто покупал эти картины? Во-первых, Третьяков. А куда он их девал? До поры до времени, у себя в доме держал, а потом назначал совет и передавал городу.

«Петр Первый допрашивает царевича Алексея Петровича»

А вот картина Ге. Очень интересный художник. Знаете, они ведь были очень религиозными. У них была идеология смещенная, с какими-то аргументами. Смотрите сами. Самый разгар спора. Он только начинает разгораться. Кто был Петр Великий? Он был кто? Самый пик между западниками и славянофилами. Ге говорит: «Царь большой, но супостат». А так ли это. Посмотрите, царевич Алексей на ней — ничтожество. Бледная моль, немочь, худой, вялый, ни на что непригодный человек. Кто такой царевич Алексей? Никто. Очень слабый, слабонервный — никакой. Череп у него такой странный. А Петр? Может и строг, но справедлив. Ге создает концепцию. Матрицу. Он создает матрицу этих отношений, выраженную иллюстративным образом. Он картину эту писал так, как написали бы ее малые голландцы. Очень реалистически, документально, показывая театральную мизансцену в интерьере. Он сделал ее специально так, как если бы мы сами присутствовали при этом допросе. Что здесь есть? Для Ге очень важен преображенский мундир Петра. Он пишет его очень скрупулезно. А как одет Алексей? Видите? Эта картина самая настоящая сценическая площадка, внутри которой происходит действо. Ее невозможно анализировать, ее можно только описать. А диалог просится сам.

С этой картиной связан еще один факт. Когда снимали фильм о Петре, то актеров подбирали, согласно изображению на картине. Поэтому появился Черкасов. Художник задал гениальную матрицу. Вот вам Алексей, а вот вам и Петр. И по-другому уже не будет никогда. Он предложил определенную историческую матрицу и персонажи пошли гулять.

Репин написал «Иван Грозный убивает своего сына». Момент сыноубийства. Наследника. Супостат сумасшедший! Теперь у него и у России нет законных наследников.

«Иван Грозный убивает своего сына»

Однажды, а это было 40 лет назад, в 1971 году, в Музее изобразительных искусств проходила выставка. Я хорошо помню и этот год, и эту выставку — я вам уже о ней рассказывала. Эта та выставка, где был портрет Жемчуговой 18-го века. И на этой выставке был специальный зал Петровского времени. В нем висело пять или семь портретов Екатерины. Она не была похожа на Тарасову. Все художники изобразили орангутанга: такая здоровенная бабища, с огромной грудью, брови, как у Брежнева. Почему он на ней женился, в чем там было дело — сказать трудно. То ли художники хотели ей так «польстить», то ли она действительно была так страшна, но было в ней что-то звериное. И портрет Меньшикова, которого можно было узнать на расстоянии. Как вылитый. Идем дальше. Портреты Петра. Молодой, эти желваки, улыбка озорная, глаза наглые, плечо вперед — с вызовом. И что мы читаем под портретом? Цесаревич Алексей Петрович. Постойте, но он же должен быть таким, как на картине Ге. А картина говорит: «Нет, я таким никогда не был». Ты спрашиваешь: «А откуда ты?» — «Из Исторического музея. Пойдите посмотрите. Никаких подмен».

Екатерина Первая

Екатерина Первая

Александр Меньшиков

Цесаревич Алексей Петрович

Поверьте, Алексей — точная копия Петра. Такой же энергичный, злой, белозубый, наглый и какая мощная энергетика.

У меня есть очень интересный сценарий. Называется «Метафизика». Он был напечатан. Я раскопала все материалы. И начало идет от того момента, как первый граф Толстой ловил царевича на Западе. Царевич рвался к власти. Он не мог дождаться, когда папаша помрет, а тот все живет и живет. А парень был серьезно болен. Немецкие врачи держали его на перловке, потому что она необыкновенный продукт — в ней, в большом количестве, собраны витамины и природный энергетик. И все ждет царевич смерти отца, а Петр все не умирает. Конечно, это был самый настоящий политический заговор. И теперь понятна несостыковка в фильме. Зачем убивать Алексея, если он внешне выглядит так, как на картине у Ге? Зачем его казнить? Зачем потом сжигать. Кто он такой? Инфузория туфельки, амеба, ни духа, ни мысли, ничего! Так и напрашивается: «Иди, сыночек, к папочке, будем с тобой на лошадках кататься, рыбку ловить. Ефросинью не тронут». А баба-то была страшна!

А если он выглядел так, как на портрете, что из Исторического музея, то, конечно, у Петра страх был настоящий. Подобный человек, абсолютно идентичный. И Алексей был чистым Петром I. Почему? И эту правду нам каким-то образом предоставляют.

Теперь важная вещь: писатели и художники 19-го века занимали места историков и философов. Когда они писали картину, их интересовала не столько формальная или живописно-образная сторона вопроса или живопись, как таковая, или язык живописи, сколько историко-идеологическая сторона вопроса. Они подменили собой в 19-ом веке философов.

Идем дальше. Толстой имел переписку со своей теткой по поводу того, что он хотел найти. А найти он хотел того, кто был первым графом Толстым, откуда у них титул и графский перстень. У него была мечта. Он хотел, чтобы первым графом был некто Иван Толстой — святой, умерший на Соловках. Он его почитал и мечтал, чтобы основание рода Толстых было оттуда. И собирал материал о нем. Но, когда Лев Николаевич узнал правду, то полностью охладел к источнику рода, потому что им оказался не Иван, а его отец — Петр Толстой. И когда он вник в жизнь Иванова отца, аппетит у него исчез совсем, потому что Петр Андреевич Толстой оказался стрелецким сыном. Петр I простил стрелецкое прошлое отца Петра Андреевича, а поскольку он был необыкновенно умен, послал его уже в зрелом возрасте учиться за границу. Дальше история Толстого просто фантастическая. Он был послом в Стамбуле, вел восточную политику Петра I. Умнейший человек, образованный, но Петр I не был бы Петром I, если бы не делал то же самое, что и люди, подобные ему. Он сказал: «Ты стал европейцем, умен, дипломатичен. Излови моего мальца». Дал ему в помощники графа Румянцева, который на самом деле оказался чистым Д’Артаньяном. У нас был свой Д’Артаньян! И это — граф Румянцев. Чистейший мушкетер! И этот Д’Артаньян вместе с Петром Андреевичем отправились искать Алексея. Где они его нашли, как нашли и как отловили, я рассказывать не буду. Но, когда они его привезли, подкупив Ефросинью и тещу Алексея, то есть мать его первой жены, Петр I сказал: «Ну, что, друг мой, тебе и следствие вести. Я организовал под тебя пыточный отдел».

В России пыточного отдела не было. А он под Петра Андреевича организовал пыточный отдел. Сто процентное КГБ, во главе с Петром Толстым. И вот он — просвещенный человек и сын опального стрельца пытал Алексея. А ведь там было, что пытать! А зачем? Что он мог знать, кроме своего имени? Только Петру I надо было знать, с кем тот связался. Он же знал, что перед ним стоит он сам, только моложе. И он помнил себя и свои дела очень хорошо. Поэтому неслучайно царевича пытали. И Петр Андреевич Толстой стал палачом. Но это было не все. Его унизили до конца. Все сторонники Алексея были лишены титулов и имущества. Рядом с ним находился граф Апраксин — фантастически тип — время было такое — время мощных людей. Меньшиков один чего стоил! Так вот, графский титул Апраксина, как и все его имущество с царскими дворами, было передано Петру Андреевичу. И он получил перстень. Могло это понравиться Льву Толстому? Лев Николаевич, узнав обо всем этом, скис и прекратил переписку.

«Тайная вечеря»

Как вы думаете, кого изобразил Ге, в образе Христа, на своей картине «Тайная вечеря»? Герцена. Чему даже русские немало удивились. Но Герцен — это Герцен — непререкаемая фигура. Маркс был на втором месте после него.

Художники были очень связаны с передовыми идеями, русской политикой, занимались историей, страданиями народа, истоками и корнями. Неплохо жили. И поэтому, когда они писали портреты или пейзажи, у них в этот момент включались рецепторы определенных восприятий. Но как только дело доходило до исторических композиций, оно тут же выворачивалось в другую сторону. Это конец 19-го, начало 20-го века. В это время возникает замечательная богатырская тема Васнецова и Врубеля. Это очень интересная вещь.

«Три богатыря», В. Васнецов

Наши художники 19-го века принадлежали к передовому социал-демократическому опыту. Виктор Васнецов этим не занимался и принадлежал к другому направлению — к поэтическо-модернистическому. Он входил в группу, так называемых, условных художников русской реалистической школы 19-го века. Передвижники — это неправильное название. Очень суженое, ограниченное и окончательно идеологизированное. Эта историческая тема разделена на две линии: документальную, как у Ге или у Сурикова; и мифологизированную. Это была эпоха национально-патриотического подъема. Только они, занимаясь историей и страдая за Родину, понимали это по-разному. Они все были такими. Просто по-разному транслировали.

И Васнецов, и Врубель принадлежали к романтико-мифологическому крылу. Васнецов создал открытку на все времена. Так сказать, цитатник. Какова была «Богатырская застава»? Изначально предельно упрощена, до сознания той тетеньки, что приходила убирать зал. Она стояла и ее охватывала оторопь. Он в этом смысле пошел дальше всех и создавал такие картины, типа «ой, цветет калина».

«Шестикрылый Серафим», Врубель

А вот Врубель — это отдельный разговор. Он один из гениальных художников-мыслителей в России. Он создал настоящий романтико-исторический язык. Это не я, ты и Пашка переодетые в заставу, а это таинственная фигура. Очень неожиданная. И все это ясно, все это мерцает, переливается, какими-то удивительными перезвонами и переливами цвета и форм. Представляется образ мифологического Духа, Родины и леса. Конечно, явление в живописи невероятного класса. И не только российского.

«После концерта» (Портрет жены художника), Врубель

В Третьяковке висит работа Врубеля, портрет его жены. Каждый раз, когда я вижу этот портрет, то я ничего не могу понять. Как он сделан: нарисован или написан — сказать нельзя. Так же, как нельзя сказать живопись это или графика. Просто на холсте. Все живописные техники, существующие на свете — все перемешаны в этом портрете: уголь, акварель, пастель, живопись, цветная бумага — все! И это баснословное произведение искусства. Я должна просто сказать, что по сравнению с тем как он пишет и что он пишет, его имя можно поставить среди великих художников, начавших великое движение авангарда. Не зависимо от того — любим мы его или нет. Конечно, кубистом он стал еще до Сезана. Он открыл выразительность этих особых форм, он шел к своему кубизму откуда-то из витража. Какая-то необыкновенная вещь цветные кубики. Он весь мерцает. Но он такой был один и закончил жизнь в сумасшедшем доме.