Лучом цепляется рассвет

За самую макушку неба.

Рассветы спят в тени планет

На ложе из проекций сферы.

Я знал, что знал, но верил лишь в иное,

И жизнь расставила всё это по местам:

Из бездны бреда, островами в море,

Торчат иноагенты тут и там.

День сегодня, что без ковчега – Ной,

Словно музыка, что слышится из чужих наушников.

Время тянется бесконечностью, помноженную на ноль,

Или биткоином, сложенным из деревянных рубликов.

Словно серая паста зубная из тюбика,

Из трамвая привычно ползут в метро,

Те, чья жизнь, как несобранный кубик Рубика,

У кого-то пока, у кого-то давно.

Звёзды взирают с неба

Холодными, злыми глазами.

С усмешкой зловещей дон Рэба

Руки воздел над нами.

Снег падает с неба наискосок.

Ноги промокли в растаявшей жиже.

Я заблудился среди дорог

Между мирами, что выше и ниже.

Снежинками с неба падает день,

Жизнь разбивая на терции.

Времени нет, только сжатая жмень,

Там бьётся душа, по инерции.

Вдоль забора, меж сугробов, протоптанная собачниками дорожка.

Снег искриться в свете фонарей.

В темноте вечерней растворилась кошка.

От рывка упал, но удержал зверей.

Глаз смотрит из тарелки с ужином,

Наполняя холодом мои конечности.

Сейчас буду давится ужасом,

По причине фатальной беспечности.

Кошка мурчит под боком,

Нежно обвив руку лапой.

Хочется спать, и только:

Болезни повис затхлый запах.

Старый вождь, в своей пироге,

На востоке моет ноги.

Бой тамтамов на реке.

Хан великий на стене.

Горкой сложены подарки:

Обними ж хозяин сладко!

По щеке лишь потрепал,

Словно и не хан, а хам.

Горько! Нет любви от мира!

И сидит теперь уныло

В одиночестве наш вождь.

Грустный, словно проглотил вдруг гвоздь.

Ярко раскрашенной гусеницей

Прополз сквозь сугробы трамвай.

«Вечность» затёр ногою,

Устав от покоя Кай.

Сжимается сердце города:

Предчувствие бьёт под дых.

Крылом огромного ворона –

Пепел и чёрный жмых.

Не страх, и не отчаяние,

А просто, давно всё равно.

Лишь где-то, за гранью сознания -

Иначе всё быть должно.

Словно марсиане из «Войны миров»,

Гудит над головою зловеще небо.

Сорван с земли седьмой покров,

И люди превращаются в горы хлеба.

Дуплетом – в угол, от борта.

С небес, осколками – Луна.

И даже, если был запас,

Не спрячешь вечность под матрас.

Никто не знает, как надо жить,

Но, всё-таки, как-то живут.

Все мнят, они крепко в руках держат нить,

И выход всегда – где-то тут.

Яркий прожектор над головой.

Я иду узкой, кривою тропой.

Справа и слева – лишь темнота.

Иду ниоткуда, иду в никуда.

Вокруг – бесконечно пусто.

Звёзды сияют тускло.

Небо – кисель из света.

Воздух – как взрыв кометы.

Не знает солнце о луне.

Не знает кошка о Моне.

Не знает снег, что есть вода.

И ты не знаешь, что есть я.

Моё тело обнимает прохлада.

Как кефир бледны мои губы.

Я не делаю ничего, как надо,

Чтоб не стать, ненароком, занудой.

Усмехнулся криво и смотрит вскользь.

Но бьёт точно, не мимо, прям с размаху – гвоздь.

Набухают знамёна в кровь гражданской войны.

Всем осталось немного до великой беды.

Вечный двигатель крутит вкруг себя пустоту.

В чёрном омуте смуты обретают судьбу.

Трубит архангел в небесах,

Вздымая вместе с жизнью – прах.

Но обнимая мир кольцом,

Нельзя быть сыном и отцом.

Никто не узнает, никто не поймёт:

Иду сквозь себя через узкий я брод.

Иль падаю просто в зазор бытия,

Туда, где нет мира, и где нет меня.

Главное – что я есть.

Важно – что я существую.

Пусть не пойму, что здесь,

И как, вообще, живу я.

Как не было ничего до, так не будет ничего и после.

И не важно, в какой точке времени я сейчас нахожусь.

Я – кот Шрёдингера, который сам к себе пришёл в гости.

Сам не зная куда. Сел и говорю, - Ну, и пусть!

По большому, извечному счёту,

За пределом любых кавычек,

Всегда слышишь одну лишь ноту,

В мироздания тысяче кличек.

Я не читаю с чистого листа,

Не вижу в небе тайные узоры.

Я лишь как кит свозь ус гоню всегда,

Лишь что приносят мирозданья воды.

Страна коричневой чумы

Не может жить без чьей-то крови.

Все мысли у неё черны

От ненависти к чуждой воле.