Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Я посвящаю эту книгу тебе.

Тебе, моя хорошая.

Тебе, моя красивая.

Тебе, моя чудесная.

Тебе, моя сильная.

Тебе, моя слабая.

Тебе, моя девочка со шрамами.

Как жить после…

Дальше каждый может подставить свой собственный страх. У кого-то это будет развод, у кого-то – смерть близкого человека, у кого-то – насилие, у кого-то – утрата свободы, у кого-то – болезнь, у кого-то – потеря ребенка.

Я не раз замечала, что мы как будто немного лечимся чужими историями. Наблюдая за тем, как другие люди переживают какие-то вещи, мы пересматриваем свой опыт, свой подход, мы чувствуем себя немного увереннее, и растерянность, страх, беспомощность перед лицом какого-то испытания отступают. Ведь… если смогла она, смогу и я.

Героини этой книги – мои подруги. Они согласились вынести свои истории на публику, чтобы кому-то после их прочтения стало легче, проще, понятнее жить и справляться со своей ситуацией. Их опыт – непростой, местами очень пугающий, но… как мне кажется, – вдохновляющий.

Я надеюсь, что знакомство с этими классными девчонками чем-то тебя поддержит, поможет что-то понять, развернет какой-то твой личный опыт совсем другой стороной и укажет путь.

Ну а последняя глава посвящена одному из моих шрамов. Думаю, после нее мы с тобой станем ближе.

Дребезжащая серая «буханка» («буханка» – это машина, по форме похожая на буханку хлеба) остановилась у ворот школы. Подождав несколько минут, рассерженный водитель двинулся было в сторону будки сторожа, но тот уже сам семенил навстречу, наскоро натягивая куртку.

– Эй, ты тут не проедешь! Ехайте вон прямо к коттеджу. Обогнешь забор, за ним налево, там заезд.

– Так крюк же! Жалко тебе пропустить, что ль?

– Жалко, не жалко, а дороги нет! Все, бывай. Некогда мне тут с каждым.

Ругнувшись, водитель вернулся в машину.

– Вить, ты уж прости за хлопоты эти. Мы, давай, может, сами дойдем? Что тут? Километр, не больше, – обратилась к нему пассажирка, молодая девушка, к которой прижималась девчушка лет шести.

– Да что ты, Сана, брось! Куда вы с котомками, вот еще, пойдете тут через заборы перелазить! Пять минут – и на месте. Бесит просто, что из вредности не пропустил.

Действительно, не прошло и пяти минут, как машина затормозила у симпатичного двухэтажного голубого дома. Выгрузив сумки, мама с дочкой двинулись к входу.

На пороге их встречала женщина с аккуратно убранными волосами и незаметным макияжем, формально приветливая, но при взгляде на нее у девочки сжалось сердце и подумалось: «Она как волк!» Захотелось прижаться к маме, но почему-то малышка лишь хмуро, исподлобья, смотрела на новую знакомую.

– Здравствуйте! Пойдемте, я покажу вам, где можно расположиться.

Внутри коттедж выглядел очень ухоженно. Светлые стены, много комнатных растений, ковролин, хорошая мебель, чистота. Миновав просторный зал и уютную кухню, гости поднялись на второй этаж и, пройдя по коридору, оказались в жилой комнате.

– Располагайтесь. Я позже к вам вернусь, – сказала строгая незнакомка и ушла, аккуратно прикрыв дверь.

Мама засуетилась, стала открывать сумки, вытаскивать вещи, что-то рассказывать, раскладывая их по полкам встроенного шкафа.

– Ох, ничего себе, смотри-ка, ящик для вещей и прямо в кровати есть, как комод. Вот же ж!

А девочка замерла. Она стояла, затаив дыхание, понимая: происходит что-то невыносимо пугающее, что-то, чего она очень-очень не хочет, а сделать ничего не может. Это что-то надвигалось, словно огромная волна, возвышалось над ней, и казалось, вот-вот накроет с головой, проглотит, утащит куда-то в зловещую глубину.

– Юля, ну что ты как истукан? Вот платье домашнее.

Мама протягивала новое домашнее платьице. Белое с лиловыми цветами. Юля видела его еще до отъезда, радовалась, что купили новое, представляла, как будет в него наряжаться.

Как это… Платье домашнее, а место – чужое?

Паника внутри нарастала и сжимала горло холодной, мерзкой, костлявой рукой. Начал болеть живот. Хотелось плакать. И кричать. И умолять, чтобы мама не оставляла здесь, в этой странной комнате с тусклыми стенами.

Но нельзя. В их семье было не принято перечить, распускать нюни и рассказывать, что тебе не нравится, что беспокоит.

– Послушай меня, доченька. Ты теперь будешь жить здесь. Жить и учиться. Ты прошла отбор, это твой шанс. У тебя талант, и нужно его развивать. Многие дети и мечтать о таком не могут. Я буду приезжать. Веди себя хорошо. Ну все, пора, а то там дядя Витя же ждет, неудобно. Ты переоденься в домашнее-то, чего в уличном ходить…

Наскоро попрощавшись, потрепав по щеке и чмокнув в макушку, мама ушла. Ушла как-то скомканно, поспешно, суетливо.

А маленькая девочка осталась в чужой, холодной, красивой белой комнате. Одна. В шесть лет. Волна, которая до этого надвигалась, захлестнула, закрутила и безжалостно рвала на части.

Город Покровск – родной город Июлины (да, полное имя маленькой Юли – Июлина, но в детстве ее звали исключительно сокращенным вариантом) – место с длинной историей, тянущейся аж с 1682 года. Расположен он на берегу реки Лены, в 82 километрах от Якутска. Население чуть более 9000 человек, 4 школы, среди которых есть музыкальная и художественная. Жаркое, но короткое лето, и длинная, суровая зима, с температурой до −50 градусов.

Из деятельности – несколько заводов, лесхоз, разведение серебристо-черных лисиц и соболей. Деревянные, типично деревенские дома соседствуют с современными панельными постройками, есть мемориалы и маленькая бело-голубая церковь.

Тут девочка родилась и росла до момента переезда.

Решение отдать Июлину в школу-интернат, за сотню километров от родного дома, принимала бабушка Настя. Негласная глава большой семьи. Властная, жесткая, она мечтала стать танцовщицей, и даже шанс выдался. Как-то в их деревню приехали сотрудники отдела культуры, устроили просмотр, в те времена это была обычная практика – ездить, выбирать дарования и предлагать им обучение в большом городе. Настя понравилась, на нее обратили внимание и предложили поехать учиться в хореографическое училище.

Но ее мать, Июлинина прабабка, твердо сказала: «Никаких! Тут нужна, за малыми глядеть да по хозяйству помогать. Одна я без тебя не справлюсь!» Так мечту танцевать на большой сцене и быть артисткой пришлось похоронить. Ровно до тех пор, пока музыкальный руководитель из внучкиного детского сада не обронила: «У девочки вашей талант! Надо заниматься, надо развивать!»

Июлина действительно «жгла» чуть ли не с пеленок. В три годика она вовсю распевала «My heart will go on» на собственном варианте английского языка, к пяти уже могла наигрывать что-то на фортепиано и ярко светилась на всех детских утренниках. Музыка ей не просто нравилась, она в ней органично жила, существовала, словно рыба в воде. Но никакого особенного желания пахать, стремиться наверх, землю грызть, лишь бы вырасти большим артистом, у девочки не было. Хотелось просто гулять с корзинкой до магазина да петь в свое удовольствие.

Бабушкины же планы существенно отличались от детских желаний. И, узнав о наборе в высшую школу музыки, Настя тут же сказала дочери, Июлининой маме: «Без разговоров! Вези!»

И та послушалась, впрочем, как обычно. Материнское слово – закон. Не подумав ни о себе, ни о том, как она будет справляться с тем, что оставила дочь где-то, ни о Июлине.

Никто не спрашивал у малышки, хочет она туда или нет. Никто не обсудил с ней, как будет выглядеть новая жизнь, какие правила, какой сценарий. Никто не предупредил, что начинается другой этап. Никто толком не рассказал: зачем, ради чего, почему. И никого-никого не было рядом.

* * *

Первый год в интернате получился, как говорит сама Июлина, «сложным». Как кажется мне, стороннему слушателю, – страшным.

«Воспитки» (то есть воспитательницы) не чурались ни публичных выговоров, ни физических наказаний. Били не сильно, но очень обидно, наблюдая, как ребенку больно, как он съёживается под их агрессией. Отчитывали и унижали за малейшую провинность. Как-то вся группа подверглась публичному допросу, с тычками, за исчезнувшую маленькую конфетку.

В один из дней маленькую Юлю решили отвести к зубному врачу. Где без анестезии удалили за раз восемь зубов. Почему так? Ну а что такого! Подумаешь! Молочные же, да и потерпеть всего ничего. Ну поорет да перестанет. Она несколько раз вырывалась, убегала, пыталась спрятаться в туалете, в каких-то подсобных комнатах, но ее находили и волоком тащили обратно.

Маме никто ничего не сказал. Воспитатели не посчитали нужным, а может, и испугались, осознав, что натворили. А Июлина и сейчас не знает, почему решила не рассказывать.

У меня, конечно, есть предположение. Не было возможности прийти и сказать: «Мне плохо, со мной сделали ужасное, страшное сделали». Потому что мама – недоступная. Вроде есть, а вроде нет. Вроде своя, а вроде уже чужая. Кроме того, мама почему-то приняла решение увезти подальше от дома, и вдруг, если начать ей жаловаться, она вообще пропадет. Так хоть какие-то редкие визиты.

Вопреки устоявшемуся имиджу школ-интернатов с жесткими отношениями между детьми, в этом смысле можно сказать, что Юле повезло. Дедовщины, травли, «темных» у них не было. Конечно, присутствовал соревновательный момент, типа: кто лучше сдаст зачет по технике, ну и драки с тасканием друг друга за волосы тоже имели место, как и доля национализма. Не все дети говорили на якутском, и Юля в их числе, так как в ее поселке основным языком был русский. Большинство же воспитанниц интерната общались на якутском, из-за чего первое время девочку преследовало ощущение, что она – чужой среди своих. Но, смекнув, что к чему, Юля быстро освоила необходимый для разговора уровень языка, и стало полегче.

Говорят, что человек ко всему привыкает. Так случилось и с нашей героиней. После первого года Юля постепенно адаптировалась, обзавелась другом Егором и подружкой Соней. Сонина мама, Лариса Александровна, кстати, здорово поддерживала и принимала участие в жизни Юли. Она стала одной из тех женщин, которые в некотором смысле заменяли маму.

Второй такой опорой оказалась тетя Оксана. Она жила ближе, чем родители, и чаще навещала племянницу. Приходила на отчетные концерты, поддерживала.

Еще была преподаватель по фортепиано Ольга Ревовна. Она относилась к ученикам по-человечески и не просто следила за техникой, а являлась наставником, как музыкальным, так отчасти и жизненным.

В общем, время шло. Юля взрослела, разбиралась с жизнью, целями, желаниями. Иногда приезжала «домой». Почему в кавычках? Потому что места в новом доме, куда семья переехала во время ее учебы, для девочки не нашлось. Не организовали ей комнату, какой-то собственный уголок. Едешь домой, а оказываешься в гостях. Да еще и с претензиями: сюда не ходи, туда не лезь, за младшими последи.

Ощущение дома чертовски важно для человека. И когда его нет, вся жизнь словно без опоры. Болтаешься космонавтом в холодном, пустом пространстве, зацепиться не за что. Неуютно. Тревожно.

Мама в интернат тоже приезжала редко. Поначалу раз в неделю, а потом визитов становилось все меньше, промежутки между ними все больше. Ее не интересовало, чем живет дочь, о чем мечтает, чего хочет. Жива-здорова? И хорошо. Дома – забот полон рот, какие уж эмоциональные близости да душевные разговоры.

Так прошли девять лет обучения. Можно было бы задержаться дольше, но случился конфликт с администрацией, директор настоятельно рекомендовала «на выход». Юля ненадолго вернулась в родной город, а потом поступила в колледж, после чего перебралась в Петербург, затем – в Москву. И начала постепенно, небольшими шагами строить музыкальную карьеру.

Широкая аудитория познакомилась с ней на Евровидении. Яркая голосистая девчонка с дредами из коллектива Манижи – это Июлина. Помимо работы в группе, у нее собственный проект, в котором она и солист, и сонграйтер, и продюсер.

Уязвимость – это прекрасно. Показывая свою уязвимость, мы не выглядим слабыми или жалкими. Показывая свою уязвимость, мы позволяем себе настоящую близость. Мы позволяем людям увидеть нас. И это усиливает любовь во сто крат.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

И все идет хорошо. Небыстро, непросто, но хорошо. Публика принимает, рядом оказываются классные люди, которые верят, которые любят. И даже боязнь стоматологов удалось победить. Есть гастроли, есть сцена, есть дружба, и есть огромное желание разобраться наконец-то с детством, которое откликается острой болью и глухим чувством одиночества.

Долгое время эпизоды, которыми Июлина решила поделиться со мной, были белыми пятнами. Воспоминания начали всплывать во время рождения одной из песен. Сперва пришли строчки, а вслед за ними картинки. Картинки, от которых хотелось плакать и бежать подальше. Бежать домой. Только вот дома нет.

Всплыл тот день в комнате с тусклым светом и тремя кроватями, всплыло это беспросветное одиночество, детская растерянность и много-много вопросов, обиды, злости.

Куда ты меня везешь?Нам же было так хорошо.Ты говорила, что любишь,Но вот уже и снег пошел.А я в белых стенах, крича вПолотенце, останусь одна.В меня закрылась дверца.

Мама песню слышала. Но сначала ничего не сказала. Сделала вид, что не про нее, не про них. А Июлина чувствовала, что нужно поговорить, есть потребность высказаться и услышать, задать вопросы и получить ответы, попробовать нащупать хоть какую-то ниточку между ней и мамой. Но не знала, как подступиться. Начинать подобные разговоры страшно.

Говорят, что рано или поздно момент наступает. Так случилось и в этой истории. В один день совпали: обострившееся в карантин ощущение одиночества, интервью известной актрисы с похожей проблемой и мамин звонок. Плотину прорвало.

Будет ложью сказать, что после этой беседы все вдруг изменилось и отношения стали ближе. Нет, пока это не так. И пройдет еще немало времени до того момента, когда дистанция между Июлиной и ее мамой сократится.

Но стало понятнее. Стало прозрачнее. Стало яснее. Стало объемнее.

А это уже очень-очень много. Именно от понятности и видимости позиции второй стороны нам становится легче. Мама рассказала, что в тот день, оставив Июлину в интернате, она долго плакала по дороге домой, и ей тоже было страшно, грустно. Рассказала, что чувствовала вину и дома, и приезжая навестить дочь. Рассказала, что разрывалась между авторитетным мнением бабушки Насти, которой не смела перечить, и ощущением себя плохой матерью, оставившей ребенка.

Благодаря этому разговору из бесчувственной предательницы мама превратилась в живого человека, со своими слабостями, сложностями, чувствами и переживаниями.

Невозможно прожить жизнь и не столкнуться с болью, с потерями, с разочарованиями. Это неизбежность. Можно научиться с ними справляться. Худо-бедно, но справляться. Бывает так, что после одного предательства, сильно ранившего нас, мы отказываемся от отношений с другими людьми во избежание риска. Наряжаемся в доспехи и живем в них. Грустим, но ощущаем себя будто под защитой. Это, конечно, иллюзия. Самообман. От всех потрясений на свете защититься нельзя. Так и так придется переживать что-то неприятное. А вот хорошему, светлому, важному не дается даже шанса подойти к нам.

Плохая стратегия.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Июлина никогда не сможет ни забыть, ни смириться с тем, что ее вот так оставили когда-то, бросили в отдельную жизнь, словно щенка с лодки.

Нельзя просто взять и вычеркнуть такой объем неподъёмных для ребенка переживаний. В какой-то части взрослой, успешной, классной и веселой девчонки всегда будет жить та маленькая, растерянная, брошенная девочка, ищущая маму в разных людях.

Но обходиться с этой данностью можно по-разному.

Июлина старается сделать так, чтобы история ее детства не была основополагающей в жизни. Многому приходится учиться с нуля: открываться, доверять, общаться, сближаться, прощать, отпускать. Она старается говорить про то, что случилось, выпускает это и ищет пути преодоления всей той боли и страха, одиночества, отвержения, что когда-то на нее навалились. И… получается. Появляются друзья, появляется доверие, появляется желание быть с кем-то, обустроить собственный дом. Это небыстрый путь, местами тернистый, но преодолимый.

В профессиональной зоне своей жизни Июлина абсолютно счастлива. Она яркая артистка, блестящая певица, классный композитор и текстовик, с ней хотят работать, ее хотят видеть, ее ждут на сцене. Она любит свое дело, и рада тому, что может делать его профессионально.

Рядом с Июлиной очень тепло и спокойно. Вот есть такие люди, от которых идет мягкий свет. Не блаженный, не сверкающий, а именно мягкий. Я не знаю, замечает ли это свое сияние сама моя героиня, но мне кажется, что оно тоже про переработанный опыт, про выбор быть живой, несмотря на то, что внутри бывает очень одиноко и холодно.

В зоне отношений есть сложности, и назвать Июлину счастливой там пока вряд ли получится. Но. Она уже очень много смогла. И всяческие личные радости, благополучие и красивую любовь тоже обретет, нет никаких сомнений.

– Скажи, если бы вот сейчас, из этого момента, была бы возможность отправиться в тот день. Ты остановила бы маму?

– Нет.

– Ты бы дала оставить себя в интернате?

– Да. Но я бы сделала это по-другому.!!!!

Соседка по палате уже в третий раз звонила своему возлюбленному и, не стесняясь окружающих, отчитывала его за то, что он принес клубнику не того размера. «Ну неужели так сложно найти крупную! Ну почему я должна с этой мелкой возиться? Мыть неудобно, есть неудобно! Ты знаешь, я люблю большую ягоду! Большую!»

Аня поглядывала на вынужденную товарку с плохо скрываемым отвращением. Эта склочность, ноюще-обвиняющий тон и все поведение девушки вызывали раздражение и желание кинуть в нее чем-нибудь, желательно тяжелым. Лениво перебирая в голове варианты: тумбочка, стул, подушка, кружка, книжка – и представляя, как сейчас одним движением прекратит этот невыносимо противный поток слов, Аня не сразу услышала, что ее зовет медсестра.

– Ильина! Ильина! Да что ты будешь делать?! Оглохла, что ли? Ильина, к врачу зайди в кабинет. Господи, сил нет никаких, пока до всех докричишься. Дел других у нас, можно подумать, нет, бегать их, красавиц, по палатам собирать.

– Простите, я не услышала. Иду! Бегу!

Посылая в никуда проклятия, смешанные с причитаниями, медсестра, женщина лет пятидесяти, удалилась. Аня же вскочила, наскоро натянула мягкие флисовые пижамные штаны с разноцветными кляксами, сунула ноги в тапочки и заспешила к кабинету врача. Быстрый шаг до сих пор отдавал болью в низ живота, поэтому девушка морщилась при каждом движении.

– Артур Викторович, можно?

– Да-да, Анна, проходи.

– Сказали, вы звали. Еще один осмотр?

– Нет, чего тебя мучить, утром же смотрели. Анализы пришли. Все хорошо, можем выписывать. Домой-то хочется, наверное?

Доктор улыбнулся, протягивая Ане какой-то листок, испещренный показателями, данными.

– Хочется, конечно. А… а дальше как?

– Ну дальше, недели две на реабилитацию. Воздержание и от секса, и от спорта. Хорошие впечатления, не нервничать, не перетруждаться, в идеале бы съездить в отпуск. Там уже придет генетическая экспертиза, и по ее результатам можно будет начинать снова планировать.

На словах «снова планировать» Аня вздрогнула, да так, что Артур Викторович заметил.

– Чего такое? Ты что трясешься?

– Да я как-то пока, наверное, не хочу планировать.

– Ну ты обожди. Время пройдет, время, Анечка, все лечит. Главное – не раскисай. Всякое бывает. Не ты первая, не ты последняя. Природа, знаешь, мудрая. Принимает порой такие решения, ей виднее. Отойдешь, развеешься да забеременеешь еще раз, будешь еще вон у меня в родильном проклинать и сущность женскую, и весь род мужской.

– Наверное…

– Вот твоя выписка, можешь собираться. Звони своему супружнику, пусть приезжает, забирает. И печать не забудь поставить, а то больничный не оформят.

– Да мне не надо, я фрилансер.

– Фрилансер не фрилансер, а по правилам нужна печать. Все, жду тебя через две недели на контрольный осмотр.

– Спасибо, Артур Викторович.

Осторожно ступая, чтобы не спровоцировать очередной спазм в животе, Аня вышла из кабинета. Задержалась на минуту у двери, набирая сообщение мужу, после двинулась в палату.

Соседка остервенело чистила мелкую клубнику. Ее живот выпирал так, что пуговицы на халатике то и дело расходились. Аня старалась не смотреть в ее сторону. В другом конце палаты еле слышно постанывала девочка, недавно переведенная из реанимации. Она мучительно отходила от наркоза. Несколько дней назад Аня выглядела точно так же. Осторожно подойдя к кровати незнакомки, Аня прислушалась, вдруг пить просит или еще чего. Но та просто тихонько всхлипывала то ли от боли, то ли от осознания утраты, то ли от всего вместе.

Вещей оказалось немного, Аня собралась за двадцать минут. Потом зашла к медсестрам, поблагодарить за заботу. Та ворчливая дама, хоть и возмущалась всю дорогу по любому поводу, а опекала хорошо. В ночь после операции просидела около Аниной кровати, не отходя, так как состояние было непростое: рвота, сильные боли, температура, да и уколы потом ставила аккуратно. Аня знала, что такое отношение – редкость. Ее прошлый опыт лечения в больнице был совсем другим. Оставив конвертик и заранее купленные конфеты, спустилась вниз, забрала куртку у старенькой гардеробщицы и вышла на улицу. Вокруг цвела весна.

Капель, лужи, игривые лучи солнца и особенный запах. Удивительно, как это бывает: твоя жизнь, кажется, кончается, а вокруг все только начинается.

В кармане завибрировал телефон. Марк, параллельно чертыхаясь в сторону соседа по пробке, сказал, что все еще едет, и придется подождать. Обратно в больницу идти не хотелось, да и нужды не было. Тепло, ветра нет, идеальное время для посидеть на лавочке, жмурясь и никуда не торопясь.

Мыслей не возникало. Чувств тоже.

– Нюся, а ты что тут-то торчишь, а?

Прорвавшийся сквозь пробки Марк неожиданно появился перед Аней.

– Замерзла же, наверное! Не хватало сейчас еще сверху заболеть. Давай бегом в машину. Это все? Все вещи?

– Да-да, все. Не замерзла, теплынь же вон какая. Ты как?

– Нормально, прости, долго ехал. Пробки – жуть. Ну что, домой?

– Домой.

Дома было хорошо. Лучше, чем в больничной палате, с чужими людьми, уколами, очередью в душ. Аня даже как-то приободрилась, заулыбалась. Марк явно готовился к ее возвращению: в вазе стояли цветы, холодильник забит едой, посуда перемыта, и кот Гриня вычесан.

Потекли размеренные будни. Аня не стала откладывать возвращение к проектам, работа отвлекала, занимала мысли и время. Восстановление шло быстро, на плановом осмотре Артур Викторович был доволен, хвалил.

Вскоре пришли результаты генетического анализа. Набор медицинских терминов врач перевел как: «Все нормально, можно стараться дальше, просто не повезло, так бывает».

Так бывает…

К той, оборвавшейся беременности Аня и Марк готовились год. Оба с обстоятельным подходом к здоровью, они прошли обследования, сдали анализы, придерживались здорового образа жизни, отказались не только от спиртного, но и от кофе, принимали витамины. Инициатором был Марк. Аня скорее шла ему навстречу. У нее не возникало какого-то невероятно сильного желания прямо сейчас обзаводиться потомством, но, рассудив для себя, что, наверное, момент «я сто процентов готова» никогда не настанет, она решила: почему бы не сейчас? Работа есть, собственная квартира есть, карьерные амбиции на текущий период жизни удовлетворены. Договорились, что чрезмерно зацикливаться не будут, пусть идет как идет. Никакого секса по расписанию, специальных поз, магии для привлечения души ребеночка и прочего.

Аня сразу поняла, что беременна. Еще до задержки. Просто почувствовала, что нечто в ней изменилось. Марк посмеивался, не верил. Потом задержка, две заветные полоски, анализ крови на ХГЧ, первое УЗИ, где им показали крохотную фасолинку, а потом второе, где им дали послушать сердцебиение будущего ребенка. Сердце стучало быстро-быстро, Марк сжимал Анину руку, и она чувствовала себя очень-очень счастливой.

Через день ребята собрали семейный ужин, где сообщили радостную новость. Вышел классный, уютный, веселый вечер, с шутками, вкусной едой и планами, большими планами на будущее. А еще через два дня Аня обнаружила кровь на белье. Она очень испугалась, позвонила врачу, тот сказал не паниковать, приехать в больницу. Марк в тот момент находился на совещании, Аня помчалась в клинику одна.

Артур Викторович долго и тщательно водил датчиком УЗИ по ее животу. Было холодно и дико страшно.

– Не слышу сердца, Ань. Прости. Но давай не паниковать раньше времени, иногда такое случается, подождем до завтра. Лучше у нас остаться. Чтобы и под наблюдением, и не мотаться туда-сюда в случае чего. Я Веру Степановну сейчас озадачу, чтобы подготовила тебе место. А ты мужу пока позвони.

Руки тряслись, и набрать Марка Аня смогла с третьей попытки. Начала сбивчиво говорить, но на фразе «не слышат сердцебиения» не выдержала, разрыдалась. Марк примчался через тридцать минут. Долго обнимал ее в больничном коридоре, старался успокоить, хотя сам выглядел довольно ошарашенно.

Артуру Викторовичу Аня доверяла, он был семейным гинекологом. Заведующий отделением, блестящий врач. К нему ходили и Аня, и ее мама с сестрой, и множество подруг.

Вера Степановна, та самая ворчливая медсестра, отвела Аню в палату и даже накормила ужином. Соседки пытались завести непринужденный разговор, но сил на поддержание беседы не было. Сославшись на головную боль, Аня отвернулась к стене, делая вид, что спит.

Глаз я, конечно, не сомкнула. Состояние очень странное. То паника охватывала, то как-то оптимизм приходил, врач же сказал, что, может, обойдется. Так меня кидало туда-сюда до утра.

Думала: как так получается, почему, что я не учла, где недостаточно внимательно отнеслась к своему здоровью? Пыталась молиться, кому, правда, не знаю, я неверующая, но тогда это казалось логичным: просить какие-то высшие силы вмешаться, помочь, дать нам шанс.

В девять утра я уже стояла у кабинета УЗИ, первая. Ждала хороших новостей. Но…

– Анечка, мне жаль. Такое случается. Беременность замерла. Нужно оперировать сегодня, чтобы не ставить под угрозу твою жизнь и последующие беременности. Ты же не ела ничего еще?

– Нет, я не ела.

– Ну вот, ты не кушай, пожалуйста, не пей. Сейчас придет анестезиолог, сделает тебе укол успокоительный сначала, чтобы ты не дергалась до операции, я с приемом утренним закончу, и сразу тебя возьмем. Марку позвонишь? Или хочешь, я сам?

– Позвоню, не беспокойтесь.

– Вот и ладно. Давай, моя хорошая, иди в палату, жди, минут через двадцать Егор, анестезиолог, подойдет.

В голове шумело, в ушах стучало, а ноги были словно ватные. Аня вышла из кабинета и сползла по стенке на пол, перепугав очередь ожидающих приема. Подбежала медсестра, заохала, помогла подняться, отвела в палату.

Это нормально – бояться повторения тяжелого опыта. Это нормально – бояться еще одной потери. Это нормально – хотеть защитить себя от боли. Но это ненормально – лишать себя права на счастье в угоду страхам.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Дальше все как в тумане. Звонок мужу, какие-то неловкие слова, беседа с анестезиологом, спасительный укол успокоительного, операционная, маска на лице, ободряющая, но грустная улыбка Артура Викторовича, двенадцать часов сложного выхода из наркоза.

События развивались так быстро, что Аня толком не успела ни понять, ни осознать, ни обдумать. Вот же, пару дней назад, все пили за здоровье будущего малыша, шутили, что главное – не передать ему по наследству оттопыренные уши Марка, а сегодня никакого малыша уже нет.

Толком осознавать произошедшее я начала, наверное, через две недели после выписки. Когда на плановом приеме Артур Викторович сказал: «Все, ждем три месяца и спокойно беременеем опять». Я как-то сразу встряхнулась: в смысле – опять? Я же вот, беременна. Тут-то и пришло понимание.

До этого были приступы боли, отчаяния, но, знаешь, такие, вспышками. С этого же момента настала звенящая пустота. В голове крутился один вопрос: «Почему так?»

Винила я в основном себя. Сначала за то, что без должного рвения подошла к вопросу родительства, и вот, пожалуйста, мне показали. Типа «что имеем не храним, потерявши плачем».

Потом за то, что, наверное, плохо подготовилась. Может быть, тот глоток вина за месяц до зачатия повлиял? Или легкая простуда вначале? Или мои тренировки, которые я не хотела оставлять и продолжала, хоть и значительно снизив нагрузки.

Мне оказалось крайне сложно принять тот факт, что случившемуся нет объяснения. Просто «так бывает»? В смысле «бывает»? Мы же не про подгоревший тост говорим. А про человеческую жизнь. Я штудировала интернет, читала все эти безумные рассуждения про психосоматику, родовые проклятия, выплату греха блудливой прабабки и прочее. Искала ответы в науке, в магии – где угодно. Ответов не было.

Причем говорить про произошедшее я не могла. С того дня, как я вернулась из больницы, мы с Марком ни разу не подняли эту тему. До самого конца.

Конец отношений – это когда люди перестают говорить друг с другом. Поэтому на самом деле многие отношения заканчиваются, так толком и не начавшись.

Любой стресс, любая утрата, как и любая большая радость, – проверка для отношений. И далеко не все союзы эту проверку выдерживают. Не потому, что люди плохие, не потому, что они не любят друг друга, а из-за хлипкого фундамента, щелей и картонных стен.

Так уж получается, что научиться строить прочные отношения можно, только развалив несколько картонных домиков.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Через семь месяцев после трагедии Аня и Марк развелись. Расставание вышло болезненным. Не грязным, не скандальным, нет. Просто оказалось, что им стало невыносимо находиться вместе. Каждый напоминал другому о неслучившемся счастье и ужасной боли. У каждого накопился критический багаж обид. И разгрести его не получилось.

После развода Аня пошла к психологу. Начались панические атаки, она в буквальном смысле задыхалась, казалось, что сердце останавливается. Много слез, много сложных вопросов, много маленьких шагов к новой жизни понадобилось, чтобы чернота начала рассеиваться.

Через год я позволила себе начать знакомиться. Знаешь, по уровню переживаний развод и потеря ребенка дались мне одинаково. Расставание с Марком было не менее болезненным, чем утрата малыша. Кстати, именно в терапии я смогла признать, что замершая беременность – это утрата, это переживание смерти. Смерти того, с кем ты не познакомилась, но кого уже очень-очень любила.

Развод – тоже своего рода смерть. Одного общего «мы». У нас было хорошее «мы». Оно мне невероятно нравилось. Я очень сожалею, что ни у меня, ни у Марка не хватило сил и опыта, чтобы справиться с потрясением вместе, не отвернувшись друг от друга, не разойдясь по норам. Сейчас, конечно, я бы вела себя совсем по-другому и вместо поиска ответов на магических форумах обратила внимание на свой брак. Но в тот момент я не умела, не знала, не могла.

Аня вышла замуж второй раз через три с половиной года после потери ребенка. И она, и ее новый супруг хотят детей. Но пока дальше обсуждений дело не идет.

Это мой текущий запрос в терапии. Я хочу позволить себе забеременеть еще раз. Но пока я ужасно боюсь. Сережа понимает, не торопит. Он видит, что я не просто трясусь в углу, а решаю эту проблему, хотя, признаюсь, дается это решение довольно непросто.

Мой нынешний брак не похож на прошлый. Мы очень близки. Духовно. Много разговариваем, делимся эмоциями, обсуждаем происходящее с каждым из нас. Это новый для меня опыт. И я очень ценю, что Сережа так бережно относится к тому, что произошло в моей первой семье.

Хотела бы я отказаться от этого опыта?

От утраты ребенка – да. От развода – нет. Думаю, что он неизбежно случился бы, просто с другим стресс-фактором. Я люблю свое прошлое, но настоящее нравится мне больше.

Наташа с Игорем познакомились на работе. Его компания делала проект для ее фирмы, и ребята были назначены контактными лицами для курирования. Симпатия появилась после первого же телефонного разговора. Как говорят, «пробежала искра». Да, оказывается, не обязательно видеть человека, чтобы почувствовать к нему интерес.

Личная встреча только подкрепила взаимное очарование. Случилось свидание, потом второе, затем третье. Роман развивался стремительно и бурно. До встречи с Игорем Наташа уже была замужем. Первый брак, практически детский, продлился недолго: в восемнадцать лет поженились, в двадцать развелись, оставшись добрыми друзьями.

После этого опыта Наташа посвятила себя карьере. Отношения тоже были, и длительные, стабильные, но без огня, что ли. Вроде и симпатия, и любовь, но не так, чтобы «мое, хочу с ним всю жизнь».

А вот с Игорем случилось именно «мое, сто процентов мое».

Наташа буквально летала от счастья. Они съехались, потом завели кота, потом поженились, через три года родилась Алина, а сразу следом за ней Сема.

Образцовая семья с картинки: счастливые, красивые, в выходные все вместе на лыжах или на велосипедах, вечерами за играми, никаких склок, да и ссоры крайне редкие, так, по мелочи, на пару минут.

До рождения Семы Наташа еще ухитрялась совмещать заботу о дочери и работу. Но после появления второго ребенка стало совсем сложно, тем более Семушка в раннем детстве довольно сложно болел. Игорь, видя, как жена мечется, твердо сказал: «Все! Уходи! Занимайся детьми, собой, домом, заработок – мое дело».

С одной стороны, Наташа понимала, что не вытягивает, превращается в загнанную лошадь. С другой – работа всегда была для героини не просто работой, а важной частью жизни, где она получала общение, развивалась, чувствовала себя профессиональной, значимой. Так что решение далось непросто. И Наташа скрепя сердце согласилась.

А дальше… Дальше затянуло. Сначала решали проблемы с Семиным здоровьем. Потом, когда все, слава богу, благополучно стабилизировалось, пошли развивашки, садики, кружки, одну в бассейн, второго на ранний английский. А самой-то тоже хочется: и в спортзал, и красоту навести, и с подружкой повидаться, и уют дома организовать. Возвращение на работу откладывалось и откладывалось. Но чем дальше, тем меньше Наташа переживала об этом. Игорь действительно взял на себя ответственность за всю семью, без каких-либо вопросов обеспечивал и нужды детей, и Наташины запросы. Отношения их тоже не страдали, скорее даже наоборот. Муж все время восхищался тем, как Наташа здорово обустраивает их быт, как внимательна к детям, как держит себя в форме.

Задержки Игоря на работе, начавшиеся где-то за год-полтора до того, как все вскрылось, не вызывали у Наташи вопросов, так как она понимала: муж фактически работает за двоих, и ему нужно брать бо́льший объем, чем раньше. Поэтому сообщения «Натусь, сегодня буду позже, но ты дождись, если можешь, хочу поцеловать» не вызывали ни подозрений, ни тревоги, ни обиды. Она спокойно готовила ужин, укладывала детей и ждала Игоря, коротая вечера за книжкой. Он приходил, говорил, как соскучился, как здорово наконец-то быть дома, рассказывал про день. Все а-б-с-о-л-ю-т-н-о нормально, спокойно, нежно.

Как-то раз гостившая у Наташи подружка, спросила: «А ты не боишься, что он вот так постоянно где-то задерживается, приходит совсем поздно? Как-то странно это…» Наташа сначала было попробовала отшутиться, а потом разозлилась:

– Зачем ты говоришь такие вещи? Я Игорю доверяю. У нас прекрасные отношения. Он заботится обо мне, о детях, дает возможность мне проводить с ними время, не перегружаться и тянет всю семью. Когда ему, Вик?

– Наташ, я тебя обидеть не хотела. Просто уже год, как я постоянно слышу, что он там по работе, тут по работе, как ни приду вечером, его нет. Я бы запереживала.

– Ну вот ты и переживай. Про своего мужа. А про моего не надо.

– Хорошо. Это, конечно, было грубо. Но я тебя услышала. Давай я пойду сегодня, пожалуй, вряд ли уже получится этот вечер позитивно провести.

Нельзя сказать, что Наташа прямо вот поверила Викиным сомнениям, но все же немного заразилась ими. Какое-то время она присматривалась, принюхивалась к мужу. Стала внимательнее наблюдать за его поведением, за графиком задержек, прислушиваться к редким разговорам по телефону. Но ничего странного, настораживающего и оправдывавшего подозрения не было.

– В телефон я, конечно, к нему не лезла. На работу с «сюрпризами» тоже не приходила. Возникали такие мысли, но это настолько противоречило нашей семейной атмосфере, нашему укладу, правилам, по которым мы всегда общались, что идея как промелькнула, так я ее и отогнала. Мне кажется, что ты либо веришь человеку, либо нет. И если нет, тогда какой смысл проверять, узнавать. Уходи тогда сразу, без вот этого цирка.

Я Игорю верила. Поэтому период повышенной бдительности прошел, и как-то Викины слова забылись.

Мы с ней потом, кстати, стали реже общаться. Хотя по сути она была права. Но, знаешь, форма, в которой она тогда это сказала. Ни с того ни с сего. Ладно бы я делилась какими-то сомнениями, страхами, так ведь нет. Сидели, обсуждали какую-то выставку, и тут на тебе.

Несмотря на все, что случилось, я придерживаюсь мнения, что друзья не должны лезть в отношения двоих. Если, конечно, их не пригласили, не спросили. Например, у меня есть подруга, назовем ее Маша. И Маша мне сказала, как узнала мою историю: «Наташ, если ты когда-нибудь вдруг узнаешь, что мой муж изменяет, скажи мне об этом, пожалуйста».

Поэтому, конечно, случись подобное, я Машу оповещу.

Но если вдруг у меня будут какие-то сомнения, мои собственные, о верности Машиного супруга, я не стану ими делиться.

– А если представить, что Маша тебя не просила в случае чего рассказать, а ты узнала, что ее муж изменяет? То есть это не просто какие-то твои догадки и мысли, а факт. Что тогда?

– Это правда сложно. Тогда… А я как-то у тебя читала, кстати, мне понравилось, что ты ответила. Тогда я заведу непринужденный разговор из серии: видела фильм, слышала историю и между делом спрошу: а ты о подобной ситуации хотела бы знать? Дальше действовала бы в зависимости от ответа.

Тот декабрь выдался теплым и суматошным. Детские елки, бытовые заботы, но главным образом – подготовка к большому семейному новогоднему путешествию. Наташа и Игорь решили впервые встретить Новый год в другой атмосфере: с солнцем, пальмами и приключениями. Долго выбирали страну, остановились на Доминикане. Организацией занималась Наташа. Ей хотелось запланировать небанальную, интересную программу, поэтому она бесконечно перезванивалась, переписывалась с турагентом, с представителями местных event компаний, согласовывая детали. Игорю было строго-настрого запрещено пытаться узнать какие-то детали.

– Ты весь год впахивал как безумный. Поэтому твоя задача: сказать, в чем ты хочешь ходить, и выехать с нами в назначенное время в аэропорт. Все.

– Есть, босс. Люблю тебя.

К середине декабря все было готово: билеты куплены, программа согласована, все много раз проинструктированы. Оставалось завершить дела, дважды сходить на утренники, порадоваться визиту Деда Мороза, загрузиться в большую летающую машину и забыть обо всех заботах на целых три недели.

Вообще Наташа и не думала о том, чтобы пойти на корпоративную вечеринку к мужу. Это была его идея. От которой она поначалу отказалась. Зачем? Что там делать? Люди незнакомые, за исключением пары коллег, которые приходили к Игорю на день рождения. Муж не настаивал. Просто сказал, что, если Наташа передумает, он будет рад провести этот вечер вместе с ней.

Накануне вечеринки Наташа разбирала вещи в шкафу.

Дошла до вечерних платьев и помню, как, перебирая их, подумала: «Дура, что ты отказываешься-то? Вон сколько красивых шмоток, когда ты в последний раз их выгуливала? Ну не знаешь никого, познакомишься, делов-то».

Познакомилась вот…

В тот день никаких предчувствий, уколов интуиции или чего-либо подобного у Наташи не было. Она развезла детей по занятиями, проинструктировала изредка приходящую на подмогу няню, кого, во сколько и где забирать, забежала на укладку, макияж, потом домой переодеться и отправилась в ресторан, где проходила вечеринка.

То самое платье из кинематографичной сцены действительно было очень красивое. Красный атлас, открытая спина, идеальная посадка по фигуре. Довольная собой, выбором образа и решением все же выйти из дома, Наташа впорхнула в ресторан.

Игорь тепло встретил ее, восхитился тем, как чудесно выглядит его супруга, помог раздеться, провел в зал.

Мероприятие оформили с большим вкусом. Хороший ведущий, стильная музыкальная подборка, оригинальная сервировка столов с использованием аккуратных рождественских венков на европейский манер и больших, круглых свечей.

Единственное, что показалось Наташе странным, так это то, как на нее смотрели те самые общие знакомые, двое коллег Игоря. Ребята были словно расстроены, смущены и, казалось, аккуратно избегали контакта с ней.

– Игорь, а что с Ваней и Вадиком? Почему они как-то необычно на меня реагируют?

– Необычно? Я ничего такого не заметил. Натусь, не обращай внимания. Конец года, все запаренные, они просто переработали, наверное. Пойдем лучше присядем, ты же голодная?

Вечер шел своим чередом. Тосты, поздравления, речи глав отделов, развлекательные номера, интерактив. Наташа познакомилась с соседями по столу, и, пока Игорь отходил пообщаться с разными людьми, она поддерживала непринужденную беседу о том о сем. Все были милы, приветливы и дружелюбны.

Как водится, по завершении основной части программы началась танцевальная. Хотя… наверное, именно она-то и является основной. Люди постепенно стягивались на танцпол, джаз сменился танцевальными ритмами. Игорь закончил «обход» столов, вернулся к Наташе, они о чем-то смеялись, как вдруг к ним подошла девушка. Невысокая брюнетка, с острыми чертами лица, в сверкающем лазурно-голубом платье.

– Вы позволите похитить вашего спутника на танец? – обратилась незнакомка к Наташе.

– Конечно… – начала было с улыбкой отвечать Наташа, как увидела, что Игорь стремительно поменялся в лице. Он быстро взял себя в руки, но и этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы стало ясно: происходит нечто очень-очень плохое.

Я не сразу сообразила, что к чему. Когда она подошла, я совершенно искренне восприняла это обращение как милую шутку, может, коллега, может, вообще начальница. Но то, что произошло с Игорем, с его выражением лица, говорило, да что там говорило, кричало об обратном.

Все случилось очень быстро. Я сразу не сориентировалась. Они пошли танцевать, и он ей что-то выговаривал, не прямо так, чтобы орал, но было видно, что человек сильно недоволен происходящим. Она что-то ему отвечала, тоже явно резко. И в какой-то момент она вдруг легко оттолкнула Игоря и двинулась ко мне.

– Знаете, Наташа, я давно хотела с вами познакомиться. Все же мы, так сказать, коллеги. Странно скрывать это друг от друга.

– Простите?..

– Нина. Меня зовут Нина. И я, можно сказать, вторая жена вашего мужа. Вот уже полтора года как он живет на две семьи. Недавно у нас родился ребенок.

Что я почувствовала – не описать словами. Я никогда не бывала в урагане, но мне кажется, что это именно так. Тебя вдруг подхватывает нечто невероятной силы, мощи и начинает кружить, вертеть, кидать из стороны в сторону. А ты не может дышать, не можешь сопротивляться, даже позвать на помощь не можешь.

Потом резко затошнило. Просто ужасно. И я кинулась в туалет. Там меня несколько раз вырвало. Ноги тряслись, руки тряслись, все тело было как не мое вообще. Бросало то в холод, то в жар. Или вообще все одновременно: щеки горят, а в животе будто камень ледяной, вот здесь, в солнечном сплетении.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, двадцать минут, может сорок. В соседние кабинки заходили люди, у раковины кто-то смеялся, о чем-то разговаривал. Я мучительно прислушивалась, мне казалось, что теперь все всё знают и говорят только обо мне. Дождавшись, когда все ушли, я выскользнула из кабинки, умылась, кое-как припудрилась, и, пошатываясь, вышла из уборной.

Игорь стоял прямо у дверей.

– Игорь, это правда? Эта женщина сказала правду? У вас с ней отношения и ребенок?

– Наташа, милая, пожалуйста, давай поедем домой. Прямо сейчас. И там поговорим.

– Нет. Скажи мне. Просто ответь одно слово. Да или нет?

– Наташ…

Тут все стало ясно. Конечно, я отчаянно надеялась на «нет». Конечно, я хотела услышать, что это просто безумная сталкерша, что угодно, только не вот это «Наташ…».

Меня понесло. Я прошла мимо мужа. Двинулась в сторону гардероба, прихватив по пути с пустующего стола открытую бутылку шампанского. Оделась, вышла на улицу. Сделала глоток и поняла, что вообще не знаю, как дальше жить. В голове вакуум, пустота, только ритмично и очень быстро бьется пульс.

Наташа опустилась на поребрик, оперлась на колесо какой-то машины и начала рыдать. Через несколько минут из ресторана выбежал Игорь, наскоро натягивая пальто.

– Пожалуйста, я прошу тебя, поедем домой. Пожалуйста, Наташа.

Сопротивляться не было сил. Больше всего на свете хотелось прижаться к кому-то сильному, к тому, кто является скалой, глыбой, абсолютным оазисом покоя и доверия в твоей жизни. Ирония в том, что для Наташи таким человеком был именно Игорь. К нему она приходила, когда плохо, к нему она обращалась, когда становилось страшно, ему она доверяла на все сто процентов, больше, чем кому-либо другому.

Муж аккуратно поднял ее, обнял за плечи, довел до машины, усадил, укрыв детским пледом с заднего сидения. Они тронулись в сторону дома.

Традиционные декабрьские пробки долго не отпускали. Наташа смотрела на нарядный город, сверкающие елки, людей, снующих туда-сюда, и не понимала – почему и как они с Игорем оказались в этой точке. Вроде нужно было что-то говорить, выяснять, спрашивать. А вроде и ответы слышать страшно. Да и энергии ноль.

Дети не спали. Наташа, сославшись на головную боль, попросила Игоря уложить их, а сама ушла в спальню. Конечно же, расслабиться и уж тем более отключиться не получалось. Ее вновь начало трясти. Сначала мелкой дрожью, потом все сильнее. Такое чувство, когда тебе срочно нужно получить все ответы, невыносимое нетерпение, смешанное с тревогой, надеждой.

Наташа то ходила по комнате, то сворачивалась клубочком на кровати, то опускалась на пол в углу, то начинала нервно перебирать какие-то вещи в комоде. Ее швыряло, как щепку на ветру.

– Если бы тебя в тот момент спросили, чего тебе хочется, что бы ты ответила?

– Чтобы это прекратилось. Это состояние.

Первая версия истории, которую рассказал Игорь, звучала так: да, один раз у них с Ниной случился секс, это была ошибка, к сожалению, вышло так, что из-за этой ошибки появился ребенок.

– Ну а как я тебе мог о таком рассказать? Ты и дети – самое дорогое, самое важное, самое ценное, что у меня есть. Прийти и сказать: «Дорогая, у нас такой прекрасный мир, но знаешь, я мужик, мужик-идиот, не уследил за своими инстинктами, и вот, познакомься, это мой сын от другой женщины»? Поэтому я скрывал. Конечно, я помогаю ребенку и буду ему помогать. Но отношений ни с ним, ни с Ниной у меня нет. Там я финансовый отец. А здесь – настоящий.

Нина просто никак не может простить мне, что я не стал развивать отношения с ней. Ее можно понять, она рассчитывала на большее. Видимо, решила не мытьем, так катаньем.

Я умоляю тебя, не разрушай то, что у нас есть. Посмотри на нашу прекрасную семью, на наших детей, на наш дом, на нас с тобой. Это ведь такая ценность. Ничего лучшего ни у тебя, ни у меня быть не может. Дай мне второй шанс, я обещаю, что не подведу тебя. Я обещаю, что ты никогда об этом не пожалеешь.

Неделю, как раз до отлета в отпуск, Наташа жила в этой реальности. В реальности, где муж совершил ошибку один раз, где у этой ошибки есть последствия, но можно попробовать справиться. Игорь взял за свой счет дополнительные выходные и половину последней рабочей недели провел дома, помогая со сборами. Он ни на шаг не отходил от Наташи, постоянно был на виду и неустанно напоминал, как сильно любит жену и детей.

В назначенный день они вылетели в отпуск, и там Наташу накрыло.

Я поняла, что мне нужны доказательства. Что если там действительно такая история, одноразовая, то, о’кей, мы попытаемся с этим справиться. Что-то придумаем.

Первой мыслью было поговорить с этой Ниной. Я же ее тогда толком не выслушала, точнее, вообще не выслушала. Пусть расскажет, как и что там.

Но если Игорь не соврал и она действительно просто мстит, тогда, получается, правды ожидать не стоит.

Поэтому я решила провести расследование. Благо, в наше время это не так сложно. Нашла ее страницы в социальных сетях, они оказались открыты. Я думаю, что специально.

Ну а там картина, опровергающая теорию Игоря. Нет, конечно, целиком его не было ни на одной фотографии. Но уж руки собственного мужа после десяти лет совместной жизни я узнать могу. Так же, как и рубашки, которые ношу в химчистку, как и места, которые он очень любит, как блюда, которые он предпочитает.

Все было как на ладони. Постоянные встречи, «семейные» ужины втроем и даже поездки – те несколько «командировок» оказались и не командировками вовсе.

Думала, может, дождаться возвращения домой и там уже все предъявить, не портить отпуск, попробовать отключиться, типа, не брать в голову. Но как тут не брать в голову. Может быть, кто-то так умеет, но у меня выдержки не хватило.

Предъявив Игорю доказательства его лжи, Наташа получила в ответ сначала нелепые и довольно сбивчивые объяснения, а следом и… обвинения. В недоверии, в отсутствии готовности идти ему навстречу, в том, что никакую семью она сохранять не хочет, а хочет его наказывать и искать поводы, чтобы уйти. Муж занял позицию: «Думай, как считаешь нужным, я прощения попросил, я готов ради семьи на все, разводиться не собираюсь, а ты – хочешь искать поводы для расстройства, пожалуйста».

Это было очень несправедливо, обидно и создавало ощущение какой-то двойной реальности. Ведь вот, факты говорят, что человек поступил плохо. А он, вместо того чтобы признать вину, обвиняет тебя, выкручивает все так, что с его-то стороны готовность сражаться за терпящий крушение брак есть, а с твоей – нет. Королевство кривых зеркал.

Наташу кидало из вины в ненависть, из ненависти в жалость, из жалости в любовь, и так по кругу: вина, ненависть, жалость, любовь, вина…

А порой и все вместе.

Она честно продержалась до конца отпуска, а вернувшись домой, начала готовиться к уходу от Игоря.

Когда я поняла, что на самом деле там реально история в полтора года, что это полноценная семья на стороне и обман масштаба, который мне даже охватить не удается, потому что это за гранью моего понимания, вопроса о сохранении брака для меня больше не существовало. Я совершенно точно понимала, что не смогу. Никак не смогу.

Состояние было ужасное. До сих пор, когда вижу слово «Доминикана», меня начинает трясти. Там я пережила, пожалуй, самый невыносимый эмоциональный кризис в своей жизни. Тебя буквально разрывает на части, ты видишь своего любимого человека, вот он рядом, но ты не можешь с ним быть, и не потому, что он не хочет, и не потому, что ты не хочешь, очень хочешь, но не можешь. Даже сидеть рядом спокойно не получается, потому что трясет, выворачивает.

При этом рядом дети. У которых праздник, отпуск, приключения, и очень не хочется, чтобы их зацепило. Приходилось постоянно держать себя в руках, изображать радость, счастье, иллюзию семьи.

Когда вернулись, стало полегче. Во-первых, Игоря не было уже 24/7 рядом. Во-вторых, дети тоже расходились по делам, и у меня появилась возможность немного расклеиться. Почему немного? Потому что пришлось искать работу, думать о том, как все обставить с жильем, ну и готовиться к разговору с Игорем, который, казалось, и не помышлял о разводе.

Я бы никогда в жизни больше не хотела переживать подобное. И дело не в самом факте измены. А в том, что за этим всем следует. Склеивание жизни заново, когда ты шевелишься-то с трудом.

Разговор с Игорем был сложным. Хотя подобные разговоры легкими вообще не бывают, невозможно это. Он то просил не горячиться, то переходил в агрессивное наступление, обвиняя Наташу в том, что она и не планировала вовсе сохранять их брак, то вновь молил о прощении. Понадобилось довольно солидное количество времени, несколько месяцев, чтобы Игорь перестал вести себя так, будто ничего не происходит, и подключился к вопросу о подготовке к разводу, разделу и, главным образом, к разговору с детьми.

Как и ожидалось, отреагировали они плохо. Дочь перестала спать, просыпалась посреди ночи в слезах, с криками, звала на помощь. Сын стал проявлять агрессию к сестре и маме.

– Кроме как адом, я назвать этот период не могу. Казалось, что все против нашего расставания. Ну прямо вот все: работа не ищется, с ремонтом во второй квартире, которую мы все время сдавали и куда собралась переехать я с детьми, случается то одно, то второе, то третье, дети сходят с ума, а я… А я мучаюсь чувством вины. За то что не могу простить, не могу сохранить, не могу оставить все как прежде. И это какой-то сюр, потому что виновата-то не я в этой ситуации, сломала все не я, завела семью на стороне не я.

Очень постепенно, маленькими шагами, Наташа, хоть и шатаясь, но выруливала. Пришлось согласиться на должность поменьше, чем та, с которой она уходила несколько лез назад. В ремонте тоже снизить ожидания. Оставить иллюзию того, что развод будет легким и безболезненным для детей, с трудом, но пережить первые, самые сложные, раздельные месяцы, привыкая к одиночеству, новым правилам общения и маневрируя между острыми углами.

Постепенно все выстраивалось. Новый график жизни, новая ежедневная рутина, самостоятельный быт. Наташа просто шла, шла по этой незнакомой дороге, делала шаг, другой, третий, и как-то все устаканивалось. Стресс отступал, но вместо него подступала депрессия. Слишком сильным было потрясение, чтобы пройти без последствий для эмоциональной сферы.

– Я стала как робот: завтрак, в школу, на работу, с работы, уроки, ужин, спать, завтрак, в школу, на работу… Сперва обратила внимание на то, что все начало невыносимо раздражать. А потом это раздражение куда-то исчезло и пришло безразличие. И такое состояние, будто все, ничего уже не будет. И я ужасная, и жизнь ужасная.

Причем на моем фоне Игорь просто цвел. Он отлично выглядел, из него так и перла энергия, и я ненавидела его за это. Что он, тот, кто заварил эту кашу, вот, сияет, радуется, пока я хочу лечь и умереть.

– Как ты вытащила себя?

– Подружка у меня есть, она тогда давно уже ходила к психологу. У меня возможности не было, но Инга подарила мне несколько сессий. Чтобы хотя бы понять, что со мной, диагностику какую-то получить. Специалист оказался очень хорошим, мне диагностировали депрессию, выписали таблетки и перевели под наблюдение к обычному бесплатному психотерапевту в ПНД. И тут тоже повезло, мне попался прекрасный, внимательный, чуткий доктор.

Медикаменты, правда, через какое-то время пришлось поменять, не подошел первый вариант, это нормально, обычная практика.

Где-то через месяц после врачебного вмешательства мне стало ощутимо лучше. Появились силы, желания. Я начала много читать, интересоваться своим состоянием, искать, как можно себе еще помогать. Делала всякие практики, вводила приятные ритуалы, вернула в жизнь спорт, постепенно возвращалась к общению с людьми.

Когда меня повысили и появились свободные средства, я начала ходить к психологу, помимо наблюдения у психотерапевта, которая курировала медикаментозное лечение. Это очень поддерживает.

Можно простить человека, но не хотеть быть с ним вместе. А можно хотеть быть вместе, но не находить в себе прощения.

У предательства нет пола. Нет возраста. Нет социального статуса. Люди нарушают договоренности не потому, что они – мужчины или женщины, не потому, что они богатые или бедные, не потому, что они имеют или не имеют возможности. Люди предают исключительно из собственных внутренних, личностных побуждений. Упрощая: человек предает, потому что он предатель. А не потому, что он мужик.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Через полтора года после развода Наташа первый раз поехала в путешествие. Это был ее подарок самой себе. Одна, сама с собой, она провела несколько прекрасных дней в весенней Испании. Гуляла, ходила в музеи, лениво бродила по винтажным лавкам, обедала в уличных кафе, вдыхала воздух свободы. Тогда у нее впервые появилось ощущение, что жизнь действительно продолжается, что это не дежурная фраза, а вот, вполне осязаемая реальность.

У нее много планов. И для себя, и для детей. Смотреть мир, изучать интересные ей вещи, открывать новых людей. Правда, пока не в романтическом смысле.

Отношений я боюсь. Осознанно избегаю их. Я отпустила Игоря. Мне неинтересно, как там у него, что там у него, и неинтересно больше, почему так произошло. Какой-то период я бесконечно, просто одержимо пыталась разобраться, почему он так поступил. Это и загнало меня в яму. Так что я перестала анализировать его. И начала анализировать себя, свои чувства, свою жизнь, что его поведение сделало со мной и как я могу это разрулить. Даже если предположить, что в нашей семье был кризис, которого я не замечала, Игорь мог прийти и сказать об этом. Но он не пришел. Более того, он ни разу не упоминал, что в наших отношениях его что-то не устраивало, наоборот, давил на то, какая мы прекрасная пара.

Что ж, значит, понятия о прекрасных парах у нас полярно разные.

Я хочу еще раз полюбить. И быть с кем-то хочу. Но пока боюсь. Думаю, это можно исправить. Раз я уже столько всего смогла пройти.

Просто не хочется начинать отношения, пока у меня еще есть проблемы с доверием. А они есть, я подспудно жду, что меня обманут, что человек окажется вообще не тем, за кого себя выдает.

Но я не сдаюсь (смеется).

– Будь у тебя возможность, ты бы отменила эту ситуацию?

– Конечно. Я любила Игоря. Очень. Я хотела прожить с ним всю жизнь. Было бы здорово, если бы он не делал всего этого. Но история не знает сослагательного наклонения.

В коридоре клиники было холодно. Огромные, почти от пола до потолка, окна выходили в типичный питерский двор. Серо-желтые стены, серое, затянутое грязными облаками небо, свежезакрашенные следы письменного искусства местных романтичных гопников.

У окна стояла эдакая классическая больничная скамейка, обитая искусственной кожей. Дина растерянно присела на нее, уставившись в серость за стеклом. В руке девушка сжимала таблетку. Непривычно большую, круглую, в белой матовой упаковке.

– Слушай, ну я все оплатил, вот чек. Эй, ты чего тут? – раздался голос из-за спины.

Дина вынырнула из вязкого транса и обернулась к Вите. Тот протягивал какие-то бумажки.

– Да ничего, нормально все. Спасибо. Поехали домой?

– А все уже? Тебе больше к врачу возвращаться не надо?

– Нет. Я приняла первую таблетку. Она дала вторую. Ее нужно выпить завтра утром. Поехали, пожалуйста, я хочу домой.

– Ладно.

Они вышли из клиники, сели в машину. Всю дорогу до дома Дина молчала. Витя пытался говорить на какие-то отвлеченные темы, спрашивал что-то, но она отвечала невпопад, односложно, и молодой человек отстал. По радио играла песня «Я тебя не отдам», за окном мелькали фонари набережной. Ничего не хотелось. Вообще ничего. Просто уснуть, а проснуться, когда все уже кончится.

Дома Дина переоделась в сшитую когда-то бабушкой пижаму с медвежатами. Девушка всегда надевала ее, когда болела. Забралась под одеяло, включила сериал и стала ждать. Ничего не происходило. Ни вечером, ни ночью. Все, казалось, шло спокойно, ровно, если, конечно, не принимать во внимание раздиравшие душу сомнения в правильности своих действий.

Утром, согласно рекомендации врача, Дина приняла ту большую, круглую таблетку. Прошло буквально полчаса, и тело скрутило в жутком спазме. Это была даже не боль, а что-то необъяснимое, неописуемое. Дыхание перехватывало, все темнело перед глазами, и единственная поза, в которой Дина хоть как-то могла находиться – свернувшись калачиком, с коленями, подтянутыми к подбородку.

Витя, увидев состояние жены, судорожно звонил в клинику. Сначала его долго не соединяли с врачом, потом наконец-то дали мобильный номер. Доктор была не очень довольна тем, что ее беспокоят в выходной день. Попросила дать трубку Дине, та сбивчиво описала происходящее с ней, на что врач резко бросила: «Ну а что вы хотели? У вас же сейчас идет выкидыш. Искусственно вызванный, по вашей же, между прочим, просьбе. Пару часов придется потерпеть. Все симптомы нормальны для данной ситуации. Но если начнется рвота, температура, падение давления или сильное кровотечение – сразу приезжайте в клинику, меня вызовут. Всего доброго».

Всего доброго…

По тону врача было слышно, что решение Дины она осуждает. Вчера, при их очной встрече, доктор как-то сдерживалась и, хоть поджимая губы, но аккуратно обсуждала возможные последствия, варианты развития событий, осторожно намекая на то, что имеет смысл еще подумать. Но после того как Дина при ней приняла первую таблетку, настроение врача заметно поменялось, и прощались они предельно холодно. В телефонном же разговоре гинеколог уже и не пыталась скрыть, что Дина для нее перешла в разряд глупых, заблудших и крайне неприятных женщин.

Что, конечно, странно. Если уж у тебя такие моральные принципы и ты считаешь, что аборт – это страшное дело, то почему работаешь в клинике, основным профилем которой является в том числе прерывание беременности? Зачем тебе каждый день по доброй воле общаться с пациентами, принимающими решения, кажущиеся тебе отвратительными? Чтобы прокачивать терпимость и человеколюбие? Чтобы без зазрения совести сливать свое раздражение, оправдываясь, мол, «детоубийцы» только такого отношения и заслуживают? Как-то… как-то негуманно это.

Дина лежала на кровати и еле слышно выла. От боли. От жалости к себе. Иллюзии и планы разлетались на куски, и, казалось, каждый из осколков впивался в низ живота, раздирая тело в клочья. Мыслей почти не было. Словно тело и разум кинули все силы на то, чтобы пережить эти несколько часов, постараться поскорее довести начатое до конца.

Действительно, уже к обеду стало легче. Боль отступала, схватки прекратились, желание каждую минуту бежать в туалет тоже. Удалось распрямиться и даже сходить в душ, смыть с себя все только что пережитое. Внутри было пусто. Никак. Ни слез, ни радости, ни облегчения.

Витя привез их любимую курицу из китайской забегаловки и салат из древесных грибов. Остаток того дня они провели за какими-то фильмами, кажется, одним из них был «Богиня, как я полюбила», но Дина точно не помнит.

На следующий день от боли не осталось и следа. Лишь легкое недомогание. А еще через день прошло и оно.

Жизнь входила в обычное русло: много работы, переезд в новую квартиру, рутина, рутина, рутина. С Витей они не поднимали тему произошедшего. Вообще. Ни слова, ни намека. Делали вид, будто ничего и не случилось. Ни ребенка, ни долгих сомнений, ни того жуткого дня.

Наверное, ему, Вите, тоже было как-то обидно, по-человечески, что именно такое решение Дина приняла, что не захотела связываться с ним еще и родительскими узами. Хотя причины у нее на то были, и довольно серьезные.

К моменту беременности Дины они с Витей жили вместе чуть больше года. Разговоры о детях у них случались. В первые месяц отношений Витя все время говорил, что она лучшая будущая мама для его детей. Мечтал, как они будут все вместе жить в большом доме, как он будет оберегать ее, когда случится беременность. Дина верила и тоже очень хотела. Тогда их отношения были похожи на сказку: внимательный, нежный, заботливый ОН, всегда рядом, и пяти минут не может прожить, не написав, не позвонив, мчался в обеденный перерыв через полгорода, чтобы побыть с ней лишний час, познакомил с родителями, с друзьями. Витя очень быстро сделал предложение, буквально через месяц после знакомства. Говорил: «А чего ждать? Понятно же, что ты – моя женщина, на сто процентов, большего я хотеть не смогу». Дина была безумного влюблена в него и, конечно же, согласилась. Быстро расписались, и…

Первый «звоночек» случился где-то месяца через три-четыре. Витя внезапно стал очень недовольным. Всем. Тем, как Дина выглядит, как она себя ведет, как много ее в его жизни.

«Ты меня достала!!! Достала, понимаешь? Что ты лезешь? Что ты все время тут у меня перед глазами мельтешишь? Уйди куда-нибудь! Достала!» – орал он ей, словно безумный. Скоро «достала» сменилось на «заебала», а к нему добавились такие эпитеты, как «тварь», «сука», «ничтожество». Дина не понимала, что произошло, что она сделала не так. Она плакала, умоляла Витю одуматься, объяснить ей, в чем дело, ну ведь не может человек на пустом месте вдруг вот так изменить свое отношение к любимой женщине?! Но на все вопросы летело «достала», «оставь меня в покое». Не выдержав, Дина купила билет на первый попавшийся курорт и уже начала собирать чемодан, как Витя вдруг пришел в себя. Извинялся, лежал в ногах, умолял никуда не ехать, говорил, мол, не знает, что на него нашло, наверное, просто устал, так бывает, работа довела, пожалуйста, прояви понимание, сочувствие, ведь у нас такая любовь.

Билет был сдан, воцарилась идиллия. Два месяца нежности, патоки, совместного времени, планов на будущее и… опять. «Достала, тварь, сколько можно ко мне лезть, я не хочу с тобой общаться, отойди, или я тебе сейчас вообще ебну». А через несколько дней «ну ладно, ну что ты обижаешься, ну ты же знаешь, со мной бывает, устаю».

Такие волны стали нормой в их отношениях. И чем дальше, тем меньше становилось нежности в период затишья. На каком-то из своих «приступов» Витя уже перестал просить прощения. А зачем? Все равно Дина никуда не девалась. Сидела дома, трясясь, умоляла не бросать ее, а после того как он отходил, ходила на цыпочках, стараясь быть лучшей, самой идеальной.

Тогда она еще ничего не знала про созависимые отношения, про абьюз. Это сейчас Дина – девчонка психологически прокачанная, да и информации открытой стало больше, чем пятнадцать лет назад. Но, несмотря на это, уже тогда она понимала, что все происходящее неправильно, так жить невозможно. И хотя не могла прямо взять и разорвать отношения, где-то в глубине себя не верила ни в светлое будущее, ни в планы, ни в обещания. Оставалась с Витей, потому что не знала, как уйти, а не потому, что хотела.

Забеременела она случайно. Врач отменила противозачаточные таблетки из-за внезапного кровотечения, и, пока подбирали другие, несколько раз случился незащищенный секс. Причем Дина понимала, что очень вероятно наступление беременности, и даже какой-то частью себя надеялась, что это как-то улучшит их отношения, что Витя опомнится, перестанет устраивать эти встряски и все вернется туда, в самое начало их отношений, в сказку, в нежность, в их невероятную связь.

Ни тесты, ни УЗИ очень долго не показывали наличие беременности. Задержка была довольно большой, аппетит зверским, а настроение скакало так, что Дина не могла вообще ничего делать и нормально общаться, плакала целыми днями, жаловалась на головные боли и полное бессилие, но точного подтверждения не приходило. Почему-то просто ужасно хотелось курить. И есть салат, только салат, больше ничего.

Витя вел себя странно, то приносил цветы, то отдалялся. И всячески подчеркивал, мол, нет, не может быть, не чувствует он, что Дина беременна, просто, наверное, какие-то женские неприятности.

Ситуацию прояснил анализ крови: «3–4 недели беременности» – говорилось в справке. Но и Дина, и Витя почему-то решили, может, ошибка, решили дождаться повторного УЗИ. Оно показало маленькое зернышко. «Скорее всего, мальчик», – сказал пожилой доктор, протягивая Дине салфетку.

Выйдя на ватных ногах из кабинета гинеколога, Дина молча протянула Вите снимок УЗИ. Тот побледнел, процедил сквозь зубы «пошли отсюда».

– Как это получилось, а? Ты же говорила, что не опасно!

– Вить, я не говорила…

– Не говорила она… Ладно, что поделаешь. Будем рожать. Да не куксись ты! Ну походишь толстая, скучная, ничего, как-нибудь перетерплю.

Дина молчала. Просто молчала. Слез не было. Ничего не было. Только мысль: «Нельзя, рожать нельзя». Конечно, не так она представляла себе момент получения счастливой новости о грядущем пополнении.

На следующий день она сказала Вите, что, наверное, им лучше повременить. Все же с деньгами пока не очень, жилья своего нет, да и работы вон невпроворот, что у него, что у нее. Тот поначалу согласился. Ну, как согласился, сказал: «Решать-то все равно тебе, хочешь – избавимся, хочешь – оставим».

Дина начала искать клинику, хотелось обойтись малой кровью, без операций. Это потом она узнает, что расхваленный медикаментозный аборт вызывает ряд сильных осложнений, является серьезным гормональным ударом и что в ее случае хирургическое вмешательство было бы лучшим и менее болезненным решением. Тогда ей казалось, что так лучше, правильнее, спокойнее.

За несколько дней до запланированной процедуры Витин настрой вдруг резко переменился. Он начал уговаривать Дину оставить ребенка. Писал проникновенные письма, отправлял на работу цветы с пинетками, в красках описывал их будущую счастливую жизнь втроем.

Дина настояла на своем решении. Что-то сказала про попробуем через год, уже нормально запланировав. Так, в назначенный день они оказались в той клинике.

После аборта Дина около полугода не могла толком ни с кем общаться. Не было сил. Она не отвечала на звонки друзей, избегала встреч. В жизни остались работа да Витя, которого она видела исключительно по ночам. Ссылаясь на большое количество работы, он появлялся за полночь, ел приготовленный ужин, говорил что-то типа «какая ты у меня хорошая» и шел спать. Вскоре Дина обнаружила доказательства его измен.

Но это уже совсем другая история.

С Витей они расстались практически ровно через год после того дня, когда она лежала скрючившись на постели. Разрыв был кровавым. Сначала бывший муж отреагировал спокойно. А потом устроил отвратительно мелочную дележку совместно нажитого и не забыл рассказать общим знакомым, как Дина отказалась рожать его ребенка.

От развода она оправлялась несколько лет. А от аборта и того больше. Ходила к психологу, много плакала, просила прощения у себя, у ребенка, которому не суждено было появиться. Постепенно отпускало. Маленькими шагами Дина анализировала, что тогда происходило с ней, с ее браком, почему, опираясь на что, она принимала такое решение. Она научилась не осуждать себя, не корить, не винить, а смотреть на этот выбор как на собственное право.

Встретив своего нынешнего мужа, Дина поначалу долго присматривалась. И к нему, и к себе, к тому, как ей рядом с ним. Он надежный, спокойный, по-настоящему заботливый. После довольно долгих мытарств по врачам и лечения последствий получилось забеременеть. Но к сожалению, во время родов произошли осложнения. Поэтому второго ребенка ребята усыновили, когда тот был совсем крошечным. О третьем тоже подумывают, но это уже после расширения жилищных условий.

Сначала все было хорошо. Дочка очень гордилась мамой – та работала заведующей в детском саду. Красивая, стильная, успешная, профессиональная, строгая, но справедливая. От мамы вкусно пахло, и на нее было приятно смотреть. Сашка любила приходить к ней на работу. На новогодних утренниках она всегда получала роль Снегурочки, чем очень гордилась, а в обычные дни просто играла с детьми.

Девочка мечтала, что когда-нибудь будет такой же, как мама: взрослой, статной, нарядной начальницей, чтобы ее тоже уважали и немножечко побаивались.

В этот первый период жизни Саша действительно получила много хорошего от мамы. Внимание, воспитание, пример ролевой модели. Пожалуй, не хватало только ласки. Чтобы ее заслужить, требовалось чрезмерно стараться. Например, нескольких «пятерок» в дневнике оказывалось недостаточно. В ответ на них мама могла сказать: «Ну разве же это повод для гордости?» И Саша старалась. Очень-очень старалась. Во всем: в учебе, в хорошем поведении, в порядке дома. Только этого всегда было мало. Похвала случалась редко, и та довольно скупая.

Тем не менее Саша была очень привязана к маме. Отъезд в гости к бабушке оборачивался драмой, со слезами и томительным ожиданием, когда же мама придет и заберет ее. Моменты, которые они проводили вместе, становились очень счастливыми. Действительно счастливыми.

С Сашиным отцом мама рассталась, едва дочери минуло три года. Саша почти не помнит, как они жили все вместе. Причиной разрыва стал алкоголь, который папа любил больше, чем себя, и больше, чем семью. Справедливо рассудив, что детям (у Александры есть старшая сестра Марина) незачем смотреть на папино пьянство, мама подала на развод. С содержанием семьи у нее проблем не было. Пробивная, целеустремленная, умеющая постоять за себя и девчонок, она отлично справлялась с обеспечением хорошего уровня жизни.

До тех пор, пока не встретила другого мужчину. Завязались отношения, вскоре они поженились, и с того момента все стало разрушаться.

Поначалу обычные ежевечерние «семейные» посиделки с парой бокалов алкоголя. Родители устали, родителям надо расслабиться. Довольно скоро пара бокалов превратилась в бутылку. Затем в две. Саше на тот момент было десять лет.

Мама стала очень отстраненной, холодной. Ей вообще не было дела до того, что происходит с дочерью, как та живет. Ежедневный сценарий выглядел так: утром мать уходила на работу, вечером приходила и садилась выпивать с отчимом. Тот, к слову, трудовой деятельностью особенно озадачен не был.

Потребляли настойку «Карелия» – типичный выбор алкоголиков, так как стоит недорого, а в голову дает быстро. Отвратительное, сладкое пойло, запахом которого пропиталась и мама, и вся квартира. Нередко посиделки заканчивались драками. Дрались за то, кому больше достанется. Толкались, орали друг на друга, однажды отчим так сильно разошелся, что повредил жене радужку глаза.

Саша, сидя в своей комнате, замирала от ужаса и постоянно прислушивалась: не идут ли за добавкой? Это самый страшный страх.

Вообще, жизнь с родителем-алкоголиком – это примерно как хождение по канату над пропастью. Постоянно на стрёме, постоянно в напряжении, постоянно в двойной реальности, не знаешь, чего ждать: трезвого, вменяемого человека или безобразное существо, утратившее связь с реальностью.

И это – каждый день. Просыпаешься и засыпаешь в этом состоянии, пытаешься хоть как-то контролировать происходящее, но ничего не выходит. И тогда тебе кажется, что просто ты плохо стараешься.

Вскоре дошло до того, что мама начала потихоньку попивать и на работе. Отчим же все так же бездельничал. Одалживал деньги у невнятных дружков, а отдавать приходилось семье.

Они стали набирать кредиты, чтобы как-то сводить концы с концами и покупать хотя бы самые необходимые вещи.

К восьмому классу Саша поняла, что рассчитывать ей особенно не на кого. Хоть она и поддерживала отношения с родным отцом, держался он дистанцированно. Периодически встречался с ней, покупал что-то из необходимого минимума, типа одежды или вещей для школы, но в ситуацию дома не лез.

В очередную из безобразных домашних драк Саша удрала к нему, рассказала, что дома жить невозможно, что там ад, что ей страшно и в буквальном смысле нечего есть. Папа, посочувствовав, ответил, мол, сделать ничего не может, и наутро отвез ее обратно. Мать, к слову, отсутствия дочери и вовсе не заметила.

Вскоре и этой отцовской минимальной поддержки не стало.

Организм отца не выдержал очередного запоя, и он умер, когда Саше было четырнадцать лет. Узнав об этом, девочка как будто ничего и не почувствовала, разве что жгучий стыд. На похоронах не плакала, за что ее обвинили все родственники, включая отчима, в бесчувствии. Волна скорби накрыла Сашу через полгода. Пришло осознание, что теперь нет и этой, пусть шаткой, пусть почти бесполезной, но хоть какой-то взрослой опоры.

Время шло.

Наступил девятый класс, Саша все так же оставалась круглой отличницей. Никто из ее друзей и учителей не знал, что творится дома. Она это тщательно скрывала. Потому что было невероятно стыдно. Стыдно сказать, что мама алкоголичка. Стыдно сказать, что дома смрад, грязь, ужас и она находила маму, валявшейся в собственных фекалиях. Стыдно, что мать такая, ходит по дому в халате, из которого все вываливается.

Саша боялась, что одноклассники и друзья узнают, из какой она семьи. Ей отчаянно хотелось быть классной, популярной девчонкой. Той, к которой тянутся, той, которой восхищаются, той, которую уважают. И ведь удавалось. Несмотря на невыносимые условия дома и необходимость выживать, там, в другом, нормальном мире, все было хорошо, все понятно и в целом безопасно. И Саша очень-очень ценила этот мир.

Школа, учеба, друзья стали для нее отдушиной, спасательным кругом, источником энергии и надежды. Саша понимала, что только она сама сможет устроить свою жизнь, сделать ее другой, красивой, вкусной, полной. И прикладывала максимум усилий для этого.

Мама начала болеть. То одно, то второе. То непроходящая пневмония, то еще что-то. С работы ее уволили, и денег не стало вообще. Пустые полки в шкафах, в холодильнике. Отчим занимал у кого-то, и они тут же пропивали полученное, не заботясь ни о себе, ни о голодающем ребенке. Голодающем – в прямом смысле. Бывало, что Сашка не ела по несколько дней, падала в голодные обмороки. Спасали походы в гости к друзьям, да иногда старшая сестра подкармливала. Она к тому времени вышла замуж и ютилась с мужем в малюсенькой комнате в коммуналке.

В итоге мамино здоровье не выдержало, и ее парализовало. Лежа обездвиженная, беспомощная, она умудрялась продолжать пить. Рядом всегда был «любимый» мужчина, готовый налить. Правда, его душевные порывы только этим и ограничивались, а весь уход за матерью свалился на Сашины плечи. Становилось совсем невыносимо.

Странно писать о человеческой смерти в такой формулировке, но… к счастью, в этот момент спасение пришло, откуда не ждали, – отчим отошел в мир иной.

Саша испытала облегчение. Теперь в партизанской войне за мамину трезвость у той больше не было верного соратника, ведущего активную подрывную деятельность.

Саша начала работать промоутером. Этих небольших, но денег, в совокупности с маминой пенсией по инвалидности, хватало на еду, на покупку необходимых вещей.

После школы Саша мчалась на рекламные акции, там старалась проявлять себя как можно лучше, а потом дома неусыпно следила за мамой. Та стала чувствовать себя лучше, восстановилась способность ходить, как-то обслуживать себя.

И… Началось бесконечное соревнование: кто первый доберется до тайно купленной и припрятанной бутылки, кто успеет забрать пенсионные деньги. Успевала Саша – все было хорошо. Успевала мама – дочь находила невменяемое тело.

Мама напивалась до такой степени, что падала дома, ломая себе конечности.

Период вступительных экзаменов совпал с ее очередной травмой, и, пока Саша билась за свое заветное место в институте, мать лежала в больнице на растяжке со сломанной ногой. И это было ужасно обидно и несправедливо. В то время, когда ты столь остро нуждаешься в поддержке, тебе не просто не помогают, тебе мешают.

Саша поступила в институт, в чем, конечно, никто не сомневался – золотая медалистка все же. Началась ее по-настоящему взрослая жизнь.

Она вышла замуж, сама стала мамой, сделала головокружительную карьеру в финансовой сфере, там, где к женщинам относятся, мягко говоря, предвзято, развелась, пережила период сильнейших личностных перемен, встретила своего человека и создала наконец-то счастливую семью.

Но мама и ее алкоголизм продолжали присутствовать в жизни молодой женщины и буквально сжирали какое-то невероятное количество энергии и пространства.

Мы не раз говорили с Сашей про это.

Все попытки с треском проваливались. Саша пыталась забирать маму к себе жить, та ухитрялась найти возможность выскочить в магазин и напивалась до беспамятства в присутствии маленькой внучки. Саша приезжала к ней домой, выгребая пустые бутылки в каком-то невероятном количестве, а ровно через неделю звонили соседи и сообщали, что «она опять». Саша клала мать в больницу и оплачивала дорогостоящие операции после очередных переломов, мама выходила из больницы и снова запивала. Саша предлагала и организовывала лечение от алкоголизма, мать врала, что не пьет, покупая водку вместо лекарств.

Так продолжалось много лет.

Но в какой-то момент Сашино отношение изменилось. Она перестала спасать. Круг «ты плохая – но я сейчас достаточно хорошо постараюсь, и ты изменишься – ничего не меняется – ты плохая» наконец-то разорвался.

Алиса и Надя дружили без малого пятнадцать лет. Познакомились они случайно. Алиса работала в газете и делала материал, для которого понадобился комментарий специалиста в юридической области, и из всех респондентов, которым она в тот день разослала письма, откликнулась только Надя. Затем был еще один материал, потом девушки задумали сделать серию просветительских статей, чтобы рассказать людям, на какие законы опираться в случае неприятных ситуаций, работа над проектом сблизила девушек, и они подружились.

Алиса в тот момент переживала болезненное расставание, Надя очень поддерживала ее, много времени проводила рядом. Потом, когда, наоборот, у Нади случился кризис, навалился сразу и новый этап на работе, и внезапное требование хозяйки квартиры поискать себе другое жилье, Алиса окружила подругу заботой, пригласила пожить к себе, пока все не уладится, помогла деньгами.

За несколько лет дружбы девчонки действительно много прошли вместе: расставания и встречи с новыми увлечениями, потери родных людей, карьерные падения и новые возможности, болезни, путешествия, в общем, целая маленькая жизнь.

Первый серьезный конфликт случился из-за работы. Хотя, скорее всего, работа стала катализатором.

У Алисы начался новый роман. Первый серьезный за три года. Она сильно влюбилась, избранник тоже был настроен решительно, ребята быстро съехались. Надя радовалась за подругу, хотя общаться они, по понятным причинам, стали реже, но тем не менее поддерживали тесный контакт. Встречались, ходили куда-то вместе, обменивались новостями и оставались близки.

Неожиданно грянул финансовый кризис, и Надя внезапно осталась без работы. Это было сильное потрясение, к которому она оказалась совсем не готова. Поиски, увы, результата не принесли: массовые сокращения коснулись ее специальности, и найти что-то, удовлетворяющее и финансовые запросы, и амбиции, и интересы, попросту не представлялось возможным.

На помощь пришла Алиса, точнее – ее бойфренд. У него в компании как раз освободилась вакансия, ее и предложили Наде. Та с радостью согласилась. Поначалу с рвением взялась за дело, говорила, что ей очень нравится, есть много идей, но чем дальше, тем все меньше энтузиазма становилось с ее стороны.

Закончилось все тем, что в один день Надя просто исчезла. Она не вышла на работу, не отвечала на звонки, а мне прислала смс, мол, все в порядке, ты не волнуйся, я решила дать себе возможность развеяться и уехала в путешествие. То, что Надя планировала поездку, я знала, но не ожидала, что ее отъезд будет выглядеть вот так.

Конечно, я заволновалась. Так как на мои сообщения Надя не отвечала, я связалась с ее мамой. И та подтвердила, что все в порядке, Надюша действительно уехала, вот недавно звонила ей, говорила, что добралась до места.

Для меня этот Надин поступок был ударом. Во-первых, она очень сильно подвела человека, которого я любила и который помог ей по моей просьбе. Свинтила, не сдав дела, не закрыв процессы, не дав возможность найти ей замену. Во-вторых, она не поговорила нормально со мной. Просто исчезла, оставив несуразную отписку. В итоге мало того, что я осталась со своими собственными вопросами к ней, так еще и все возмущения Димы по этому поводу тоже доставались мне.

Это было обидно, больно, я очень на нее злилась, но вместе с этим скучала.

Мы не общались год.

Надя появилась внезапно, написав Алисе длинное письмо на электронную почту. В этом письме она подробно рассказывала, почему так поступила, что послужило причиной, чего она испугалась. По ее словам, в тот момент все смешалось: стресс от прошлых сложностей, недопонимания с Димой в рабочих вопросах, неудовлетворение от деятельности, которая, как ни крути, не являлась ее призванием, банальная усталость.

«Понимаешь, меня просто сорвало. Я проснулась утром и подумала, что если сейчас пойду на работу, то сойду с ума, лягу там на пороге и все, больше не смогу ничего и никогда. Я понимала, что поступаю плохо, но мне было необходимо спасти себя. Что я и сделала. Мне стыдно перед тобой, перед Димой, перед всеми, кого я подвела. И я прошу тебя, если ты сможешь простить, прости, пожалуйста. Ты дорогой для меня человек, мне не хватает тебя. Много всего произошло за этот год, хочется с тобой этим делиться».

Алиса была рада появлению Нади. Ведь она сама за этот год многое обдумала не по одному разу. Все крутила в голове, что можно было сделать по-другому, где ее ошибка, ее просчет. Может, стоило организовать Наде с Димой разговор прямо при ней, дабы эти двое выяснили все свои недопонимания? Может, стоило быть более внимательной к подруге, бережнее относиться к ее состоянию, к ее переживаниям? Может, стоило настойчивее писать и звонить Наде, добиваться разговора? Может, она, Алиса, выбрала не ту сторону в этом конфликте? В общем, сомнений и вопросов накопилось много. И конечно, это неожиданное письмо стало спасательным кругом.

Девочки возобновили общение. Правда, дистанционное, ведь за этот год Надя успела выйти замуж и сменить город обитания. Ее избранником стал молодой человек, которого она встретила в том самом путешествии, в которое сбежала от проблем. Они захотели жить вместе, а так как Надю ничего особенно не держало, она перебралась в маленький далекий южный город к любимому человеку.

Дима возобновлению дружбы Алисы и Нади не обрадовался. Он был раздосадован, обижен и воспринимал этот факт как своего рода предательство:

– Алиса, ты в своем уме? Она кинула меня! Она кинула тебя! Она пропала не пойми куда, и теперь появляется как ни в чем не бывало, а ты радостно бежишь, объятия вон раскрыла. У тебя гордость-то есть вообще?

– Дим, ну пожалуйста, мы с ней столько пережили вместе.

– И что? Это дает ей право так себя вести?

– Послушай, ну Надю тоже можно понять, у нее был тогда ужасный период. Каждый может ошибиться, оступиться, что ж теперь, не давать людям вторых шансов?

– Нет, Алиса, не давать. Воспользуются и еще раз кинут!

– Странно, когда ты умолял простить твой косяк и дать второй шанс тебе, эта теория звучала совсем по-другому…

– Делай, что хочешь. Но, пожалуйста, в наш дом Надю никогда не приглашай.

Отношения Алисы и Димы на тот момент доживали свои последние месяцы. Большая любовь довольно быстро превратилась в потрепанную мочалку, и ни радости, ни близости, ни интереса друг к другу не осталось. Внутреннее решение о разрыве Алиса уже приняла, но сил озвучить его пока не хватало. Поэтому жили, как живется: «Привет. – Пока. – Во сколько будешь? – Буду поздно, ужинай без меня».

Надя, как и когда-то, в самом начале их с Алисой дружбы, стала поддержкой и опорой. Подруги бесконечно переписывались, обсуждали, как поступить лучше, строили планы. Все вернулось на круги своя.

Первое, что сделала Алиса, почувствовав, что становится легче, – отказалась от любого наблюдения за жизнью бывшей подруги. Прекратила заходить на страницы, хотя очень тянуло. Не искала больше какие-то еще доказательства и объяснения. Для поддержки себя она записала все эпизоды двуличного поведения Нади и в моменты, когда накрывало, доставала эту шпаргалку, перечитывала, возвращая себя в реальность.

Потом, конечно, был довольно серьезный и непростой этап анализа своего подхода к дружбе, к выбору людей. Эта ситуация подсветила многие темные углы, которыми давно стоило заняться. И позволила начать учиться дружить по-другому, по-взрослому.

Немало времени пришлось потратить на навязчивые мысли и вопросы «почему?», «за что?». Так как получить реальные ответы возможности нет, девушка была вынуждена давать свои собственные. И по сути, просто принимать факт таким, какой он есть: мой близкий человек от меня отвернулся без объяснений. Это больно, это горько, это очень обидно. Но вот так. Такая данность.

У моих шрамов есть имена… и лица… и каждый их них мне по-своему дорог.

– Не знаю, сколько раз, очень много, я повторяла себе: «Просто Надя так решила». Думаю, что мне очень помогло мое теплое отношение к ней. Я действительно сильно любила подругу, заботилась о ней и хотела ей счастья. И как это сейчас ни парадоксально прозвучит, но именно эти чувства помогли мне в момент ее предательства. Я говорила себе: «Она так решила. Почему – не знаю, зачем – не знаю. Она не хочет говорить. Моя задача – уважать ее выбор. Хотя мне он не нравится».

И чем больше я смотрела с этой стороны, тем спокойнее мне становилось. Раз я не могу ничего поделать, раз не могу ничего узнать, то какой смысл бесконечно плавать в этой мутной, холодной воде.

– Ты сказала, что история с Надей помогла пересмотреть твой подход к дружбе.

– Да. Я очень повзрослела благодаря ей. Стала сначала более осторожной, а потом, наоборот, более искренней, прямой. Мои отношения с подругами сейчас совсем другие. Они близкие, очень близкие, но без надрыва, без какого-то болезненного, зависимого единения. Мы есть друг у друга, мы видим друг друга, принимаем друг друга. Мне кажется, моя дружба стала мудрее. И оттого крепче.

С Надей я всегда подспудно чего-то боялась. Что она пропадет, что она обидится и т. д. А сейчас я свободна в общении. И спокойна.

– Ты бы отменила эту ситуацию, будь такая возможность?

– Нет. Ни за что. Благодаря Наде я научилась по-настоящему доверять. Ага, представь. Меня кинули, бросили, а я вот доверяю. Как так вышло? Просто теперь мое доверие взрослое. Не детское – душу наизнанку, потому что просто чувствую, что ты – родное сердце. А такое – мы сближаемся постепенно, я смотрю на тебя, ты смотришь на меня, и чем больше мы оправдываем кредит доверия друг друга, тем больше можем открываться. Это круто. Так мне нравится гораздо больше, чем раньше.

Конечно, я никому не пожелаю такого разрыва с другом. То, как поступила Надя, – плохо. Но теперь я умею переживать и такие штуки. В целом навык полезный. Надеюсь, больше никогда не пригодится, но про запас имеется.

– Лизонька, ну погодите вы так расстраиваться, право дело. Ну что вы! Вот, возьмите воды. Существуют же альтернативные варианты. Усыновление, суррогатное материнство, да и ЭКО, возможно, все-таки сработает. Я же не говорю, что там совсем без надежды. Да, придется пробовать с донорской яйцеклеткой. И ничего. Вынашивать же будете вы! Лиза, вы слышите меня?

Ухоженная, миниатюрная врач внимательно смотрела на Лизу сквозь очки в тонкой золотистой оправе. Елена Георгиевна была последней надеждой. Знакомые, рекомендовавшие обратиться к этому врачу, отзывались о ней как о волшебнице, способной сотворить невозможное. И Ивановых она «забеременела», и Петровых, а уж у Сидоровых вообще случай запущенный был, так и им помогла. Поэтому приговор «бесплодие» из ее уст звучал совсем трагично и безвыходно.

Нервы не выдержали, и Лиза, изможденная продолжавшимися уже несколько лет походами по врачам, начала просто рыдать. Истошно, немного по-детски, всхлипывая, вздрагивая, размазывая слезы по щекам. Врач, несмотря на весь свой опыт, даже растерялась немного. Невзирая на сложность темы, с которой она работала, со столь яркой реакцией Елена Георгиевна столкнулась, наверное, впервые.

Поняв, что Лиза пока не готова к диалогу, врач терпеливо ждала, подливая в стакан воду и протягивая чистые салфетки. Через какое-то время слезы кончились, и Лиза, подняв заплаканные, опухшие глаза, еле слышно прошептала: «Простите, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло».

– Лиза, я все понимаю. Услышать такой диагноз – это… это сложно. Я не могу сказать вам, что знаю на сто процентов, каково это. Потому что не знаю – я не переживала подобную новость. Но я вижу, что вам сложно, больно. Мне очень жаль. Давайте мы все же не будем сдаваться. Давайте посмотрим варианты.

Лиза слушала доктора, опустив голову. Она все понимала и, конечно, слышала про варианты, но внутри все скукоживалось, сжималось, как будто ужасно хотелось есть, или, наоборот, не есть…

– Да, давайте. Но только не сегодня, если можно, мне что-то совсем нехорошо.

– Конечно. Выберем время для следующего визита?

– Хорошо. В следующий вторник вы принимаете?

Закончив с формальностями, Елена Георгиевна отдала Лизе несколько направлений на дополнительные анализы и тепло пожала руку на прощание. Было видно, что она действительно заинтересована в том, чтобы помочь пациентке. Это вселяло надежду. После череды безразличных, а порой и откровенно грубых врачей, с которыми Лизе пришлось столкнуться, новая доктор выглядела просто ангелом, посланником небес. Хоть и с дурными вестями.

Домой Лиза ехала на автопилоте, несколько раз проскочила нужный поворот, а потом долго сидела в машине у подъезда, смотрела, как дворники размазывают дождевые капли по стеклу. Подниматься в квартиру не хотелось. Там ждал Игорь, которому нужно как-то сообщить, что все вот так. Сил на объяснения, обсуждения, переваривание еще и его реакции не было.

После третьего звонка жениха, который уже сильно беспокоился из-за долгого отсутствия Лизы, та нашла в себе силы подняться домой. Игорь все понял по ее виду. Сказал: «Давай ты завтра расскажешь, а сейчас просто поедим, полежим, что-нибудь посмотрим». Так и сделали. Она тихо плакала, он ее обнимал, а на экране выясняли отношения герои «Доктора Хауса».

Эпопея с деторождением началась у Лизы и Игоря три года назад. Они уже жили вместе, планировали общее будущее, и дети были одним из пунктов. К браку оба относились спокойно, но решили, что пожениться будет неплохо, по крайней мере для упрощения решений всяческих бюрократических вопросов.

Ребята перестали предохраняться, и в их планах все выглядело предельно просто: скоро Лиза забеременеет, потом они распишутся, займутся подготовкой квартиры и познают радости, сложности, открытия родительства.

Время шло, беременность не наступала. Два месяца, три месяца, полгода. Лиза забеспокоилась, но не сильно. Думала, может быть, нужно как-то хитро подходить к датам овуляции или витамины какие-нибудь попить.

До этого гинекологу она показывалась раз в год-полтора, в рамках общих обследований. Никаких нареканий в адрес женского здоровья не было. Поэтому отправилась к врачу без каких-либо тревожных ожиданий.

Доктор долго и пристально смотрела в экран аппарата УЗИ, ничего не объясняя, молчание прерывалось лишь короткими уточняющими вопросами: «Боли есть?», «Задержки?», «Еще раз, сколько вам лет?», «А что в семейном анамнезе?». Лиза лежала на кушетке, стараясь не морщиться от неприятных движений датчика внутри себя, и чувствовала, как где-то в груди зарождается холодная волна страха. По лицу врача было понятно: что-то не так.

– Елизавета, думаю, вам стоит обратиться к репродуктологу. Ваш случай – это уже не мой профиль.

– В каком смысле – не ваш профиль?

– В прямом. Яичники у вас атрофировались. Такое бывает.

– Как это – атрофировались?

– Девушка, ну вот если бы вы знали как, может быть, этого и не произошло бы! Доходят до последнего, а потом «почему, как». Это направление на анализы крови. А это – фамилия репродуктолога в нашей клинике. До свидания.

Лиза так растерялась от этой резкости, что не сразу нашлась, как ответить. Пробормотала «до свидания» и выскочила из кабинета. Трясущимися руками набрала номер подружки, сбивчиво пересказала содержание встречи, та, обозвав докторицу нецензурным словом, сказала не дергаться, не слушать эти глупости и завтра пойти к ее гинекологу.

После подружкиного специалиста было еще с десяток разных врачей, и все они ставили свои диагнозы, назначали разные лечения, но безрезультатно.

В какой-то момент Лиза поняла, что больше просто не может. Не может ложиться на гинекологическое кресло, не может обсуждать анализы, не может отворачиваться от беременных женщин, потому что их вид вызывал невыносимую боль, не может больше плакать.

Они с Игорем решили взять паузу. Дать и ей, и отношениям передышку от этого стресса и отложить вопрос детей на несколько месяцев – полгода. Просто пожить. Без врачей, без секса по расписанию овуляций, без ежемесячных слез от прихода менструации.

Обидно не получать то, что хочешь. Но еще обиднее – перестать искать варианты.

Это здорово помогло. Лиза постепенно приходила в себя, они съездили в несколько путешествий, увлеклись парными тренировками по боксу, стали еще ближе и сплоченнее. Как раз на исходе четвертого месяца «отпуска от зачатия» Лиза нашла контакт Елены Георгиевны. Ну, как нашла, случайно услышала рассказ о точно такой же девушке, как она сама, а потом еще об одной, и оказалось, что всем им помогла одна и та же врач.

Я как-то сразу, еще до приема, поняла, что все сложится у нас с ней. Во-первых, мне понравилось то, как она поговорила со мной по телефону: обстоятельно, все расспросила. Во-вторых, отзывы. Ну и в-третьих, интуиция, что ли. Хотя, вероятно, многие в этом месте скажут, что просто настал момент, когда я решила уже довериться одному специалисту. И все совпало. Возможно. Это же такие вещи, знаешь, довольно эфемерные.

Но признаюсь, вердикт Елены Георгиевны стал для меня ударом. Видимо, я надеялась, что все другие врачи ошибались. Плюс те месяцы, что мы взяли для отдыха, как-то отбросили назад, в более беззаботное состояние, а тут тебя опять погружают в ледяную воду.

К сожалению, выяснилось, что ввиду ряда врачебных ошибок и упущенного времени ситуация Лизы усугубилась. И варианта забеременеть самостоятельно у девушки не было, как и опции ЭКО с собственной яйцеклеткой.

Понадобилось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Помог психолог, помог Игорь, который совершенно спокойно сказал: «Лиза, мне неважно, как именно мы станем родителями. Я просто хочу с тобой семью. Именно с тобой». Помогли друзья.

Врать не буду, к этой мысли я пришла не сразу и не сама. Это и съедающие мысли, и слезы, и обвинения себя, и страхи, что меня, никчемную, бросят. Это и отказ от общения с теми, кто зациклен на беременности. Это приход к решению «так нельзя, надо заняться своим состоянием». Это и беседы с психологом (я обратилась к специалисту, который практикует именно в теме бесплодия), это и чтение разных историй, книг.

Не скажу тут ничего нового, просто идея действительно правдивая: материнство – это не обязательно про ребенка и не обязательно про биологического ребенка. Можно стать мамой разными способами, и каждый из них абсолютно законен, нет такого, что мама приемного ребенка меньше мать, чем мама биологического. Это все глупые стереотипы. Свою тягу к материнству можно реализовывать через заботу о ком-то еще, хоть о животных, хоть о детях-сиротах. Понятно, что на сто процентов это не удовлетворит. Но между нулем и, к примеру, тридцатью процентами, тридцать – как-то получше.

Когда я прекратила зацикливаться на том, что существует только один вариант стать мамой, мне полегчало. Намного.

По поводу донорской яйцеклетки я договорилась с собой так: вынашиваю же ребенка я? Значит, наша связь будет ничуть не меньше, чем в случае с моей собственной яйцеклеткой.

Безусловно, я совсем не так представляла себе зачатие ребенка. Вот вообще не так. Но коль уж обстоятельства сложились именно подобным образом, остается только находить варианты внутри них и пробовать, пробовать, пробовать.

Да, обидно, да, несправедливо, да, больно. Да, хочется, чтобы все было по-другому. Но не ложиться же теперь умирать, отказываясь от всех альтернативных возможностей.

После обсуждения, анализа разных вариантов Лиза и Игорь решили попробовать ЭКО с донорской яйцеклеткой. Суррогатное материнство они отмели сразу. Вторым в списке шло усыновление.

Я совершенно точно уверена, что важность биологического, «натурального» материнства сильно преувеличена. На что я опираюсь? На факты. Факты наглядно показывают, что есть матери, которые сами зачали, сами выносили, сами родили и кошмарно относятся к детям. А есть приемные мамы, дающие ребенку все, что нужно. А это значит, что, если ты воспользуешься ЭКО или усыновлением, твои материнские чувства не будут какими-то неправильными, недостаточно сильными. Все с ними и с тобой будет в порядке.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Все получилось с третьей попытки. Первые две дались непросто, Лиза переживала отторжение тяжело, и физически, и морально. Казалось, все против них. Елена Георгиевна терпеливо объясняла, что это нормально, так бывает и успех с первой попытки – это скорее везение. Игорь был рядом, поддерживал, говорил, что у них есть план Б и он тоже очень хорош.

На третье ЭКО Лиза шла с твердым решением: если не получится в этот раз – все, усыновление. Они с Игорем поженились и потихоньку занимались сбором документов. Но все получилось.

Варя родилась за два дня до дня рождения Лизы. Классная девчонка, кудрявая, с голубыми глазами, большим интересом к жизни и заливистым смехом.

Усыновление ребята решили отложить до трехлетия дочки. Они хотят двоих детей, но еще раз проходить через ЭКО Лиза не готова. Поэтому какой-то малыш скоро переедет в теплый дом и обретет маму, папу, сестру.

Сложно сказать, пережила ли я это. Не знаю. Думаю, что тут неприменимо слово «пережила». Мое ограничение будет со мной всю жизнь. Забыть его не получится. Отпустить – тоже как-то странно.

У меня, конечно, очень много, даже чрезмерно много родительской тревоги. Варя досталась нам сложно. Но я понимаю, что на ней это вообще никак не должно отразиться, я не имею права переваливать на малышку свои переживания. Поэтому работаю над этим вопросом с психологом. Учусь саморегуляции (смеется).

Вопросов к Богу много. Сильно много. Я не воцерковленный человек, но верю в высшие силы. И мне чертовски хочется узнать, по какому принципу они там распределяли проблемы. Почему мне вот это, а людям, которые к детям относятся кошмарно, – по три естественные беременности за жизнь. Почему допускают такое ужасное давление в обществе, все эти вопросы про «а чего без детей», «а когда за вторым», рассуждения про единственное важное в жизни женщины или унижение девочек, которые прибегали к ЭКО, мол, ненастоящая мать.

Во мне до сих пор много злости по этому поводу. Хотя понимаю, что она бессмысленна.

Возвращаясь к твоему вопросу. Я не пережила. И не переживу. Я бесплодная женщина на всю жизнь. Но я научилась с этим существовать, нашла выход. И вопреки всему стала мамой. Очень счастливой мамой. Скоро буду дважды счастливой.

Благодарна ли я за этот опыт? Нет.

Отказалась бы я от него? Да.

Но такой опции мне не предлагали.

Моя подруга Эля очень красивая. У нее большие глаза, изящные запястья, нежный голос.

Моя подруга Эля очень умная. Она блестящий менеджер в помогающей сфере.

Моя подруга Эля очень добрая. Ее человеколюбие превышает мое раз, наверное, в тысячу.

Мою подругу Элю изнасиловали двое подонков, когда ей было пятнадцать лет.

Пятница, 7 июня. В центре маленького южного города оживленно. Обеденное время, люди высыпали на улицу с рабочих мест, чтобы немного отдышаться, жаркое солнце палит беспощадно. Шум, гам, обычный летний день в провинциальном городке. Над головой синее небо, и кажется, что ничего плохого здесь произойти просто не может.

Эля спешила на встречу с Андреем. Они познакомились вчера, там же, в центре. Вежливый молодой человек, опрятный, блондин, заговорил с ней, попросил номер телефона, а вечером позвонил и пригласил погулять. Договорились встретиться в 14:00. Кто из нас не ходил на такие прогулки? Все ходили.

Сшитый мамой летний сарафан с кремовыми розами, кожаные сандалии с ремешками вокруг щиколоток и модная кожаная сумка старшей сестры. Эля планировала погулять пару часов, а потом вернуться домой, заниматься делами и, возможно, успеть заехать в больницу к сестре.

Встретились. Андрей был все так же вежлив и приятен в общении. Двинулись в сторону фонтана, как вдруг молодой человек спросил:

«Ты не будешь против, если мы быстро зайдем тут рядом домой к моей сестре? Она никак не смогла уйти с работы, а там ребенок один, его покормить надо. Буквально на пять минут. И пойдем дальше гулять. Всего десять минут, я просто не успел до встречи с тобой, опоздать боялся».

Эля согласилась. Ребенок все-таки. Да и что может случиться днем в центре города?

Дом сестры оказался совсем недалеко. Во дворе бегали дети, какие-то бабушки сидели на лавочках, туда-сюда сновали прохожие. У подъезда Андрей поздоровался с каким-то парнем, перекинулся парой слов, что-то незначительное, бытовое, абсолютно нормальное.

Потом они с Элей зашли в подъезд, поднялись на нужный этаж, Андрей открыл дверь, обитую темно-синим дерматином.

Квартира выглядела очень странно. «Бабушкин» интерьер, кровати с аккуратными горками из подушек, но игрушек или других следов маленького ребенка не было. Андрей торопил, мол, пойдем-пойдем, нам туда, в дальнюю комнату.

Идя по коридору, Эля начала чувствовать неладное. Она достала из сумки ключ в форме штыря с острым концом и крепко сжимала его в руке, потому что когда-то слышала: «Защищайтесь предметами, защищайтесь ключами».

Все происходило очень быстро. Вот они зашли в комнату. Вот Андрей стал совсем другим человеком. Страшным. Ужасно страшным. Вот он увидел ключ в ее руке, силой разжал ладонь и набросился. Эля пыталась защититься, кричала, но что может девочка размера XXS против широкоплечего, сильного, агрессивного парня, угрожающего ее убить, если та не заткнется? Ничего.

Он пытался ее целовать, грубо, быстро снял сарафан. Удивился: «Ой, совсем маленькая, даже лифчик не носит». Повалил на спину, стянул трусики и начал насиловать. Зверски больно, страшно, безысходно, потому что все попытки противостоять провалились.

Взгляд уперся в люстру. Такая же, как у нее дома, в спальне. Андрей орал, чтобы не мешала ему кончить. Через какое-то время все завершилось. Он встал, вышел.

– Ты помнишь, о чем думала в тот момент?

– Нет. Это было настолько… настолько жутко, что я просто замерла, застыла.

В комнате появился другой мужчина. Лет сорока, очень худой, коротко стриженный. Поставил Элю на колени. Было противно. Стыдно.

Этот второй пытался выстроить какое-то подобие контакта, обыграть сценарий «взаимного согласия», а не жесткого насилия. Но о каком взаимном согласии может идти речь, когда перед тобой полуживая от ужаса и боли девочка?

Андрей вернулся, и, пока Эля лихорадочно прикрывалась одеждой, мужчины начали обсуждать, что лучше бы, конечно, девчонку убить. Задушить шнуром от утюга. А то вдруг заговорит, проблем не оберешься. Говорили так, будто она – ничто.

Потом Андрей снова куда-то вышел, и Эля, воспользовавшись моментом, попробовала заговорить со вторым своим мучителем. Как ей удалось, во-первых, придумать, а во-вторых, разыграть карту «было классно, может, завтра повторим?», она не знает. Нет у нее объяснений. Видимо, сработал сильнейший стресс и психика выдала решение.

– А ты точно никому не расскажешь?

– Конечно, не расскажу. Зачем рассказывать? Я же хочу еще встретиться.

– Ну… хорошо. Одевайся.

Наскоро одевшись, на дрожащих ногах, словно в тумане, Эля вышла из квартиры. Мужчина неотступно следовал за ней. Они миновали двор, вышли на улицу, двинулись в сторону Элиного дома. И тут она поняла, что идти туда ни в коем случае нельзя. Потому что ровно в тот момент, когда она при нем откроет дверь, скорее всего, ее убьют или продолжат насиловать.

Что делать? Мамина работа – далеко, за городом. А вот редакция, где работала старшая сестра, – рядом, прямо в центре, рукой подать, там можно укрыться, позвонить маме. Эля направилась в сторону офиса городской газеты.

Зашла. Попросила позвонить.

Взрослые сразу поняли: случилось что-то страшное. Пока Эля набирала телефон мамы, они вызывали милицию.

– Мама, меня изнасиловали.

– Эля, что ты сказала?

– Мама, меня изнасиловали.

Мама что-то сказала, может быть, заплакала, может быть, закричала, сейчас уже не вспомнить.

Приехала милиция, Элю забрали в отдел, потом к судмедэксперту – не слишком деликатному мужчине. Осмотр мало чем отличался от насилия. Было больно, стыдно и все так же страшно.

Первый допрос, неприятные вопросы, с подковыркой, и типичные косые взгляды «а не сама ли ты в этом виновата и не слишком ли хорошо выглядишь для изнасилованной».

На тот момент синяки на теле только начали проступать, их почти не было видно. Это потом, на следующий день, Эля окажется вся синяя и до конца лета проходит в спортивном костюме. По лицу ее не били, кровоподтеков не было, видимо, это и вызывало сомнения и вопросы.

Люди часто путают «забыть» и «пережить». Дело в том, что ничего забыть нельзя. Можно научиться жить по-новому. Можно научиться справляться. Можно взять под контроль. Можно отказаться подчиняться травме. Но забыть свой шрам, увы, нельзя. Он с тобой навсегда.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Почему-то у некоторых людей есть какие-то странные представления о «правильном» виде жертвы изнасилования. И если лицо не разбито, сама не избита в кровь и вообще в сознании, то, может, «не так все и страшно»? Может, «плохо отбивалась, а могла бы»? Может, «и не насиловали вовсе»?

Вечером приехала мама и наконец-то забрала Элю домой. Ей разрешили помыться (часто жертв насилия просят не мыться и не ходить в туалет по двенадцать (!!!) часов, чтобы не смылись биологические улики).

Она сидела в ванне и не могла прикоснуться к своему телу. Оно было ей противно. Ощущалось как предатель. Как нечто, обманувшее ее. С одной стороны, очень хотелось очиститься от произошедшего, а с другой – никак. Вот просто никак. До тошноты. До неподнимающихся рук.

Может показаться, что на этом Элин ад закончился. Она выбралась, выбралась живой и даже физически не покалеченной. Но на самом деле ад только начинался.

Все лето девочка провела на допросах. Бывало, они длились по девять часов. Девять часов бесконечных унизительных деталей. Как именно: в каких позах, в какой последовательности, что говорили, как трогали, а что говорила ты, как ты защищалась. Однажды ее привезли в ту самую квартиру. И там на месте снова пришлось показывать и рассказывать.

Иногда тебе может казаться, что ты не выдержишь. Так случается, когда сильно напрягаешь голос и чувствуешь: все, вот уже на изломе, еще немного – и он сорвется. То же и с переживаниями. Но потом… Ты находишь, за что схватиться, уцепиться, и становится чуточку легче. А затем еще легче.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Первые сорок дней после произошедшего ни Эля, ни мама не могли спать. Лежали рядом, каждая в своем кипящем котле. Оставаться дома одна Эля тоже не могла, поэтому каждый день к ней приходила подружка.

Именно благодаря этой подруге не состоялось Элино самоубийство. В тот день она планировала повеситься. Всерьез. Продумывала детали, выбирала время. Но очень настойчиво трезвонил телефон. Вообще не прекращая. Это была Оля. Единственный раз прийти у нее не получалось, и она контролировала происходящее с Элей по телефону. Трудно залезать в петлю, когда кто-то бесконечно названивает.

Вскоре выяснилось, что к синякам добавился букет мерзких венерических заболеваний, и пришлось регулярно наведываться в клинику для процедур. Повезло, что гинеколог попался более-менее понимающий, ну и старшая сестра провела с ним предварительную беседу. Обошлось без косых взглядов и отношения «ничего, там терпела и тут потерпишь».

– Почему ты хотела умереть?

– Чтобы это закончилось. Все казалось абсолютно бессмысленным. Все, вообще все. У меня не было понимания, как с этим жить. И никто из взрослых со мной не говорил нормально. Вообще никто. Мама замкнулась в своем горе. Следователи, понятно, вообще не про психологическую поддержку.

Виктимблейминг – обвинение жертвы в том, что с ней произошло. Почему люди так делают? Потому что им страшно. И под действием этого страха они фантазируют, что все можно контролировать с помощью «правильного» поведения. И если не носить короткую юбку, не разговаривать с незнакомцами, не ходить поздно одной, уметь правильно отбиваться – и ничего страшного не произойдет. Эта нереалистичная фантазия здорово снижает тревогу. И жить становится немного спокойнее. Безусловно, это объяснение никак не оправдывает людей, которые обвиняют жертв насилия. В насилии виноват насильник. Точка.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Как-то вылечили. Из хорошего – анализы на ВИЧ пришли отрицательные, беременности тоже не случилось.

Настал сентябрь. Школа встретила шуточками «о, Элька, она двух мужиков изнасиловала» и высоким интересом со стороны доселе незнакомых людей, пытавшихся завязать непринужденную беседу фразой «это же ты – та, ну, которую это…».

Одновременно с занятиями начались суды. Днем Эля училась, а после школы бежала на заседание. Там неизменно сидела мать обвиняемого (удалось арестовать только одного из них), орущая: «Шлюха, тварь, оговорила». Судья тоже была настроена не особенно лояльно и всячески это демонстрировала.

В середине процесса суд решил, что показания Эли выглядят не слишком-то складно, и стоит проверить ее вменяемость. Так она оказалась в психиатрической больнице.

* * *

Палата без дверей, свет не гаснет двадцать четыре часа. Одна соседка ест пух из подушки, вторая привязана к кровати, но бьется так сильно, что постоянно вместе с этой железной конструкцией выезжает в коридор, третья, очень красивая, с роскошными длинными волосами, постоянно спит, говорят, после суицида. На завтрак – рыбный суп. Мыться нельзя, не дают зубные щетки – чистить зубы можно пальцем с пастой. Читать, заниматься – тоже нельзя. Чтобы не сойти с ума, Эля бесконечно пересчитывала ромбики на шерстяном одеяле.

Из развлечений – просмотр «Золотого граммофона» и дискотека раз в неделю с женщинами, танцующими в колготках и майках. С тех пор Эля ненавидит песню «Седая ночь» Юрия Шатунова. Ее ставили чаще всего.

Периодически ее «навещал» представитель обвинения и просил подписать пустые листы, иначе «мы тебе сделаем укол за несговорчивость, будешь вон как твои подружки по палате». Эля подписывала. Потому что было страшно и сопротивляться чему-либо не находилось сил.

Маме удалось вызволить Элю из психиатрической больницы через двенадцать дней вместо положенных сорока. Она вернулась домой, сосредоточилась на учебе и продолжала ходить на бесконечные суды, пытаясь доказать, что виновата не она, а те, кто ее изнасиловал.

– Что тебе тогда помогало?

– Моя кошка. У меня жила кошка Соня. И она очень нуждалась во мне. Ее нужно было кормить, приучать к туалету, адаптировать к жизни дома. Вот это ощущение, что ты кому-то ужасно нужен, что это существо без тебя вообще никак, оно очень помогало держаться. Я хваталась за кошку, за нашу с ней связь и выживала.

Эля перестала улыбаться, набрала десять килограмм и начала находить у себя седые волосы.

Школу она закончила с золотой медалью. Аттестат торжественно вручал мэр города. И сразу после этого события сбежала из южного города учиться в Сибирь.

Как-то ее сестра сказала: «Знаешь, может быть, благодаря произошедшему ты сможешь помогать другим людям пережить подобное?» Эта мысль грела и часто становилась спасительной. Поэтому Эля выбрала помогающую профессию.

За судами продолжила следить мама, Эля оформила ее законным представителем своих интересов. Вопрос о том, чем закончилось дело, она решилась задать через пятнадцать лет. Мама ответила: «Посадили».

– Скажи, а вот для тебя самой какое наказание для них кажется справедливым?

– Никакое. Нет ничего соизмеримого с тем, что я пережила. Ничего.

Десять лет понадобилось Эле, чтобы начать жить. Начать улыбаться, начать получать удовольствие от себя и своего тела, научиться вступать в контакт с незнакомыми людьми, без паники оставаться в одной комнате с мужчинами, перестать впадать в ступор, когда ее кто-то обнимает. Десять (!) лет.

Говорить о случившемся – это уже терапия. Всякий раз, проговаривая свою боль, ты выпускаешь ее из себя, и ее становится меньше. Обязательно говори. Не молчи.

Я напишу это еще раз: десять лет ты не можешь нормально контактировать с людьми, десять лет тебя накрывает волной ужаса от дружеских объятий, десять лет твое тело кажется тебе чужим, непонятным, противным, десять лет тебя мучают навязчивые флешбэки, десять лет ты постоянно возвращаешься туда, в этот день, и думаешь: «Почему я не…»

Десять лет ты борешься за себя, просто потому, что кто-то захотел пару раз кончить.

Все это время Эля справлялась сама, на профессиональную помощь не было денег. Читала книги, подробно изучала тему насилия и его последствий. Как только появились средства, обратилась к психотерапевту, стала посещать группы психологической помощи. Дело пошло быстрее. Тело «размораживалось», как и доверие к людям. Она пробовала флиртовать, общаться, знакомиться. И что особенно важно, училась заменять «замирание» на «защиту». Возвращала себе ощущение владения своим телом и своей жизнью.

Все это, уложенное в два абзаца, – маленькие шаги и подвиги, растянутые во времени. Что-то занимало месяцы, что-то занимало годы. Что-то требовало больше усилий, что-то меньше.

– А сейчас бывают флешбэки? Все же двадцать лет прошло.

– Конечно.

– Почему они происходят?

– Вне контекста. Просто вдруг всплывает в голове воспоминание.

– Какие-то конкретные моменты?

– Да. Эта комната с двумя кроватями. Я лежу на спине, он надо мной. Люстра. И безысходность.

Моя подруга Эля сегодня – успешная, общительная, красивая, активная, обаятельная девчонка. Она легко вступает в контакт. Легко флиртует. У нее классные отношения, полные любви, заботы, взаимности. Яркая карьера, работа, в которой Эле интересно. Она любит броские украшения, создает интересные образы. Она очень много узнала и очень многого достигла благодаря сублимации и погружению в учебу, работу.

Посмотрев на нее, вы никогда не подумаете, что когда-то с ней произошло такое.

– Скажи, ты рада, что не повесилась тогда?

– Когда как.

– Когда как?!

– Знаешь, оно ведь никуда не пропало. Я научилась с этим жить. Я научилась делать многие вещи вопреки этому. Но оно есть. И оно всегда будет. И когда оно накатывает, когда наступает эта тьма беспросветная, все кажется бессмысленным. И мне кажется, что я не справляюсь, что я виновата. Что если бы я лучше защищалась, если бы я не пошла, если бы я не знаю, что сделала, всего этого не было бы. Я не могу на сто процентов перестать себя винить. Потому что это своего рода возвращение себе контроля. Если я виновата, значит, могу просто вести себя правильно и такого не случится. Значит, у меня есть хоть какая-то власть. Над собой, над своим телом. Окончательно все это не закончится никогда.

– Тогда почему ты живешь?

– Потому что я хочу увеличивать свет. Я очень хочу, чтобы от меня остался другой опыт, не только этот, темный. Я хочу, чтобы меня вспоминали благодаря светлому опыту. И еще я ведь могу сделать, чтобы людям, столкнувшимся с подобным, не было невыносимо больно. Вот поэтому я живу. Поэтому и для этого.

Когда наступает «тьма», Эля начинает вязать. Или шить. Или убирать. Или заботиться. Или читать. Это помогает снизить боль, отвлечься и пережить это время. А потом опять наступает просвет. Там, в просвете, есть любимые люди, есть большой интересный мир. В котором Эля научилась делать выбор. Выбирать планы, достижения, пространство.

– Скажи, если бы у тебя была возможность, ты бы отменила эту ситуацию? Ты бы сделала так, чтобы этого не случилось?

– Нет. Как бы да и как бы нет.

– Это как?

– Я столько сделала, чтобы с ней справиться. У меня столько суперспособностей. Травмы же вообще делают нас супергероями. Поэтому – нет. Я бы не стала отменять эту историю.

Недавно я давала большое интервью, где меня подробно расспрашивали о моей жизни: начиная с детства и заканчивая сегодняшним днем. И вот, уже ближе к концу, я поймала себя на мысли: «Господи, что за сериал?» Помню, в тот момент даже как-то кольнуло то ли стыдом, то ли страхом, мол, вдруг люди решат, что я все это напридумывала пиара ради?

К чему я это. К тому, что данная книга стала для меня самой терапевтичной.

Во-первых, я стала еще ближе к моим подругам, которые согласились поделиться своими историями. Да, я знала их и до этого, но так подробно мы с ними никогда не копали, так много про их переживания относительно этих страниц жизни не разговаривали. И мне радостно, что этот опыт случился.

Во-вторых, знакомство с чужими историями помогает по-новому посмотреть на свои и избавиться от клейма «бедняжечки», «бедной девочки», которую ну так покидала судьба. Многих покидала.

Я долго думала, о каком из своих шрамов рассказать. Выбор, благо, есть (табличка «сарказм»). И выбрала папу.

Почему? Наверное, потому что с ним сложнее всего.

В детстве я была папиной дочкой. Помню, звала папу «папа-тигра», потому что у него был оранжево-черный полосатый свитер из шерстки, «папа-соня-посолоня», потому что он любил долго спать. И очень любила везде с папой ездить. Это у нас называлось «по делам».

Дела обычно были такие: музыкальное издательство (папа издавал самоучители игры на гитаре), репетиции, радио, какие-то встречи с творческими товарищами, Российское авторское общество.

Мой отец был композитором. Очень талантливым человеком. Безусловно, недооцененным. Причем прежде всего собой. Музыкального образования у папы не было, самоучка, он не просто сочинял красивые мелодии, а еще делал оркестровки (это когда ты пишешь партию для каждого инструмента в оркестре), писал оперы, балеты, мюзиклы. Музыка в буквальном смысле жила в нем, а он жил в ней. Причем отношения их складывались вопреки, назло.

Дедушка, папин отец, был резко против сыновьего увлечения, ему хотелось, чтобы отпрыск стал НОРМАЛЬНЫМ человеком. Нормальный человек работает на заводе, одевается как все, живет как все, не высовывается, по странным мероприятиям не шастает.

Мой же папа играл на гитаре, носил модную стрижку с удлиненными прядями, тусовался в рок-клубе и явно не соответствовал образу благонадежного советского гражданина. Из-за чего в родительском доме регулярно случались скандалы, во время одного из них дедушка разбил гитару о папину спину.

Дед мой, увы, был алкоголиком. Пил сильно. Ничего удивительного в этом нет, так как он прошел войну и нужно было как-то справляться с последствиями. Закончилось пристрастие плохо – запущенным раком предстательной железы. Дедушки не стало, когда мне было десять лет. И я помню, что это был удар. Причем в прямом смысле. Мне сказали, и я от ужаса рухнула на пол.

Папа сложно переживал дедушкин уход. Каждую годовщину он включал чуть ли не до дыр затертую магнитофонную кассету, где дедушка дурным голосом распевал застольные песни, и плакал.

С моей мамой отец познакомился через друзей. Он был старше ее на одиннадцать лет. Мама в тот момент училась в Лесотехнической академии и подрабатывала помощницей по дому у одного питерского композитора. А папа был частым гостем в его доме. Так и встретились. Ну а вскоре появилась я. Первый ребенок для мамы, но второй для отца – у него уже был сын от первого брака.

Я точно знаю, что папа очень меня любил. Как говорят, души не чаял. Как-то в старых бумагах моя сестра нашла пожелтевшую от времени телеграмму. Папа отправил ее на мои шесть месяцев, так как мы с мамой проводили лето в деревне, а он оставался в городе. «Очень люблю тебя, тчк, твой папа».

Возможно, это прозвучит странно, но на самом деле мне очень повезло, что был вот этот период сильной, теплой связи с папой в раннем детстве. Именно благодаря ему меня все же не заносило в совсем жесточайшие переделки в отношениях. Например, я никогда ничего не терпела годами, довольно быстро смекала, что, если ко мне плохо относятся, – надо валить.

Помимо музыки папа обожал рыбалку. В деревне, где мы проводили лето, он считался своего рода звездой. Ну, во-первых, ЭЛИТА, композитор, городской. А во-вторых, у него были роскошные рыболовные снасти, подарки от финских друзей, и совершенно безумные по тем меркам резиновые сапоги-комбинезон. В них получалось заходить в реку по пояс.

Ловил папа на нахлыст, это такая хитрая удочка, которая используется вместе с так называемыми мушками. Мушки – имитация наживки. Папа делал их сам – из каких-то перышек, ярких ниток, блесток. У него был большой, в несколько ярусов ящик, в котором хранились все эти рыболовные принадлежности. Я обожала в нем рыться. Мушки и блесны походили на сокровища. До сих пор, кстати, когда прохожу мимо рыболовных магазинов – сердце сжимается.

Отец часто брал меня на рыбалку. Пока он бродил по воде, я валялась на берегу, собирала полевые цветы, лазала по малиновым кустам. Особенно мне нравилось ехать на реку и обратно на мотоцикле, крепко держась за папу. Его брезентовая куртка пахла ветром, солнцем, бензином.

Уже тогда папа выпивал. Я помню несколько эпизодов, которые меня сильно напугали. Помню совсем отрывисто, но, по ощущениям, было там что-то такое, что ребенку видеть не следовало. Один из таких эпизодов – папа лежит под новогодней елкой, и мне очень-очень страшно. С тех пор я боялась оставаться с ним дома одна, хотя мама обещала, что больше этого не повторится. Помню, как в периоды безденежья (а они у нас были частыми, скорее даже постоянными) он покупал в аптеке настойку овса, «овсянку», и пил ее. Папа никогда не уходил в запои. Но выпивал каждый день. И становился мерзеньким, прилипчивым, с дурацкими противными шутками и интонациями. Мне это очень не нравилось.

К каждому своему шраму я подхожу с точки зрения: что я могу из тебя сделать? Как я могу тебя использовать? Что я могу из тебя создать? Это очень помогает.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Мама как-то сглаживала все подобные ситуации, стабилизировала и, думаю, довольно часто удерживала его от потери человеческого лица.

Помимо теплого папы, папы-тигры, папы-сони-посолони и папы пьющего был еще один папа. Холодный, мрачный, закрытый. При нем нельзя было шуметь, баловаться, играть, его нельзя было беспокоить. И чем взрослее я становилась, тем больше в моей жизни оказывалось папы пьяного и папы холодного, а папа теплый куда-то исчезал.

Алкоголь деформирует личность человека. Это не сказка, это не страшилка, это реальность. Не обязательно пить под забором с бомжами и не просыхать неделями, чтобы терять связь с реальностью и становиться совсем другим человеком. Я не просто читала об этом в книгах или изучала на семинарах. Я видела это своими глазами. Видела, как интеллектуальный, умный, начитанный, тонкий, безумно талантливый и красивый человек превращается в гнусное, мерзкое, отталкивающее существо.

Не помню, когда точно прервалась связь между мной и папой. Думаю, он не выдержал моего взросления. Ведь у меня появлялось мнение, появлялись другие люди в жизни, и мальчики в том числе, мне хотелось слушать разную музыку, а не только то, что нравится отцу. За все это я стала подвергаться унижениям. Папа обзывал меня, жестко критиковал любой мой выбор, говорил, что у меня нет вкуса, нет мозгов, что друзья мои – убогие раздолбаи и т. д. В выражениях он себя не ограничивал.

Все стало совсем плохо с уходом мамы. Ее страшная, неожиданная смерть разрушила и семью, и нас всех. Каждого по-своему.

У меня до сих пор много вопросов к мирозданию по этому поводу. Хотя я уже достаточно много знаю про мир, его базовую несправедливость, но в моей голове никак не укладывается, как можно «забрать» мать троих детей, забрать столь ужасной смертью.

Моя мама сгорела. Сгорела в нашей квартире, где шел ремонт. Я, папа, мой младший брат (10 лет) и моя сестра (1,5 года) в тот момент были в деревне. Отец полностью поседел за те двадцать часов, что мы добирались из поселка Вологодской области в Питер.

Они с мамой очень любили друг друга. Безусловно, ввиду папиной зависимости и психологических особенностей моих родителей любовь была жестко созависимой. Но обесценивать их нежность, привязанность друг к другу, мамину веру в папу и его восхищение ею было бы неправильно.

Говорят, что каждому дается по силам. Так вот нет. Люди ломаются под тяжестью горя. Люди не выдерживают. С момента смерти мамы папа постепенно стал превращаться в монстра.

Алкоголя стало больше. Гораздо больше. Если раньше эпизоды с потерей человеческого облика были редкими, то теперь они стали ежедневной реальностью нашей жизни. Я знаю, что ему было невыносимо. Невыносимо без нее, невыносимо от своей беспомощности, невыносимо от необходимости справляться с тремя детьми и с собой. Но и то, что он выбрал именно такой путь, я простить не могу.

Вместе с алкоголем пришло насилие. Меня папа ударил один раз – дал сильную пощечину. Моему брату повезло гораздо меньше. Его он бил, беспощадно унижал, третировал. Наблюдать за этим было ужасно. Я злилась на них обоих. На отца за то, что он вот такой, на брата за то, что он его «провоцирует». Понятно, что никто никого не провоцировал, но так хотелось найти какое-то оправдание, объяснение и вариант контроля.

Иногда прежний папа появлялся. И тогда случались теплые вечера и совместное прослушивание его новой музыки, и сациви, которое он обожал готовить. В такие моменты я чувствовала сильную-сильную, щемящую, жгучую любовь. И хотелось говорить: «Папочка, я так тебя люблю», но в нашей семье подобное не было принято.

Единственной, к кому папа относился бережно, являлась моя сестра. Не знаю, каким чудом нам, старшим детям, удалось избежать соперничества и ненависти за этот родительский выбор, но удалось. И я, и мой брат обожаем сестру, гордимся ею, поддерживаем и никогда не жалели о том, что она есть (хотя подобное часто бывает в семьях, где младшего ребенка любят сильнее). Впрочем, папа делал все, чтобы мы чувствовали себя хуже, чем Санька. Например, мог при гостях начать рассуждать о том, что вот один-единственный ребенок удался, а остальные так себе. Да и ежедневная бытовая разница в обращении была более чем явной. Сестре – поцелуи и ласковые слова, брату – оплеуха, мне – что-нибудь типа «выглядишь как буфетчица». Несправедливо. Чертовски несправедливо.

При первой же возможности я переехала из дома. Во-первых, потому что жить с папой было ужасно, а во-вторых, потому что мы продолжали существовать в квартире, где погибла мама. И это, конечно, не доставляло никакого удовольствия.

Мой переезд к тогдашнему молодому человеку вызвал страшный скандал, хотя я уже была совершеннолетней. Папа говорил, что я шлюха, что ему противно со мной находиться рядом, раз я, оказывается, уже сплю с какими-то уродами, и прочее. Но буря быстро миновала, потому что у отца появилась новая дама сердца.

Надо сказать, дамы сердца в первые несколько лет после смерти мамы менялись регулярно, и все, как одна, тут же начинали у нас жить. Первая женщина, кстати, мамина ближайшая подруга, переехала к нам, кажется, примерно через полгода после трагедии. После нее была другая, потом еще какая-то. Я даже имен не вспомню сейчас. Все, как одна, безумно влюблялись в папу, бросались его спасать, строить семью.

С одной стороны, появление этих барышень становилось для нас всех хорошим вариантом, ведь отец меньше пил. С другой… Я думаю, что мне было больно. Больно оттого, что вместо склеивания нашей семьи, нормального общения с нами папа судорожно пытался создать что-то другое, новое. Он, безусловно, имел на это право. И мне бы очень хотелось, чтобы хоть в ком-то из своих спутниц он нашел подходящего человека. Только вот, во-первых, не вышло, а, во-вторых, нас, детей, задвигали куда-то подальше.

Один из эпизодов был очень показательным. Я уже жила отдельно, но сложилась такая ситуация, что мне понадобилось некоторое время побыть дома, буквально неделю. В тот момент я рассталась с молодым человеком, искала новое жилье, да и пребывала в, мягко говоря, не очень хорошем состоянии. То были значимые для меня отношения, очень зависимые, полные драмы, американских горок, и выползала я из них с трудом.

Отец не пустил меня, потому что в гости приехала его новая подружка. Так и сказал: «Слушай, сейчас ты тут будешь мешать. Придумай что-нибудь». Я, безусловно, придумала. Я всегда придумывала. Это такой навык с детства. Что-нибудь придумать, дабы было чем питаться, что-нибудь придумать, дабы на тебя не орали, что-нибудь придумать, дабы отвлечь его от бутылки.

В моей взрослой жизни мы с папой общались поверхностно. В основном про него. Про его дела, про его музыку, про его состояния и т. д. Созванивались почти каждый день, но формально: ты что – а ты что – что делал – ну понятно – ну давай, пока.

Иногда папа напивался и писал гадости в моих социальных сетях. Например, однажды утром я обнаружила на своей странице ВКонтакте комментарии «шлюха, шлюхаааааааа» под всеми фотографиями. Он даже не извинился.

Бывало, что в моменты эмоционального дна я иногда делилась с ним чем-то, но это потом использовалось против меня, так что, нарвавшись пару раз, я перестала.

Заезжала в гости раз в неделю, в основном ради бабушки и брата с сестрой.

Холод. Постоянный холод. Такое ощущение у меня от нашей жизни после смерти мамы. И сама по себе квартира была холодной, и атмосфера в ней.

В день моего двадцатидевятилетия мы узнали, что у папы рак. История его болезни вообще заслуживает отдельной книги. О том, как не надо жить, как нельзя к себе относиться, как следить за врачами, чтобы они не перепутали, где метастазы, а где очаг опухоли, и многое другое.

Результаты первой биопсии показали рак прямой кишки второй степени. Основную координацию всех вопросов, связанных с лечением, взял на себя брат. Он разруливал больницы, врачей, консультации, искал какие-то варианты. Я в этот момент уже жила в Москве и переживала все происходящее словно через какую-то вату. Вроде плохо, ужасно, у папы рак, тяжелая ситуация, а вроде как ничего особенно не чувствуешь. Так работали мои психологические защиты, которые к тому моменту уже научились хорошо обороняться от всей боли, жестокости, приносимых отцом.

Люди ломаются. Не потому, что они слабые, а потому, что случилось настолько страшное, что переварить это невозможно. Бывает, ломаются целиком. Бывает, только в какой-то части. Кому как повезет. У кого какие исходные данные. Кто как научился обходиться со своей болью. Я очень боюсь когда-нибудь сломаться. Очень. Поэтому я так упорно, так много, так долго учусь справляться. Справляться с разным.

#ЗАМЕТКИНАПОЛЯХ

Лучевая терапия, операция, крайне тяжелая реабилитация, лучевая болезнь, краткое затишье, потом удар метастазами в позвоночник, и только после этого, через два года от начала лечения, выяснилось, что очаг опухоли был в простате. И уже дошел до совсем жесткой степени.

Вел себя папа отвратительно. Все его худшие качества обострились при болезни. Он бесконечно капризничал, требовал, буквально купался в своей боли и страданиях, срывался, игнорировал, манипулировал. Да и к лечению подходил, мягко говоря, не очень. Например, во время таблеточной химии мы несколько раз ловили его на употреблении спиртного. Было ощущение, что он полностью передал ответственность за свое лечение и выздоровление в руки брата и ждал, когда же произойдет чудо.

В последний папин день рождения я понимала, что это конец. Хотя он еще был довольно бодр. Просто сидела за столом, смотрела на него и осознавала, что это наш последний семейный праздник. Прошел он, кстати, тоже не без эксцессов. Папа сильно напился, выглядел отвратительно, общаться с ним было невозможно. Ужасный день. Предчувствие папиного ухода требовало провести его совсем по-другому. Но сложилось как сложилось.

Через несколько месяцев произошло резкое ухудшение. Операция на позвоночнике не помогла, даже сделала хуже, у папы начали отказывать мочевой пузырь и почки. Его положили в больницу, из которой он уже не вышел.

Мы дежурили у него по очереди. Где-то через неделю после госпитализации отец утратил рассудок из-за интоксикации. У него начались галлюцинации, бред, он не понимал, где он, что происходит. Много кричал, стонал, плакал. Очень редко приходил в себя и просил курить и «Пепси».

Он совсем иссох, был словно скелет, обтянутый кожей. Начались сильнейшие боли. Его трясло, говорить он не мог, но становилось понятно: ему совсем худо.

В больнице не давали никакого обезболивания, кроме «Трамадола». Действия этого препарата хватало на несколько часов, а колоть его можно не более трех раз в сутки. Остальное время папа ужасно мучился.

Мы судорожно решали вопрос с хосписом, потому что было понятно: это конец, но важно сделать его более выносимым. Ведь смотреть на такие мучения близкого человека – невозможно. Но, к сожалению, мы не успели. Накануне переезда в хоспис у папы начались проблемы с дыханием. Оказалось, очень сильно упало давление, и отца забрали в реанимацию.

Около лифта он на секунду открыл глаза, посмотрел на меня совершенно ясным взглядом и сильно сжал мою руку.

Больше папу я никогда не видела.

Ох. Сейчас бы сказать: «Я не могу об этом говорить» – так я обычно сбегаю от темы отца на своих психотерапевтических сессиях. Но вряд ли можно сбежать со страниц собственной книги.

Папа умер через два дня после перевода в реанимацию. Все, что я знаю, – у него была страшная агония. Кто это нам сказал, уже не вспомню, кто-то.

Были похороны, поминки, звучали разные слова и папина музыка. Музыка, в которой он остался навсегда. Музыка, которую я до сих пор не могу слушать, хотя очень люблю ее.

Есть мнение, что если человек долго болеет, то родственники будто бы готовы к его уходу. Не знаю. Я не была готова. Я и до сих пор не готова.

Папы нет уже шесть лет. Первые два года я не могла произносить слово «папа» без слез. Вообще. Я не использовала его в речи, я обходила тему его ухода любыми способами.

Потом, очень постепенно, очень маленькими шагами я смогла двигаться туда. В этот клубок из каких-то невероятно полярных чувств: боли, тоски, обиды, злости, страха, вины.

Я проходила разные стадии. Был период, когда я его демонизировала, был период, когда он казался мне святым, был период страшной, поглощающей вины. Потребовалось много времени и бесед с терапевтом, чтобы прийти в то состояние, которое есть сейчас, чтобы понять: я люблю папу.

Люблю как обычного, неидеального человека. Есть вещи, которые я ему не прощу. Есть вещи, за которые я буду ему благодарна. И есть много моментов во мне, в которых я узнаю его. Поначалу меня это пугало и отталкивало. Но чем больше я присматривалась, изучала их, тем более симпатичными они становились.

Я всегда буду по папе скучать. Мне невыносимо хочется, чтобы он был жив. Чтобы я имела возможность привезти его на море, сводить в кафе, где много блюд с авокадо, показать, как я живу. Я непроизвольно тянусь ко всем седовласым мужчинам небольшого роста в темно-синих куртках и вздрагиваю, если улавливаю запах папиного любимого парфюма. Мне жаль, что у нас не случилось шанса перестроить наши отношения. Что он был таким, а я была такой.

Конечно, я на него злюсь. Больше всего за то, что он пренебрегал своим здоровьем, что запустил все так, что пил. Часто отчитываю его за это в своей голове.

Наши отношения с папой до сих пор сложные. У этой главы не будет пока позитивного конца. Потому что этот мой шрам еще сильно болит и только-только начинает заживать. Мне кажется, пройдена где-то половина пути. И это уже ого-го как много.

Мне часто задают вопрос: «Ника, вот если бы у вас был шанс вернуться в прошлое и изменить что-нибудь, что бы это было?»

Единственный момент, который я бы согласилась изменить в своем прошлом, – немедленный перевод отца в хоспис, как только начались боли. Будь у меня машина времени, я бы перенеслась туда и сказала себе: «Дорогая, это боли. Ему очень больно, вы догадаетесь только через несколько дней, так что просто поверь мне, я знаю. Прямо сейчас перевозите его».

Больше ничего.

Все, что происходило в моей семье, принесло мне много боли, и я расхлебываю серьезные последствия. Но еще это дало мне базу, которая сейчас делает мою жизнь именно такой. И даже мое тревожное расстройство в некоторых ситуациях играет на руку.

Возможно, в какие-то моменты могло показаться, что я описываю в этой главе какого-то ужасного человека. Да, иногда мой папа был ужасным человеком. А иногда прекрасным. В целом, как и все мы, просто с разной долей ужасности и разной долей прекрасности. И то хорошее, что он делал, никак не уменьшает ответственности за плохое, но и плохое не перечеркивает хорошее.

Такие дела.

Я знаю, что читать эту книгу не всегда было просто. Возможно, тебе хотелось отвернуться, закрыть ее, вообще не знать, что с людьми такое случается.

Но, увы, шрамы – часть нашей жизни. Закрывать глаза на них = прятаться от реальности.

Мне бы очень хотелось, чтобы у тебя, как и у меня, тяжесть на сердце, ставшая первым впечатлением, сменилась верой. Верой в людей, верой в себя, верой в то, что можно справляться с разным и продолжать жить, иногда вопреки, иногда через силу.

Мне бы хотелось, чтобы ты не боялась обращаться за помощью, если она тебе нужна. Так же, как это сделали мои героини, да и я сама.

Мне бы хотелось, чтобы ты увидела: жизнь не делится на черное и белое. Где-то может быть темным-темно, а где-то – ярко и светло.

Мне бы хотелось, чтобы ни у каких людей, обидевших или предавших тебя, не было власти над твоей жизнью. Чтобы их гадостные поступки не определяли ТВОЕ отношение к себе.

Мне бы хотелось, чтобы ты не боялась быть уязвимой. Ты прекрасна в своей уязвимости. В ней – твоя искренность, красота, притягательность. В ней – твоя большая сила.

Обнимаю тебя.

Твоя Ника

Какая из историй зацепила больше всего? Почему?

______________________________________