Шурик пришёл в третий «Б». Первый раз. Он встал у дверей и стоял, потому что места у него ещё не было.

Рядом рыжий мальчишка сказал, как в цирке: «Алле гоп!» – и сунул в рот кусок мела. Все ребята глядели, что будет. А рыжий Гошка Сковородкин начал усиленно двигать челюстью, чтобы всем было видно, что он жуёт. Сначала он жевал и улыбался, а потом вдруг скривился так, будто раскусил кислую начинку. Один глаз у него стал круглым, как костяшка на классных счётах, а другой сощурился в щёлку. Ребята смеялись. Шурик понял, что это Гошка фокусы показывает. Сейчас он должен открыть рот и вынуть целый и даже сухой кусок мела.

– Эй, а ты что – наблюдатель? – К Шурику подскочил вёрткий чернявый мальчишка. Все забыли про фокус и глядели на Шурика.

– Почему? Я не знаю…

– Не знаешь? – Мальчишка задрал подбородок и подступил ещё ближе. – Какие газетчики нашлись! Придут, постоят тихонько, а потом напишут: «В 3-м «Б» подсказывают, в 3-м «Б» галстуки в чернила макают».

– Когда мы про вас писали, – сказала Шурику в лицо курносенькая Вера, – так прямо подписывались. А вы струсили – «Наблюдатель».

Чернявый оттолкнул Веру и опять наскочил на Шурика:

– Наблюдай, наблюдай. Видал, как Гошка фокусы показывает? Напиши теперь: «В 3-м «Б» мел едят тоннами…»

Тут Гошка поперхнулся. Он вспомнил, что фокус закончен, открыл рот и вместо целого куска мела выплюнул белую кашицу. Девчонки взвизгнули. Гошка высунул белый язык и не знал, что делать. Все смеялись.

– Я не наблюдатель, – сказал Шурик, когда фокусник убежал в умывальник. – Я новичок.

– А-а! – закричало сразу несколько голосов. – Так бы и сказал. Как тебя звать?

– Чурик. Шижов.

– Чурик? – мальчишка вытаращил глаза.

– Ой, – смутился Шурик. – Это я всегда… иногда… Шурик – вот что.

Он хотел сказать, что иногда, когда волнуется, он нечаянно перепутывает слова, тогда и может получиться не Шурик Чижов, а Чурик Шижов. Но он не успел этого сказать, потому что чернявый сам догадался:

– Чижов? Тогда почему ты вчера не пришёл? Ты был уже в списке.

– Вчера?..

– Да. Чижик-пыжик, где ты был… вчера?

Шурик едва вспомнил:

– Я в парикмахерскую ходил.

Кто-то фыркнул.

– Правильно. Я тоже, когда стригусь, в школу не хожу.

Ребята засмеялись.

– Ну хватит, Сенька, пусть он садится, а то скоро звонок.

– Конечно. Садись, садись.

– А… куда?

– Куда хочешь. – Сенька махнул рукой на все три ряда.

– Ну вот сюда можно?

– Можно. Только тут Капустин сидит.

– A-а. А сюда?

– Пожалуйста. Тут сижу я, Сеня Гиндин.

Шурик совсем растерялся. Весь класс смотрел на него.

– Садись, садись, – настаивал Сеня Гиндин.

– А как же ты?

– А я постою. Ты будешь сидеть, а я рядом стоять.

Всем было весело, только не Шурику, конечно.

– Учительница скажет: «Гиндин!» А мне и вставать не надо.

– Иди сюда, – потянула за рукав курносенькая Вера. – Я одна сижу. Петьку от меня отсадили, он ко мне подсматривал. Ты не подсматриваешь?

– Нет.

Зазвенел звонок. Шурик сидел на своём месте, в первом ряду, на третьей парте.

Нина Дмитриевна сразу заметила Шурика.

– Чижов? Хорошо. Почему ты вчера не был?

Ребята заёрзали. Шурик только и мог сказать про парикмахерскую, но теперь уже не сказал. Нина Дмитриевна спросила ещё, что Шурик проходил по арифметике в старой школе. Он ответил и сел. Начали решать задачу.

– А число писать римскими цифрами? – спросила девчонка.

– Нет, арабскими.

У Шурика дрогнуло перо. Вот тебе раз, тут арабскими пишут. Он отложил ручку и сидел, опустив голову. Хорошо было в старой школе. Все ребята знакомые, все знали, что он – Шурик Чижов, а никакой не наблюдатель, а главное, он там всё умел делать так же, как другие. Соседка Вера что-то писала в тетрадке и на промокашке. Шурик боялся глянуть, чтоб его не отсадили, как Петьку, за подглядывание.

– Валя Савчук, не разговаривай, – сказала Нина Дмитриевна ученице в первом ряду. Шурик посмотрел на белобрысенькую девчонку.

– А ты, Савчук Галя, уже решила?

Такая же девчонка в третьем ряду ответила: «Да». «Что это у них? – тоскливо подумал Шурик. – Все какие-то одинаковые. Девчонки по две штуки с одной фамилией, и не поймешь… Хорошо было в старой школе…»

– Чижов, ты почему не пишешь?

Шурик съёжился:

– Я… не умею.

Гиндин подпрыгнул на парте.

– Мы арабские цифры не проходили.

– А какие?

– Русские.

Все засмеялись, но Шурику уже не было обидно, потому что Нина Дмитриевна объяснила, что цифры, которыми мы пишем, были привезены к нам арабами, поэтому и называются они арабскими.

Шурик обрадовался и уже не стал спрашивать, откуда и как это привезены, а сел и быстро решил задачу. А Вера ещё писала, писала, грызла ручку и наконец заглянула в Шурикову тетрадь.

На других уроках в этот день всё было благополучно. По русскому разбирали правило, которое Шурик уже проходил в своей школе, так что он даже обогнал этот 3-й «Б». И на уроке пения пели те же песни. Учительница пения Шурику даже больше понравилась, потому что она тоже пела с ребятами. А учитель в старой школе никогда не пел. Ребята говорили, что он в молодости был артистом, а когда совсем потерял голос, пошёл в школу учителем пения. Шурик спросил про это у своего брата Кости, который учился в седьмом классе.

– Враки всё, – буркнул брат. – Ерунду придумали.

– Откуда ты знаешь?

– Один древний мудрец сказал: «Нельзя потерять того, чего никогда не имел». Понял?

– Значит, не потерял?

– Не потерял.

– А где же он? Голос?

– Вникни.

Шурик вникал, вникал и так и сяк. Очень трудно всё-таки древние мудрецы говорили. И всегда почему-то не про то, о чём спрашиваешь. Да оно, если хорошенько подумать, и понятно: что тот мудрец мог сказать про учителя пения, если его никогда не видал? Ничего, конечно, не мог. Вот к такому выводу пришёл тогда Шурик, после того как вник в мудрую фразу. Ну, это было в старой школе. А тут учительница хорошо пела, и, значит, всё без мудреца было ясно.

Шурик скоро понял, что 3-й «Б» хороший класс, весёлый. И ребята в нем свои, знакомые. С сёстрами Савчук тоже все оказалось просто. Шурик и раньше знал, что бывают близнецы. Это когда у мамы родятся сразу две дочки или два сыночка. И даже, кажется, может быть сынок и дочка. В общем, Шурик об этом знал, просто сначала растерялся. А теперь он их не путал, потому что Валя сидела в первом ряду, а Галя – в третьем.

Одним словом, теперь всё в порядке. И Сеня Гиндин оказался ничего мальчишка, не такой уж вредный, как можно было подумать. Он потом объяснил Шурику, что из него смешные слова сами лезут, просто нечаянно. Он уже и не рад и сколько раз попадал впросак, а остановиться не может. Шурик после этого простил ему первую встречу. Мало ли какие недостатки у людей бывают?

А Сеня и вправду скоро попал впросак. Весь класс тогда смеялся. Это было на уроке труда. На этом уроке все делают одно дело. Хорошо, если надо доски стругать для табуреток или ещё для чего. А то вот вышивание. Все должны вышивать. Никто даже не спрашивает, мальчик ты или не мальчик и будешь ли ты потом вышивать, когда вырастешь.

Сене досталось вышивать кошку. Нина Дмитриевна советовала начать с хвоста, а голову оставить напоследок, когда будут получаться уже ровные крестики. А Сеня решил сначала сделать глаза.

– А то что? Я на неё смотрю, а она на меня – нет.

Глаза вышли разной величины, и кошка как будто подмигивала.

– Как Сковородкин, когда фокусы показывает, – сказала Сенина соседка.

– Точно, – обрадовался Сеня и сразу повернулся назад: – Эй, узнаёте?

Ребята стали тянуть шеи и смотреть.

– Что случилось? – спросила Нина Дмитриевна.

– Да вот… вышла не кошка, а Гошка.

Все смеялись, а Нина Дмитриевна нет. Потом Сеня вместо треугольных маленьких ушек вышил красными нитками целых два бублика. Это чтобы на Гошку Сковородкина было похоже, потому что Сеня считал, что Гошка лопоухий. И опять всем показывал, и все ребята тянулись смотреть. Учительница рассердилась на Сеню, а он сказал:

– Я ведь не умею вышивать, Нина Дмитриевна. Разве я виноват, что получился Гошкин портрет.

Весь класс опять смеялся, а Нина Дмитриевна опять нет.

– Это получился автопортрет, – сказала она.

Смеялись ещё громче. Сеня тоже. Даже Гошка, видно, не выдержал и захохотал. А чего обижаться? Раз смешно – ничего не поделаешь.

Дома Сеня рассказал, как он развеселил весь класс автопортретом. Он вынул свою вышивку и всем показал.

– Довольно смело, – сказал папа. – Говоришь, смеялись?

– Ещё как!

– Значит, удачно. Молодец. И хорошо, что ты свои карикатуры начинаешь с самого себя.

Сеня поперхнулся. Кажется, только теперь он понял, что такое автопортрет.

Шурикова соседка Вера любила разговаривать на уроках. Именно на уроках, потому что на переменах она часто стояла у окна и разглядывала прохожих, или сидела на корточках возле клетки с хомячками в живом уголке, или ещё что-нибудь делала и напевала тихонько про себя. А на уроках на неё находила охота разговаривать. Как раз когда нельзя. Шурик сказал ей:

– Зачем ты разговариваешь на уроках? Не можешь подождать? На перемене, пожалуйста, говори, сколько хочешь.

– Да о чём же я буду говорить на перемене? – удивилась Вера. – Я не знаю, о чём говорить на перемене.

– Ну вот о том же, о чём на уроке, и говори на перемене.

– Ты что, Чижик? – удивилась ещё больше Вера. – Зачем же я второй раз буду одно и то же говорить? Второй раз никому не интересно.

– Да почему же второй раз! – рассердился Шурик. – Ты говори на перемене первый, а на уроке… да нет, не второй, а совсем не говори. А то только мешаешь, и Нина Дмитриевна замечания делает…

Вера обиделась на Шурика и целый урок не разговаривала, но потом – характер у неё добрый – всё забыла, и опять пошло по-старому. Сначала она рассказала про свои красные босоножки, от которых потеряла пряжку, потом про мальчишку из соседнего третьего класса, который играет на скрипке уже целых семь лет и, значит, начал играть, когда ему было только три года. Скрипочка у него тогда была маленькая-маленькая, наверное, чуть побольше столовой ложки. А потом хотела рассказать ещё… Шурик догадался, что у неё теперь разговоров будет ещё больше, потому что накопилось за тот урок, который она молчала.

– Ну тебя, – шепнул он. – Перестань. У тебя от меня голова болит.

Вера хихикнула и уткнула нос в тетрадку.

– Ты сказал «у тебя от меня». Значит, у меня от тебя голова болит. – И Вера показала пальцем на свою голову, которая якобы болит от Шурика. Шурик, конечно, возмутился:

– Как же это у тебя? Разве я рассказываю про босоножку и про скрипочку, которая чуть больше ложки?

Тут Нина Дмитриевна сделала им замечание. Вера подождала немного, а потом продолжила:

– Конечно, это не ты рассказывал про босоножку и про скрипочку. Поэтому ты хотел сказать, что у тебя от меня голова болит, понимаешь? У тебя от меня. А сказал «у тебя от меня». Наоборот.

– Как же наоборот? Хотел «у тебя от меня» и сказал «у тебя от меня», разве это наоборот?

– Конечно. Ведь не у тебя от меня… нет, как раз у тебя. Подожди, это ты меня запутал. – Вера оглянулась на Нину Дмитриевну. – Раз болит у тебя, то ты должен сказать «у меня от тебя». Понял?

– Здравствуйте! Сама напутала. И перестань, а то и правда боловная голь.

Вера фыркнула на весь класс и раскатилась смехом. Нина Дмитриевна сердито постучала карандашом.

– Пересядь на последнюю парту, – сказала Вере.

– Это не я, Нина Дмитриевна. Это Чижов сказал «боловная голь».

– Пересядь, Чижов. Что это такое?

– Нет, Нина Дмитриевна! – закричала Вера. – За что же Чижова? Это я. Он просто сказал: «боловная голь», а засмеялась я. Нечаянно.

– Боловная голь! – обрадовался Гиндин. Он сразу бросил свою ручку и повернулся к Шурику: – Чего это «голь»?

Шурик сидел красный и скорее хотел пересесть на последнюю парту, чтобы его не видели, но Вера схватила его за рукав и не пустила.

– Это не он, Нина Дмитриевна. Он только сказал «боловная голь» – значит, головная боль. Ну голова болит. Он просто волновался и перепутал.

– Отчего же он волновался? – спросила Нина Дмитриевна.

– Ну… просто так, наверно.

– И голова у него болит просто так?

– Да, – ответил Шурик тихо.

– Нет, голова от меня, – сказала Вера. – Я лучше пересяду!

Она собрала свой портфель, но тут как раз прозвенел звонок.

А урок был последний.

– Вот как хорошо, – сказала Вера. – Всем ещё собираться, а я уже готова. Давай я тебе помогу, а то ты опять что-нибудь забудешь.

Вообще-то Вера хорошая, добрая девочка, только вот говоруха. Нет, пожалуйста, пусть говорит. Говорить всегда интересно. Просто зачем же на уроках? Другие всё-таки на переменах больше всего разговаривают. Может, она как-то наоборот устроена? Тогда разве она виновата?

Шурик думал об этом, пока шёл из школы. Потом мимо проехал парень на мотоцикле, и Шурик стал думать про этот мотоцикл. Велосипед хорошо, а мотоцикл ещё лучше, потому что педали не крутить. Сиди себе просто так, ничего не делай… и будешь ехать, ехать… Сначала по улицам, потом по полям и лесам, по долинам и по взгорьям, потому что выедешь за город. Потом по болотам. Тут Шурик опомнился. Нет, по болотам не пойдёт. По болотам что-нибудь другое надо. Тут Шурика догнал Гошка Сковородкин, и они пошли вместе.

А дома опять вспомнилась Вера, и сразу всё как-то стало понятно. Ничего в ней такого нет. Ученица самая обыкновенная. Вся причина в том, что урок-то сорок пять минут, а перемена – десять. Вот если бы наоборот было – другое дело. Урок бы всего десять минут, а перемена сорок пять. Конечно, она говорила бы на перемене. Сорок пять минут разговаривать! Тогда, ясно, десять минут и помолчать можно. Ну и вообще, до чего бы хорошо было! И почему это так не сделают?

Дежурные остались убирать класс.

– Эй, моя щётка самая главная, – объявил Шурик. – Из девятого «А». Вот на ней метка.

– А у меня из десятого! – крикнул Гошка и ткнул Шурика черенком в грудь. Начался бой.

– Хватит вам! – закричала Вера.

Потом щётки превратились в копья и летали по всему классу. Когда сшибли глобус со шкафа, Гошка сказал:

– Всё. Давайте подметать.

Щетка всё время застревала под партами, громыхала, а выметала только середину. По краям и в углах оставался сор.

– Что ты всё на коленках ползаешь? – спросил Шурик.

– Да бумажки выковыриваю. У меня щетка совсем не метёт.

И правда, Гошка вытащил целую кучу бумажек и стал их зачем-то ворошить. Девочки торопили, а он всё копался, а потом вдруг зажал какую-то записку в руке. Шурик увидел, как рыжие Гошкины брови дрогнули и столкнулись друг с другом у переносья. После этого Шурик выскочил за Гошкой из класса и спросил тихо:

– Что?

Сковородкин потащил Шурика в угол, за раздевалку. В углу было темно, но всё равно разобрали: «Шпион шпионил…» Дальше оторвано. А ниже: «Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару…» После этого полторы строчки густо зачёркнуты. Гошка вцепился в записку. Красные ресницы его дрожали.

– Видал? «Шпион шпионил. Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару». – Строчки запрыгали в Гошкиных руках, он прижал их чернильным пальцем. Дальше удалось прочесть: «Шум школы… Шепелявый шёпот Шмелёвой». А в конце непонятное слово «Шамбабамба».

– Какой Шмелёвой? Ольки? – спросил Шурик.

Гошкины глаза светились, как у филина. Когда он навёл их на Шурика, Чижову стало как-то не по себе.

– Конечно. Кто же ещё Шмелёва?

Сковородкин был весь красный, на носу у него, прямо на веснушки, сели капельки пота.

– Записка тайная, понял? – шептал он прямо в лицо Шурику. – Она, Шмелёва, потеряла. От шпиона, который шпионил.

Шурику тоже стало жарко.

– Стой ты, – сказал он. – Не божет мыть. (Значит, «не может быть».) Шмелёва – трусиха.

– Притворяется, – прошептал Гошка над ухом. – Шпионы всегда притворяются.

– Эй, мальчишки! – крикнули из класса. – Куда пропали, бессовестные?

– Ну их, – отмахнулся Гошка. – Надо проследить. Не говори пока, проследим Шмелёву.

– Да нет, – сказал Шурик с сомнением, – наверно, не Шмелёва. Она даже ежа боялась в живом уголке.

– Да говорю же, притворяется. Чтоб не заметили. Видишь: «Шмелёвой… шепелявый шёпот».

– Почему шепелявый?

– Ну всё равно.

– А помнишь, она свои тапочки отдала Сеньке на физкультуре? А её потом из строя вывели.

– Ну вот же! – замахал Сковородкин руками. – Это уж точно. Шпионы всегда хотят добренькими казаться.

– Чижик, Гошка! Безобразие какое. Принесите хоть совок! – крикнула в коридор Валя Савчук.

– Давай принесём, – сказал Шурик.

– Какой совок? Соображаешь? – зашипел Сковородкин. Он оглянулся направо-налево, положил записку в карман и прижал ладонью. – Я её выведу на чистую воду. Я её под гипнозом выпытаю.

Это значит – Шмелёву.

На другой день за Олей Шмелёвой было установлено наблюдение. Она пришла, сунула портфель в парту, отошла в коридоре к окну и стала грызть пряник. Ничего подозрительного. Девчонка как девчонка. А может, то и подозрительно, что подошла к окну? И что пряник грызёт? Съела, облизала пальцы. Потом села на место.

– Притворяется, – шепнул Гошка.

На уроке решали трудные примеры и было не до Шмелёвой. Учительница собрала тетради и раздала другие. Оля увидела у себя тройку и заплакала. Этот случай разбирался на перемене.

– Я думаю, – сказал Шурик, – они из-за троек не плачут.

Они – это, ясно, шпионы.

– Они всё должны уметь делать, – заверил Гошка шёпотом. – И плакать, и всё. Вот увидишь, я под гипнозом всё выпытаю.

И Сковородкин занялся гипнозом. Он сидел сзади Шмелёвой, так что гипнотизировать её мог только в затылок.

На уроке рисования все старались изобразить в своих альбомах кофейник, который стоял на столе. Сковородкин наспех набросал что-то в тетради и уставился на ровный пробор Шмелёвой. Он глядел не мигая. Лицо его постепенно покраснело и застыло, как маска. Шмелёва тоже сидела не двигаясь.

«Действует», – подумал Шурик и почувствовал какую-то дрожь в ногах. Сковородкин всё глядел, глядел и постепенно наливался краской. Вдруг Шмелёва тряхнула головой, повернулась назад, взяла резинку и стала быстро стирать. Гошка вздрогнул, оторопело оглянулся и что-то подрисовал в тетрадке. В это время к нему подошла Нина Дмитриевна:

– Что это, Гоша? Мы рисуем не чайник, а кофейник. Неужели он тебе кажется круглым?

Гошка поднял на учительницу красное лицо и часто заморгал.

– Надо рисовать, что видишь. А это что за хвосты? Нелепая фантазия, – сказала недовольно Нина Дмитриевна.

Сковородкин растерянно смотрел в тетрадь и сам не мог ничего понять. Действительно, у круглого чайника почему-то было два прямых хвостика.

– Это не кофейник и не чайник даже, а какая-то голова, – учительница сердито захлопнула тетрадь.

Гошка окончательно очнулся. Это действительно была голова. Оли Шмелёвой. Сама собой получилась. Ребята смеялись. Пусть посмеются. Гошка потерпит. Он не скажет, конечно, почему это вышло. Не скажет даже, что, в общем, правильно вышло: и он рисовал, что видел.

Целую неделю Сковородкин занимался гипнозом. И что же? Шмелёва стала оглядываться в его сторону. Поддаётся! Однажды она передёрнула плечами и спросила:

– Что уставился?

В другой раз показала язык. Ничего, Гошка потерпит. А как-то пришла раньше других, уселась на последнюю парту и что-то писала. Когда кто-то вошёл, смяла листы и убрала.

Сковородкин стоял за шкафом и наблюдал. Его то в жар бросало, то в холод. Когда было уже много ребят, он незаметно вышел и, оттеснив Шмелёву в угол, прямо сказал:

– Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару.

– Да ну тебя! – и убежала.

Гошка опять подошёл к ней и прошептал зловещё:

– Шамбабамба.

– Сам шамбабамба! – и даже не дрогнула.

Сковородкина это озадачило. Тогда он решил достать записки, которые спрятаны у неё в фартуке. Тайные, конечно, записки. Тогда ей некуда будет деваться. На уроке он обдумывал план. Может, затеять драку? Или придумать игру, в которой надо выворачивать карманы?

– Сковородкин, – сказала учительница. – Что с тобой случилось?

– Мне к доске?

– Нет, не к доске. Что случилось, спрашиваю. Ты плохо слушаешь.

– Ничего, Нина Дмитриевна.

– Тогда будь внимательнеё.

Сковородкин стал внимательнее и заметил, что Миша Капустин что-то украдкой пишет. «Странно, – подумал Гошка. – Чего это у нас все прячут?» На перемене он подошёл к Капустину.

– А ты не играешь? Мы давно играем. – Миша показал листок. «Пекинский поп посетил парикмахерскую. Парикмахер попался плохой, подстриг плешиво. Парикмахер получил подзатыльник, потом полетел под помойку. Попу прокричал: «Плати пятьдесят пятаков, паршивец!»

– Понял? – спросил Миша. – Все слова должны на одну букву начинаться. На «п» много слов, а на некоторые мало. Понял?

Сковородкин, кажется, понял. «Шпион шпионил… Шурша шагами, швырнул шпагу…»

– Шурша шагами – это тоже твоё?

– Ага. Ты читал? Вот на «ш» очень трудно.

– А что это «Шамбабамба»?

– А это так.

Ничего себе так. Вот дать бы подзатыльник, чтоб полетел под помойку… или как там?

– Ну, а Шмелёва при чём?

– Да ни при чём, – засмеялся Капустин. – На «ш» просто.

Тьфу ты! Шамбабамба. Такая шамбабамба, что лучше никому не рассказывать.

Петя Субботин очень любит читать. Все, конечно, любят читать, но когда начнётся какая-нибудь игра, можно и совсем забыть про чтение. А Петя, наоборот, как начнёт читать, так и про игру забудет.

И на улице Субботин читает. Афиши и объявления. Как-то он стоял возле афиши, и к нему обратился прохожий:

– Ты что же безобразничаешь?

Петя удивлённо посмотрел на мужчину.

– Зачем угол оторвал?

– Это не я. Что вы?

– Да ты тут давно вертишься. Я тебя с той стороны ещё заметил.

– Я читал.

– А зачем тебе читать? Ты же на вечерние представления не ходишь.

– А всё равно интересно. Вот тут написано: «Горе…», а дальше оторвано. Какое горе?

– «Горе от ума». Вот какое.

– От ума? А разве от ума бывает горе?

Мужчина засмеялся:

– Ты в школу не опоздал?

– А сколько сейчас? – встревожился Петя.

– Без двадцати час.

– A-а, нет. Нам к часу. А школа вот она.

– Зачем же ты так рано вышел? – спросил мужчина. – Замёрзнешь.

– Нет, я всегда так. Пока иду, читаю. И как раз приду.

И правда, пришёл вовремя. Это в тот день было, когда решали задачу про молочную ферму. Пол-урока тогда бились, чтобы узнать, сколько корова даёт в день молока. Наконец решили – двенадцать литров.

– У всех такой ответ? – спросила Нина Дмитриевна.

– У меня другой, – сказал Петя. – У меня полтора литра.

Ребята засмеялись.

– Ты опять напутал, Субботин. И мог бы сам догадаться. Ну что это за корова, которая даёт полтора литра? Каждый знает, что корова даёт гораздо больше.

– Так я и догадался, Нина Дмитриевна. И я знаю, что больше, если она… фактическая корова.

Петина соседка фыркнула, а любопытный Сеня сразу повернулся:

– Какая фактическая?

Пришлось Пете объяснить:

– Это всё получается из-за очковтирательства, Нина Дмитриевна. В этих… в сводках. Это я в «Крокодиле» читал. «Машка и бумажка» называется. В конце там было написано:

– Неужели?

– Честное пионерское. Вот я сперва подумал, что ошибся, а потом подумал, что у меня, может, и есть такая корова, которая коза. То есть коза, которая… Да что они все смеются?

Но и Нина Дмитриевна смеялась тоже.

– Ах ты, читатель «Крокодила», – сказала она потом.

На втором уроке разбирали сочинение о поездке в Останкино. Нина Дмитриевна зачитала несколько лучших рассказов. Потом открыла Петину тетрадь.

– Всё свое сочинение ты посвятил статуе Венеры. Это хорошо, что ты ценишь произведения искусства.

Петя расплылся в улыбке.

– А твоё объяснение, отчего Венера безрукая, – просто целое открытие.

– Ага, – сказал Петя. – Я сам недавно узнал.

– Догадываюсь, что недавно, – продолжала учительница. – Потому что до сих пор считали, что при раскопках не были найдены руки этой статуи. Так она и осталась без рук. А ты пишешь, что Венера имела дурную привычку… грызть ногти. И отгрызла себе руки выше локтей.

– Правильно, – сказал Петя под общий хохот.

– Откуда же такие научные сведения? – спросила Нина Дмитриевна. – Не из «Крокодила» ли опять?

– Ага, – кивнул Петя. – Опять. Там была картинка про Венеру. Одна тётенька говорит своей дочке: «Если ты будешь ещё грызть ногти, с тобой случится то же самое». Тогда я сразу догадался, что эта Венера себе руки отгрызла. Ага. А когда я на экскурсии её увидел, так всё про это и думал, а больше уж ничего не видел. Поэтому и написал всё только про неё.

Нина Дмитриевна стала объяснять Пете, что это юмор, шутка. Так это и надо понимать.

– А-а, – протянул Петя. – Понял.

А когда сел, сказал соседке тихонько:

– Ничего себе шутка – руки отгрызть. Да ещё мраморные.

Шурик сдружился с Гошкой Сковородкиным. Сначала Гошка ему понравился за то, что он не смеялся, когда Шурик перепутывал слова, и быстро научился их понимать, а потом ещё оказалось, что они живут в одном дворе. Недавно Гошка ходил в планетарий, поэтому теперь Шурик тоже идёт с дядей Мишей.

– Как это ты сумел прогулять час и остаться чистым? – спросил дядя Миша за воротами.

– А что? Очень просто. Мы ничего не делали с Гошкой Сковородкиным, а только разговаривали.

– Целый час разговаривали?

– Конечно. Бывает, мы и больше разговариваем. Хоть два, а то и три.

– Про что же вы сегодня говорили? Наверно, всё про шпионов?

– И нет. Про родственников.

– Это интересно. Что же про родственников?

– Ну я сказал, что у меня бабушка в Донбассе, а Гошка сказал, что у него папин брат в Баку. Вот и всё.

– А потом?

– А потом про фотоаппараты. Я сказал, что накоплю денег и куплю себе аппарат, если будет нужно, а если не будет нужно, не куплю. А Гошка сказал, что он себе тоже купит аппарат, если будет нужно, а если не будет нужно…

– Понятно. А дальше?

– Про разное. Про цирк, например. Гошка рассказывал, что у них в квартире девочка маленькая соску проглотила. Её бабушка испугалась – и к доктору. А я сказал, что ничего особенного, она, может, хочет фокусницей быть.

– Ну, девочка жива-здорова?

– Да фокусники вон ножи глотают, и то ничего, а что соска?

– Ишь ты какой! Фокусники-то умеют, а девочка маленькая.

– И она умеет, раз проглотила.

– М-да, – сказал дядя Миша. – Значит, потом всё про цирк толковали?

– Да нет. Про всё. Про колодцы.

– Артезианские?

– Почему? Про простые. Как оттуда вещи разные вытаскивать.

– ?!

– Ну, которые уронили. Гошка рассказывал, как он умеет вытаскивать. Он летом галчонка вытащил. Тот с дерева в колодец упал. Маленький совсем… из гнезда. Гошка его доставал ведром.

– Удачно?

– Ну да. Галчонок был мёртвый, а достал удачно.

Дядя Миша покачал головой:

– Ну, брат, это трудно назвать удачей.

– Нет, конечно, хорошо, если б вынул живого. А всё-таки вынул. А я в том году упустил компас в колодец, так и не достал. А ещё я упустил…

Но тут как раз подошли к планетарию и купили билеты.

После планетария стал нужен телескоп. Просто во как необходим, по горло. Оказалось, что у Пети Субботина есть детская энциклопедия, а в ней про этот телескоп написано.

И дело-то несложное. Честное слово. На планке длиной в метр укрепляются две линзы с двух концов. Вот и всё. Шурик с Гошкой сначала даже не поверили, что телескоп – это такой пустяк, а потом начали смеяться. Подумайте только, стоит прикрепить два каких-то стёклышка к планке, и пожалуйста – телескоп! Нет, конечно, не такой, как в планетарии, это понятно, но всё равно! Можно наблюдать планеты. Взял, навёл на небо – и тебе Марс! Здравствуйте! Сенька Гиндин от зависти лопнет, Капустин так рот и разинет. А Нина Дмитриевна удивится.

Шурик вновь прочитал вслух устройство телескопа. Всего-то одна страничка, и половину выкинуть можно. Это где линзы описываются. Такие-то, мол, и такие-то, с названиями разными. В книгах всегда так: напишут, напишут, а посмотришь – чего там? Стёклышко небольшое, вон оно на рисунке показано.

Трубку решили не делать. Она совсем не главная часть. Она для того только и нужна, чтобы лучи не рассеивались, а так ни для чего больше. Зато канители с ней много, тем более что их две описаны, чтобы одна в другую вставлялась.

– Пусть у нас свет рассеивается, правда? Нам не жалко, – сказал Шурик.

– Конечно. Светила от этого не пострадают.

А ещё про подставку не стали читать. Планка, значит, должна на подставке стоять. Тоже ни к чему. Кто хочет планеты смотреть, сам подержит, не барин.

В общем, можно было начинать, затруднения только в этой планке. Метр длина – вот в чём дело. Сначала казалось просто, а вышло, что в доме нет такой планки. Не выдернуть ли где-нибудь из ограды? Но когда вспомнили все ограды, то оказалось, что они низкие. И зачем тогда их только делают? Но это уже другой вопрос. Вот теперь хоть плачь, теперь не до смеха.

А с линзами проще. Во-первых, у Шурика есть фильмоскоп. Из него выдернуть можно. У папы есть фотоувеличитель, ещё одна линза. Дома у Гошки в шкатулке какая-то лупа – и ещё одно стекло. Это уж сколько? Потом от карманного фонарика можно взять… А всего лишь две и нужны.

Гошка ушёл домой и что-то долго не возвращался. Наконец прибежал – батюшки! Планку принёс! Здоровенная, выше метра, наверно. Сосед-столяр дал. Бывают же добрые люди.

Теперь всё в порядке, опять стало хорошо и весело. Выбрали две подходящие линзы и прикрепили их на концах планки. Все как написано. Стали смотреть пока что на окна противоположного дома, потому что небо было ещё светлое. Наводили, наводили – что такое? Ничего не видно. Просто так весь дом видно, а в телескоп ну хоть бы какое окно чердачное показалось – нет! Тут Гошка догадался – вот умная голова! – что сразу двоим смотреть нельзя, двое всегда толкаются. Стали смотреть поодиночке – и всё равно.

– Трубка всё-таки нужна, – заключил тогда Гошка.

Пожалуй, что так. Хоть она и не главная часть, а без неё не выходит. Планка длинная, дрожит в руках, и линза с линзой никак не совпадает. А это уже главное.

Пришлось читать то, что пропустили, и клеить бумажную трубку. Какая трудная оказалась: то широка, то узка, то ещё что-нибудь. Наконец склеили. Посмотрели – дальний конец опять прыгает. Тьфу ты! Ничего не поделаешь, подставку надо. Штатив, как она в книжке называется. Целый вечер с этим штативом возились. Уж на небе звёзды появились, а телескоп всё не готов. Но вот укрепили на подставке, дрожание кончилось. А всё равно ничего не видно, только мутное пятно.

– Знаешь, давай линзы сменим, – предложил Шурик. – У нас ведь ещё есть.

Вставили другие, потом ещё раз меняли. Всё одно. Вот тебе Марс и Юпитер! Одна Луна была тут как тут, так сама в окно и лезла.

– Свинство это, не телескоп, – сказал Гошка. – Шамбабамба какая-то.

Он всегда теперь говорил «шамбабамба», когда недоразумение какое-нибудь досадное получалось.

А Шурик со зла стихи сочинил. У него всегда так: как настроение испортится, так начинают стихи получаться. А когда дело совсем скверно, так по нескольку штук сразу выходит, как сейчас:

Вам, планеты, стыд и срам,Что не показываетесь нам.Где известный плут Плутон?В облаках укрылся он.Ты, Уран, куда пропал?Настоящий ты нахал.

И всё вот в таком духе. Лишь про Луну особо:

Ах ты, Лунушка-Луна,Только ты одна видна.

Гошка был вполне согласен с такой характеристикой планет. Тут вернулся Костя, Шуриков брат. Он глянул на телескоп и спросил, что это за безобразие? А когда узнал, сказал: «Хм!»

– Чего «хм»? Ничего и не «хм»! – Шурик вырвал у него телескоп.

– Не брались бы, вот чего. Это для старших школьников.

– Подумаешь! Другие старшие делают тяп-ляп. А мы старались.

– Зря старались.

– Почему зря?

Костя усмехнулся:

– «Из кувшина можно вылить только то, что есть внутри». – И ушёл.

– Из какого кувшина? – Это Гошка спросил, потому что он про мудрецов ничего не знал.

– Да ну, ерундовина. Это древние умники говорили. Из простого кувшина.

– А что вылить?

Шурик стал объяснять, что ничего выливать не надо. Это вроде как в басне. Говорят, например, про слона или осла какого-нибудь, а на самом деле это не осёл, а директор. Ну это Гошка знал, это каждый знает. А тут чего вылить? Как он сказал?

– Ну как, как? Можно вылить, сказал, что есть в кувшине. Например, есть вода, можно вылить её. Понял? Есть молоко, можно вылить. Вот и всё.

– Действительно, ерундовина. Вылить да вылить. К чему тут какие-то кувшины?

– Да не какие-то, – сказал Костя, выходя из кухни. – А вот эти.

И стукнул Шурика и Гошку головами.

Ну вот так оно и вышло. Дело не в кувшинах, а в головах. Только из головы чего же выльешь? Тьфу ты, чепуха какая! Вот уж кого бы Шурик никогда не слушал, так это древних мудрецов.

Есть в 3-м «Б» ученик Миша Капустин. Тот самый, который шамбабамбу придумал, из-за которой такая неприятная история вышла. История-то, конечно, не вышла, это только у Гошки в голове было, но всё равно неловко перед Шмелёвой.

Капустин, ясно, не виноват. Он никого обижать не собирался.

Ученик он тихий и такой, про которого говорят, что пороху он не придумает. Дело совсем не в порохе, его давно придумали, а это значит только, что Миша ничего интересного выдумать не может, потому что он рассеянный, забывчивый, он даже рот закрывать забывает и часто сидит с открытым ртом. А Чижов с этим не согласен. Если так, то разве могла бы выйти такая смешная история, как на уроке арифметики? Повторяли деление. Нина Дмитриевна задала всем придумать задачу. Сначала все думали, а потом стали поднимать руки. Шурик придумал хорошую задачу. Не про килограммы и не про метры, которые давно надоели, а про крыши. То есть про куски железа, которыми крыли крыши. Хорошая получилась задача, Нина Дмитриевна похвалила.

– Ну, ещё кто придумал? – спросила она.

Поднялось много рук, а Миша сидел и на всех оглядывался.

– А ты, Капустин, думаешь?

– Думаю.

– Серьёзно думай, спрошу тебя.

Миша перестал вертеться и начал серьёзно думать. А пока Галя Савчук рассказала свою задачу. Тоже хорошая задача. Про детский сад. Только ребята не делились на четыре группы без остатка, и два ребенка оставались в остатке. Весь класс решал, куда девать этих двоих, a Миша ничего не слышал. Он думал над своей задачей.

– Ну как, Миша, готов? – спросила Нина Дмитриевна.

– Готов.

Он встал и посмотрел почему-то на Шурика.

– На одной крыше…

– Опять про крышу? – удивился Сковородкин.

– Да не про ту. Значит, на одной крыше стояли двадцать три… стату́и.

У Нины Дмитриевны дрогнули брови.

– Ста́туи, – поправила она ударение.

– Ну ста́туи.

– На крыше, говоришь?

– На крыше.

В классе зашумели. Гиндин вытянул лицо и застыл, изображая скульптуру. Сковородкин тоже окаменел, но в другой позе.

– Спокойно, ребята. Ну что ж, это бывает. Например, на здании Зимнего дворца.

– А там на крыше? – обрадовался Миша. – И тоже двадцать три?

– Кто же кого спрашивает, Капустин? Ты меня или я тебя? Не отвлекайся.

– Ну вот, – продолжал Миша, – стояли двадцать три стату́и. Ой, ста́туи то есть.

– Ну и что же? – спросила Нина Дмитриевна.

– А потом девять… пропало.

Вера прыснула и раскатилась тонким смехом. Другие тоже не выдержали.

– Куда же они пропали?

Миша пожал плечами:

– Не знаю. Вот это и надо решить.

В классе стало весело. Нина Дмитриевна не сразу всех успокоила.

– Нескладно получается, Капустин, – сказала она потом. – Мы ведь не загадки загадываем, а задачи решаем.

Учительница говорила не сердито, и Капустин ничего не подозревал, но она обмакнула перо в чернила – значит, сейчас поставит в журнале отметку. Миша сразу забеспокоился:

– И я задачу…

– Но ты не придумал, а сказал, что готов.

– Почему? Я придумал.

– Тогда говори.

Миша кивнул встал поудобнее, а сказал только:

– Чего говорить?

– Ну дальше. Куда делись твои статуи?

– А-а, – вспомнил Миша. – Не все, а девять штук только.

– Хорошо, девять штук, – сказала Нина Дмитриевна уже сердито.

– Они это… как уж…

– Слезли, – подсказал Гиндин.

Миша улыбнулся и промолчал. Все ждали. А в голову, как назло, ничего не приходило. Нина Дмитриевна снова взяла ручку.

– Они слезли, – поспешно сказал Миша.

Класс грохнул смехом. Капустин сел. Учительница поставила в журнале двойку. В общем-то, история вроде смешная, только Мише было не смешно.

На другой день все забыли про эту задачу, и сам Капустин забыл, наверно, но когда начался урок арифметики, он сидел очень грустный. Его соседка ни с того ни с сего подняла руку:

– Спросите Мишу, Нина Дмитриевна.

– Я его вчера спрашивала.

– Ну вот же… он и хочет исправиться.

– Скоро будет контрольная, пусть исправляется.

А контрольная была трудная. Только ничего, все решили. И Миша её решил. Значит, с двойкой было покончено и можно бы про неё больше не вспоминать. Но о ней вспомнили, и вот как.

Вскоре назначили сбор звена. Звеньевая Валя Савчук сказала:

– Мы соревнуемся с третьим звеном. Значит, мы должны лучше их учиться и работать. Учимся мы неплохо, а должны ещё лучше, потому что они учатся тоже хорошо. А чтобы мы лучше учились, мы должны помогать отстающим.

– А кто у нас отстающий?

– А отстающих у нас нет.

– А кому же мы помогать будем?

– Вот я и говорю, – продолжала звеньевая, – что у нас нехорошо получается: помогать некому.

– Ну это же хорошо, – сказал Шурик, – что нет отстающих.

– Это, конечно, хорошо, но тогда звено будет плохо работать, раз не будем помогать…

Да, положение было трудное. Обсуждали его и так и этак, а выходило одно: соревнования не выиграть. Тут и вспомнили Мишину двойку.

– Но он её исправил. – Ззвеньевая вздохнула: – Вот если б не исправил, мы бы ему помогали.

– Да зачем? – сказал Сковородкин. – Он сам с ней быстро покончил.

– Ну да. Три дня она только и была, – сказала Савчук невесело. – Мы даже сбора не успели собрать.

В третьем звене другое дело. Там есть такой ученик, которому всё звено помогает. И в классе с ним остаются, и домой ходят. Валиной сестре хорошо там звеньевой быть. А Валя просто не знает, что делать.

– Давайте нахватаем двоек, – предложил Сеня Гиндин. – А потом начнём их исправлять.

– А что? – поддержал Сковородкин. – Никто и не узнает, какие это двойки.

Это они придумали, конечно, так, для смеха, но звеньевая очень возмутилась и сказала, что это будут нечестные двойки, а отметки надо получать честно. Опять поговорили, поговорили про Мишу и решили переходить ко второму вопросу. В этом вопросе стояли внеклассные мероприятия. Это значит: помогать младшим, собирать макулатуру и металлолом. Решили собирать макулатуру завтра же. Но тут вышла временная задержка из-за сильных декабрьских морозов.

Новогодние стенные газеты всегда бывают самые лучшие. Оно и понятно: они с Дедом Морозом. Но такую ещё не видали. Её внесли перед уроками сестры Савчук, причем Галя входила в дверь спиной и так и шла задом наперёд, держа двумя руками широкий рулон, а Валя с другого конца несла этот рулон, сдвинув брови и растопырив локти. За ними важно выступала Шурикова соседка Вера с портфелями Вали и Гали. Все, конечно, бросились к газете. Дед Мороз был сделан аппликацией. Никто не знал, что аппликация – это такая красота! Парчовая шапка у Деда блестела так, словно она обледенела и как будто поэтому она была такая жёсткая, задубелая. Хотелось прижать к ней палец и посмотреть, какая под ним получится проталинка. Но самое главное – борода. Серебристая, капроновая, она занимала весь правый верхний угол, всю половину и даже свисала ниже листа.

Весь класс прямо с ума сошёл, когда увидел такую газету. Все галдели, лезли вперёд, тянули руки, чтобы потрогать.

Галя и Валя Савчук сразу стали красные, лохматые, отбивались локтями и коленками и кричали: «Тише! Не давите!» Сеня Гиндин всех расталкивал, оттаскивал назад, орал почему-то:

– Ишь, бездельники, лежебоки! Бросились на готовенькое!

Сам он ничего ещё для газеты не сделал и только теперь должен был прикрепить её кнопками. Когда он пролез к стене и встал на учительский стул, оказалось, что кнопки у него пропали.

– Что за злые шутки? – кричал Гиндин со стула. – Мишка, ты не проглотил?

– Нет, – сказал Капустин и закрыл рот.

– Чиж! Не у тебя в кармане?

– Нет.

Коробка с кнопками нашлась у самого же Сени, и газета была повешена на стену. Вот тут-то и стало видно, и какая шапка, и какая борода, и что она занимает всю правую половину листа.

Когда вошла Нина Дмитриевна, она сказала: «Ох!» – и остановилась у газеты. А все зашумели и засмеялись, потому что все поняли, что Нина Дмитриевна не ожидала такой красоты, потому что она даже не заметила, что забыла поздороваться и положить журнал на стол. А так и стояла минуту, а может, больше, а когда повернулась, то потёрла ладонью об ладонь и сказала:

– Ах, как у нас хорошо, ребята. Вроде морозец и пахнет хвоей. И вроде мы все румяные, правда?

– Правда! – закричали ребята.

Вот какая была газета. С ней стало веселее, интереснее, только задачи решать стало трудно. Арифметика совсем не лезла в голову, когда тут такой Дед Мороз и пахнет хвоей.

Капустин дольше всех вздыхал над задачкой и глядел на газету. И, кажется, совсем забылся, серебряная борода, наверно, его прямо приколдовала, потому что он так на неё засмотрелся, что ручка у него выкатилась из ослабевших пальцев и покатилась по парте. Он схватил её уже на коленях.

У Шурика задача тоже не решалась, а вместо этого получились стихи:

Он показал их соседке Вере. Она подумала и написала на той же промокашке:

«Как это ничего, а мешок?» – написал на другой стороне Шурик. Тут Нина Дмитриевна отобрала промокашку, а Шурик стал решать задачу. Лопаты, лопаты… в первой бригаде лопаты, во второй, в третьей, и не поймёшь, сколько всего лопат. Наконец получилось.

– Восемнадцать! – прошептал Шурик Деду Морозу.

– Ты что? Двадцать три, – удивилась Галя Савчук.

– Тихо, тихо, – сказала Нина Дмитриевна, но было уже поздно.

«Как же так?» – думал Шурик и глядел на Деда Мороза. А тот подмигивал своим хитрым весёлым глазом, мол, соображай, Чижов, что к чему. И Шурик сообразил: конечно, двадцать три, потому что он забыл прибавить пять лопат, про которые узнал в первом вопросе. Он их быстренько прибавил, и всё в порядке, задача решена. Так-то, Дедушка Мороз, мы соображаем, когда надо.

На перемене все снова стояли у газеты, и многие потирали руки, как Нина Дмитриевна. Снова читали поздравления. Вот сорока с круглым чёрным глазом держит в клюве телеграмму и просит Веру, Шурикову соседку, научить её тараторить. Вера – первая мастерица трещать, а бедная сорока двух слов связать не умеет.

Все смеялись, только Вера сказала сердито прямо в чёрный сорочий глаз:

– Ничего я не первая. Олька первее.

И для Оли была телеграмма. От Буратино: «Олечка-Шмелёвочка! Будь добренькая-предобренькая, отдай свои кляксы. Я поступаю в школу, а какой же первоклассник без клякс? Отдай, прошу очень-преочень». А дальше были весёлые карикатуры про драчунов и лентяев, а Дед Мороз лукаво щурился: как, мол, узнаёте себя?

А Шурику казалось, что Дед Мороз говорит: «Так-то, Чижик, в другой раз не будь разиней».

Удивительная это была газета.

И вот на другой день, как только ребята вошли в класс, они увидели, что вместо левого угла газеты, где была хрустящая, с инеем, Дедова рукавица, которая держала развязанный мешок, из которого сыпались разные шутки, телеграммы и эти… эпиграммы, так вот вместо этого угла не осталось уже ничего почти до самой нижней кнопки.

Что тут началось!

Все завыли, закричали, сёстры Савчук заревели в два голоса. Кто это, кто посмел, кого толкнула чёрная зависть?

– Это пятый! – крикнул Гиндин. – Тунеядцы, бездельники! Вот это кто!

– А-а! – подхватили ребята. – Не жди пощады!

Пятый «А» занимался в этом классе в первую смену, и на противоположной стене у них тоже висела новогодняя газета. Но что это была за газета? Какая-то наляпанная краской ёлка. На неё просто было тошно смотреть после Деда Мороза.

– Не жди пощады! – завопила толпа своему отсутствующему противнику – пятому классу – и ринулась… нет, не к этой ёлке, это просто тьфу, а не ёлка. Они ринулись к стенду, где красиво и строго было написано «А. П. Чехов» и с портрета смотрело тоже красивое лицо в пенсне и с бородкой. Первым заскочил на парту Гиндин, нет, кажется, Сковородкин, а потом уже все остальные, и уже нельзя было разобрать, кто первый дернул за бумагу, только она упруго хрустнула и двумя половинками отделилась от стены. Одну минуту шла расправа: бумага гремела, шуршала над головами ребят и скоро затихла и легла смятыми клочками на полу. Тут только все опомнились и увидели, что Нина Дмитриевна была уже у своего стола.

И что же оказалось? Оказалось, что вот это – Нина Дмитриевна кивнула на клочки бумаги – возмутительный факт.

– А они-то! – закричали ребята и показали на свою газету, но Нина Дмитриевна даже не повернула головы.

– Возмутительный факт, – продолжала она, – который никогда раньше не имел места в школе.

– Как не имел? Они первые!

Как это не имел? Разорвали же Деда Мороза! Просто непонятно, почему Нина Дмитриевна не хочет этого замечать.

– А ну-ка успокойтесь, – сказала Нина Дмитриевна сердито. – Говори кто-нибудь один. Вот ты, Чижов.

Шурик вскочил.

– Конечно, у нас всех лучший Мед Дороз! – крикнул он. – Им завидно, они…

– Какой… Дороз?

– Дед Мороз, – быстро подсказал Гошка.

– Да, Дед Мороз, – повторил Шурик. – Им завидно, бодая середа…

– Седая борода, – перевёл Гошка.

– Подожди, Чижов. Говори хладнокровно.

– Я хлад… морковно. Бодая… борода, как настоящая.

Нина Дмитриевна поняла и рассердилась ещё больше. Нельзя так плохо думать о своих старших товарищах. Ещё неизвестно, как это случилось. Тут она наконец повернулась к газете. Ещё неизвестно.

– А это… – указала на пустой стенд и стала говорить, что Чехов – наша гордость, наш большой русский писатель. В классе стало тихо, потом кто-то вздохнул. Сковородкин поглядел на календарь погоды пятого класса и показал что-то пальцами. Ну да, конечно, надо было разорвать этот календарь, раз такое дело. А Нина Дмитриевна всё говорила про Чехова, потом вышла и принесла книжку. До конца урока читали «Каштанку». Когда прозвенел звонок, все как будто очнулись.

– Да-а-а, – протянул Сковородкин. – Вот он какой, наш Чехов.

– Конечно, – сказал Гиндин. – Вот какой. А ты говоришь – календарь! Календарь – это что! – и махнул рукой.

На перемене выяснилось, что разорвал газету соседний третий класс, и совсем нечаянно. Они принесли синтетический клей и склеили почти незаметно. Дед Мороз ещё долгое время встречал ребят по утрам.

А Чехов стал любимым писателем. Когда проходили «Ваньку Жукова», ни одной тройки в классе не было.

Гошка неважно ответил по арифметике. Совсем неважно. Чуть двойку не схватил. А на другой день по русскому языку то же самое.

– Что это ты? – спросил Шурик.

Гошка наморщил лоб, наклонил набок голову, как будто ему опять про спряжение глаголов надо отвечать, но потом очнулся:

– A-а, некогда было, – и кивнул на классную доску. – Потом. – Некогда, значит, уроками заниматься, потом, значит, исправит.

Шурик так и подумал, что Сковородкин дома опять за что-нибудь взялся.

– Стой ты, – сказал Сковородкин и потрогал что-то в кармане. – Иди-ка сюда.

В углу Гошка прислонил Шурика к стене и велел закрыть глаза.

– Теперь понюхай. Чем пахнет?

– Это… как уж… – стал вспоминать Шурик. – Ну-ка покажи.

– Да не трожь! Закрой глаза. – Гошка опять придавил Шурика к стене. – Нюхай внимательно. И не так громко. А то ты хрюкаешь, а не нюхаешь.

Пахло знакомо чернильной тряпкой, но это, конечно, от Гошкиных рук, и Шурик этот запах старался отбросить, а вот чем-то ещё… тоже знакомым, но не очень.

– Сапогом, – вспомнил с трудом Шурик.

Гошкины глаза раскрылись, брови раздвинулись… Шурик хотел сказать, что он не виноват, раз…

– Правильно! – выдохнул Гошка, и лицо его от радости стало красным. – Дегтярная мазь. Сапогом, значит, дёгтем. Это просто ты дегтярную мазь никогда не нюхал, а сапоги, особенно солдатские, пахнут дёгтем. У тебя хорошее обоняние. Я сейчас обонянием занимаюсь.

Перемена, как назло, кончилась, и Шурик не успел толком ничего узнать и даже рассмотреть дегтярную мазь. Гошка тут же закрыл спичечную коробку с мазью и хотел сунуть обратно в карман, но Шурик схватил её, коробка хрустнула, Сковородкин испугался и отпустил. И Шурик положил её в свой карман.

На уроке он потихоньку открыл эту коробку, посмотрел на чёрную жирную мазь, нагнулся под парту и понюхал. Хорошо пахла мазь. Солдатским сапогом. Грузовой машиной, если слазить под кузов. И ещё чем-то.

Домой шли вместе с Гошкой. Обоняние развито у всех. По-разному, конечно: у собак очень сильно, у человека так себе. У рыб и птиц считается, что почти нет его. Или совсем нет. Гошка не согласен. Вот у него канарейка, и он уже убедился. Гошка кормит её коноплей, морковкой. Она даёт ему погладить головку, клюёт его палец. Но стоит подойти Гошкиной сестре, как птица сразу упорхнёт в другой конец клетки. И ничего не клюёт.

Сначала Гошка подумал, что она просто не переносит шума, всяких там восклицаний:

– Цып-цып-цып! Гули-гули! Ну иди, иди сюда, миленькая! Цып-цып-цып!

И действительно, кому это понравится? Гошка сразу отучил от этого сестру. Во-первых, нечего кричать, во-вторых, это не цыплёнок и не голубь. Сестра стала тихо подходить к клетке и могла целый час стоять с протянутой морковкой, канарейка не брала. Гошка тогда догадался, что она запаха не переносит. Клюквенного. Сестра любит конфеты «Клюковка» и вместо завтрака в школе покупает «Клюковку». Даже школьный фартук сестры пропах клюквой. Так что обоняние у птиц есть. Конечно, не как у собак, но его можно развить. Если тренировать. Гошка прошлым летом начал было тренировать, но ему помешали.

– Ты птицу тренировал?

– Не-ет. Девчонку. Соседку в деревне. Она ничего, только рёва. Этим всё и испортила.

…В деревню приехала Милочка. Она спрыгнула с крыльца, остановилась перед Гошкой и стала на него смотреть. Тогда он спросил:

– У тебя чутьё есть?

– Какое чутьё?

– Ну… собачье. В носу.

Она пожала плечами.

– Раз не знаешь, надо проверить в будке.

Насчет будки Гошка раньше догадался. Нюх всегда лучше в будке, потому что собака в будке никого не видит, а угадывает нюхом. А когда она на дворе, то нюх ей не нужен, потому что и так всех видно.

Милочка, оказывается, ничего про своё чутьё не знала и никого по нюху не угадывала. Это не беда. Чутьё можно развивать, нужно только тренироваться в будке.

Двор у Гошки был большой, будка хорошая, покрашенная краской, но лезть в неё Милочка не хотела.

– Да не бойся, – подбадривал Гошка. – Жучки нет, она с дедом на рыбалке. Лезь головой.

По двору прошла Гошкина бабушка – скрип-скрип ведёрком.

– Ну лезь, чего ты! – Гошка быстро встал на четвереньки, сунул голову в будку и бодро тявкнул два раза.

– Видишь? – Он уже опять стоял перед Милочкой. – Ну вот, теперь определяй чутьём, – сказал Гошка, когда загнутые косички исчезли в Жучкиной конуре. – Кто стоит рядом с тобой?

– Ну ты.

– Правильно! Молодец. А теперь – кто идёт?

Скрип-скрип ведёрко.

– Бабушка твоя.

– Верно! – закричал Гошка. – Вот видишь! То есть ты не видишь, а чутьём определяешь. Стой, стой, не вылезай! А теперь…

– Гав-гав! – кто-то задёргал Милочку за платье.

– Ой, Жучка! – закричала она на весь двор.

– Правильно! – орал Гошка. – Я говорил!

Милочка плакала и пряталась за Гошкину бабушку от Жучки. И тренировать своё обоняние никак не хотела.

– Рёва такая, – сказал Гошка Шурику. – Весь опыт сорвала. А хорошо уже получалось. – Он потрогал спичечную коробку в кармане. – Дегтярная мазь, это я для канарейки купил. Положу в клетку. Будет улицей пахнуть, деревней. Веселее станет. Не веришь?

Нет, почему же? Шурик верит. Конечно, если среди зимы представить себе лето, да ещё деревню, никаких тебе, значит, уроков… конечно, веселее станет. Нет, уроки – это не для канарейки, но вообще… Кто же лето не любит?

– Вот пойдём ко мне, посмотришь, – сказал Гошка. – Посмотришь, как она повеселеет.

Пока раздевались в передней, из комнаты было слышно тоненькое и певучее:

– Цып-цып-цыпу-улечки! Цып-цып, моя ми-иленькая!

Шурик догадался, что это Гошкина сестра, которая уже пришла из школы. Канарейка сидела на жёрдочке и, повернув голову набок, клевала морковку, просунутую между прутиками клетки. Она так бойко и уверенно долбила клювом, что сама себя чуть не сбрасывала с жёрдочки и всё время цепко хваталась за неё своими тонкими длинными пальцами с острыми, как загнутые шильца, коготками.

Гошкина сестра повернулась, сказала Шурику: «Здрассь…» – и быстро отвернулась и закрыла своим бантом канарейку.

Шурик хотел подойти к клетке, но Гошкина сестра опять оглянулась, и Шурик почему-то остановился.

– Цып-цып-цыпу-улечки… – бормотала Гошкина сестра совсем уже тихонько, так что получалось только: «ып-ып-ыпу-улечки…» – но канарейка всё равно клевала. Это было слышно по дребезжанию прутиков, которые держали морковку.

Шурик сначала растерялся, но потом всё-таки догадался, что канарейка никакого клюквенного запаха не боится, раз она так ладит с Гошкиной сестрой. А скорее всего, у неё просто обоняния нету.

– Отойди-ка, – сказал Гошка и отодвинул плечом сестру.

– Ну тебя, – сказала она и встала опять на своё место. – Ты сам неправильно делаешь: морковку надо не резать, а давать вот так, целиком. Видишь, клюёт.

– Целиком, целиком. Где это ты видела на воле, чтобы птица клевала целую морковь?

– А что же, она её на воле мелко режет? – прищурила глаза Гошкина сестра. Она опять взглянула на Шурика и хотела отойти, но тут Гошка достал коробку с дегтярной мазью.

– Фи, гадость, – сказала Гошкина сестра и зажала нос.

А Гошка открыл коробку, помахал ею вокруг себя, чтобы запах разошёлся по всей комнате, и положил в клетку. А ещё он принес откуда-то из передней ржавую подкову и тоже положил в клетку.

– Вот теперь у тебя, – сказал он канарейке, – привольное житьё. Уже лето и пейзаж. Деревня. Чирикай на здоровье. Здорово я сделал? – спросил он уже у Шурика.

Шурик не успел ответить, потому что он смотрел на дверь, за которую ушла Гошкина сестра.

– Ах, это… – сказал Гошка. – Да это потому, что она теперь немного умнее стала. Ест ириски – «Кис-кис». Я запретил ей «Клюковки».

– Я сегодня опять «Клюковки» ела! – сказала Гошкина сестра из-за двери. – И вчера…

Гошка вдруг начал подсвистывать и выделывать трели: «пи-ик! чу-уик!» – чтобы канарейка ему отвечала, а сестра, наоборот, замолчала. Гошка очень старался, и канарейка действительно, наклоняя головку, внимательно слушала, а потом стала тихонько что-то чирикать.

– Видишь? – показывал Гошка. – Что значит дёготь! Она раньше в это время не пела.

Шурик Чижов видел, но думал все-таки, что это вовсе не из-за мази. И обоняние тут ни при чём.

– Кто тут? – спросили за дверью.

– Это мы. Шурик и Вера.

Женщина открыла дверь.

– У вас есть макулатура?

– Опять? Уже приходили.

– Из третьего звена?

– Не знаю, из какого звена. А что?

Вера и Шурик объяснили, что они соревнуются с третьим звеном и, наверное, третье соберёт больше.

– Ну погодите, – сказала женщина. – Погляжу.

Хорошая оказалась женщина, вынесла целый свёрток бумаги. В другой квартире открыл здоровенный парень.

– Здравствуйте. У вас макулатура есть?

– Мускулатура? Есть. Не обижаемся.

Вера хихикнула и закрыла рот варежкой.

– Да нет. Ну старые газеты, книжки ненужные…

– О! – сказал парень. – Ненужные книжки есть. Даже вредные. Сейчас.

Он быстро ушёл и вынес три журнала дамских мод:

– Забирайте. От них сестрице только вред. Может, учиться лучше будет.

Журналы были красивые, новые.

– А она вас ругать не будет? – спросила Вера.

– Старших не ругают, – сказал парень басом и надавил Верин нос.

Этажом выше открыл интеллигентный старик в халате и сразу пригласил войти. Вера и Шурик вошли в переднюю и объяснили, что такое макулатура. Из старой бумаги, тряпок, ветоши на фабрике сделают новую бумагу.

– Что вы говорите? – улыбнулся старик. – Это интересно. А ещё из чего делают бумагу?

– Ещё? А зачем ещё? Хватит из этого.

Шурик и Вера стояли в передней, а хозяин квартиры тут же, в кладовой, перебирал журналы и складывал некоторые на стул.

– Нет, макулатуры не хватит. – Он смотрел вниз поверх очков. – Новые книги тысячами выпускаются каждый месяц. Книга живёт долго. Пройдёт несколько лет, прежде чем она устареет. А многие книги представляют собой большую ценность и никогда не станут макулатурой. Вот эта библиотека, – старик показал на книжный шкаф, – досталась мне от отца. Ей больше ста лет.

– Ух ты-ы! – удивился Шурик и прочитал: «Карамзин, Жуковский…»

– Да, молодые люди, – сказал старик значительно. – Не всякая книга становится макулатурой.

И снова стал откладывать бумаги на стул.

– …И если бы бумажная промышленность надеялась только на макулатуру, ей пришлось бы закрыть большинство своих фабрик. Так из чего же главным образом делают бумагу?

– A-а, – вспомнил Шурик. – Из дерева.

– Правильно. А ещё?

А ещё, сколько ни вспоминали, не вспомнили.

– Ещё бумагу делают из соломы, камыша, льна, хлопка, осоки и пеньки.

Тут интересный старик кончил завязывать большую пачку газет и журналов и протянул её Шурику. В это время открылась дверь из комнаты, и вышла Оля. Оля Шмелёва. Шурик и Вера прямо рты открыли. Они совсем не думали, что это Олина квартира и Олин дедушка. Ой, как неловко получилось, ведь Оля в третьем звене, а они соревнуются.

– Ну тогда не надо, – сказал Шурик. – Мы же не знали.

– Конечно, пусть Оля возьмёт. – Вера махнула на пачку. – А то вдруг мы их перегоним.

Дедушка вопросительно смотрел вниз поверх очков. Ему объяснили про соревнование и стали прощаться.

– Минуточку, минуточку, молодые люди. Соревнование – это не вражда, а помощь. Забирайте вашу макулатуру. Оля будет ходить со своим звеном так же, как и вы. А соберёт больше тот, кто больше постарается.

Шурик и Вера пошли в следующий подъезд. В первой двери не открыли. Девчонка сказала, что её мама ушла на английский язык.

– На урок, что ли?

– На язык.

– Ты одна сидишь?

– Одна.

– Ну и сиди.

Когда дошли до четвёртого этажа, набрались две тяжелые пачки. Решили отнести их в школу. В подъезде одного дома вдруг увидели Петю Субботина. Он сидел на кипе бумаг и читал женский календарь.

– Ты чего? – спросил Шурик. – Почему в школу не идёшь?

– Уже пора? – испугался Петя.

– Да нет, на уроки рано.

– А-а, – успокоился Петя. – Интересно вот тут про купание новорождённых. Оказывается, новорождённых первое время надо купать в кипячёной воде с марганцовокислым калием. Я не знал. А ещё вот тут интересно про рацион цыплят.

Потом Петя вынул из кармана сложенную вдвое брошюру о вреде курения. Хорошая брошюра. Он её тоже прочитал. И вообще в его пачке оказалось много хороших книжек.

Все трое подходили уже к школе, когда их догнала высокая девчонка в брюках.

– Стойте, – сказала она. – Это вам мой брат журналы мод отдал? Вам? Верните сейчас же.

Вера отдала ей журналы.

– Спасибо, – сказала она. – Сообразил братец. С ним будет разговор.

И убежала.

«Старших не ругают», – вспомнила Вера.

В школьном дворе, у весов, толпились ребята третьего звена. А у стены лежала их макулатура. Целая гора. Когда первое звено сложило свою кучу, получилось тоже немало, но всё же, кажется, меньше. Скоро пришла пионервожатая и взвесила. Подумайте только, третье звено отстало! Правда, мало, на 1 килограмм 200 граммов всего, но всё же отстало. А ведь гора их, надо честно признаться, была больше. Тут Шурик и вспомнил, как один мудрец все жё справедливо сказал: «Не верь своим глазам».

Ребята стали перетаскивать кипы в сарай, а Петя всё рылся в них и отбирал книги и журналы.

– Разрешите мне взять вот это почитать, – попросил он пионервожатую. – Вы не беспокойтесь, что взвешено, я всё обратно принесу.

– Ну возьми, – сказала вожатая. – Только не всё. Занимательную арифметику – пожалуйста, а вот «Раскрой купальных костюмов» оставь. Тебе ведь не надо?

– А всё равно интересно. Дайте, я уже начал вон под той картинкой…

Потом Петя отобрал ещё несколько книжек, и получилось так, что уносил он больше, чем принёс. Тогда и другие ребята тоже захотели взять что-нибудь почитать, но тут уж вожатая закрыла сарай.

На другой день Петя рассказывал всякие интересные истории, которые он вычитал в старых книжках.

– Книги очень хорошие, жалко их на переделку отдавать.

– Правда, а вдруг новые не такие будут, – сказала Вера. – Бывает же, что новая книга хуже старой.

– Конечно, бывает, – согласились ребята. Оказалось даже, что у каждого есть такая новая, которая хуже старой.

– Тогда зачем же их отдавать на переделку? Надо оставить.

– Нет, нельзя, – сказала Валя Савчук. – Я отвечаю. Они уже взвешенные. Принеси, Субботин, обратно.

– Да знаю, что взвешенные. Я принесу. Только не надо их портить. Пусть их читают.

– Нельзя, раз это макулатура…

– Нет, можно, – сказал Шурик. – Не всякая книга становится макулатурой. Вот. Книгу можно сто лет читать, а то и двести. Хоть она и взвешенная.

Тут зазвенел звонок и начался урок. Только на уроке как-то не сиделось спокойно, всё думалось, вдруг хорошие книги пропадут?

– Что это вы какие-то взбудораженные? – спросила Нина Дмитриевна.

– Нет, мы ничего, – ответил Сковородкин.

А на перемене стали опять обсуждать, что делать с макулатурой.

– Надо хорошие книги отобрать и сдать их в библиотеку, – сказал Шурик. – А если не возьмут, не надо, сделаем свою. Когда всё прочитаем, кому-нибудь подарим. А то и сразу.

– Правильно! – все были рады такому решению. – Только вот кому подарить? Может быть, отослать на целину?

– На целину не надо, – заявила Валя Савчук. – Там всё есть. Зачем там старые книжки?

Ну тогда куда же? Стали опять думать.

– Целина ведь, она где? У нас. А у нас всё есть, – сказал Миша Капустин. – А вот в буржуазных странах ничего нету. Ну у рабочих, которые безработные. Вот ихним бы ребятам послать…

Вот так Капустин! Молчит-молчит, да и дело скажет. Всем очень понравилось такое предложение. А что? Вот старшие классы ведут переписку с англичанами и французами. А 3-й «Б» этим англичанам – бах! – посылку. Все сразу оживились, даже звеньевая не возражала, хотя она и отвечала за макулатуру. Перемена кончилась. Все довольные пошли в класс.

Вдруг кто-то крикнул:

– А читать-то как? Они же иностранцы!

Батюшки! И правда. Как это никто сразу не сообразил? Это всякий младенец знает, что русскую книжку иностранцу не прочесть. Тьфу ты! Всё опять развалилось.

– Кто это придумал-то? Капустин? Ай да Миша, брякнул.

– Что всё-таки у нас происходит? – Нина Дмитриевна смотрела на ребят и не начинала урока. Тогда ей всё рассказали.

– Я тоже согласна, что хорошей, нужной книжке место в библиотеке, а не в котле бумажной фабрики.

– Сдают ведь ненужные, – сказал Сеня Гиндин.

– Не нужные этим людям. Например, учебники, по которым уже отучились. Или дети в семье выросли, а детские книжки остались. Здесь они уже бесполезны, а в другом месте очень нужны.

А ещё Нина Дмитриевна сказала, что целина, конечно, край богатый, но и там ещё есть затруднения. Вот, например, с книгами. Так что ребята целинных земель будут рады посылке.

Тогда все ученики решили принести ещё и своих книжек, чтобы получилась хорошая библиотека. Вот как закончился в 3-м «Б» сбор макулатуры.

Петя Субботин пришёл рано, положил свой портфель в парту и сел. О чём-то думал. И только когда Валя Савчук широко открыла глаза и закричала: «Ты что это, Суббота, на моё место сел?» – он оглядел парту и действительно не нашёл на ней своей метки в левом углу.

– Ты чего? – спросил Шурик.

– Расстроенный, – сказал Субботин и вздохнул: – Бабушка у меня…

– Заболела?

– Да нет. От рук отбилась.

Шурик вытянул шею.

– Не слушается совсем, – пояснил Субботин и опять вздохнул.

– Да ты что? – удивился Шурик и схватил Петю за рукав, потому что Петя хотел уже отойти. – Кого же она слушаться должна?

– Меня.

– С ума сошёл ты, Петька? Это ты её слушаться должен…

– Да ничего ты, Чиж, не знаешь, – сказал Субботин и оживился: – Я должен её, а она меня. Вот как надо. А так – никакой жизни. У тебя бабушки нет, ты не знаешь.

Тут подошли другие ребята, и Петя сперва не хотел, а потом рассказал всё сначала. С бабушкой беда. Совсем слушаться перестала.

И чем дальше, тем хуже. Ничем ей не угодишь, всё не так. Белую мышь принёс – паника… Другая бы радовалась. Обменял на серую мышь – скандал! Стал олово плавить – что было! Сковородку даже соседке с нижней площадки показывала.

– Какую сковородку? – не понял Шурик.

– Которую прожёг. Когда плавил. Нечаянно.

– Надо было на противне, – сказал Миша Капустин. – Противень толще.

– Не в том дело – толще, – вмешался Гиндин. – Им всё равно, тоньше или толще. Старухи вообще вредные. Ей сколько лет?

– Пятьдесят… кажется.

– Старая совсем женщина. И чего надо? Сидела бы на скамеечке.

– А моей бабушке шестьдесят три, – сказала Вера. – И она совсем не старая. И ни капельки не похожа на старуху, ничего ты не знаешь, Сенька.

Тут все стали говорить, сколько лет их бабушкам, и оказалось, что у Пети даже самая молодая бабушка.

– Тогда пусть она в артистки идёт, – предложил Сеня Гиндин. – В самодеятельность. Артистки очень занятые всегда, у неё на тебя времени не будет.

– Иди ты сам в артистки, – обиделся Петя. – Расскажи вам горе.

– Да нет, что ты. Мы очень даже понимаем. – Вера оттолкнула Гиндина. – Ты не расстраивайся так. Бабушка должна ругаться. Только не всегда. А ты, Петя, очень рассеянный. Забыл клетку закрыть, мышь убежала.

– Она же учёная.

– А всё равно. И сковородку…

– Это нечаянно.

– Дело не в сковородке, – сказал Гошка Сковородкин. Он пришёл позже всех, но уже разобрался. – Все бабушки ругаются. Это от возраста. Например, как детям или детёнышам надо играть, так старикам надо поучать, значит, ворчать. Но против этого есть средство.

Все повернулись к Сковородкину.

– Бабушку надо увлечь! Непонятно? Ну как же непонятно? – рассердился Сковородкин. – Вот ты принёс мышь. А что такое мышь, зачем мышь – неизвестно. А если бы ты всё толком объяснил, бабушка бы увлеклась. Для неё эта мышь дороже всего, может быть, стала бы. Или олово. Здравствуйте, зачем бабушке олово? А ты бы рассказал ей про это олово… Вот моя бабушка. Играли мы с Чижом в настольный теннис. Помнишь, Чиж? Разбили, конечно, кое-что. Бабушка совсем нас выгнала из комнаты. А потом? Когда увлекли? Что она кричала, помнишь, Чиж? «Давай, давай, бей, мазила!»

И вообще, оказывается, иметь бабушку – это не так просто. Это хорошо, замечательно. Считается, что дети, имеющие бабушек, счастливые дети.

– Так что ты, Суббота, счастливый, – ткнул Гошка Субботина в грудь. – Только надо ещё поработать над воспитанием. Чьим, чьим, бабушкиным, конечно! Ах, я всё вру? Да это в женском календаре написано, вот! Ты, Суббота, сам же мне его дал почитать.

Тут многие пожалели, что выбросили этот календарь в макулатуру. Но и то хорошо, что Субботин его вытащил оттуда и попросил у вожатой домой. Там, оказывается, столько про родителей написано, что нигде больше такого и не встретишь. Нет, написано, конечно, про детей, но как-то так, что падает больше на мам и бабушек.

– В общем, им тоже довольно трудно, – сказал Сковородкин и хотел привести один пример, но тут совершенно некстати прозвенел звонок. Хорошо ещё, что первым уроком была физкультура и можно было хоть кое-как поговорить.

Петя заметно повеселел, а Гошка совсем раскраснелся, волосы у него стали мокрые на висках, он что-то жестами показывал Субботину, то сутулился и опирался на невидимую палочку, то выпрямлялся и маршировал на месте, выпятив грудь. Должно быть, он показывал бабушку до и после воспитания. Это было интересно всем, а не только Пете, поэтому все смотрели на Сковородкина. Вскоре учитель его вывел из строя.

После урока, когда одевались, Субботин почти согласился свою бабушку увлечь. Но ещё колебался. Тогда Валя Савчук предложила посоветоваться с «Пионерской правдой». А что? Написать и спросить: «Что делать пионеру, у которого бабушка от рук отбилась?»

– Ишь какая! – обиделся Петя. – Чтобы про мою бабушку вся страна узнала.

– Ну и что же, – сказал Гиндин. – Зато она прочитает и исправится.

– А чего ей исправляться, что она, испорченная, что ли? – закричал Петя, барахтаясь в рубашке, которую он как раз надевал.

Гиндин, наверно, ничего не понял, потому и сказал:

– Вот-вот. Пусть исправляется.

– Да чего исправляется? – заорал Петя, как только просунул голову в ворот. – Она и так лучше всех! Просто мышей боится… Если бы ты боялся…

– Ну а олово? Тоже боится?

– Как дам вот сейчас! Говорю же, сковородку прожёг! Если бы у тебя прожгли… Да что это такое? Где же пуговицы?

Все посмотрели Пете на ворот. Там действительно не было ни одной пуговицы.

– Их мыши учёные отгрызли, – съязвил Гиндин.

– Ой, Петька, – сказала Вера. – Это же не твоя рубашка. У тебя же в зелёную клетку.

– Это Сенькина рубашка, – угадал Сковородкин.

Тут и Гиндин узнал свою рубаху по чернильному пятну, и они с Петей стали меняться, но когда Субботин снова оделся, рукава у него оказались чуть ниже локтей, и все грянули смехом.

– Пугало огородное! – кричал Сеня Гиндин, а Петя теперь уже растерялся, потому что перемена кончилась, все были готовы, а на нём была какая-то чужая рубашка. Он так и стоял, действительно, как пугало огородное, в чужой рубахе, когда вошла Нина Дмитриевна. Она не выдержала и засмеялась.

– Кто же ещё не в своей рубашке? – спросила Нина Дмитриевна. – Посмотрите на себя.

– Все в своей.

– А ты, Миша Капустин?

– В своей.

– Ну сними-ка куртку и встань.

Миша встал.

– Ой, второе пугало! – закатывался от смеха Гиндин и показывал на Мишины рукава, которые съезжали ниже пальцев.

Субботин и Капустин тоже рассмеялись, когда поглядели друг на друга, потом поменялись рубашками, и урок начался. Прошёл он не очень спокойно, потому что ещё не был решён вопрос с Петиной бабушкой. На перемене Валя Савчук сказала:

– Знаешь, Петя, никто про твою бабушку ничего знать не будет. Можно ведь фамилию не называть. Просто спросить: как быть пионеру, у которого трудная бабушка? И всё. Или по радио, например. В воскресной передаче. Очень хорошо.

Петя Субботин решил всё же бабушку свою увлечь. А если не поможет, тогда уж по радио передать. Без фамилии, конечно.

Но пока такой передачи не было.

Каждый пионер должен помогать младшим. Это в тетрадке звеньевой записано. У Сени Гиндина в квартире есть дошкольница Маринка, а больше никого нету. Тут уж выбирать не приходится. Сеня вызвал Маринку в переднюю.

– Во, гляди, – он показал ей новые коньки с ботинками.

– Ой, каки-ие! Это не «снегурки», да?

– «Снегурки»! На таких чемпионы катаются, поняла?

Маринка поняла. Тогда Сеня позвал её на каток.

– Ты что? Я никогда не каталась.

– Дело какое! Я научу. В валенках – это тьфу! В ботинках – это да. И чемпионы падают.

– Ну вот. А я никогда…

– Да что ты заладила! Чемпионы не падают, это я так. И потом: чемпиона никто не держит, а я тебя за руки буду держать. Поняла?

Маринка нерешительно теребила свой передник.

– Трусиха. Сказал же, не отпущу. Буду твоей, как говорится, верной опорой.

– Подпоркой, – поправила Маринка.

– Ну да. Ой, что я? Какой подпоркой? – закричал Сеня. – Не учи, когда не знаешь. Иди собирайся!

По лестнице они сходили за руки.

– Ой, ой! – выкрикивала негромко Маринка.

– Не бойсь! Со мной не пропадёшь.

Когда сошли со ступенек, Маринка ещё раз сказала «Ой!» и пошла вдоль стены. Сеня смело шагнул и покачнулся.

– Держи…

– Держу, держу.

– Да я говорю: «Держись», чудо-юдо.

Каток был крохотным, круглое ледяное блюдечко в середине двора. Но Маринка глянула и отступила назад. А Сеня уверенно шагнул на лёд. Тут же левый конёк его лязгнул по Маринкиной «снегурке», Маринка дёрнулась вперёд и попала на каток руками раньше, чем ногами.

– Ничего, – сказал Сеня, вставая, – ничего. Я тоже падал сначала.

Они опять взялись за руки. Ступни у Сени вихлялись, в щиколотках ломило.

– Постой, я зашнуровал туго. Вот в чём дело. – Он сел на лёд и стал развязывать шнурки. Развязывал, потом затягивал, потом опять… Наконец встал. – Нет, теперь слабо.

И снова сел на лёд, потому что сесть больше было некуда.

– Ты постой, – говорил он Маринке. – Шнурки – это важное дело. Куда пошла одна? Шлёпнешься опять. Ну вот, готово. Держись за меня. – Он подтянулся и шагнул вперёд. Вдруг один конёк сразу запнулся, а другой легко описал вокруг него дугу, и Сеня, сделав полный оборот, сел прямо перед Маринкой.

– Ой, ха-ха! Как ты вертелся, Сенька! Вон твоя шапка, сейчас принесу.

– Стой на месте! «Ха-ха». Без тебя принесу.

– Я прямо испугалась сначала, правда. Думала…

– Думала! Ты фигуры на льду видала? Ничего ты не видала. Стоишь-то как? Вот как надо.

Сеня упёрся руками в лёд и стал подниматься. Коньки кляцали друг о друга и не стояли на месте.

– Ой, ха-ха!

– Что «ха-ха»! Сама стоять не умеешь, опять скривилась.

– Ха-ха! – заливалась Маринка. – А как ты меня видишь? Через четвереньки? Из-под рук и из-под ног?

– А как бы ты тут стояла? Тут место скользкое.

– А должно быть не скользкое?

– Должно быть скользкое, отстань! Да не такое.

Сеня снова стал подниматься, и опять коньки буксовали на скользком месте. Маринка неуклюже прошла взад-вперёд по катку и принесла Сенину шапку.

– Да отвяжись со своей шапкой! Без неё жарко. Опять ты косолапая! – закричал Сеня. – Учишь, учишь…

Он подтянул ноги и быстро встал.

– Вот смотри: берёшь ногу и опираешься – ра-а-аз!

– Как – берёшь ногу? – фыркнула Маринка.

– Как, как? Что это за каток? – Сеня опять поднимался с колен. – Какой балда тут ямок наделал? Что стоишь, показал ведь!

Маринка поставила ногу носком наружу, как Сеня велел, и прокатилась немного.

– Та-ак, так. Эй, эй, теперь не так.

Сеня сидел на льду и уже не пытался вставать.

– Куда повернула? Как я учил? Смотри! – Он, сидя, поставил конёк.

– Ха-ха! Учитель какой. Встать не может!

– «Ха-ха», – не в первый раз передразнил Сеня. – А ты видала учителей? Они что, всегда стоят, да?

– Ну ладно, теперь так? – Маринка проехала вокруг Сени.

– Давай, давай, гони! – командовал Сеня и, чтобы видеть Маринку, поворачивался вокруг своей оси. – Стоп! Зачем через ножку? Кто показывал?

Когда Маринка устала, её учитель сказал:

– Хватит. Пошли домой.

Маринка свезла Сеню со льда. На тротуаре они взялись за руки.

– Завтра поворот покажу, – сказал Сеня. – Выучишь, не бойся. Я говорил, со мной не пропадёшь.

После этого Сеня, конечно, мог записать в тетрадь звена, что он помогал младшим.

Сегодня Гошка обещал достать бобы. Конечно, самые обыкновенные, из которых суп варят. Только их ни у кого не оказалось. Это в первом звене. А во втором и в третьем ещё вчера их положили в мокрую вату. Проращивать. Потому что началась весна.

Ну где же Гошка? Со звонком открыла дверь Нина Дмитриевна, Сковородкин прошмыгнул у неё под рукой и – бегом на заднюю парту. Шурик слова сказать ему не успел, а по лицу у него разве узнаешь, достал или нет?

– Ты что, Шурик, всё назад поворачиваешься? – спросила Нина Дмитриевна. – У тебя чернил нет?

Да всё есть, только непонятно, что Сковородкин знаками показывает. Так головой кивает, будто он достал, а то вроде и не достал. Потом показал растопыренные пальцы. Неужели десять штук принёс?

Наконец урок окончен. Действительно, Гошка принёс десять штук.

– А чего же ты головой мотал вот так? Я думал, ты не достал.

– Да говорю же, сначала не мог найти, вот и мотал, а потом уж достал под самый вечер.

Бобы были гладенькие, блестящие, как морские камушки.

– А вот это три фасолины, – показал Гошка.

После уроков хотели сразу идти к Шурику и положить бобы в мокрую вату, но Гошка свернул в своё парадное:

– Только бабушке покажусь, а то опять скажет, что я к кому-нибудь закатился.

И правда, он пришёл быстро. Ткнул пальцем в мокрую вату и торжественно объявил:

– Начинается посадка бобовых культур!

Полез в карман, потом в другой, повертел обеими руками в двух карманах.

– Стойте, где же культуры?

– Может, в портфеле оставил?

– Да нет, я туда не клал. Клал в пенал, но это на уроке. В парту выкладывал, это тоже на уроке. Потом в брюки положил, ещё дорогой показывал…

И вдруг как закричит:

– Ой! Это же какие брюки! Тьфу ты! Это же не школьные. Бабушка велела переодеть.

Гошка побежал домой.

– Внимание! – закричал он, как только вернулся. – Начинается посадка бобовых культур!

И зёрна положили в вату.

– Ну чего теперь? Гулять?

– А если вата высохнет?

Посидели ещё. Вата не сохла. Пошли гулять. Потом несколько раз прибегали смотреть. Соседская бабка, которая открывала дверь, стала ворчать:

– Носит вас сорок раз! Чего матуситесь?

Когда Шурик ей вынес блюдце, сказала:

– Куды ещё поливать? Завтра польёшь. Ступай гулять. – И опять: – Не матусись!

Наутро Шурик подбежал к подоконнику, пододвинул блюдце. Что такое? Все семена сморщились и стали совсем не похожими на гладкие камушки. Может, им тут сухо или, наоборот, сыро? Зачем они съёжились? Потом оказалось, что всё в порядке, так и у третьего звена было.

На другое утро – опять чудеса. Все зёрна гладенькие, ни одной морщинки. «Набухают», – догадался Шурик. А у двух бобов кожа лопнула. Пропадут теперь.

– Что ты, «пропадут»! – тараторила толстуха Наташка из третьего звена. – Это правильно, они разбухли. Наши тоже бухли-бухли, бухли-бухли, а потом лопнули.

– Вот и ты скоро лопнешь, – сказал ей Шурик беззлобно.

Потом появились росточки. Белые ножки. Их прикладывали к линейке, измеряли и записывали в дневник. Два дня всё было хорошо, а на третий они закорючились. Росточки. Конечно, линейка теперь не годилась. Решили измерять на глаз. Только по линейке у Гошки с Шуриком получалось одинаково, а на глаз по-разному. Та же соседская бабушка сказала:

– Будет вам! Это пустое. Их в землю надо сажать.

Принесли с клумбы две банки земли и стали сажать. Чтобы фасоль не спутать, сделали наклейку «Фасоль».

– Ты смотри вверх ногами не клади, – наказывал Гошка.

– Какими ногами?

– Ну ростками.

Засыпали. Полили.

– Жалко, что их не видно, правда?

– Ага.

На другой день в банках всё было по-прежнему. Тоска зелёная. И что в дневник писать?

– Они у нас теперь без вести пропавшие, – вздыхал Шурик. – Может, погибли, может, нет.

Они не погибли. В банке с бобами появились бледненькие стебельки. Молодцы бобы! Первые вылезли. Потом развернулись листочки. А фасоли ещё не было.

– Вы лентяйки, – говорил Гошка. Он несколько раз в день прибегал спросить, как лентяйки? А поздно вечером забарабанил в окно, забыл, наверно, что существуют двери.

– Ты чего, спишь уже? Одевайся. Их озвучивать надо.

– Я не сплю. Кого озвучивать?

– Кого, кого. Фасолины. Я, растяпа такой, забыл совсем. Одевайся, понесём их к Субботину.

Пока Шурик одевался, Гошка всё ругал себя. Ещё бы, весь свет знает, что растения любят музыку и растут под неё быстрее. Фасоль, бедняга, не может пробиться, а такой разиня Гошка не сообразил её озвучить. Два дня пропало.

Субботины ещё не спали, хотя Петина сестра-дошкольница была уже в длинной ночной сорочке. Ей объяснили метод озвучивания, и она села за рояль. Проиграла гаммы несколько раз, потому что она только недавно стала учиться музыке.

– А ещё что-нибудь можешь? – спросил Гошка. – А то это им непонятно. – Он кивнул на банку с фасолью.

Ещё она сыграла «Собачий вальс». Гошка держал перед ней банку и кивал головой.

– На сегодня хватит, – говорил он на обратном пути. – А завтра ещё принесем.

Наутро Шурик как глянул в банку, так открыл рот. Землю как будто кто-то рыл, вся она была маленькими холмиками, а из-под каждого холмика виднелась… фасоль. Это куда же они лезут? Их же глубоко посадили. Надо росток выпускать, а они сами лезут. Шурик хотел бежать к Гошке, но тот заявился сам, крича опять: «Как лентяйки?» У банки он заморгал часто-часто:

– Фокус-мокус. Что они, ненормальные? Или ты их всё-таки посадил вверх ногами?

– Это не я их вверх ногами, а это ты их озвучил.

Батюшки! Неужели на музыку так полезли? Шиворот-навыворот? Опять какая-то шамбабамба получается.

Думали, думали и решили засыпать их сверху землёй. Неправда, пустят ростки. На другой день фасоль опять вылезла. Опять её засыпали. Вот так озвучивание! Сладу нет. А на третье утро Шурик всё понял: фасоли стояли на стебельках, раскрыли свои семена на две половинки, а между ними уже зеленели листочки. Значит, они так растут. И засыпать их не надо.

– Ну как? – орал Гошка. – Убедился? Не зря же говорят: «Прорастать, так с музыкой!»

И действительно, Шурик что-то подобное слышал. Ну теперь-то ясно, что прорастать лучше с музыкой.

Весь класс высадил свои бобы на грядки соседнего детского сада.

– Вот спасибо вам, ребята, – говорила воспитательница. – Получим урожай и на следующий год сами посадим.

– А вы знаете, как прорастать? – спросил Шурик. – Если бы они просто прорастали…

– Вот как? Я думала, просто. Тогда растолкуйте нам с малышами.

Шурик и Гошка всё рассказали, а чтобы ребята не забыли на будущий год, написали им дома памятку:

САЖАЙ БОБЫ!

Это цветными весёлыми буквами, а дальше уже совершенно серьёзно чернилами.

При посадке бобовых культур помни:

1. Положишь в вату – не матусись!

2. Когда зёрна ёжатся – не бойся. Когда лопнут – опять не бойся.

3. Прямые ростки меряй линейкой, закорюченные – на глаз.

4. Бобы растут нормально. Фасоль наоборот. Это знай.

5. Фасоль озвучивай (лучше «Собачьим вальсом»).

6. Что будет надо, спроси у нас. Только ищи нас в 4-м классе.

И подписались.

Лилька и Антон родились в один день. Никто из них не старше и не младше, одинаковые. Сначала они были совсем одинаковые: два пушистых меховых шарика зимой, две панамы и трусики в горошину – летом. И никто не мог понять, где мальчик, где девочка. И они сами, конечно, тоже. Потом стали появляться брюки и платья, и мама начала разбирать, кто сын, а кто дочка. А потом купили машину и куклу, и тут уж сам Антон догадался, что он мальчик, и взял обыкновенный синий самосвал, а Лилька сразу выбрала необыкновенную розовую куклу. Потому что она – девочка.

А в остальном всё оставалось по-старому. Так же играли в мяч, копали песок лопатками. Хотя мяча было два, лопаток, конечно, тоже.

– Ведь можно играть вместе, – говорила мама, – или по очереди. И вполне хватило бы одной игрушки.

А так играли. Всегда вместе, иногда по очереди, но игрушек всё равно было две.

– Ох уж эти близнецы, – качала головой мама и доставала из сумки два апельсина, два сачка для ловли бабочек.

– Надо радоваться, – бодро говорил папа. – И хорошо, что близнецы.

К зиме он принёс две пары лыж. Нормально!

– Ничего страшного, – не унывал папа и купил весною два велосипеда. Но когда решили учить детей музыке и Лилька с Антоном спросили: «А пианино два купите?» – папа воскликнул: – Ну, знаете! – И сделал круглые глаза.

Когда Лилька и Антон были маленькими, они не умели говорить. Но им это как-то было и не надо. Потом Лилька стала говорить, и очень много, а Антон молчал. То есть он тоже всё говорил, только про себя. Ему самому всё было понятно. Мама стала очень волноваться:

– Антон, ну есть же у тебя язык?

«Конечно, есть», – отвечал Антон, только про себя.

– Ну покажи. Покажи язычок.

Антон показывал.

– Умница, – оживлялась мама. – Ведь ты же всё понимаешь?

«Ещё бы», – отвечал Антон опять про себя.

– Ну тогда скажи: «Би-би». Вот это что? Би-би, бибика, ну?

«Не бибика, а самосвал, – говорил Антон про себя. – Что это за ерунда – «би-би».

Вечером приходил с работы папа.

– Что надо папе принести? Папа в одних носках. Как он будет топ-топ?

«Очень просто, – думал Антон, пока шёл за тапочками. – Папа уже топал в носках на кухню».

– Я очень беспокоюсь, – вздыхала мама. – Ведь Лилька же всё говорит.

– Ну – женщина!

– Вот ты всё шутишь.

– Ничего не шучу. Мы знаем: молчание – золото. Правда, Антон?

А Лилька в это время отдавала приказы:

– Лилька хочет кис-кис. Дайте бритву жу-жу!

Это значит: мамин воротник и папину электрическую бритву. Или запросит блестящий шарик, тот единственный, который поддерживает опрокинутую чашу люстры:

– Хочу шарик! Лильке шарик! Дайте шарик!

– Это нельзя. На вот мячик.

– Лильке шарик, хочу шарик, шарик, шарик!

– А вот лягушка. Прыг-прыг лягушка!

– Шарик, дайте шарик, хочу шарик!

– О-о, – стонал папа. – Снимите люстру. Нет, Антон – это чудо-ребёнок.

Но, конечно, заговорил и Антон. Первый раз вот так:

– Поела, – и отодвинул блюдце с кашей.

– Ещё немнож… – начала мама и замерла. – Ты сказал… Что ты сказал?

– Поела, – повторил Антон басом.

– Ах ты мой умничек, – прошептала мама, и у неё почему-то выступили слёзы. – Мой разумничек. Только надо сказать: по-ел. Понял? По-ел. Повтори.

– Поела, – повторил Антон и слез со стула.

Мама бросилась к соседям:

– Антон говорит! Честное слово. Сейчас сказал: поела. Это он от Лильки… Думает, надо, как Лилька.

Антон и правда говорил, как Лилька: пош-ла, взя-ла. Как-то пришёл со двора в грязных штанах:

– Я в лужу села.

– Ты мальчик. Ты сел. Это Лилька се-ла.

– Лилька не села! Антон в лужу села, – и ткнул себя в грудь. – А Лилька галошу потеряла.

Оригинальный снимок

Мама собиралась Лильку и Антона сфотографировать.

– Может, на этот раз будет что-нибудь поинтереснее? – сказал папа.

– Что ты имеешь в виду?

– Какой-нибудь оригинальный снимок. А то дюжина карточек – уставились в аппарат.

Мама пожала плечами.

В фотографии было много народу. Детей прихорашивали: снимали свитера, привязывали банты. Одна чужая мама совсем измучилась со своей дочкой. Она втыкала ей в длинные волосы заколки.

– Ну подожди, ну подожди, не дёргай, – твердила эта мама. – Ну что же ты! – вскрикивала она, а волосы падали на спину. Бабушка, тоже чужая, устроилась в уголке и приговаривала тихонько своему смирному внучку:

– Как сядешь, Витенька, ротик закрой. Закрой и не открывай. Вот так. Вот хорошо. Не забудь. А то прошлый раз как вышел?

Лилька и Антон тоже разделись, положили свои шубки на подоконник и стали в очередь.

– A-а, старые знакомые, – сказал фотограф, такой черноусый, энергичный мужчина. – Здравствуйте, здравствуйте. Трудные ребятки.

– Почему трудные? – спросила мама с обидой.

– Это не вам. – Фотограф положил на ручки кресла доску. – Для работы трудные. Вот так. Великолепно. Садитесь быстренько.

Лилька и Антон бросились к креслу. Доска хлопнула, отодвинулась и чуть не упала.

– Осторожно! – крикнула мама и хотела побежать.

– Спокойно, – произнёс фотограф и одной рукой отодвинул маму, а другой придержал доску. – Вот так. Великолепно. Поближе.

Антон сел Лильке на платье, она оттолкнула его, но он не подвинулся.

– Смотри, у тебя сколько места!

Но он всё равно не подвинулся. Тогда Лилька локтём упёрлась Антону в бок. Он расставил пошире ноги и прижался к спинке.

– Подвинься, мне тесно!

– Тебе не тесно, как тебя… Лилька, – сказал фотограф. – У тебя столько же места. Вот так. Даже больше.

– Не больше! У него целый кусок свободный.

– Дети! – не выдержала мама.

– Приготовиться, – сказал фотограф бодро. Он всё время что-то двигал, щелкал выключателем, зажигал большие фонари то сбоку, то сзади, а то направлял их прямо в лицо. Это очень неприятно, когда направляют большой фонарь в лицо. Тогда выступают слёзы и хочется моргать. Но сейчас уже было не до этого. Шла борьба за место. Антон вдавился в спинку стула и вцепился в край доски мёртвой хваткой. Пусть теперь Лилька толкается сколько угодно.

– Приготовиться! – повторил фотограф. – Смотреть в окошечко!

Антон закусил губу, натужился и уставился в аппарат.

– Минуточку! – крикнула мама фотографу. – На кого они похожи? Что это за дети?

– Это вы мне говорите? – спросил фотограф и засмеялся. Негромко, где-то внутри.

А мама уже подбежала к креслу, быстро схватила Антона поперёк живота и попыталась подвинуть. Но это ей не удалось. Нет, правда, она немного сдвинула, но вместе с доской, с Лилькой и даже с креслом.

– Сядь сюда, – сказала мама, но Антон не шелохнулся. Он как будто оцепенел. – А ты оставь его, смотри, потная вся! – Мама быстро убирала с красного Лилькиного лица прилипшие волосы.

– Мне тесно! – крикнула Лилька, и у неё брызнули слёзы.

– Цирка не надо, – пробормотал фотограф и что-то повернул в своём аппарате.

– Подождите! – бросилась мама. – Посмотрите на них! Антон! Лилька! Перестаньте реветь. Какие у вас кресла тесные, совсем не приспособлены для близнецов.

Фотограф хмыкнул. Конечно, мама не собиралась ему это говорить, но что же ей оставалось делать?

– Мне некуда совсем… коленки… девать! – рыдала Лилька. – Даже вот эту… коленку, которая далеко от Антона!

– Оставь коленки! – крикнула мама. – Их не будет видно. Антон, выпусти губу! Выпусти, кому говорят!

– Спокойно, детки. Мама, отойдите в сторону. – Фотограф хлопнул в ладоши: – Улыбаемся, вот так. Великолепно. Сейчас птичка вылетит.

– Птички не вылётывают… из аппаратов! – крикнула Лилька, обливаясь слезами.

– Пра-авильно, не вылё-отывают, – протянул каким-то внутренним голосом фотограф. – Не вылё-то-вы-вают… э-э… не выле-та-ют.

Мама стояла у двери и придерживала занавес, потому что очередь уже напирала.

– Смотрим сюда. Великолепно.

Антон, видно, устал. Ноги его ослабли, он выпустил воздух и открыл рот, чтобы снова вдохнуть. Но Лилька не упустила этого момента. Она тут же сдвинула его на край и села посредине. Антон повернулся… наклонил голову… и, как бычок, двинулся на Лильку лбом.

– Казнь египетская… – простонал фотограф. – Вавилонское столпотворение! – и медленно вытер платком лысину.

– Ну займите же их чем-нибудь, – сказала мама нервно. Она тоже достала из сумочки платочек. – Есть же у вас игрушки?

– Игрушки, игру-ушки, – прошептал фотограф и оглянулся вокруг невидящим взглядом.

– Что с вами? – испугалась мама.

– Да, у нас есть игрушки, – сказал фотограф твёрдо. Он взял себя в руки и стал опять энергичным мужчиной. – Пожалуйста, ослик Иа. Это он так кричит: «И-а, и-a! И-а!» – Фотограф отошёл к аппарату и крикнул опять: – И-a! – Мама со страхом на него оглянулась. – И-а! – сказал он ей в лицо.

Ослик был серенький, фланелевый, лопоухий. Лильке досталась голова с этими длинными мягкими ушами, а Антону задние ноги, ну и, конечно, хвост. Ноги были как ноги, с клеёнчатыми копытцами, а хвост… Хвост – это был красно-синий плетёный шнурочек с кисточкой на конце, точь-в-точь такой же, как завязки у Лилькиных гольф.

– Хо-хо! – буркнул басом Антон, и это было первое, что он тут сказал. Лилька сразу увидела этот хвост и сообразила, почему Антон сказал «Хо-хо!».

– Это мой хвост! – крикнула она. – Отдай мне! – и хотела повернуть ослика, но Антон в него так и вклещился. Лилька дёрнула изо всей силы, тут Антон… упёрся ногами в сиденье, вдавился в спинку.

– У вас ещё не было инфаркта? – повернулся фотограф к маме. – А у меня был.

Он снял крышку с объектива и щёлкнул. Лилька всё-таки успела вырвать хвост. И отвернуться от Антона, чтобы не отнял.

– Что это? – спрашивали потом знакомые. – Почему они сидят друг к другу спиной?

– Оригинальный снимок, – отвечала мама. – А что, интересно, когда уставятся в аппарат?

– Нет, но…

Лохматая, взъерошенная Лилька, широко раскрыв рот (издавала победный клич!), подняла в руке какого-то червяка. Это был, конечно, ослиный хвост. Антон, скосив глаза к переносице, дико глядел на Иа, как раз на то место, где только что был этот хвост. Оригинальный снимок.

Снегурочка

Иногда мама обращалась к папе так:

– Сегодня можете радоваться.

Это она про детей, потому что папа говорил: «Надо радоваться». Значит, на этот раз папа должен взять Лильку и Антона и отправиться с ними куда-нибудь, потому что мама надумала убираться, или пошить платье, или просто отдохнуть.

– Будем радоваться, – отвечал папа. – Долго? До половины девятого? Согласны.

Тогда Лилька и Антон быстренько одевались и уходили с папой гулять. Папа почему-то не любил просто гулять по улице или в сквере, он часто говорил: «А не свернуть ли нам в кинохронику?» Или в спортивный магазин. Или ещё куда-нибудь. Сегодня он сказал:

– А не свернуть ли нам к дяде Мише?

– Свернуть, свернуть! – закричали Лилька и Антон.

Дядя Миша живёт в старом доме, и у него есть отличный двор, где много всяких закоулков, а посредине двора стоит трансформаторная будка, на двери которой нарисован белой краской череп и кости крест-накрест. Это значит, что будка с током и подходить к ней опасно. Но все ребята, конечно, подходят, потому что опасная она только внутри. А ещё во дворе есть сарай, иногда дверь в него бывает открыта, и тогда видно, что в нём много всяких интересных вещей. А ещё, самое главное, в этом дворе всю зиму огромная гора снега, ни в каких других дворах такой нету, потому что сюда специально привозят снег на машинах, а потом его тают в снеготаялке. Это очень интересный двор. Лилька и Антон любят сюда приходить, особенно с папой, потому что папа даёт им свободу.

Вот и сегодня он сел с дядей Мишей смотреть по телевизору хоккей, а Лильку и Антона проводил во двор. Гора на этот раз была до самого второго этажа. На неё лазили много ребят, так что если посмотреть издали, от дяди-Мишиного парадного, то ребята эти ползали по ней, как большие чёрные букашки.

Лилька и Антон побежали и тоже полезли на гору. Снег был не очень плотный, и они проваливались по колено, а то и глубже, и вся гора с этой стороны была в ямках от валенок, а с другой – гладкая, там съезжали на санках. Лилька и Антон стали просить у кого-нибудь санки, но каждый говорил: «Подожди, вот сейчас только съеду сам…» – и съезжал, а потом другой говорил: «Ну сначала-то я сам…»

Лильке и Антону надоело ждать, они сели рядышком и съехали без санок. Даже лучше. А потом они влезли опять, и все шубы у них уже были в снегу, потому что они торопились и попадали в ямки не только ногами, но и руками, поэтому шубы жалеть уже было нечего. Они совсем легли на спину и ещё лучше прокатились. И все ребята кричали и смеялись, и некоторые даже бросили санки и тоже проехали на спине. Тогда Лилька и Антон легли на живот и скатились головой вперёд, а это оказалось ещё лучше: гораздо страшнее, так что в груди как-то всё кружится и замирает. И теперь уже многие ребята катались на спинке и на животе, и все они быстро вывалялись в снегу и стали прямо как живые снеговики.

А потом оказалось, что уже поздно, и мамы начали звать своих ребят домой, и ребята спешно скатывались напоследок ещё и ещё разок и уходили. И вот Лилька и Антон остались одни. Лилька глянула снизу на гору и увидела, что никого уже нету, только Антон стоит весь белый, заснеженный на самой вершине. Тогда Лилька крикнула:

– Ой, Антон, ты прямо как Миклухо-Маклай!

А Антон засмеялся. Это в прошлый раз в этом дворе какой-то мальчишка-ученик сказал так про другого мальчишку, Лильке очень понравилось: Миклухо-Маклай. Правда, папа объяснил, что Маклай по снежным горам не лазил, он путешествовал в жарких странах, где снега нету, и был один отважный русский человек среди диких племён. Лильке очень понравился Миклухо-Маклай, поэтому она теперь так и крикнула.

Потом она тоже залезла на вершину, и они стали оглядывать сверху двор. Только жалко, что стало уже темно.

– Это надо днём смотреть или утром, – сказал Антон. – Тогда весь двор будет видно, а сейчас только вот эту горку. – Он кивнул головой вниз на маленькую горку, что была рядом с большой, она была тут с самого начала, но на неё просто не обращали внимания, потому что она маленькая. А теперь, раз уж ничего больше не видно, посмотрели на неё. И вдруг… она дрогнула. Горка дрогнула и осела. Стала меньше. Лилька и Антон очень удивились. А горка ещё стала меньше. Как будто живая. Некоторое время она стояла смирно, а потом одним боком стала опускаться вниз и рухнула под землю.

Тут Лилька и Антон догадались, что это и есть снеготаялка. Вот это что такое. Это большая яма, как сундук, теперь даже и крышку железную стало видно, она лежала откинутая на земле. Обыкновенная дверь на ржавых петлях. А внизу снеготаялки проходили горячие трубы, они и растапливали снег. Теперь Лилька и Антон всё поняли. Лильке захотелось поближе посмотреть на эти трубы, они, кажется, были не прямые, а извитые, как змейки, только сверху не видно. Она спустилась пониже, наклонилась, и… снег под ней рухнул.

– Ой! – крикнула Лилька и тут же оказалась в этом железном сундуке. Снег был мокрый, снизу шёл пар. – Антон!! – закричала Лилька во весь голос.

Антон живо слез с горы и протянул Лильке руку.

– Ой, – сказал он. – Ты потише тащи, а то и я упаду.

– Я боюсь, я боюсь! – плакала Лилька.

– Подожди, – сказал Антон. – Я сейчас палку принесу.

Он побежал вокруг горы, чтобы найти палку, но ничего не попадалось.

– Анто-он! – кричала Лилька. – Я боюсь, где ты?

– Вот я.

– Тащи меня, тащи меня, не уходи!

– Давай тогда вот так, – сказал Антон и ухватился за забор.

Но так рука не доставала.

– На ногу. Я тебя ногой тащить буду.

Лилька потянула за ногу и тут же сняла валенок.

– Ы-ы! – крикнула она ещё громче и бросила валенок в угол.

– Ну держись теперь за ногу, – говорил Антон. – Держись, только штаны не стащи.

– Это что ещё? – вдруг сказал какой-то бас. Дворник с широкой деревянной лопатой стоял возле Антона.

– Дяденька! – взмолилась снизу Лилька.

Дворник живо вытащил её из таялки и пришлёпнул по спине широкой лопатой. Лилька была рада. Они с Антоном побежали к дяде Мише, а дворник стал бросать этой лопатой в таялку снег.

– Братцы, как же это получилось? – повторял папа. – Ай-ай-ай! Дома нам зададут.

А потом он сказал:

– Ты, Лилька, как Снегурочка. Прямо чуть не растаяла.

И все засмеялись.

– А где у тебя валенок, Антон?

Папа побежал во двор, а Лилька, Антон и дядя Миша глядели в окно, как он разговаривал с дворником и как потом взял вторую деревянную лопату и они вдвоём выбрасывали снег из таялки обратно на гору.

– Ну, товарищи, – сказал папа, когда вернулся, – это же не валенок, а водосточная труба!

И стал вытряхивать из него снег и воду.

Пещерные жители

Мама и папа пришли в гости к своей знакомой тёте Маше.

– А, Лилька и Антон! – сказала тётя Маша. – Сейчас я вас познакомлю со своим сыном Жешкой.

Сын оказался большим мальчишкой, лохматым и сердитым. Ему было тринадцать лет. Он сидел в своей комнате и что-то точил напильником. Он глянул из-под чуба на Лильку и Антона, а когда тетя Маша вышла, сказал им:

– Цыц!

Лилька попятилась, помолчала, а потом хотела спросить:

– А что это вы…

– Брысь под лавку! Ну! Кому говорят?

Лилька и Антон отступили ещё, потом Лилька сказала:

– Я только хотела спросить, что вы делаете, а вы сразу: «Цыц!» И ещё: «Брысь под лавку!» А я только хотела спросить…

– Я делаю железный замок. Чтобы повесить тебе на рот. Чтобы ты не болтала.

Лилька поджала губы и ухватилась за Антона. Сердитый Жешка снова точил: «р-р-ык, р-р-ык!»

– Ну, как тут дела? – спросила тётя Маша, приоткрыв дверь. – Познакомились?

– Познакомились, – ответил вдруг ласковым голосом её сын. – Очень весело играем.

– Вот и отлично. – И дверь захлопнулась.

Тогда Жешка положил железную пластинку, которую выпилил, на ладонь:

– Вот это что. Понятно?

Антон покачал головой.

– Ну, а вот так понятно? – Жешка пристроил пластинку к коробке с проводками и винтиками. – Что это, соображаете?

– Не соображаем, – сказала Лилька.

– То-то и видно, что вы совсем бестолковые троглодиты. Повторите, кто вы?

– Проглодиты, – повторили Лилька и Антон.

– Правильно. Пещерные жители. Первобытные. Вы обезьяну в зоопарке видали? Гориллу? Вот от них потом произошли первобытные люди. Такие, как вы. И жили в пещерах.

Лилька и Антон переглянулись.

– Ну так и быть, – сказал неожиданно Жешка. – Давайте буду у вас главный троглодит.

Он сдёрнул плюшевую скатерть с тумбочки и повязал её себе через плечо. Взлохматил ещё больше свои волосы, ссутулился и свесил руки.

– Троглодиты одевались в шкуры. Ничего больше, как вы должны сообразить, у них не было.

Жешка пригнул голову и косолапо переступил с ноги на ногу. Лилька засмеялась, потому что сразу вспомнила кривоногую обезьяну. Было очень похоже.

Комната превратилась в пещеру, и в ней, конечно, уже ничего не было. Диван, письменный стол, телевизор – всё это сразу как бы исчезло, была голая, полутёмная пещёра. Лилька и Антон сняли свои фуфайки и завязали их рукавами через плечо. Теперь все были в шкурax. Ходить вразвалку и раскачивать руками нетрудно, но вот челюсть…

– Челюсть вперёд! Выдвинуть челюсть! – командовал Жешка. – Вы видали горилл? Ну? – он выпятил подбородок и говорил поэтому глухим басом.

У Антона челюсть выдвигалась легко, а Лилька могла только высунуть язык.

– Человек не ходит с высунутым языком, – сказал Жешка. – Даже пещерный. Только собака.

– Может, ты будешь собакой? – спросил Антон, когда Лилька раскрывала рот так и сяк и сворачивала челюсть набок. – Собакой тоже хорошо. Будешь жить с нами.

– Дудки! – возразил главный троглодит. – Собака в те времена была дикой. И бегала отдельно. Она не была ещё другом человека.

Мужчины-троглодиты собрались на охоту. Лилька оставалась в пещере, она должна была поддерживать огонь.

– Огонь – это всё. Без огня в пещере мрак, холод и голод. Ясно?

Лилька кивнула.

– А где у тебя огонь? Троглодитка Лилька, я тебя спрашиваю. Как ты будешь разводить огонь в очаге?

Лилька не знала.

– Может, ты думаешь, – продолжал, выпятив челюсть, главный троглодит, – что к твоим услугам газ, керогаз, примус, керосинка или целая коробка спичек? Ха-ха! Ничего этого не было. Огонь добывался трением.

Мужчины ушли, вооружившись дубинками, а Лилька стала добывать огонь. Очень трудно было первобытным людям с огнём. Тонкую сухую палочку надо долго-долго быстро-быстро тереть о сухое дерево, пока не вспыхнет огонёк. Лилька быстро устала, глядела на красные ладони, облизывала губы.

А в передней шла охота. Мамонт появился вскоре. Только раскопали на вешалке шубы и куртки, как показалась большая серая спина – дедушкиного пальто на меховой подкладке. Троглодиты накинулись на него с дубинками. Мамонт – животное огромное, ископаемое, страшной силы, но тут он быстро рухнул. Охотники затрубили победу.

– В чём дело? – прибежала тетя Маша. – Батюшки! Что это?

– Победа! – ответил сын, выпятив челюсть. – Мамонт рухнул. – И потряс дубинкой.

– Ты с ума сошёл, – тетя Маша подняла пальто. – Вешалку оторвали. Марш отсюда, пока дедушка не видал.

– Нам никакие дедушки не страшны! Мы сейчас взвалим мамонта и понесём на обед. – Жешка взмахнул дубинкой и запел страшным голосом:

Тарьям-пам-пам,Тарьям-пам-пам!Пошёл троглодит на охоту-у,Дубинкой он мамонта… то-о-ту-у!Тарьям-тири-ям, тириям!..

Он поднял глаза в потолок, посопел, потоптался с ноги на ногу, потом погрыз конец своей палки и радостно заорал:

A-а! Пошёл троглодит на охоту,И мамонта стукнул в два счёта,Дубинкой, дубинкой, дубинОн мамонта сразу убил! Ура!

Он снова запел свою песню и заставил Антона подпевать. Песня была очень хорошая, и Антон её быстро запомнил и, конечно, подпевал. Они собрались нести свою добычу в пещеру, но тетя Маша не позволила, а на обед выдала тарелку с ветчиной и бананы.

– Ого, в пещере огонь! А вот и добыча. – Троглодиты поставили добычу на огонь – маленький коврик – и уселись вокруг по-турецки.

– А вилки? – спросила Лилька.

– Хо-хо! – захохотал троглодит Жешка. – Ты соображаешь? Вилки! Даже ножей ещё не было. Есть надо вот как. – И он горстью взял три куска мяса.

Лилька и Антон захохотали тоже и полезли руками в тарелку. Лильке попалась косточка.

– Кости надо обсасывать, – рычал главный троглодит. – И бросать через плечо. Вот так. Кожуру от плодов – тоже. А пальцы вытирать об себя.

Стало совсем весело. Ели, кидали через плечо и вытирали пальцы об себя. Конечно, всё время пели охотничью песню. Жешка помурчал-помурчал, порычал-порычал и придумал ещё куплет:

А как со второго-то разаУбил троглодит дикобраза.Дубинкой, дубинкой, дубин…Того дикобраза убил!

И все спели хором. Тут Лилькина мама хотела заглянуть в комнату, но главный троглодит преградил ей дорогу:

– Посторонним вход в пещеру строго воспрещён! – и задвинул вход камнем – закрыл дверь.

Но потом взрослые захотели смотреть телевизор и всё-таки вторглись в пещеру. Троглодит Жешка сбросил шкуру и ушёл на кухню читать. Очень интересный был вечер в гостях.

Язык пересидел

У Антона заболел зуб. Папа повёл его к врачу. Когда они вернулись, Антон прошёл в спальню, сел в уголок за шкафом на маленький стульчик.

– Ну что? – спрашивала Лилька. – А? Почему ты ничего не говоришь?

Антон помолчал, потом сказал:

– Яхык пехесидех.

Пересидел? Язык? Лилька широко открыла глаза и стояла так перед Антоном до тех пор, пока он не ткнул себе пальцем в рот:

– Не вохочается.

Лилька побежала к папе.

– Очень может быть, – сказал папа, – что язык пока не ворочается. Потому что сделано замораживание. Скоро пройдёт.

Антон сидел смирно в углу, прижав подбородок к груди, поглядывая исподлобья, как маленький сердитый бычок. Лилька боялась теперь к нему подойти. Эта злая-злая врачиха заморозила Антону во рту, потом вынула язык и подсунула под Антона, а когда Антон его пересидел, положила обратно в рот. Но он теперь плохо шевелится. Лилька испугалась и собралась заплакать, но в это время Антон, немного картавя, сказал:

Снег, снег пор-рошит,Кружится, как пчёлы…Зайка маленький др-рожитПод осиной голой.

– Что это? – спросила Лилька.

Антон глубоко вздохнул и сказал громче:

Надо ж быть такой беде!Кто теперь отыщет,На какой опушке, гдеЗайкино жилище?

Это врач мне говорила.

Убежал он грызть кору,Занесло его в нору.

Антон встал и ушёл к папе, а Лилька осталась одна. «Зайка маленький дрожит под осинкой голой…» Почему же он дрожит, бедный маленький зайка? Совсем один, а кругом… «Снег, снег порошит…» Врач рассказывала. Ах! Лилька поняла. Это же она его и заморозила. Злая, злая эта врачиха. Она всё замораживает: и Антона, и зайку, когда он побежал грызть кору.

В комнате засмеялся папа, а за ним Антон.

Зайка маленький др-р-рожитПод осинкой голой! —

басом пропел Антон.

– Тебе не жалко зайку? – спросила Лилька у двери.

– Нет. Так ему и надо, вр-редителю. Не будет кор-р-ру гр-рызть.

– Он не вредитель. А врачиха твоя злая, нехорошая.

– Нет, хорошая, – сказал Антон. А потом: – Нехорошая. Нет, хорошая, но не очень.

– Довольно сочинять, – сказал папа. – Врач очень хорошая.

На другой день Антону надо опять в поликлинику. Поэтому он не идёт завтракать. Он прижался лбом к буфету и плачет.

– Вот тебе здравствуйте, – говорит папа. – Ты же знаешь, что сегодня только показать.

Лилька тоже не ест кашу, хотя ей не надо идти к врачу.

– Не бойся, – говорит она тихо. – Ведь только показать.

– «Не бойся, не бойся», – передразнивает Антон. – Тебе хорошо дома, а мне опять одному идти…

Это правда. Лилька тоже сморщилась и прижала пальцы к дрожащим губам. Папа как раз вошёл в комнату.

– И ты! – воскликнул он. – Вот уж действительно близнецы, во всём одинаковы.

Антон живо повернулся:

– Вот пойдём теперь. Узнаешь, как «не бойся».

Лилька хотела сказать, что вовсе у неё… Она посмотрела на брата и… ничего не сказала. Дорогой Антон бодро рассказывал, что зубы рвут «знаешь как, теперь сама увидишь».

Когда подошла очередь, папа сказал:

– Ну, кто первый? Иди, Лилька, ты с острой болью.

Лилька села в кресло и закрыла глаза. Но всё равно она уже видела, что доктор молодая и улыбается. А Снежная королева тоже была красивая и улыбалась. Так что Лилька знает. Велела открыть рот, чем-то звякнула. Сейчас вынет язык, скажет «Вставай» и, когда Лилька привстанет, подложит его под неё.

– Вставай! – Лильку легонько шлёпают и ставят на пол. – У тебя всё в порядке. Ты, видно, не такая сластёна, как брат.

– Такая, – сказала Лилька, и язык у неё повернулся легко. Тогда она осмелилась глянуть на кресло. Там ничего не было.

А к доктору уже вели Антона. Он довольно храбро посмотрел на Лильку и сел под круглую лампу.

– Ну, – улыбнулась доктор. – Сегодня не могу сказать: «Зайка маленький дрожит». Молодец.

– Что это за история, Лилька? – спросил папа в коридоре. – Зачем ты это выдумала, а?

Антон сначала тоже удивлялся: зачем? А потом, может быть, догадался.

Туфля в сметане

Больше всего Лилька и Антон любят кататься на чёртовом колесе. Сегодня они приехали с мамой в Парк культуры и отдыха и увидели колесо это ещё издали, ещё с Крымского моста.

– Ого, какое колёсище! – кричали они, когда бежали к нему уже по песчаной дорожке парка. – Здравствуй, милое колёсико! – И прыгали, и прыгали, пока мама покупала билеты.

В большой открытой кабине Антон занял место с краю, а Лилька в середине, между Антоном и мамой.

– Тебе куда страшнеё ехать: вверх или вниз? – спросила Лилька.

– Мне никуда не страшнее. Вот.

– А мне страшно вверх, а особенно когда вниз. Но я всё равно не боюсь.

Кабина вздрогнула и поплыла назад. Дёрнулась и остановилась. Опять поехала. Опять остановилась. Шла посадка. Поднимались потихоньку. Так интересно висеть на уровне деревьев, а потом выше деревьев! А потом на самом-самом верху колеса! Тут уж как-то сам себя не помнишь, потому что всё такое необычное. Интересно, что внизу стоит очередь совсем не такая, как всегда. Потому что ног не видно, а всё головы, шляпы, косынки… А продавщицы мороженого? Как будто и не настоящие. Стоят такие маленькие перед своими белыми сундучками, а эскимо и пломбиры, которые у них лежат целой горкой, и не видны вовсе. А садовник, который поливает газоны, тоже вроде игрушечный. Струя из брандспойта у него тоненькая, как будто из водяного пистолета. Так интересно, просто невозможно…

– Ой, у меня песок в туфле! – сказала вдруг Лилька, когда висели на самом верху.

Ей не ответили.

– У меня целый камень! – крикнула тогда Лилька и сняла туфлю.

– Ну не в лицо же трясти и не на колени, – заметила мама.

– Дай сюда. Надо вот как, – Антон махнул туфлёй за бортом. – Вот как надо, чтобы высыпалось на землю. – Он махнул ещё раз. Туфля вырвалась и полетела вниз. Мама ахнула и наклонилась за край посмотреть.

– Ну ладно, – сказала она. – Полежит на земле. Никому она не нужна.

– Конечно, – сказал Антон. – Кто же ходит в одной туфле?

Но надо было убедиться, что она всё-таки лежит на земле. Но её не было видно.

– Странно, – удивилась мама.

– Но она же маленькая, – сказал Антон. – Вот, например, стоит целая тётка. А я и то её почти не вижу.

– Какую, вон ту? – показала вниз Лилька. – Я тоже не вижу.

Тем временем колесо потихоньку поворачивалось, и они приближались к земле.

– Да нет, Антон, её нету. Господи, вечно у нас фокусы! – мама начала волноваться. Но тут как раз они быстро взлетели вверх, потому что посадка кончилась и колесо завертелось. Лилька зажмурилась и ухватилась за маму. Так пролетели три или четыре круга. Потом она опомнилась и спросила:

– Не видно?

Это у Антона, потому что он глядел вниз.

– Ты что? – сказал Антон немного шёпотом. – Ты открой глаза, что тут творится.

А вокруг действительно творилось необычное: всё мелькало, вертелось, крутилось… что-то зелёное, жёлтое, крапчатое. Это, наверно, деревья, дорожки, будки… Да и люди, конечно. В парке ведь много людей, куда же они делись? Но ничего уже было не разобрать, все мелькало каким-то сплошным пёстрым колесом, как будто на листе бумаги сначала нарисовали деревья, будки, а потом зачертили всё кругами, кругами, ну одной такой густой-густой пружиной. Чтобы ничего не было видно. Вот это и есть самое интересное, из-за чего катаются на чёртовом колесе.

Когда остановились и вышли, туфли на земле не оказалось. Немного в стороне толпился народ.

– Это возмутительно, – говорил тощий старичок, который стоял в середине. – Ну могли бы вот вы снять ботинок и бросить вниз?

– Простите, – сказала мама. – Это, наверно, о нашей туфле?

– Ах о вашей? – ехидно обрадовался старичок. – Где же вы были до сих пор?

– Мы только вышли, – сказала мама. – Должно быть, она упала к вам, наша туфля. Надеюсь, не причинила большого вреда?

– Она мне испортила килограмм сметаны, – поклонился старик. Толпа засмеялась. Мама на минуту растерялась, а потом рассердилась. Действительно, что тут такого, если маленькая детская туфелька упала, допустим даже, на этого старика? Не убила же его. И зачем из-за этого выставлять маму на посмешище?

– Это очень остроумно, – сказала мама. – Но мы торопимся. Верните, пожалуйста, туфлю.

– А вы мне килограмм сметаны.

– При чём тут сметана? – возмутилась мама.

– При том, что ваша туфля упала в мой бидон со сметаной. – Старичок открыл крышку бидона, который стоял у него в сумке.

Мама глянула:

– И она… там?

– Ещё чего! – Старик сердито сунул маме мятый газетный свёрток. В нём лежала мокрая, сметанная Лилькина туфля. Мама, расширив глаза, на неё глядела, а народ кругом хохотал.

– Комедия! – объяснял какой-то парень тем, кто стоял дальше. – Старик сидел внизу, в кабине, с внучкой. «Ну-ка, говорит, давай посмотрим, не собьём ли мы тут масла?» И открыл, значит, крышку. А тут – хлоп! Эх-ха-ха! Прямо сверху. Умора! Нарочно не попадёшь. Нипочём!

Мама не смеялась.

– Вы нас извините, – говорила она старичку. – У нас нечаянно… Нам тоже неприятно.

Она вытирала туфлю газетой, вытирала и морщилась, потому что изнутри выдавливались и шлёпались толстые белые капли.

– У меня пальцы скользкие, – заявила Лилька, когда надели туфлю и пошли от этого колеса.

– Молчи уж! – сказала мама. – Это называется отдых в выходной день.

Старик Нептун

Сегодня всё семейство: мама, папа, Лилька и Антон – решило покататься по реке. Они приехали на водную станцию и стали ждать своего катера. Красивые белые катера подходили один за другим, но всё это были не те катера, хотя на них всё время садились люди и уплывали под мост. Лилька и Антон подумали, что катера все одинаковые, а мама с папой чего-то выбирают, а пока они выбирают, все катера уплывут и никакой поездки не будет.

– Ну давайте же сядем на этот! – сказала Лилька.

– Это не наш.

А потом подошёл точно такой же, и почему-то он оказался «наш». К нему подали трап – специальный мостик с перилами, и все пошли по этому трапу, а между досок была видна вода. На палубе было много народу, и все суетились, но вот катер тронулся и прошёл тоже под мостом, и на брюхе этого моста было видно много всяких балок, стропил, которые переплетались и перекрещивались, как в игрушечном конструкторе. Лилька и Антон стояли и глядели на них, запрокинув головы. Стало даже темнее, когда они проходили под мостом, и ещё стало слышно, как много шума на этом мосту, потому что по нему проезжали машины и, наверно, трамваи.

На палубе оказалось вовсе не тесно, народ перешёл на другую сторону, и на нос, и на корму, и многие сидели уже в шезлонгах. Мама и папа тоже сели в шезлонги и стали загорать.

Лилька и Антон подумали, что раз папа закрыл лицо соломенной шляпой, а мама в тёмных очках, то теперь можно и побегать. Но это не удалось. Они почему-то всё видели, даже через шляпу и чёрные очки. Тогда Лилька и Антон сели на лавочку и тут только заметили интересную вещь: под крышей на больших крючках висели белые ведёрки. Висели и покачивались, и на каждом была написана большая чёрная буква. Буквы тоже покачивались, но так и оставались в ряд, как будто топтались на месте.

– Давай прочитаем, – сказал Антон.

– Давай, – сказала Лилька, и они начали читать.

– Не шепчи, ты мне мешаешь, – сказал Антон.

– А ты подожди, пока я прочитаю.

– Нет, сначала я. Ведь это я придумал. – И Антон стал читать: – НЭ, Е, ПЭ…

– Ты неправильно читаешь, – перебила Лилька. – Надо: НЭ, У, ТЭ…

– Да где же У? Да У ещё вон как далеко. Зачем ты хватаешь с конца? НЭ, потом Е, потом – ПЭ, а У ещё вон где.

– Нет, – сказала Лилька. – Это с твоего края далеко, а с моего близко. – И начала читать: – Н, У, Т, П, Е, Н.

А Антон читал со своего края, и у него получилось НЕПТУН.

– Вот: НЕПТУН, – повернулся он к Лильке.

– Нет: НУТ-ПЕН.

– НЕПТУН! Какой НУТПЕН?

– Обыкновенный Нутпен. А что это – Нептун?

– Да ничего, просто Нептун.

– Нет, просто Нутпен, Нутпен, Нутпен…

Какая-то старушка вздохнула и пересела подальше. Мама сняла свои очки:

– Перестаньте трещать. Люди отдыхают.

В это время катер свистнул. Таким тонким голосом с перерывами. Лилька и Антон спрыгнули с лавки. Наверно, катер приветствовал встречный пароход, поздоровался с ним. Пароход был большой, широкий, белый, он прошёл важно мимо, и катер стал качаться на волнах, которые пароход за собой оставил.

Лилька и Антон прошли к самому носу и стали глядеть вниз. Катер острым носом разрезал воду, и она отворачивалась в сторону таким зелёным прозрачным валом, а на краю у него получалась белая-белая пена. Лилька и Антон положили подбородки на тёплые перила и долго глядели на этот вал.

– Правда, он на мамину кофточку похож? – спросила Лилька.

– Которая в клеточку?

– Нет, другая.

– Которую я киселём облил?

– Да нет. Новая, с такими кружевами. Разве ты не видишь?

И Антон сразу вспомнил белые кружева на маминой нарядной кофте и увидел, как на самом гребне зелёного водяного вала появляется и как будто кипит такая кружевная пена, пышная, нарядная, густая, а потом она соскальзывает с зелёного прозрачного вала и вытягивается в цепочку и тоже курчавится сначала и бежит следом, но потом сразу исчезает, как будто ныряет вглубь. Это происходит уже у борта.

Лилька и Антон немного передвинулись и теперь смотрели, как кружевная пена уходит опять в воду, из которой она только недавно появилась. Это очень-очень интересно, и можно смотреть долго-долго, и ни капельки не надоест.

Но тут вдруг катер дёрнулся, как будто на что-то натолкнулся, внутри у него затахало – тах-тах-тах! – и он остановился. Вся публика стала спрашивать, что случилось, все опять оказались на палубе. Наверно, что-то сломалось у катера внутри, в самой машине, или он наскочил на мель.

– Да ничего, – сказал папа. – Просто старик Нептун зацепил нас немного своим трезубцем.

– Какой Нептун? – спросил сразу Антон и посмотрел на Лильку.

– Хозяин морской. Рассердился небось: что это такое? Плывут пароходы, бегут катеришки всякие, а к нему, старику, никакого почтения. Ни поклона, ни привета. Вот и взял да зацепил нас трезубцем.

Оказывается, Нептун – это старик, довольно крепкий ещё, как сказал папа, голый, в одних плавках, а в руках у него такая длинная палка, а на конце – вроде вилы – три острых зубца. А борода у него длинная, белая, курчавая, как морская пена…

Лилька и Антон опять переглянулись. В это время катер снова дёрнулся и пошёл вперед, и народ стал расходиться по своим местам. Кто-то успокоил, что теперь всё в порядке, машина исправлена. И все поверили. Только Лилька с Антоном знали, что это вовсе никакая не машина, а действительно старик Нептун, хозяин морской, зацепил их своим трезубцем. Недаром же он плыл рядом с самого начала, и его седая пенистая борода развевалась у зелёного вала. Они же видели.

– А это какой Нептун? – спросил Антон. – Который на ведёрках написан?

– А вы прочитали? – удивился папа. – Вот грамотеи. Это как раз он.

– А зачем он написан?

– А наш катер так называется. Другой, например, «Герой», «Космос», а наш «Нептун».

– А Лилька говорила «Нутпен».

– Да я нарочно, – сказала Лилька. – Просто так.

– Это ничего, – засмеялся папа. – Она ещё не сумела как надо прочитать.

– Нет, я сумела, – сказала Лилька. – Как надо.

Мама посмотрела на ведёрки и поняла:

– Она задом наперёд прочитала. Тогда выходит Нутпен.

И всё попробовали прочитать наоборот, с другого конца. Так и вышло.

– Все ты делаешь наоборот, – заволновалась мама. – Разве так можно? А что же в школе будет, когда пойдёшь?

Такой разговор был уже не очень приятным, но тут как раз появилась симпатичная толстая тётя в белом халате и стала продавать мороженое.

А катер всё шёл и шёл вперед. А потом он обогнул зелёный островок и повернул обратно. Солнце уже садилось, пассажиры перестали загорать, оделись и пели песни. Когда показался мост, Лилька и Антон его сначала даже не узнали. Он выгнулся в тёмное небо двумя горящими гирляндами из лампочек, и две такие же цепочки отражались в воде, и катер подходил всё ближе и ближе к этим светлым водяным фонарикам, и вот уже коснулся их своим острым носом, и разрезал, как нитку бус, так что сразу рассыпались все блестящие бусинки…

Лилька и Антон запрокинули опять головы, чтобы посмотреть перекладины и балки под мостом, но теперь уже было темно и ничего не видно. А рядом с катером всё скользил упругий водяной вал с кудрявой седой пеной. Значит, старик Нептун был тут, не отлучался ни на минуту.

Лилька и Антон снова пошли по трапу, только теперь уже вниз, на пристань. Они оглянулись на катер, он медленно гасил огни. Вода была чёрной и тихой.

– Спасибо, дедушка Нептун, – сказали Лилька и Антон. – Спокойной ночи.

Листья падают тихо. Совсем сухие – с лёгким шуршаньем. А жёлуди стучат. С порывом ветра их сыплется много, они стучат о землю нестройной дробью, как табун испуганных лошадей, которые несутся по степи… Так сказала Карылгаш. Васёк тогда засмеялся: «Чудная». Засмеялся, а сам увидел напряжённые вытянутые шеи, о которые бьются гривы, дикие от страха глаза, прижатые уши… Вот снова дружная дробь, только с дальнего дуба, тише – табун метнулся в сторону: трах-тах, трах-тах, трах-тах и… ушёл.

– Здорово! – удивился Васек. – А у нас табунов таких нету.

– У вас же нету степей, – сказала Карылгаш. – Зато есть ле-ес. – Она подняла тёмные блестящие глаза кверху. Васёк знал, что она теперь будет переводить их с дерева на дерево, с вершины на вершину. Ну пусть, раз человек не видел, в степи родился. То-то ей всё в диковинку. Сначала, когда Карылгаш пришла сюда первый раз, она просто оторопела:

– Ой, как много, зачем так много?!

Смешная, зачем, говорит, так деревьев много. А как же, ведь лес!

– А какие большие! – она запрокидывала голову и останавливалась. – До самого неба.

– Да что ты всё в небо смотришь, как птица?!

– Да, – кивнула Карылгаш. – Я и есть птица. По-казахски Карылгаш – ласточка.

Васек удивился. Да и как не удивиться?

– А твоё имя что значит?

– Моё – ничего. Васёк, и всё.

Но Карылгаш покачала головой. Каждое имя должно что-то значить. Она спросит у отца, когда он за ней приедет.

Они приходили в лес каждый день. Так хотела Карылгаш. Васёк вырезал ножом дудочку, Карылгаш высвистывала на ней какой-то непонятный мотив и смеялась. И уносила каждый раз дудочку домой.

Однажды жёлтый листок упал ей на колени. Она разгладила его на своей ладони. Потом что-то легонько коснулось её виска. Опять листок с сухими краями.

– Что это?

– Листопад начинается.

Она раскрыла губы:

– Листопа-ад!

Тёмные глаза молили Васька: не надо! Смешная, как будто можно остановить листопад.

– Зачем, зачем? – прошептала Карылгаш и поглядела вверх, на листву. – Это всё упадет?

– А ты что, не знала?

Нет, она знала, конечно, знала. Но это так грустно, так жалко… Она отвернулась от Васька и опустила голову. Уж не плачет ли? Наверное, плачет. Вот что значит родиться в степи.

А потом стали падать жёлуди. Тук-тук – в одиночку и дружно, как топот копыт табуна в степи. Карылгаш набрала их в подол.

– Ах, какие, ну посмотри какие!

– Ну какие? – смеялся Васёк и бросал ей ещё пригоршню.

– А у того дуба какие? – спрашивала Карылгаш. – Пойдём туда.

– Да такие же, – убеждал Васёк. – Одинаковые у всех.

– А вот и нет, совсем другие.

– Да ну тебя!

Но жёлуди были разные. Большие, и толстые, и поменьше, которые годились им в дети, и совсем маленькие, просто внучата. Это, конечно, всё выдумала Карылгаш. А ещё были жёлуди тонкие и вытянутые, как веретёнца, и круглые, как орехи.

– А вот посмотри, какой белый. Почему?

И правда, жёлуди, оказывается, могут быть очень светлые, как солома. А вот совсем чёрный, Карылгаш его выкопала из-под травы.

– Прошлогодний, – сказал Васёк. – Не пророс почему-то. И стал как… твой глаз. – Он засмеялся. Действительно, глаза у Карылгаш узкие, блестящие и тёмные, как прошлогодние жёлуди. Ни у кого Васёк таких не видал.

Она унесла подол желудей домой, а скоро прибежала к Ваську и, отозвав его на крыльцо, раскрыла ладонь. На ней лежал маленький, крошечный ёжик. Ух ты, чего придумала. Жёлудь – и сосновые стриженые иголки торчат, как настоящие колючки.

– Как это ты?

Карылгаш рада, прыгает легонько, чтобы не уронить своего ёжика.

– А ещё можно сделать человечка. На таких тонких ножках. Очень хорошего человечка-казаха, и самовар, и чайхану.

– Какую чайхану?

– Где чай пьют. Приходи ко мне.

Васёк пришел. Карылгаш живёт от него через три дома. Бабушка Анисья – её бабушка, дядя Сергей – отец, а мать у неё казашка.

– Вот посмотри, – шепчет Карылгаш быстро, – посмотри, какой большой самовар: на всю чайхану один. Он почти с меня ростом.

Она берёт большой, толстый жёлудь, самый большой, самый толстый – и где только нашла такой? Берёт и ставит его на ладонь, и Васёк видит, какой это пузатый, огромный и важный самовар. Действительно, один на всю чайхану. Карылгаш ставит на него конфорку – чашечку от жёлудя, – и самовар совсем-совсем настоящий, хотя и без носика.

– Горячо! – кричит Васёк и сбивает самовар с ладони.

Вечером Карылгаш постучала Ваську в окошко.

– Это тебе, – и положила на подоконник кусок берёсты. На нём, как на большом ковре, стоит самовар, а кругом пиалы – чашки без ручек, точь-в-точь желудёвые чашечки. И казахи с загорелыми, тёмными лицами сидят прямо на ковре, каждый перед своей пиалой.

– Чайхана! – догадался Васек. – Здорово ты.

Карылгаш засмеялась:

– Тебе.

На другое утро Васёк ждал её у старого дуба. Карылгаш пришла в своём казахском пёстром платье. Из-под тюбетейки у неё разбегалось множество косичек. Васёк никогда не видал её такой.

– Уезжаешь? – вдруг догадался он.

– Да. Сегодня. Приехал отец.

Совсем рядом защёлкала птичка. Что она говорит: прощай, до свидания? Или: не надо, не надо, останься? Вот она смолкла.

– Тебе… – Васёк протянул желудёвые бусы.

– Правда? – удивилась Карылгаш. – Спасибо. – И надела их на шею. – Спасибо. А Василий – значит «царский».

– Как царский? Царь, что ли? Ещё чего. Буржуй?

– Почему буржуй? А, вот… царь лесов. А? Разве это плохо? Ну царевич. Ты – лесной царевич.

Она повела рукой вокруг и опять поглядела на верхушки деревьев.

– Ну лесной… другое дело, – сказал Васек. Карылгаш улыбнулась. Первый раз сегодня. – А ты тогда… царевна.

– Правда? – прошептала она радостно.

– Конечно, – сказал Васёк. – Ты – лесная царевна. Иди сюда. – Он взял её за руку, свою лесную царевну. Они встали под старым дубом и постояли молча. Потом Васёк наклонился и поцеловал тёплую щёку.

– Жених и невеста! – грянуло из-за кустов, и показались ребячьи головы.

Васёк отдёрнул руку и бросился бежать.

– Тили-тили-тесто, невеста, невеста! – гоготало в лесу.

Теперь вся деревня будет дразнить. Только выйди. Васёк влетел в горницу, схватил с полки чайхану и хлопнул её об пол. Вот! Ничего он и знать не знает!

…Тихо падают листья. Стучат жёлуди. Это было год назад. Когда Васёк отдёрнул руку, на лице Карылгаш мелькнуло удивление и ещё что-то. Теперь он знает: презрение. Это было вот тут, под этим старым дубом. Год назад. Вернёшься ли ты сюда когда-нибудь, Карылгаш, лесная царевна? Девочка с глазами, похожими на прошлогодние жёлуди?

Сначала Николка совсем приуныл. Неужели сюда никто не приедет? Из ребят, конечно. Так и пробудешь с этой бестолкухой. Всё она путает или забывает. И белобрысая тоже. Вчера прибежала, хлоп-хлоп глазами:

– Наша Топка ощенилась!

У Николки что-то прыгнуло в груди. На всякий случай он сказал:

– Врёшь. Он и не думал. Он – пёс.

– Ощенилась. Я сама видела. Я подошла…

– Видела?

– Видела. Я же подошла…

Николка слетел с крыльца и понёсся через двор.

– Топка, Топка! – почему-то не своим голосом позвал он у будки.

Топка не спеша вылез, глянул на пустые Николкины руки и лениво свернулся.

В груди опять что-то прыгнуло, только вниз, но Николка всё же заглянул в будку.

– Где же ощенилась? – спросил он уже своим голосом.

Опять сначала хлоп-хлоп, потом сказала:

– Вот тут, на спине. Я подошла, а она ощенилась… дубом.

– Фу, бестолкуха! О-ще-ти-ни-лась. Дыбом. Тьфу!

Ну как с ней водиться?

А ведь мама говорила: «Скучать на даче не будешь, Николка. Хорошая девочка есть». А звать её Ия. Прямо смех. Сроду не слыхал. Когда она подошла потом, уже после Топки, Николка нарочно спросил:

– Как тебя звать?

– Иечка.

– Что за яичко? – искренне удивился Николка.

– Не яичко. Иечка. И-и-я.

– И я? – Николка ткнул себя в грудь.

– Да не ты. И-и-я.

– И ты? – громче закричал Николка. Он решил, не жалея горла, громче вопрошать дальше: – И мы? И вы? – Но вдруг услышал:

– Бестолкуха.

Нет, она, кажется, ничего. Разговаривать можно. И даже, пожалуй, водиться.

Что это не выходит никто? Не видят разве, что утро? Даже куры встали давно. Вон ходят со своими младенцами, грудными цыплятами.

– Да куры-то всегда раньше всех встают, – сказала Иина бабушка, – а уж особо если с цыплятами. Ну и мы тоже все поднялись, скоро выйдем.

Действительно, Ия тут же появилась… Облизала сметанные губы и доложила:

– Меня бабушка блинами почтовала.

Николка усмехнулся. Опять такая же.

– Раз почтовала, то конвертами, открытками… – со зла придумал он. – Ты сколько съела?

– Три… конверта.

Николка дёрнул плечом. Ладно, будет водиться.

Надо накопать червей для цыплят. Николка видел, как два цыплёнка тянули каждый к себе одного червяка. Он решил накопать им целую кучу. Пусть наедятся, если их родители, куры-петухи, об этом не заботятся.

Ямок было уже четыре, червя ни одного, когда подошла Ия. Что это с ней? Лицо не то испуганное, не то ещё какое…

– У меня секрет, – сказала она и сжала губы.

– Какой?

– Не скажу. – И опять сжала губы, чтобы этот секрет, наверно, не вылез у неё изо рта.

– Да не надо. Ерунда небось. Опять чего-нибудь напутала.

– И нет. Не ерунда. И мама знает, – проговорила Ия, прикрыв рот ладонью. Видно, секрет в самом деле так и рвался у неё наружу. Николка забыл про червей.

– А я сегодня буду в бинокль смотреть…

– Дашь мне?

– Не дам. Ты мне не говоришь…

– Я скажу, – живо сдалась Ия, но губ ещё не разжимала.

– А мне и не надо. Буду смотреть…

– Дай мне. Скажу секрет. Интересный, – странным шёпотом пообещала Ия.

У Николки маленькие мурашечки заёрзали по спине.

– Ладно, дам, – сказал он быстро. – Говори.

Ия с трудом проглотила слюну, отняла руку ото рта и тем же шёпотом сообщила:

– У меня… зуб выпал!

– Фу, бестолкуха! Да я же это сразу увидел. Только ты рот открыла.

Ия растерянно моргала белыми ресницами и опять придерживала губы рукой.

– Шекрет, – передразнил Николка. – Шепелявая стала. Кому нужен такой шекрет. Да не держи ты свою дырку от зуба. Не денется никуда.

Бестолкуха и есть бестолкуха. Больше ничего и не скажешь. Нечего с ней и водиться.

Иина бабушка уселась на низкой скамеечке:

– Цып-цып-цып! А у Иечки зубок выпал. Ма-ахонький. Цып-цып! Ты не видел? Покажи, Иечка.

Да что они все с этим зубом? Ну и семья! Событие какое! Да у Николки уж сколько выпадало, он их бросал, и всё. Ия держала на ладони свой зуб. Курам на смех, как говорят, цыплятам даже. С гречневое зёрнышко, не больше.

– Да это что, – сказал Николка. – Ты видала настоящий зуб? Вот такой. – Он прочертил на вытянутой руке дальше ладони.

– Батюшки! У кого же такой зуб? – спросила бабушка.

– У меня. Да нет, у кашалота. Что вы так смотрите? Есть такие киты.

– На что же нам такой зуб? Цып-цып-цып! Нам махонький надо. Кши, не лезь. Мы не киты.

– Думаешь, вру, да? Думаешь, вру? – допрашивал Николка ни в чём не повинную Ию. – Идём покажу.

Из ящика под кроватью Николка достал ещё ящик, а из него коробку. А уж из неё…

– На, гляди. Вру, да?

– Какой ро-ог! – сказала Ия и приставила его ко лбу.

– Да не рог! Тьфу ты! Говорю же, зуб кашалота. Это вот настоящий, не стыдно показать.

Зуб, правда, был пустой внутри и больше походил на рог.

– А что ты с ним делаешь? – спросила Ия.

– Да ничего. Это тебе не игрушка. Редкая вещь. Поняла? Храню с другими ценностями.

Ия посмотрела на ящик, в котором лежали другие ценности. Затем подумала и очень просто сказала:

– Из него можно газированную воду пить.

Николка хотел закричать: «Ты что? Соображаешь?..» – но вдруг представил, что, если сказать знакомой газировщице не как всегда: «Тётя, ещё стаканчик», а «Ещё зубочек, с сиропом», – будет неплохо. Это Ийка хорошо придумала. Стоит с ней водиться.

Николка облазил все кусты за сараем. Ничего, кроме ржавого крючка и зелёного совочка, не попалось. Совочек Ийкин, надо отдать. Крючок будет Николкин, пойдёт в ящик с ценностями. А вот ещё и колёсико. Николка дёрнул и вытащил залепленную глиной лошадку. Тоже Ийкина.

«Эх, чудачка, – подумал Николка про Ию. – От дождя бежала, всё растеряла».

Он постучал совком по лошадиной спине, по выгнутой шее… Сухая глина посыпалась в дырочки Николкиных сандалий. Вот сандалии полны, лошадка очищена и поставлена на крыльцо хозяйки. Николка скромно сидит на своём порожке.

– Я знаю, – сказала Ия, как только подошла, – это ты Борьку оскорбил.

– Чего-о? – закричал Николка. – Чего-чего?

– Оскорбил. Борьку.

– Я-а? – Николка закричал бы сильнеё, но что-то булькнуло у него в горле. Наверно, опять это… как оно? Возмущение.

Н-ну уж! Мало того что бестолковая, ещё врёт! Никого Николка не оскорблял! Не будет он с ней водиться! Не будет! Не будет! Надо было выпалить всё это ей в лицо, но возмущение сжало Николке рот. Но у Ии рот был свободен, она сказала:

– Оскорбил, спасибо тебе. Я видела – совком.

Что такое? Оскорбил – спасибо? Как это она сказала? «Ошкор-бил. Шпашибо. Шавком».

«Лошадка! – догадался Николка. – Оскоблил совком». Фу-у ты! Ну кто же так говорит? И кто коня называет Борькой? Что теперь делать? Раз «шпашибо» – придётся водиться.

Николка в затруднении. Непонятная она всё-таки какая-то. Совсем даже непонятная. Просто не знаешь: хорошая или нехорошая? И ещё не знаешь: водиться или не водиться?

– Витя, я скоро вернусь. Лёшенька спит, не шуми. Если проснётся, сразу покачай тихонько, а из коляски не вынимай.

Витя закивал: ладно, мол, понятно. Чего ему шуметь, когда он уроки делает?

Минут через десять тюлевая накидка на коляске зашевелилась. Витя подошёл и стал качать. Тихонько, как мама велела. Лёшка открыл глаза, глянул на Витю и заревел. Ну вот, и что за человек, только и знает реветь! При маме ещё ничего, а как её нет – беда. Витя стал трясти сильнеё. Голова у Лёшки качалась на подушке из стороны в сторону, но он не засыпал, а кричал всё громче.

– Рёва ты корова! Больше ты никто! А-а-а, ы-ы-ы, му-у! – передразнил Витя братца и приставил ко лбу из пальцев рога. Лёшка на секунду перестал, послушал, а потом опять: «А-а-а!» Ух ты, жарко стало. И у Лёшки волосы к вискам прилипли.

– Вылезай, рёва несчастная, уроки делать не даёшь!

Витя вынул брата из коляски, поставил на пол.

– Эх, подожди, босиком нельзя, – и посадил обратно.

Лёшка снова заревел.

– Да замолчи ты, кому говорят. Выну сейчас. Я же обуть тебя хочу. Где твои эти… как их… гусарики? – Витя ворошил подушки на диване, разбрасывал игрушки. – Да перестань! Для тебя же стараюсь. – И сам чуть не плакал. – Где гусарики!! – крикнул он наконец что есть мочи.

Раздался звонок. Может, мама? Нет, это Юрка.

– Что это у вас? Я со второго этажа шум услышал. Это ботинки – гусарики? Так они на кухне висят, сохнут. Я проходил, видел.

– Ну вот, сохнут! Всё сохнут и сохнут. Сидел бы в коляске, раз сохнут.

Лёшка протягивал руки, просился на пол и даже сам попытался вылезти.

Юрка предложил обуть его в Витины сандалии.

– Что ты, они сразу свалятся. Ой! – вдруг обрадовался Витя. – Валенки мои! Они хоть и велики, но не свалятся! Ура!

Лёшка стоял среди комнаты и удивлённо смотрел себе на ноги.

– Кот в сапогах! Кот Котофеич! – кричали Витя с Юркой. – Шагай, шагай. Вот, во-от!

– Фу, наконец рёв прекратился, а то хоть беги! Ой, я с этим Алёхой и пистолет забыл показать. Подожди.

Витя сунул что-то в карман и побежал на кухню. Он скоро вернулся.

– Во! – и стрельнул в Юру водяной струёй. – Во! – и пустил вверх фонтанчик.

Лёшка неуклюже подошёл к ним.

– У-у! – и показал пальцем на пистолет.

– Вот смотри, – Витя брызнул братцу в лицо. Тот сразу заплакал.

– Ну, опять! Никаких шуток не понимает.

– А ты не дразни, – серьёзно заметил Юра. – Его надо заинтересовать. Какое у него любимое занятие?

– Да никакого занятия.

– Ну что он любит делать?

– Реветь. Да в ванну что-нибудь кидать. Когда я глиссер пускаю, он всегда лезет, мешает. Вот и всё занятие.

– Ну и хорошее занятие! Отведём его в ванную. Пусть один забавляется.

Налили половину ванны. Лёшка ухватился за край и заглянул. Потом взял погремушку и кинул в воду.

– Вот-вот. Сейчас начнёт всё туда бросать. Он всегда так: бросит и показывает: у-у!

– Вот и пусть. Пойдём теперь стрелять.

Одного пистолета на двоих мало. Отстреливаться нечем. Юрка сбегал домой и принёс велосипедный насос. Вот когда пошла война! Лёшка несколько раз приходил в комнату, брал свои игрушки и, конечно, бросал их в воду. А ведь он ничего, этот Алёха. С ним жить можно!

– Огонь! – кричал Юрка, выпуская из насоса мощную струю. Витька не дурак, сразу закрылся вышитой подушечкой. «Дзынь!» – звонок. Мама. Ой, оказывается, в комнате все перевёрнуто, залито. На полу целые лужи.

– Лёшку веди. Закрой дверь в ванной, – быстро сказал Витя Юрке и побежал открывать.

– Спит ещё? – спросила мама вполголоса.

– Да, спит! Проснулся сразу, и начался страшный рёв! Мы еле уняли.

– Молодцы.

Мама вошла в комнату и сразу тихонько охнула. Она хотела присесть на стул, но не села, потому что в середине его было круглое озерцо.

– Это вот… Лёшку забавляли… – пробормотал Витя.

Лёшка уже ковылял к маме. Он стал дёргать её за платье и тянуть к двери: у-уу! Мама глянула на валенки, на большие мокрые следы и решительно направилась в ванную. На пороге она повернулась:

– Что это?

Действительно, что это? В мутно-белой воде плавало бельё, два мяча, погремушка, ботик. Вот дурной Алёшка, чего только не набросал. Но вода-то почему белая? И мама спрашивала об этом, а Витя сам удивляется.

Когда спустили воду, всё объяснилось. На дне лежали открытая банка с мыльной стружкой и размокшая коробка зубного порошка. Ещё достали оттуда совок для мусора, сапожную щётку, мамину лакированную туфлю и Витин дневник.

– Мам, я придумал хорошую вещь.

– Неужели?

– Давай праздновать моё рождение во дворе.

– Ну что ты, Вадик, мы же не на даче.

– Пускай не на даче. Дава-ай.

– И я на работу ухожу.

– Пускай уходишь. Дава-ай. Ну, ма-ам! Поставим стол под деревом. Вовка сказал: «Хорошая вещь!»

Вадик стал ходить за мамой и всё тянул: «Ну, ма-ам, а, ма-ам» – до тех пор, пока мама не махнула рукой. Согласна.

Столик поставили под деревом. Расселись на маленьких стульчиках и на скамейках. Вадик держал пакеты, а мама быстро брала из них сладости и раскладывала на пластмассовые тарелки. Потом она увела Вадика домой и надела на него чистый костюмчик.

– Вот сын уже и без мамы обходится. Ну, беги, празднуй. Ключ не потеряй. – И ушла на работу.

Все ждали Вадика.

– Садись скорее!

А садиться и не на что. Вадик подумал и придумал:

– Сейчас принесу санки.

А ведь неплохо. Посидеть летом на санках на своём празднике. Вадик с санками на голове вышел из кладовой, и – толк! – в дверь. Закрыто. Ещё – опять закрыто. И ключа не видно. Тогда он крикнул в окно:

– Вовка! Открой меня! Я закрылся, понимаешь?

Вовка стал стучать в дверь квартиры:

– Давай ключ. Чем я открою?

– Да он же снаружи. Как нету? Ты куда смотришь? Смотри в замочную дырочку. Вот куда я смотрю, и увидишь.

– Да ну тебя. Какой тут ключ? Тут что-то шевелится в замочной дырочке. Твой глаз, наверно.

– Да зачем тебе глаз? Ты ищи ключ!

– Ну хватит! – Вовка дёрнул за ручку. – Выходи, а то ребята ждут!

Легко сказать – выходи. Гости уже толпились у дверей, царапали чем-то замок.

– Ну откройте, – ныл Вадик. – Я к вам хочу.

– Сейчас.

Опять что-то поскребло в замке.

– Никак, – наконец сказал Вовка. – Ну ладно, ты уж сиди, а мы пойдём день рождения справлять.

Вадик, конечно, заплакал. А потом стал смотреть из окна. С третьего этажа. Зачем-то двигают столик? A-а, к окну поближе. Уселись. Вовка помахал руками и показал наверх.

– Вы чего? – крикнул Вадик.

– Поздравляем тебя! Слышишь? Поздравляем! Вот. И руки жмём!

– Жмёте! – крикнул Вадик. – Лучше бы ключ нашли!

– Ключ нашёл? Ура-а! – вскочили ребята.

– Да ну вас! Только злите! Поздравляйте уж дальше.

Все уселись и стали о чём-то разговаривать. Про Вадика как будто забыли.

– Ну, что у вас? – крикнул он опять.

– Всё поздравляем! Ты сиди!

Потом Вовка стукнул по рукам маленького Юрика, и тот, кажется, заплакал.

– Чего он? – спросил Вадик.

– Пусть не ест раньше всех. Все терпят!

Потом Оля встала на стульчик, подняла лицо к Вадику и стала открывать и закрывать рот.

– Вовка, чего она?

– Стихотворение говорила!

– A-а. Больно надо!

Ребята о чём-то посовещались, и Вовка крикнул:

– Вручаем подарки! Слышишь? Приготовься!

Вадик заёрзал на подоконнике. Вот так день рождения. Хорошая вещь! А Вовка уже кричал внизу:

– Подарок номер один! От меня! Автоматический пистолет! С целой лентой пистонов! – и выстрелил вверх раз пять подряд.

– Хорошо, – сказал Вадик неспокойно. – А как же я? Кидай в окно!

– Стекло разобью! Потерпи! – он выстрелил ещё. Потом пистолет взял Юрик, потом Юриков брат.

– Ну как же я? – крикнул Вадик.

Никто не обращал на него внимания. Все стреляли из пистолета. Наконец Вовка прокричал:

– Подарок номер два! От Оли! Слоник из губки! Или губка из слоника?

– Больно надо, – сказал Вадик, но никто не услышал. Все мяли поролонового слоника.

– Ну, что ещё? – крикнул Вадик.

– Всё! – ответил Вовка. – Начинается пир!

Все уселись за столик и стали есть сладости. «Ну и пусть, – подумал Вадик. – А мне и лучше. Сейчас достану из буфета что-нибудь и тоже съем». Но в буфете ничего не оказалось. Мама всё положила в пакеты. Всё им. Вадик снова влез на подоконник:

– Вы чего там едите?

– А-а?!

– Едите чего?

– Всё едим, чего дали-и!

– Я зефир люблю! – не выдержал Вадик.

– Мы тоже любим! – неслось со двора.

Вот так день рождения! Под деревом. Хорошая вещь!

Конечно, сидеть на заднем крылечке тоже интересно. Оно выходит в маленький бабушкин двор, и Анка сидела там первые дни, когда приехала в деревню.

Правда, разговаривать сначала было не с кем. Утка с самого утра уводила свой выводок на пруд. Куры просто искали, чего бы склевать.

Но вот пришёл петух. Рыжий-рыжий, с большим гребешком, похожим на ягоду малину.

– Разве ты всегда у бабушки жил? – спросила Анка.

– Кы-р-р! – раскатисто ответил петух, чуть приоткрыв клюв.

– Я говорю, откуда ты взялся?

Петух повернул голову, глянул на Анку сердитым глазом и отошёл.

– Я не боюсь тебя! – крикнула она, когда петух уже был далеко.

Вот так они и разговаривали. Это, конечно, было интересно. Но потом появился Лок, и маленький двор был забыт. Может быть, это и не совсем хорошо, но ведь рыжий петух, надо признаться, относился к Анке не очень дружелюбно.

Ну а Лок… это совсем другое дело…

Однажды Анка прошла в конец бабушкиного сада и перелезла через прясло. Потом по узкой тропинке вышла к оврагу и сразу увидала болотце. Там и жил Лок. Только тогда ещё Анка об этом не знала. Она села на большой тёплый камень, который одним боком лежал на берегу, а другим уходил в воду.

Болото было зелёное, покрытое ряской. И только у самого камня, где свисали Анкины ноги, блестела чистая круговинка воды. Вдруг что-то лёгкое, прохладное прикоснулось к ноге, у выреза сандалии. Это и был Лок, маленький лягушонок. Совсем-совсем маленький, меньше Анкиного мизинца. Конечно, он был вовсе не страшный, но всё же Анка немного испугалась и шевельнула ногой, и тут же лягушонок – лок! – прыгнул в болото. Лишь на минуту всколыхнулась круговинка и опять стала тёмной и спокойной. Может, всё это только показалось? Но ведь Анка же слышала, как плеснула тихонько вода – лок! Значит, он был. И на ноге вот осталось блестящее мокрое пятнышко. Анка долго сидела, а потом слезла с тёплого камня.

На другой день она снова пришла к болотцу.

– Ло-ок! – позвала негромко. – Здравствуй, Лок!

Она влезла на тёплый камень и сказала в тёмное болотное окошко:

– Я всё равно буду ждать.

И он появился. Выпрыгнул на маленькую корягу и смело посмотрел на Анку. Он был весь зелёный, в белом нарядном фартучке.

– Ты здесь живёшь? – спросила Анка. – А я вон там, за садом.

Лягушонок прыгнул по коряге и повернулся спинкой. Тут Анка увидела, что он только кажется толстячком, а у него под тонкой зелёной кожицей выступают косточки.

– Давай я буду тебя кормить. Ты что любишь?

Вот так они подружились.

– Ты знаешь, – сказала как-то Анка, – вот эта высокая трава на поле – лён. Из него потом будут нитки белые-белые, как мои волосы. Правда, чудно?

Лок, конечно, не отвечал, но всё равно разговаривать с ним было хорошо. А иногда Лок не выныривал на корягу. Тогда Анка говорила:

– Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И если он всё-таки не появлялся, она сердито обещала, что за это он не узнает, как хорёк в капкан попался, или как остановилась жнейка, или ещё что-нибудь очень важное.

Однажды, когда они, как обычно, беседовали, на корягу вынырнул другой лягушонок, точно такой же, и Анка растерялась. Лягушата перепрыгнули друг через друга, и теперь уже совсем нельзя было узнать, который Лок. Но потом один шлёпнулся в воду, а другой остался на месте. Ну конечно, это был Лок. Такой зелёный-зелёный, в белом нарядном фартучке.

– Ты никогда не перепутывайся, ладно? – попросила после этого Анка.

В одно ясное утро кувшинки раскрыли свои лепестки навстречу солнцу. Но Анка не видела этого, она не пришла к болоту. И когда кувшинки разомлели совсем от жары и лежали на своих круглых листьях, её ещё не было. И только когда солнце ушло за лес, а цветы затворили свои чашечки и уснули, Анка села на серый камень.

– Послушай, Лок, – сказала она грустно. – У меня теперь братик. Совсем нечаянно появился.

И лягушонок узнал, что теперь любят этого братика и уже не любят Анку. Мама от него не отходит, а Анке даже забыла заплести косичку. Лягушонок сам видел эту лохматую косичку со смятой лентой. А теперь решили даже отвести Анку к тёте в другую деревню, чтобы мама осталась одна с этим братиком.

Такого грустного дня на зелёном болотце ещё не было.

– Ну до свидания, Лок, – сказала Анка. – Меня теперь долго-долго не будет.

Она тихонько слезла с камня.

– Да, – вспомнила она, – а зовут его Лёшка. Лёшка-картошка.

До самой осени никто не разговаривал с лягушонком. А потом опять пришла Анка. Болотце обмелело за лето и сплошь затянулось ряской. Коряга высоко выступала над водой. Серый камень уже не был тёплым. Всё здесь было по-другому.

– Ло-ок! – позвала Анка. – Лок, Лок! Это я. Разве ты забыл?

Лягушонка не было. Тогда Анка наклонилась к воде и сказала, как раньше:

– Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И действительно, что-то шлёпнулось на корягу. Это была большая толстая лягушка.

– Лок, – прошептала Анка. – Где же ты, Лок?

Лягушка сидела и дышала своим белым горлом.

Анка отступила назад и тихо пошла по тропинке. Она никому не сказала, что теперь у неё всё хорошо. Лёшка-картошка оказался славным братцем, а мама любит её, как прежде. Теперь всё хорошо, только нету Лока.

Анка не знала, что к осени все лягушата становятся большими лягушками.

В новой квартире всё было новое. Шкаф и буфет пахли свежим деревом. Кровать низкая и без блестящих шариков, на которые Димка вешал курточку. Игрушки тоже новые, дарёные к новоселью. Они не лежали, как раньше, горкой в углу, они по-хозяйски заняли половину Димкиной комнаты. Огромный мяч блестел зелёно-жёлтыми боками, машины сверкали фарами, подъёмный кран, как журавль, гордо вытянул вверх свою шею.

– Тебе нравится твоя комната? – спросил папа.

– Да, – ответил Димка тихо.

– А новые игрушки?

– Да.

– А твой Пегашка до чего же облезлый, правда?

Димка промолчал.

– Может, вынесем его со старыми вещами?

– Нет! – закричал Димка. – Не дам! Вынеси лучше свои игрушки! И всю эту комнату вынеси!

– Ну ладно, я пошутил, – сказал папа. – Мы его не тронем, Пегашку.

Димка взял своего коня за обрывок узды и вывез на хромых, отбитых колёсиках из окружения красивых игрушек. Он сел в передней на табуретку и стал смотреть на Пегашку. Конечно, он очень старый, он живёт давно-давно. Гривы и хвоста у него нету. Может, их не было совсем? Димка не помнит. Стеклянный глаз Димка вытащил сам. Это он помнит. Глаз оказался на проволоке. Его привязали к ёлочному колокольчику. А правый бок у Пегашки ободран. Димка был маленький, и ему почему-то хотелось ковырять этот бок. Тогда он не знал, но получилось пятно, похожее формой на Африку.

– Ты не сердись, – сказал папа. – Я понимаю, Пегашка – наш старый друг. Он будет с нами. Только давай преобразим его малость?

– Как преобразим?

– Ну подмажем, подклеим бока, сделаем гриву. Уздечку сменим. Будет лихой коняга.

Бока подмазывали крахмальным клеем. Гриву и хвост сделали из рыжей шёлковой бахромы от занавески. Картонное седло украсили блёстками, оно получилось словно кокошник Василисы Прекрасной.

– Ну гляди – и не узнать! – сказал папа. – Лихой коняга.

И Димка глядел. И не узнавал.

– Это не Пегашка. – и опустил голову. – Это же не Пегашка совсем.

– Ну, мы его подновили. Чем ты недоволен? Лучше ведь стал. Не стыдно с новыми игрушками стоять.

– Это не Пегашка, – повторил опять Димка, и губы его дрогнули. – Не надо мне.

– Вот тебе ра-аз, – протянул папа. – Чем же он плох? Ну чем?

– Он ничего не знает.

Папа хотел что-то сказать и не сказал. Только посмотрел на Пегашку, на Димку и негромко спросил:

– А Пегашка что знал? А? Что молчишь?

– Всё. Он всё знал.

– Ну… к примеру?

– Про Мушкиных щенков знал! Про мою скарлатину! Про всё.

– М-да, – сказал папа. – Но может, ничего? Может, и этому расскажешь?

– Не расскажу! – Димка презрительно посмотрел на лихого конягу. – Он дурак!

– Вот тебе раз! – сказал опять папа. – Ах ты, Димка, Димка. Ну ничего, приглядишься.

И Димка глядел. Только не на коня. А в кухонное окно на дождик. Целый час глядел.

– Что же ты не играешь? – спросил папа. – У тебя теперь столько игрушек.

– Никого у меня теперь нету…

Тогда папа опрокинул набок табуретку, сел на неё и подтянул к себе конягу.

– Будем считать, что Пегашка наряжался на маскарад. А теперь бал окончен.

Папа вытащил два гвоздика и снял блестящее седло. Потом подёргал за рыжую гриву. Она отделилась с лёгким треском. Хвост выдернул Димка. А когда выковырнули медную кнопку и на месте её показалась знакомая пустая глазница, Пегашка сразу стал похож на себя. Теперь только бок. Димка торопливо отскабливал ложкой полузасохший крахмальный клей. Ещё и ещё. Вот она, Африка, вся появилась. Здравствуй, Пегашка!

– Ну как? – спросил папа. – Одна уздечка осталась. Может, оставим? Или старую?

– Старую.

Из мусорного ведра достали оборванный чёрный шнурок и зауздали Пегашку. Димка повёз его на хромых отбитых колёсиках в свою комнату. Пегашка прошёл мимо высокого подъёмного крана, толкнул боком блестящую машину и встал на своё место.