Joseph Roth

Wien. Reportagen 1919–1920

[1]

Вот он, перед нами, райский остров-сад для умалишенных, приют для всех, кто не сумел сжиться с безумием нашего мира, прибежище и спасительный кров для дураков, шутов и пророков. Золотой под ласковым солнышком дождь опрыскивает белый гравий дорожек, каштаны уже затеплили горделивые свечи своих почек, в голубом воздухе неумолчно трезвонят жаворонковые трели. Город мирно нежится в весеннем тепле, скрыв под привычным ласково-улыбчивым обличьем скорбь и горечь своего ожесточенного сердца. Все дома здесь построены одинаково, именуются павильонами и прячутся за запертыми воротами, щеголяя красующимися на фасаде римскими цифрами. Вокруг иных разбиты сады, по дорожкам которых фланируют, блуждают, бегают, а кое-где просто сидят или одиноко стоят их обитатели. Ибо сейчас как раз время, когда больных выводят на прогулку. Вот женщина безостановочно и неутомимо снует взад-вперед, вытянув перед собой руки и что-то монотонно напевая. Очевидно, катит воображаемую детскую коляску. А вот какой-то чудак, сидя на корточках, снова и снова пытается оградить себя от незримых напастей, тщетно выцарапывая на твердом, неподатливом грунте невидимые круги. Еще один изучает свои кулаки – правый поворачивает к себе, левый выставляет наружу и пристально следит за собственными движениями. Зато вокруг других павильонов тишь да гладь и никакого сада. Дом для буйных, а также криминальных пациентов и прочих соратников Брайтвизера[3], помещенных сюда на принудительное лечение, погружен в угрюмое безмолвие, хотя в его черных окнах за толстыми чугунными решетками нет-нет да и мелькнет чья-нибудь то ли оскалившаяся, то ли осклабившаяся образина. Дом для идиотов встречает прохожего мраком темных стен, источая флюиды хандры и слабоумия. Зато внутри него очень даже светло – сквозь многочисленные стеклянные двери солнце участливо заглядывает в эту обитель своих богом обиженных пасынков. По дорожкам спешат посетители. В основном это женщины, молодые, старые, согбенные горем, радостные, равнодушные и просто затурканные. И все несут пакеты, сумки и прочие дары своей любви и заботы. Сперва надо предъявить их врачу-инспектору, а уж потом, получив разрешение на голубом бланке, можно отправляться к своему павильону и звонить в дверь. Ее откроет привратник, заберет бланк. И только после этого дозволяется свидание. Одни пациенты радуются, когда их навещают, других, судя по виду, визиты приводят в замешательство, кто-то смеется, кто-то плачет. Но почти все, как я успел подметить, первым делом изучают содержимое принесенных пакетов и сумок, оно явно интересует и радует их куда больше, нежели сам посетитель.

Храм им. Св. Леопольда, арх. Отто Вагнер

Голод

Да-да, голод. Его грозная, хотя и бесшумная, поступь явственно ощутима и здесь. Мой собеседник, выздоравливающий пациент, который одолевает тоску и скуку написанием собственной истории болезни, поведал мне, что голод и недоедание сами по себе могут стать причиной душевного недуга, и именно в последнее время вследствие голода сюда все чаще стали доставлять буйно помешанных. Нервам, плохо снабжаемым кровью, недостает «смазки», ввиду чего эти колесики самой божественной из всех машинерий в мире начинают сбоить. И вот уже пациент, заподозрив, что соседи по палате присвоили причитающуюся ему порцию, впадает в буйство и бросается на мнимых обидчиков с кулаками. Другой вообще теряет способность что-либо понимать и замирает в состоянии полного ступора: его мучит голод. Такому здесь, увы, уже мало чем поможешь. На завтрак здесь подают весьма сомнительный черный кофе, на обед бульон, кислую капусту, репу или брюкву, на ужин снова брюкву или репу. Лишь в последние дни рацион питания немного улучшился. Сегодня, к примеру, как раз мясной день. Мне удается раздобыть листочек меню, я показываю его одному из пациентов. Тот недоуменно трясет головой: «Капуста провансаль? Да ни в жизнь – опять просто кислую дадут! А уж насчет мяса тут точно не разживешься!» Но даже если разживешься – о, здесь совсем не каждый день «мясной», к тому же пациенты поделены на «разряды», и, к примеру, лежачие в корпусах вместо мяса получат очередную порцию голода. Хотя недуг у всех в общем-то один, но вот кормежка – разная. Впрочем, судите сами, вот это меню:

Интервью

Прослышав про несколько особо интересных «случаев», я испросил разрешение на визит. Не согласится ли господин доктор наук меня принять?

– Что ж, охотно.

Меня встречает высокий белокурый господин, гладко выбритый, с выразительными чертами лица и весьма живыми голубыми глазами.

– Доктор Теодозиус Прямиком, кандидат адвокатуры.

От своего настоящего имени он отрекся, о родных и близких не желает и слышать, он теперь господин Прямиком, и точка. Он чрезвычайно занят написанием мемуаров, ибо пережил многое и вообще всячески дает понять, что он натура незаурядная.

– А вы, сударь, значит, представляете корпорацию по бесполезному переводу бумаги?

Опешив от столь неожиданной постановки вопроса, я малодушно выдавливаю:

– В общем, да.

– Стало быть, – продолжает он, – в вашем лице я имею сомнительное удовольствие видеть перед собой носителя и разносчика того низкопробного мнения, которое принято именовать «общественным»? Представителя так называемых «свободных профессий», который, будучи обделен милостями природы и лишен вследствие этого возможности отправиться на панель, предлагает свои услуги всевозможными иными способами? Что ж, задавайте свои вопросы.

– Господин доктор, каково ваше мнение о нынешнем политическом положении Немецкой Австрии[4]?

– Немецкая Австрия – это государство без императора, но отнюдь не республика. Федеральный президент, федеральный канцлер или как бы там еще ни называл себя глава государства, неминуемо впадет в радикальный большевизм, только бы заполучить императорскую корону. Под эгидой которой народы и страны бывшей Австро-Венгрии немедленно подпишут мир и образуют Дунайскую Федерацию, лишь бы им позволили еще раз принять участие в торжествах по случаю юбилея императорского дома. Все газеты радостным собачьим воем будут приветствовать генерального прокурора – доктор Магер, кажется, или как его там, – лишь бы им снова разрешили завести рубрику «Новости придворной и светской жизни». Все цирковые фокусники и борцовские турниры лишатся публики, как только какое-нибудь высочество снова соизволит нанести визит в Гринцингский военный госпиталь, да и тоска венцев по уличным концертам Хофбургского придворного оркестра столь велика, что они, ввиду отсутствия оных, начнут устраивать коммунистические партсобрания.

– Вы верите в коммунизм, господин доктор?

– Коммунизм может наступить, но если такое случится, то это будет коммунизм с «золотым сердцем». Ведь даже в Будапеште народ горланит «Eljen Kun!»[5] только потому, что кричать «Eljen Kiralyi!»[6] ему запретили[7].

– Вы верите в восстановление монархии?

– Дурацкий вопрос. Что коммунизм, что монархия – и то, и другое австро-германские фикции. И вообще – я и так уделил вам слишком много времени. Извольте передать сумасшедшему дому, именующему себя «Миром», – или как там называется газетенка, куда вы пишете, – что я, доктор Теодозиус Прямиком, ни в малейшей мере не склонен туда возвращаться. Я-то ведь не сумасшедший!

С тем я и откланиваюсь. Следующим на очереди у меня визит к весьма почтенному господину с окладистой седой бородой и раскрашенной бумажной короной на голове – этот именует себя «последним императором». Судя по всему, он тоже прилежно читает газеты, ибо то и дело вскрикивает: «Меня-то никто не свергнет!» Вероятно, ввиду этого, Его скорбное величество абсолютно неприступно, так что я предпочел продолжить обход.

В коридоре навстречу мне уже спешит сухонький, весьма решительный человечек:

– Доктор Прямиком рассказал мне о вас. Я готов. Я всецело в вашем распоряжении. Да-да, я все знаю: монархия низложена, империя распалась, государственный совет распущен по домам, а в национальном собрании государственный секретарь уже произнес тронную речь от имени императора, которого по такому случаю он сам же спровадил в Швейцарию. Это просто конец света!

– Вы не слишком сгущаете краски?

– Я? Напротив! Я просто вижу, что мир меняет мировоззрение. Вот уже сколько лет я изо дня в день внушаю всем и каждому: наш мир переворачивается с ног на голову. Меня из-за этого объявили сумасшедшим. Но теперь-то всем ясно, что мир стоит на голове!

– Каким образом вы тут очутились?

– О, это очень просто. На семь военных займов я подписался, как миленький. Но когда мне предложили – более чем настоятельно предложили – подписаться на восьмой, на меня накатил припадок неодолимого смеха и я радостно воскликнул: «Мир перевернулся с ног на голову!» Если бы тогда со мной случился приступ рыданий, – к чему причин было гораздо больше, – меня упекли бы не в сумасшедший дом, а в тюрягу. А так меня определили сюда, где я, благодаря многомесячному общению с другими людьми, тоже вынашивающими глубокие и оригинальные идеи, за что их почему-то числят идиотами, получил возможность всесторонне развивать и углублять свое мировоззрение. Послушайте моего совета: приходите к нам! Ведь вы же писатель, так что попасть сюда для вас плевое дело! Ведь ни одному по-настоящему разумному человеку врачи здесь ни на грош не верят. Но я на них не в обиде – их специально учили никому не доверять, да и общение с коллегами к особой доверчивости не располагает. А вы, как только сюда определитесь, организуете здесь газету. Я сразу же подпишусь! По-моему, это должен быть сатирический еженедельник. Вам даже не понадобится придумывать шутки! Достаточно будет просто перепечатывать наши психиатрические экспертизы и очередные распоряжения новых властей! Ну а пока – всего хорошего, сударь!

Расставание

Скажу по совести – оно дается мне нелегко. Юдоль помраченных – или, напротив, светлых и ясных? – душ теряется в дымке синих вечерних сумерек. Только мерцает вдали золоченый купол великолепной церкви, выстроенной Отто Вагнером. А что, может, и прав тот коротышка-профессор? Разве наш мир не сумасшедший дом? Может, и правда стоит заблаговременно зарезервировать за собой теплое местечко в Штайнхофе? Наверно, я так и поступлю. И, конечно же, первым делом организую свою газету. Считайте, что я уже начал подыскивать будущих сотрудников…

20.04.1919[8]

Я уж было подумал, не вкралась ли опечатка в рескрипты небесных канцелярий. Когда, невзирая на провозглашенное властями упразднение летнего времени, май, тем не менее, не только вступил в свои права, но вдобавок принес на наши обеденные столы кушанье из маиса, то бишь кукурузный хлеб, ко мне, вместе с забытым вкусом ароматного мочала, снова, во всей его патетической полноте, вернулось окрыляющее чувство героического выживания – напоминанием о временах, когда кукурузный хлеб, столь же неудобоваримый, как сводки с фронтов, и столь же нутрораздирающий, как приговор «годен к строевой службе» после освидетельствования, был тем не менее на вес золота…

Что ж, всякому хлебу свое время. Этот пришел как нельзя кстати: покуда Париж диктует нам условия окончания войны[9], столичное Управление продовольственного снабжения не без оснований напоминает нам, что май в последние годы неизменно означал для властей «наступление», а «маис» – важнейшую статью продуктового «довольствия», посредством коего власти на сей раз предпринимают решительное наступление против венских жителей. И никто ведь толком не знает, откуда вообще этот маис взялся. Но само слово, как и продукт, уже порядком навязло в зубах. Уж не из закромов ли украинского «хлебного мира»?[10] Не из тех ли кукурузных початков намолочен, что подобраны на полях, вытоптанных солдатскими сапогами? Или извлечен из загашников самого сокровенного «стратегического запаса», прибереженного в качестве майского подношения специально к подписанию мирного договора? Или это прощальный привет сходящей с арены политической партии?[11] Мол, всю войну мы вас мытарили, и вот подарочек оставили?..

Как бы там ни было, на фронтах хлебного снабжения Вены в последние недели наблюдается очередной драматический поворот: после апофеоза внезапного появления белого хлеба теперь вот сюрприз с кукурузным. Остается надеяться, что катастрофической развязки, вопреки всем канонам драматургии, все же не последует. Ибо это золотистое, малосъедобное чудо, само по себе являя более чем внятный чувственный финал гастрономической трагедии, украшает падающий театральный занавес загогулиной рисованного вопросительного знака, серьезным напоминанием о Париже и о временах полного простоя двенадцатиперстной кишки, о заключительных аккордах канонадной симфонии 42-сантиметровых гаубиц, – это более чем сомнительное многоточие в нашем недовыполненном домашнем задании по осмыслению грандиозных исторических уроков нынешнего великого времени. Короче: это знаменательный венский симптом.

В витрине я увидел узенькую плиточку шоколада, а под ней ценник: 2.40 крон. Белокурая девчушка, босая, исхудалая, не сводила с шоколадки зачарованного взгляда своих голодных голубых глаз. При виде этой темно-коричневой, сладостно мерцающей полоски мой famus vulgaris (голод обыкновенный) сменился чувством вдохновенной ностальгии, сугубо телесная надобность вознеслась до высот небесных устремлений, чисто животный позыв обернулся эфемерным порывом души. Думаю, именно так выглядят небеса обетованные в воображении этой девчушки: они обклеены коричневыми обоями чистого шоколада. А эта крохотная плиточка ценою в 2.40 кроны – заветный порог, за которым сразу же начинается вожделенное царствие небесное…

Шоколад! Это райское лакомство с фирменным знаком цюрихской кондитерской фабрики, несомненно, проникло в венскую витрину более чем подозрительными путями контрабандных лазеек и бессовестных спекулятивных сделок. Но в тот миг я готов был простить спекулянтам и контрабандистам всех мастей все мерзости и злодеяния на свете – за одну только возможность снова увидеть это коричневое чудо. Для ребенка[12] рядом со мной эта плиточка – заветные врата в райский сад. Для меня же это – врата в будущее. Страшно подумать, через сколько границ, таможенных контролей, проверок, досмотров, инспекций должна была проскользнуть эта шоколадка, прежде чем оказаться в витрине венского кондитера Томаса Хельфердинга! И вот она перед нами: всем дьяволам войны назло, наперекор всей недавней лютой вражде народов, она, матово мерцая шоколадным блеском, красуется в витрине вечным и непобедимым залогом дружбы и мира между людьми!

Долго, безмолвно стояли мы перед витриной, вкушая глазами неизбывную сладость шоколадных берегов обетованной земли нашего мирного будущего. И взоры наши светились любовью и тоской, мечтой и благоговением. Этот взгляд был молитвой.

А потом я просто зашел в кондитерскую и купил эту шоколадку. Аккуратно, чтобы точно поровну, разломил плиточку пополам и отдал половинку босоногой девчушке. А вторую половинку съел сам. Наперегонки с девчушкой со всех ног уносясь обратно в детство…

Когда я однажды вечером, пунктуальный и исполненный благонадежности как всегда, ровно без десяти девять подошел к воротам дома, где я имею честь квартировать, ворота эти оказались… открытыми. Введенный с недавних пор новый жилищный распорядок, согласно коему ворота и подъезды жилых домов запираются отныне уже в девять вечера, произвел на нашего привратника, – он лишь наполовину в шутку любит именовать себя «блюстителем благонравия», – столь неотразимое впечатление, что он, типичный представитель доброго австрийско-имперского консерватизма, сохранивший, невзирая на все перевороты, передряги и сумерки богов, преданность былым христианско-социальным ценностям, решил не только идти в ногу со временем, но и слегка время опережать. А именно: следуя девизу «Время – деньги», он начал запирать ворота уже без четверти девять, а непутевых жильцов, приходивших позже этого срока, хотя и до девяти, попросту оставлял ждать на улице, пока не пробьет девять и никакие протесты и сетования квартирантам уже не помогут: опоздание станет свершившимся фактом. Невозмутимо удостоверив сей факт своим величественным появлением в дверях, привратник снисходительно взимал причитающийся ему за опоздание двугривенник[13] и милостиво впускал проштрафившегося под зловещие своды своего Аида, скудно высвеченные астматическими всполохами газовых рожков. Бывало, проштрафившихся набиралось даже несколько человек и мне приходилось выстаивать целую очередь, чтобы получить дозволение выспаться. И тогда я, – слыханное ли дело! – решил заявить права на собственный ключ от входных ворот. Я пошел к господину жилищному инспектору и произнес целую тираду:

– Господин инспектор, имейте снисхождение, раз уж мы вынуждены отходить ко сну гражданами свободной республики, прошу вас, в обеспечение моей личной свободы, за соответствующий денежный залог и приличествующие случаю чаевые предоставить мне в мое личное распоряжение ключ от входных ворот дома, где я имею оказию проживать.

Однако господин инспектор, едва заслышав слова «личная свобода», мне в моей просьбе немедленно отказал. Делать нечего, я мало-помалу начал привыкать к тому, что, возвращаясь домой без десяти девять, дома я оказываюсь в пять минут десятого.

Но в тот вечер, застав входные ворота открытыми, я впал в полное замешательство. Уж не случилось ли, часом, какое несчастье с привратником? Или на всей территории славной немецко-австрийской республики и впрямь вдруг ввели личную свободу граждан? А может, весь магистрат, как один человек, повредился в уме? Или в нашем совете общины засели большевики? И уже объявили наш дом социалистическим? Или – и вот это уж совсем беда – просто замок сломался? Короче, выудив из кармана свой заранее заготовленный двугривенный, я отправился к привратнику и подобострастно залепетал:

– Почтеннейший господин привратник, вы, должно быть, сегодня перепутали время, вот мой штраф за опоздание.

– Никакой ошибки нету, – строго осадил меня всемогущий привратник. – Мы теперь в десять запираем.

Да что же это такое? Какие такие силы побудили нашего стража на целый час отсрочить исполнение своей неумолимой кары? Неужто это дух новых времен столь благотворно на него подействовал?

Во всяком случае, лично я теперь завел привычку возвращаться домой ровно… в половине одиннадцатого. Ибо незадолго до десяти многочисленные соседи по дому уже толкутся в длиннющем «хвосте». Тут как тут и полицейский – следит за неукоснительным соблюдением очередности. В десять людей начинают «запускать». С тех пор, как жилищным распорядком вечернее запирание входных дверей перенесено на десять, мой привратник, по-прежнему стремясь опередить время и сохраняя верность вышеупомянутому девизу, запирает ворота… ровно в девять вечера.

Нет, это ни в коем случае не реликвии былых революционных сражений. И не грозное предвестье новых бурных перемен – напротив, это привычная примета доброй старой Вены. Не средство и не цель небывалых общественных сдвигов, а проявление давних и привычных общественных пороков. Тем не менее, если что и возмущает вас при виде этих баррикад, так это то обстоятельство, что они привычно и бессмысленно остаются после каждой венской зимы, якобы придавая неповторимый шарм пресловутому венскому уюту, с энтузиазмом и до тошноты рассусоленному журналистами и уличными музыкантами, благо уют этот так славно расслабляет душу и тело, особенно после графинчика молодого вина в окраинных венских кабачках. Между тем это всего-навсего пресловутая наша расхлябанность, унаследованный порок почившей в бозе австро-венгерской монархии, который наша новая немецко-австрийская республика пытается выдать за добродетель и, более того, навязать всем прочим государствам, образовавшимся на просторах бывшей империи. И хотя нам уже тысячу раз было сказано и твердят вновь и вновь, что Немецкая Австрия абсолютно новое государство, ничего общего не имеющее с прежним режимом, я просто вынужден неумолимо и срочно указать на допотопные дощатые заграждения, опоясавшие, к примеру, новехонькое здание института Больцмана на Вэрингерштрассе, которые как дважды два доказывают, что мы хоть и кичимся своей государственной новизной, но на самом деле всего-навсего наспех латаем ее прежним кондовым кайзеровским тесом.

Обложка венского еженедельника «Винер Вохе» в дни крушения монархии (ноябрь, 1918 г.)

Для какой такой оборонительной надобности все еще торчит сей уродливый забор? Собаки и перебравшие винца выпивохи справляют под ним всяческую нужду, а по утрам на нем расклеивают афиши, наперебой зазывающие на танцы-шманцы и иные развлечения вокруг золотого тельца. Не разумнее ли было бы нужду справлять при свете дня и где положено, а как раз танцы и иные увеселения на открытом воздухе устраивать летней ночью?

Так для чего, от кого сие тесовое заграждение? Институт построен, для афиш в городе с лихвой хватает тумб, а для неотложных собачьих надобностей сгодится и фонарный столб. Я не нахожу никакого объяснения, кроме одного: городской магистрат специально готовит для будущих путчистов удобные баррикады. В переулке, носящем славное имя Больцмана, пока еще не стреляют. Но погодите – когда дойдет до стрельбы, все мы убедимся, до чего добротные оборонительные сооружения тут воздвигнуты.

Возвращение

Они объявляются внезапно, как из-под земли, эти две диковинные фигуры на Кэртнерштрассе. С виду они смахивают на возвратившихся с необитаемого острова робинзонов или на еще кого-то в том же духе – до того нелепо на фоне витринных крепдешинов, безукоризненных брючных складок, лаковых штиблет и ажурных платьиц смотрятся два этих ходячих чучела, – неуклюжие, оборванные, грязные, какие-то пещерные в своей ископаемой неповоротливости. При ближайшем рассмотрении выясняется: это двое возвращенцев. Еще прошлый летом они вышли то ли из Иркутска, то ли еще из каких-то несусветно далеких мест, где нынче гоняет телят не простой, а красный Макар, и теперь вот сподобились сомнительного счастья в году одна тысяча девятьсот девятнадцатом от Рождества Христова добраться, наконец, до родимой Вены, города своих ностальгических грез. В их драные сапоги неистребимой коростой въелась пыль бесконечно долгих трехлетних странствий, то, что когда-то именовалось обмундированием, болтается теперь на их иссохших смуглых телах мешками невнятной окраски, в которой лишь при очень большом желании можно опознать цвета армейских шинелей, но с тем же успехом – песочно-глинистые, землистые тона все той же дорожной пыли. Но шли оба решительно, целеустремленно, ибо искали комендатуру, где им непременно нужно отметиться. Шли молча, ничему не дивясь и не изумляясь. Похоже, все пережитые испытания не оставили в их душах ни малейшего следа. Да и жилось им в России очень даже неплохо. Чего же тогда они вернулись?

– Дак ведь домой хотелось.

– Вы хоть знали, что вас дома ждет?

Когда они уходили на фронт, времена были еще великие, теперь, когда они вернулись, настали времена новые. Но мы так долго валандались с великими временами, что даже отрочества новых наверняка не дождемся. Вот почему теперь эти двое возвращенцев застают на родине времена, чья новизна сводится лишь к уродству провалившихся экспериментов, вот почему они возвращаются в город, по чьим мостовым льется кровь – точно так же, как на полях недавних сражений, – возвращаются в страну, которая сама не знает, что делать и с чего начать, когда все вокруг кончается, возвращаются к землякам, которые говорят теперь друг другу «товарищ», но на всякий случай придерживают в кармане револьвер. Так чего ради вернулись эти двое? Они и сами не знают – точно так же, как не знают, чего ради уходили.

22.06.1919

Недоверие встречает тебя уже на пороге: кто поручится, что ты не полицейский шпик, не доносчик, не подсадная утка? Впрочем, кто бы ты ни был, но ты точно чужак: вон, у тебя и воротничок чистый, да и повадки какие-то европейские. И руки у тебя не суетливые, и глаза лукаво не подмигивают, призывно намекая на выгодное дельце, и порожний нагрудный карман скучно прилегает к груди, а не оттопыривается чуть ли не на полверсты от оболочки твоего бесполезного «Я». И не ощущается во всем твоем облике никакой загнанности, никаких неприятностей с полицией, никакой лихости или хотя бы плутоватости. Пред оком закона ты и глазом не моргнешь, а если какую запретную дверцу отворить надо – не шевельнешь и мизинцем. Тогда что тебе здесь понадобилось, тебе, законопослушному и законом защищенному среди перед законом беззащитных и от защиты закона увиливающих? Что ты, уважаемый, потерял тут, среди презренных и отверженных? Ты, почтенный, среди униженных? Отмытый среди чумазых? Культурный в этом царстве бескультурья? Добросовестный среди бессовестных? Ты, щепетильный, в этом вертепе послевоенного морального опрощения? Разве ты сам не видишь: ты тут чужак, вот почему всеобщее недоверие встречает тебя на пороге маленького кафе в переулочке Банкгассе…

А ведь были, были времена, когда неприметная эта бистрошка влачила убогое существование преимущественно за счет обслуги венгерского представительства, забегавшей сюда освежиться. Тогда вообще казалось, что она исключительно ради самого этого представительства тут и обосновалась, дабы предоставить нижним дипломатическим чинам возможность посплетничать, утолить мимолетную жажду и опрокинуть между делом рюмочку-другую ликера. Еще бы! Ведь в те времена мир еще не знавал «белых денег», одну только добрую старую австро-венгерскую валюту, а представительство на Банкгассе не получало от высочайшего правителя монархии сомнительное право под видом «белых денег» по хитрым дипломатическим каналам контрабандой ввозить в венские банки коммунистическую заразу[14]. Представительству надлежало репрезентировать, а вовсе не делать бывшей метрополии сомнительные презенты, ему полагалось не визировать паспорта, а символизировать величие государственного дуализма[15], да и сама сфера его деятельности, по совести сказать, не простиралась далее и шире кругозора нынешних его охранников. В те времена кофейная забегаловка по соседству была излюбленным местом встреч для челядинцев и швейцаров, и ежели находилось здесь скудное время и скромное поприще каким-то мелким сделкам, то улаживались они втихую, с глазу на глаз, при безучастном соглядатайстве разве что двух кофейных чашечек…

То ли дело сегодня!

Как уже сказано, недоверие бесцеремонно встречает вас на пороге, то ли прямым, то ли двусмысленным вопросом: «Вы кого-то ищете?» Да нет, никого я не ищу, но признаться в этом у меня не хватает духу. Конечно, я кого-то ищу.

– Продаете «белые»?

– Покупаете «белые»?

Неистребимый дух предпринимательства не чурается даже коммунистических изобретений Белы Куна, он готов спекулировать чем угодно, хоть продукцией самой преисподней. А здесь, на Банкгассе, в этой самостийной меняльной, и вправду находятся люди, желающие прикупить «белых денег». По доброй воле, без чьих либо угроз, без насилия, не под дулом винтовки, не по указу «советов». А посему: все вы, без вины потерпевшие, все, кто возвращается из нынешней Венгрии, сгибаясь под грузом насильно всученных «белых» денег – не отчаивайтесь! Одну «синенькую» за десять килограммов «беленьких»! На эту синенькую вы еще сможете купить немного хорошей белой бумаги! И избавитесь от ваших белых денег, легко и полностью, куда проще и легче, чем те, кто нынче вас этой «валютой» облагодетельствовал! О, если бы еще на Банкгассе меняли идеи по благоспасению отечества на продукты питания, или, допустим, десять килограммов «куновок» на один миллиграмм разума!..

Кого же нынче можно встретить в этом бистро?

Словацких крестьянок в пестрых, охровых шалях; русских вагантов в черных косоворотках и с буйной анархией в головах и взъерошенных лохмах; шустрых спекулянтов с голубыми манишками в мелкую клеточку и крупной стеклянной бусиной на галстучной булавке; польских евреев в шелковых кафтанах и с предпринимательской искрой в уголках глаз; венгерских крестьян, на чьих лицах застыло упрямое и недоуменное ожесточение людей, которые десять лет ничем, кроме красного перца, не закусывали и которым внезапно запретили пить самогонку; суетливых коммерсантов с пачками почтовой бумаги, между листами которой аккуратно проложены заветные «синенькие»; агентов и спекулянтов, маклеров и агитаторов, ловких барыг, нажившихся на перемирии и дожидающихся новой войны, но не ради победы, а ради новых барышей; безутешных странников, возвратившихся из Венгрии и облагодетельствованных там обузой белых купюр, от которых они не чают, как избавиться в обмен на любую синенькую бумажку.

Вот такие тут посетители. Изредка, похоже, исключительно для блезира, благо на улице маячит полицейский, то тут, то там пугливым призраком мелькнет в зале силуэт официантки, что торопливо ставит на очередной столик пенящийся бокал «малинового ситро» с плавающей в нем шпанской мушкой. На стене пожелтевший, еще довоенного года выпуска, номер «Фавна» скромно кичится своим нежданным долголетием. Зато номер «Нового венского журнала» со статьями всего лишь восьмимесячной давности, все еще имеющими наивность рассуждать об «окончательной победе», честно несет свою службу по сокрытию белых и синеньких банкнот от не в меру любознательных взоров. Клозет и телефонная будка пользуются просто бешеной популярностью. В первом самые щекотливые дела улаживаются с большей секретностью, чем в любом дипломатическом салоне, во второй с небывалой для всей современной Австрии безупречностью обеспечивается функционирование определенного рода связей. Полотенце, висящее возле кассы, где оно скорее влачит, чем длит свое бесполезное существование, более чем наглядно свидетельствует о том, что руки здесь моют не часто. В пыли и запустении изнывает кухня, осколком былого великолепия являя взглядам посетителей одинокую, треснувшую и худо-бедно склеенную супницу…

И над всем этим, смешиваясь и бурля, витают и вершат свое пиршество дух коммунизма и радость предпринимательства, жажда наживы и торжествующее мошенничество. Воистину перед нами место, где стираются противоречия наций, народов и рас. Здесь можно наблюдать, как словацкая крестьянка раскрывает объятия польскому еврею. Красноармеец прижимает к груди ростовщика. Всякий, кто утратил веру в человечество, да придет в кофейню на Банкгассе и да вознесет чело, уверовав вновь. Пусть засбоил интернационал пролетарской солидарности, пусть хиреет на глазах интернационал духа, – зато интернационал спекуляции и белых денег по-прежнему живет и здравствует!

Суверенная республика Хюттельдорф-Хакинг[16] расположена всего в каком-нибудь часе езды на трамвае от центра Вены. От остальных немецко-австрийских административных единиц она отличается лишь тем, что пока не ввела въездные пропуска[17] для жителей столицы. По этой ли, по иной ли причине в независимой республике Хюттельдорф в последнее время возросло число краж со взломом, пока точно не установлено.

Факт тот, что кражи эти происходят.

И полиция, увы, бессильна.

Однако граждане Хюттельдорфа бессильными быть не желают. А посему в один прекрасный день они порешили вооружиться и организовать добровольные дружины гражданской обороны для защиты своего честно нажитого добра. При этом выяснилось, что оружие у всех жителей имеется, а вот разрешения на его ношение нет ни у кого. Но поскольку полиция и у грабителей оное разрешение не спрашивает, она не требует его и от граждан.

Итак, дружина гражданской обороны республики Хюттельдорф отныне существует. Пока что, правда, только в виде организационного комитета. Но это же самое главное!

Униформы дружинники не носят. Только оружие. У кого какое есть. Пусть иной раз это самый обыкновенный кухонный нож.

Вечером, в девятом часу, доблестные дружинники Хюттельдорфа заступают на дежурство и начинают патрулировать улицы. По двое. Каждую ночь сменяя друг друга. Отныне всякий, кто не дежурит, почивает куда спокойнее, чем прежде, ибо знает: его сосед Мюллер нынче бодрствует и его охраняет. Это, понятное дело, кого хочешь успокоит.

Злые языки в Хюттельдорфе поговаривают, что в первую же ночь, как только дружина гражданской обороны приступила к дежурствам, многие жители района наблюдали двоих мужчин, драпавших со всех ног.

И вроде бы, дескать, то были отнюдь не ночные грабители.

А другие так и вовсе утверждают, что первый же доброволец, явившийся записываться в дружину, оказался даже не жителем Хюттельдорфа, а представителем совсем иного и не совсем легального сословия, который просто хотел подобным образом обезопасить себя от полиции.

Но мало ли что злые языки болтают. Не всякой сплетне надо сразу же верить.

Ибо гражданская оборона Хюттельдорфа вроде бы полностью себя оправдывает.

Пока что…

26.07.1919

Венская опера. Начало Кэртнерштрассе. 1920-е годы

К многочисленным картинам венской послевоенной нищеты и разрухи в последние дни добавилась еще одна.

Изуродованный войною вследствие перелома позвоночника и согнутый практически под прямым углом инвалид непонятно каким чудом передвигается по Кертнерштрассе и продает газеты. А на его согбенной в три погибели, по сути, параллельно тротуару спине сидит… псина.

Умный, отлично выдрессированный пес гарцует на спине хозяина и внимательно следит, чтобы никто не покусился на хозяйские газеты. Человек и собака вместе образуют жутковатый мифологический симбиоз новых времен, человекопса, – порождение войны, радостями инвалидного существования брошенное в толкучку и круговерть самой фешенебельной венской улицы.

Поистине, это символ нашего времени, – собаки гарцуют на людях, дабы охранять оных от других собратьев человеческой породы. Закономерный отголосок нашего недавнего великого прошлого, когда одни люди муштровали, а по сути, дрессировали других, обзывая их «паршивыми собаками», «дерьмом собачьим», если не похлеще, сами при этом оставаясь кровавыми псами, но себя так называть никому не позволяли.

Вот они, плоды былого патриотизма, благодаря чему двуногие подобия божьи вынуждены зависеть от своих четвероногих друзей, кои в своем душевном подъеме никогда не опускались до таких вершин, чтобы рваться совершать геройские подвиги и становиться пушечным мясом, – они разве что честно несли свою собачью службу, помогая санитарам. На груди инвалида болтается боевой солдатский крест. На ошейнике у пса болтается собачий жетон.

Тот, что с крестом – немощный страдалец-калека. Тот, что с жетоном, здоров и деятелен. Он калеку охраняет. Чтобы никто не причинил калеке вреда. Благо родина и собратья во человеках ни на что другое не способны. Это только по их милости пес теперь его охраняет. О, знамения наших времен! Раньше у нас были овчарки, для охраны стада овец, и цепные псы, дабы охранять наши жилища. Теперь, получается, у нас появились собаки-человекодавы, защищающие инвалидов от волков в человечьей шкуре, человекопсы как следствие лютования человековолков. Пес верхом на человеке – эта картина долго еще преследовала меня, как наваждение. И ведь человек рад подобной зависимости от собаки, ибо слишком хорошо знает и помнит, чем обернулась для него зависимость от существ людской породы. Что может быть прискорбнее этой, я бы сказал, эмблемы современного человечества? Посреди разгула и роскоши нажившихся на войне толстосумов – пес верхом на человеке! О, упадок рода людского, о, торжество животной твари! Поистине, мы многого достигли в этой войне, которая, раз и навсегда упразднив кавалерию, позволила собаке оседлать человека!

Дивным летним вечером кафе на Ринге, венском бульварном кольце, являет миру две террасы.

На первой наслаждаются жизнью взрослые посетители – из тех, кому минувшая война была как мать родна; лакомясь мороженым, они перекидываются в картишки или играют в домино. Это терраса – легальная, общепризнанная и защищенная законом. Терраса, где отдыхают полноценные граждане, отутюженные и напомаженные.

Однако тут же, рядом с ней, чуть подальше от кафе и гораздо ближе к проезжей части, имеется еще одна терраса, для совсем других, не напомаженных и не взрослых посетителей, хотя и им тоже война оказалась что мать родна; правда, устроились они не в удобных плетеных креслах, а попроще – кто прямо на мостовой, а тот, кому повезло больше, на чахоточном газоне под сенью бульварных лип.

Они тоже с упоением режутся в карты.

Это мальчишки-газетчики, так сказать, разносчики общественного мнения, обратить внимание которого на более чем своеобразную форму досуга сих отроков мне представляется совершенно необходимым.

Ибо общественность предпочитает безмятежно фланировать по тротуарам, никак не реагируя на мальчишек, которые, нисколько общественности не стесняясь, режутся в тарок на деньги и вовсю дымят сигаретами; общественность отваживается напомнить о себе разве что вяканьем клаксона из проезжающего автомобиля, ибо многие из этих чад, повторяю, сидят прямо на проезжей части, в остальном же наша славная общественность старается стайку малолетних картежников попросту не замечать.

Ну конечно, как можно отрывать детей от игры. У нас ведь нынче, как-никак, век ребенка.

Поодаль стоит полицейский и строго блюдет свой служебный долг смотреть за порядком. Но поскольку сегодня в виде исключения ни одна солдатская вдова не вышла на бульварное кольцо с демонстрацией протеста, страж порядка и солдатских сирот не трогает. Вероятно, полагает он, это и есть начало широко объявленной школьной реформы: сказано ведь, что самым прилежным и активным ребяткам будут открыты теперь все пути, ну вот им пока что и позволяют оккупировать часть проезжей дороги. Продвижение особо одаренных детей начинается с того, что им разрешают выходить на мостовую и даже на ней сидеть. А выигравший очередной картежный кон, надо понимать, уже доказал свою одаренность и может смело ждать общественного поощрения.

Ну как прикажете это называть? В самом центре города, прямо на улице, на мостовой, мальчишки режутся в карты. «Позор бескультурья»?

Ну, к позору-то нам нынче не привыкать…

Но к бескультурью…

Я видел детишек, пускающих мыльные пузыри. И не в году одна тысяча девятьсот тринадцатом, а вчера.

И это были самые настоящие мыльные пузыри. Из бутылочки с мыльной пеной, через соломинку, двое малышей в тихом венском переулке солнечным летним утром пускали мыльные пузыри. Эти большие, круглые, прозрачные шары, отливая всеми цветами радуги, степенно и легко всплывали в густую синеву летнего неба. Никаких сомнений – это были самые настоящие, взаправдашние мыльные пузыри. Выпущенные из соломинки, а не из болотной трясины передовиц военного времени, не из клоаки политической трескотни, не из пресс-квартир с их походно-полевыми кухнями патриотической фразеологии, нет – это были самые настоящие, радужные мыльные пузыри, неподдельные и прекрасные.

А я вспоминаю, сколько всяких мыльных пузырей лопалось у нас на глазах в те нескончаемо тоскливые времена, когда карточная система и спекулятивная торговля держали мыло в дефиците, а монополия на фабрикацию мыльных пузырей из невинных детских губок перешла в хлебала политиканов и нечистых на руку «борцов за мир». Мыльные пузыри пресловутого «хлебного мира»[18], все эти бурнопенящиеся словеса об «омоложенной Австрии», а еще четырнадцать огромных мыльных пузырей из уст Вудро Вильсона, бесславно лопнувших в Версале, наткнувшись на непреклонного Клемансо[19]. Мы в итоге получили милостивое разрешение цепляться за соломинку, из которой эти мыльные пузыри испускались и по-прежнему испускаются. О, то были поистине прискорбные времена!

Я знаю, нам еще много подобных мыльных пузырей предстоит увидеть. Мыльных пузырей мировой революции, мыльных пузырей диктатуры пролетариата. Но с той минуты, как я узрел настоящие, дивные, отливающие всеми цветами радуги мыльные пузыри, я на все остальные смотрю свысока и с насмешкой.

Ибо теперь мы вернулись во времена, когда детские игры снова становятся нормальными культурными потребностями общества. Логический вывод, который из этой констатации следует сделать, очень прост: и за версту не подпускать политиков и политиканов к культурным запросам общества. Чем молоть языком, пусть лучше молотят солому, насущно необходимую детишкам, чтобы пускать настоящие мыльные пузыри.

И пусть эти пузыри пускают детишки, а не политики.

И не куда-нибудь, а в поезда. В поезда на Южном вокзале, если и когда у железнодорожников нет забастовки. Причем не откуда-нибудь, а только из залов ожидания. А в какие именно поезда? В поезда номер 31 и 35.

Да, именно в вестибюле Южного вокзала расцвел сей цветок бюрократической словесности: «Посадка в поезда №№ 31 и 35 производится через залы ожидания». И ведь не скажешь, что по части определенности в бесподобном этом объявлении есть к чему придраться. В самом деле, кого же нынче волнует, куда именно и когда именно оные поезда отходят? Да когда угодно и куда заблагорассудится! Разве это главное? Главное, что посадка производится через залы ожидания!

О, благодатное процветание изощренной немецкой грамматики на гостеприимной венской почве! Где еще пассивный, он же страдательный, залог сможет почувствовать себя уютней, чем на Южном вокзале? В Вене ведь не бастуют – здесь проводятся забастовки. В Вене не ездят в транспорте. Здесь осуществляется сообщение. Здесь не садятся в поезд. Здесь производится посадка. И не просто так, а в многотысячной толпе других пассажиров, когда перед посадкой сперва испытывается долготерпение длительного ожидания, а одновременно с посадкой производится прессовка, утрамбовка, утруска, а затем, уже в полуобморочном состоянии, зажим, переноска по воздуху и, наконец, вталкивание и протискивание – все это, разумеется, в более чем страдательном залоге.

Ввиду того прискорбного обстоятельства, что лишь очень немногим удается претерпеть до конца (то бишь до вожделенной посадки), все формы и стадии немецко-австрийского сослагательного залога, я предлагаю слегка изменить вышеозначенное объявление в вестибюле вышеуказанного вокзала, а именно:

«Посадка в поезда №№ 31 и 35 производится через залы ожидания Южного вокзала. Не на жизнь, а на смерть».

Прогресс венской культуры поспешает крайне медленно, поскольку из-за нехватки угля в столице приостановлено трамвайное сообщение и ему, прогрессу, приходится влачиться пешком, отчего он крайне утомился и теперь вообще предпочитает двигаться раком. Преимущества этой его новой походки более чем наглядно явлены обликом венских улиц anno[20] 1919. Ибо именно в оном году было решено признать электричество непригодным средством транспортного энергообеспечения, и из тьмы веков на скудный меркнущий свет развеселой современности выдвинулись всевозможные рыдваны и колымаги минувших столетий. Вследствие чего на венском бульварном кольце можно наблюдать следующие неказистые транспортные оказии:

почтовый омнибус одна тысяча семьсот первого года, покоившийся на заслуженном отдыхе на заднем дворе Общества изучения древностей;

боевая фура времен Тридцатилетней войны, в которой, по свидетельству заслуживающих доверия документальных источников, безбожник Валленштейн прибыл в штаб-квартиру в Пльзене на встречу со своими военачальниками;

двухколесный кабриолет, на котором Мария-Антуанетта самолично выезжала из дворца по сугубо приватным надобностям;

дилижанс, в коем Меттерних соизволил совершить путешествие в Карлсбад;

Помимо этого замечены также: крестьянская подвода-развалюха времен Бауэрнфельда и Швинда[21]; ярмарочная стол-телега с бумазейными подушками в качестве импровизированных сидений. Впрочем, ручные тачки, а также паланкины на столичных улицах наблюдателями пока что не зафиксированы.

В качестве полезного практического нововведения предлагаю наладить регулярное курсирование катафалков от Шотландских ворот до Центрального кладбища. За каких-нибудь шестьдесят хеллеров – по нынешним временам почти даром – плетущихся пехом полуживых граждан можно транспортировать прямиком до погоста, а уж там заодно и предавать земле, где им, окончательно упокоившись, куда проще будет перенести тяготы грядущей зимы.

Настоятельно обращаю внимание городских властей на сие предложение.

Между зданием Государственного ведомства иностранных дел и тыльной стороной Моденского дворца, где расположилась резиденция государственного канцлера, напротив бокового входа в Хофбург со стороны Шауфлергассе, раскинулся довольно просторный газон. Долгое время участок этот пустовал. Монархическому правительству, само собой понятно, не было дела до жилищных нужд населения, столь обострившихся в послереволюционный период. Газон числился одним из атрибутов государственной власти – а там хоть трава не расти. Мало, что ли, у нас придворных парков? Дворцово-парковых ансамблей? К чему городить еще один?

Однако республике новый придворный парк понадобился. Шёнбрунн отдали инвалидам[22]. Новая власть, чтобы не сказать новая правящая династия, оказалась, попросту говоря, на положении бездомного бродяги. Правда, осталась еще резиденция государственного канцлера. Но разве в скучных стенах рабочего кабинета отрешишься от тяжких государственных дум, как отдыхал от них в шёнбруннском парке престарелый государь? Не только тексты старых песен требуют переделки на новый лад. Авторитету новой власти тоже срочно требуется подобающее обрамление. Государственное величие немыслимо без парка. Государственный канцлер, работающий просто так, в обыкновенном кабинете – да чем он тогда отличается от обычного государственного служащего? Зато государственный канцлер в парке – совсем другое дело, вот это, я понимаю, канцлер.

Доктор Карл Реннер[23], который, по некоторым сведениям, привез с собой из Сен-Жермена неодолимую страсть к чугунным решеткам[24], идя на поводу у этой страсти, распорядился обнести часть вышеупомянутого газона металлической оградой. Обошлось сие предприятие, по слухам, в 160 тысяч крон, но разве это дорого, когда речь идет о символическом, но все равно путеводном и судьбоносном заложении фундамента заново возводимой Немецкой Австрии, пусть и явленного пока что в виде вспоротого рвами газона и чугунной решетки на бетонном цоколе? Зато за оградой, посреди газона, вроде бы возведут изящный павильон, в котором, отрешившись от мирских сует, доктор Реннер и будет работать. «Канцлер-отшельник» – будут изощряться фельетонисты в «Арбайтер-Цайтунг»[25]. В какой мере оторванность от жизни нашей государственной политики будет обусловлена местом работы ее инициатора или складом его характера, сейчас предсказать затруднительно. Подобающий республиканский лозунг в качестве надвратной надписи над входом в придворный парк пока что не найден. Со своей стороны предлагаю «Odi profanum vulgus»[26]. А что, мудрое изречение, вполне способное удержать толпы будущих демонстрантов от изъявления преданности, восторгов и иных почестей, а также подношения благодарственных адресов. Летом государственный канцлер сможет посвятить себя полезной сельскохозяйственной деятельности, – к примеру, городить огород, ежели это занятие не наскучит ему за зиму в процессе произнесения речей. То обстоятельство, что прошлогодняя трава внутри ограды тщательным образом выкошена, по меньшей мере позволяет заключить, что главой государства отдано распоряжение по весне посеять новую и, следовательно, не жить по принципу «а там хоть трава не расти». В жаркие летние дни наш государственный канцлер сможет теперь насладиться благами садово-парковой зелени, что, разумеется, – опять-таки при помощи передовой статьи в «Арбайтер-Цайтунг», – позволит ввести в германо-австрийский лексический обиход давно и незаслуженно забытое словечко «соблаговолить».

По мере продвижения сих доблестных восстановительно-демократических работ примеру государственной канцелярии могут последовать и другие ведомства. Уже можно запланировать водружение оборонительных «ежей» возле здания государственного управления продовольственного снабжения, рытье траншей и окопов вокруг государственного ведомства иностранных дел, установку небольшой артиллерийской батареи перед входом в ведомство образования и закладку мин со слезоточивым газом под камни мостовой перед зданием Главной табачной компании. А единственным ведомством, куда будет открыт доступ всем желающим, сделать государственное казначейство.

О днях, когда государственный канцлер и государственный секретарь будут работать под открытым небом, общественность следует уведомлять заблаговременно, дабы столичный еженедельник «Винер Вохе» успевал поместить на своих страницах трогательные фотоснимки – индивидуальные и групповые.

12.10.1919

Венский трамвай

Первого ноября она сойдет с трамвайной подножки, подчиняясь воле узколобой венской общественности[27]. Кондукторша, эта грациозная импровизация грандиозных времен, сбросит с плеча кондукторскую сумку, отложит компостерные щипцы и, покаянно надев передник, вернется к поварешкам и кухонным ножам.

Вообще-то мне жаль с ней расставаться. Из всех новаций последних лет эта, несомненно, была самой симпатичной. Она стала наиболее наглядным и приглядным проявлением «женского движения», которое с тех пор, как на работу в городском транспорте было дозволено нанимать женщин, пошло по дороге прогресса уже не пешком, а помчалось на трамвайных колесах.

Они были разных типов, наши трамвайные кондукторши. Один тип представляли «матушки», – пожилые женщины, чьи лица и вся повадка говорили о вечных хлопотах с детьми, о муже в плену, о вдовстве, о тяготах повседневной борьбы за пропитание семейства. Службу такая матушка несла с безупречностью рабочего автомата, ее призыв «Пройдите вперед!» звучал строго и безлично, твой билет она проверяла с добросовестностью домохозяйки, проглядывающей, к примеру, квитанцию в прачечной, да и компостировала она его уверенно и безошибочно, – примерно так же, как вбивала бы гвоздь у себя на кухне, задумав повесить на стене новую сковородку. Была она немногословна, а по части бесплатного проезда не признавала ни исключений, ни протекций. Форменный берет плотно сидел на ее стянутых незамысловатым узлом волосах, сумку она, строго по инструкции, носила только спереди, ни на сантиметр не сдвигая ее на бок. За ухом у нее, чуть прикрытый седоватой прядью, неизменно торчал чернильный карандаш. Все это вместе – форменный берет, кондукторская сумка, чернильный карандаш – как бы говорило: «Я свое дело знаю!» При появлении контролера такая кондукторша всегда здоровалась первой. Служба есть служба. Короче, она была живым, наглядным и к тому же передвижным доказательством равноправия полов.

Ее полной противоположностью была кондуктор-«барышня». Как правило, блондинка, хотя это вовсе не входило в должностные требования, однако, видимо, соответствовало тайным требованиям каких-то иных, совсем уж высших, божественных инстанций. Так что даже если она вдруг оказывалась брюнеткой, некий белокурый флер, пусть только намеком, все равно ощущался во всем ее облике. Одним словом, блондинка, и точка. Ее берет больше смахивал на кокетливое кепи, задорно заломанное куда-то вбок и на затылок, ибо из-под него, конечно же, выглядывали настырные локоны, которым так не терпелось взглянуть на ваш билетик. И, разумеется, никакого, тем более чернильного, карандаша за ухом. Кондукторская сумка как бы между делом болталась на левом бедре, всем своим подчеркнуто побочным видом как бы давая понять: «Я тут ни в чем и никому не помеха!» Какой-нибудь цветочек, белый, розовый или голубой, торчал из розетки берета, приветливо покачиваясь и поощрительно кивая головкой: «Всегда пожалуйста!» Кружевной воротничок, голубой или белый, категорически отрицал малейший намек на служебный характер взаимоотношений с пассажирами. На билет ваш она успевала глянуть как бы мимоходом и свысока, словно говоря: «Ах, ерунда какая!» Щипцы компостера барышня подносила к билету шаловливо, словно собираясь ласково потрепать вас по мочке уха. Сигнал ее кондукторского рожка никогда не звучал с пронзительной служебной настоятельностью. Нет, в нем была вежливая, нетребовательная, почти нежная просьба. Можно сказать, почти зов. Этакий белокурый голубоглазый призыв. А ее чарующее «Проходите вперед!» меньше всего напоминало приказ – нет, это было ласковое приглашение. Она ловко протискивала свою ладную, грациозную фигурку сквозь плотные ряды пассажиров, а если случалось при этом наступить кому-то на ногу, она ничего не говорила, только вскидывала глаза. О, этот взгляд, одаривавший вас неизбывным блаженством! Да, ради этого взгляда она намеренно пренебрегала пресловутыми «приличиями», из чего иные сварливые ревнители морали делали вывод, что вести себя поприличнее ей не помешало бы. Иногда она деланно и невпопад смеялась, а когда ей за это пеняли, вдруг начинала плакать. Рядом с ней даже сам господин контролер как-то стушевывался и казался слабаком. Когда ей выпадало вести трамвай с синим полумесяцем[28], а я оказывался в числе ее пассажиров, мне хотелось только одного – чтобы маршрут не заканчивался никогда, увозя нас в бескрайнюю темноту вселенской ночи. Я доезжал до самого трамвайного депо, а уж оттуда шел пешком.

Иной раз, бывало, и не один.

Обувка у барышни-кондукторши была совсем не такая, как у ее более пожилых коллег. Те носили башмаки на застежках, а то и вовсе штиблеты с резиновыми вставками, на низком широком полустоптанном каблуке. Мыски от непрестанного хождения по трамваю слегка загибались вверх. «Барышня», напротив, щеголяла в полусапожках на высоком каблуке и с черным бантиком на пряжке. Тут эстетика была важнее гигиены. В одном из отделений своей кондукторской сумки, там, куда положено складывать бумажки по десять крон, барышня хранила карманное зеркальце и маленький гребешок. А из правого кармана жакета с любопытством выглядывал кончик пакетика с леденцами.

Нет, барышня-кондуктор была кем угодно, но только не служебным персоналом. Скорее уж – особенно для иных пылких натур – помехой в транспортном передвижении. Ее чарующая женственность неотразимо и благотворно действовала на пассажиров холерического темперамента. Под ее взглядом остановки вагона переставали казаться томительной затяжкой, и даже когда тебе самому надо было выходить, ты при всей своей обязательности и пунктуальности вдруг пренебрегал неотложными делами и ехал дальше. А когда запрыгивал в отъезжающий вагон уже на ходу, чарующая женственность трамвайной барышни помогала тебе взлететь к высотам блаженства с какой-то особой легкостью. Потому что она, трамвайная барышня, была единственным милым порождением военных времен. Она примирила меня даже с женской эмансипацией. Ибо всем своим обликом опровергала тезис о равноправии полов с такой убедительностью, на какую способна только женщина. Добавлю от себя: хорошенькая женщина.

Первого ноября я тщетно буду искать ее глазами. И все мои трамвайные поездки станут всего лишь скучными повседневными транспортными надобностями. Лишенными былого флера загадки и приключения, праздника и тайны. А коли так, я категорически требую: с первого ноября движение трамваев в городе вообще прекратить.

Комендант дворца, заместитель церемониймейстера и лакей в старо-австрийской форменной фуражке и с таким же, то бишь чешским, акцентом – вот кто сейчас пребывает в летней императорской резиденции. Остатки былой шёнбруннской сказки.

Голые деревья зябко дрогнут под холодным осенним дождем. Совсем, как люди, которых заставляют ждать под дождем у ворот дворца – и они покорно стоят, покуда не промокнут насквозь.

Залы, кабинеты, прихожие, лестницы все еще носят прежние названия, которые ожидаешь встретить разве что в книжках детских сказок. «Зал лейб-гвардии», «Китайский круглый кабинет», «Лаковая комната», «Миллионная комната»… В унылых пояснениях лакея и коменданта режет слух настойчивость в употреблении прошедшего времени: здесь имели обыкновение… здесь стоял… здесь умер… Чудеса волшебной сказки смутно и тоскливо мерцают сквозь пыль веков и современное запустение.

Вот лестница. Каменные плиты, голубой плафон потолка. Властное, торжественное величие. Как-то неловко и даже боязно стоять перед раскидистыми пролетами ее парадных маршей в затрапезе мещанского зимнего пальто, забрызганных грязью и потому застенчиво подвернутых брюках. Это и есть – ну и красота! – «Голубая лестница». И куда же ей еще вести, как не в «Зал лейб-гвардии»?

А вот узорчатый наборный паркет изумительной работы. Бледно-коричневый, как липовая листва поздней осенью. Да неужто можно просто так, ногами, на него ступить? На знаменитый паркет «Ореховой комнаты»?

В другой комнате, большой, неуютной и пустой, примостился у окна письменный стол, а в угол застенчиво втиснулось старое, совсем уж прозаического мещанского пошиба, туалетное зеркало. В противоположном углу сиротливо прячется кровать. Узкое, железное, пуританское ложе. Здесь скончался престарелый император. И комната, соответственно, именуется «Смертной комнатой».

Тут же по соседству апартаменты для семьи его преемника, императора Карла[29], – он затеял тут серьезный ремонт и капитальные переделки. Здесь предстояло обитать и императрице Ците. История, которую супружеская чета намеревалась тут творить, упредила обоих. В этих роскошных покоях новоявленной императрице не довелось прожить ни дня.

И в комнатах Розы[30] она ни дня не жила.

Огромное полотно, запечатлевшее древний замок Габсбург в Аргау, висит на стене. Рядом пейзажи живописца Сальваторе Розы. Впрочем, это не вполне пейзажи, а некие льстивые пейзажные портреты. Как будто художник, встав к мольберту, воззвал к сударыне Природе: «А теперь попрошу улыбочку!» И госпожа Природа милостиво улыбнулась.

А это еще что за диво? Хоть и называется кабинет, но по виду – восточный храм в миниатюре. Весь из себя кругленький, красивенький, прямо как игрушка – или как главка из томика восточных сказок. На стенах – пастельные миниатюры, словно ненароком занесенные сюда ласковыми дуновениями волшебного ветра с востока, что дарит вам аромат цветущего чая и нежный перезвон серебряных колокольчиков. Короче – это «Китайский круглый кабинет».

На вас то и дело веет тленным дыханием столетий. Сразу несколько глав всемирной истории стопкой лежат на кровати, на которой соизволил почивать сам Наполеон, а герцог Райхштатский сподобился почить навсегда. Дающий пояснения лакей весьма своеобразно, с чешской точки зрения, толкует исторические события, но в датах точен.

А знаете ли вы, как выглядит китайское розовое дерево? Вообразите себе застенчивый перламутр маленькой девичьей груди. Это цвет, окутывающий вас непередаваемым ароматом. А тут еще и индийские рисунки, выполненные будто тончайшей иглой, обмокнутой в краску. Рисунки, между прочим, попали сюда из Константинополя, города Золотого Рога, – самого золотого рога на свете. Императрица Мария Терезия выложила за эту комнату больше миллиона, поэтому она и называется «Миллионной».

По выходе из Миллионной комнаты взгляд неожиданно натыкается на швабру и половую тряпку – вульгарные приметы нашего времени. Они возвращают посетителя к суровой реальности.

– А знаешь, – сообщает тряпка своей сотруднице швабре, – наверху сегодня сто семь детишек из пролетарских семей будут есть американские обеды…

– Вот как, американские, значит, – меланхолично роняет швабра, норовя заглянуть в Китайский кабинет.

04.11.1919

Собор им. Св. Стефана. Часы со стрелками

Если бы не часы на венской площади Святого Стефана – нипочем бы мне не быть писателем. Эти часы на башне знаменитого собора – едва ли не самый мой любимый и необходимый писательский реквизит. Когда писать ну совсем уж не о чем, я отправляюсь к этим часам. Ибо в недрах таинственного их механизма для меня всегда припасен какой-нибудь приятный сюрприз. Вот почему я регулярно их навещаю, как навещаешь старую тетушку, твердо зная, что она, хоть уже и малость не в себе, но обязательно вытащит для тебя из комода какой-нибудь заботливо припрятанный лакомый кусочек.

С часами этими обязательно что-нибудь не в порядке. Очень часто они просто стоят, еще чаще идут неверно, причем, как правило, отстают, словно стремясь в прошлое, к былым славным временам. Однако в последние недели они и вовсе начали чудить: их левый циферблат, на котором так диковинно выскакивают показывающие время цифры, не желает иметь ничего общего с правым, тем, что со стрелками. Если стрелки справа показывают половину десятого, то циферки слева – только без четверти девять. И мне кажется, я догадываюсь, что хотят сказать нам этим разнобоем старинные куранты, наша добрая старая тетушка. Будучи венским символом, они чувствуют внутреннюю необходимость стать венским симптомом. И показывают нам не время наступившего часа, а время вообще, время как таковое. Они являют собой воплощение разлада, демонстрируя уведомление и его ошибочность, указ и его неисполнимость, весть и ее опровержение. Они как бы говорят нам: «У нас в Вене не стоит ничего принимать слишком всерьез. Вот увидите – все еще обернется совсем иначе…»

[31]

Мы ее в грош не ставили, и вот теперь она, лень-матушка, нам за это мстит. Девиз «Человек обязан трудиться» – изобретение среднеевропейское, да что там – прусское. Когда, кто из нас ценил благодать безделья? Изнывая, как проклятые, под бременем работы, мы именно ее, работу, полагали высшим благом. Мы запамятовали: Адам начал трудиться лишь после изгнания из рая – этого царства праздности. Присущая жителям Центральной Европы способность логическими экивоками все неестественное превращать в само собой разумеющееся и придавать печальной необходимости вид отрадной пользы изуродовала целые столетия нашего развития. Работа! Работа! Европа провоняла бензином насквозь, до синей копирки неба. Миллиарды шестеренок перемалывают последние крупицы красоты. Воскресенье для нас – бедствие! Безработица по выходным – хуже любой хворобы. Священный отдых субботы, шаббат, – этот последний, едва слышный отголосок потерянного рая, – проглочен зевотой смертной скуки, от которой мается наш брат-европеец, когда не вкалывает в поте лица. Он даже в отпуск отправляется не для того, чтобы предаться праздности и лени, нет, он едет «отдохнуть от трудов». Впадает в бездействие ради будущей деятельности. По-другому он не умеет. «Человек обязан трудиться».

Южане и томные дети востока – вот кто истинные мастера лениться. Ведь лень – это талант, она требует умений. Ничегонеделание – это искусство. Южанин предается лени изысканно и со вкусом, житель востока – с философским глубокомыслием. У нас же даром блаженно нежиться на изумрудной травке, глядеть в голубые очи Бога и просто быть счастливым наделены разве что бродяги и поэты. Рядовой европеец не способен на это даже сегодня. Даже сегодня, когда на рынке труда царит безработица и ленивым быть выгодно!

Вот так она и мстит нам, лень-матушка. Лень становится прибыльнее работы.

Ведь работа – штука затратная. А сегодня малейшее усилие обходится дороже, чем за него платят. Выходя из дома по делам, я знаю: возможные барыши от этих дел не стоят износа моих подошв. А садясь писать деловое письмо, понимаю: возможный прибыток от самого письма не оправдает затрат даже на марки, чернила и бумагу. Работа нынче – это сплошные издержки – материала, сил, денег. Разбазаривание невосполнимого.

Мало-помалу современники начинают это понимать, следствием чего, осознанно или неосознанно, становится все более очевидная тяга жителей Центральной Европы к безделью и даже безработице. Повсеместно заметно стремление свести трудовую деятельность к абсолютному минимуму. Играющий на бирже гимназист, прозябающий на пособие безработный, государственный чиновник, проворачивающий сделки на черном рынке, банковский кассир, ночи напролет пропадающий в казино – все они суть подтверждение простой истины: лень – дело прибыльное. Хочешь выжить – научись бездельничать. Потому что работой нынче не прокормишься. Но поскольку люди, эти неказистые подобия божьи, в искусстве праздности ничего не смыслят, даже безделье их отвратительно. В нем все еще сохраняется неистребимый привкус работы: хлопотливая деловитость. Люди и не отдыхают толком, и не работают. Зато они «старательны». Они – «предприимчивы». Они – «при деле».

Нет, работой сегодня ничего не заработаешь! То ли дело зайти в кафе, сесть за столик и просто ждать. Заработок подойдет сам, учтиво спросит: «Вы позволите?» – и присядет рядом. В воздухе запорхают акции, болтая прямо у тебя перед носом ножонками процентов. Руку протяни – и они твои. Просто посиди в кафе часок-другой – и у тебя будет все, что душе угодно: сахар, свечи, сигареты, солидная кожаная мебель и даже завтрашние барыши. В конторе ты в плену цифр. От этой ненавистной, колкой цифири просто некуда деться. Нет, настоящая прибыль достигается не трудом, а когда сидишь без дела.

Впрочем, еще больше прибыли, пожалуй, приносит сон. Кто рано встает, тому бог подает, причем подает столь щедро, что лучше всего эти ранние часы просто проспать. Шутка ли: завтрак, второй завтрак, две сигары, две поездки на трамвае и на автобусе, – да разве за одно утро столько заработаешь? Нет, спать куда выгоднее! Заведя обыкновение дрыхнуть до обеда, я каждое утро выгадываю по 30 крон.

Правда, когда, при нынешней-то безработице, в прибыльности сна убедятся все, в стране начнется эпидемия сонной болезни. Да вот беда – многие страдают от бессонницы. Что ж, тем лучше! Значит, возникнет консорциум по производству и распространению морфия. Котировки морфия взлетят на бирже! Чтобы сказочно разбогатеть, достаточно будет запастись морфиумными акциями и завалиться спать. И вот тогда мир наконец-то погрязнет в лени окончательно и бесповоротно.

Жил-был крестьянин. Где-то в Галиции имелась у него мазанка под соломенной крышей, а еще корова, свинья, жена и дите. Корову он выгонял на выпас, свинью держал в «халупе», жену поколачивал, а об дите не заботился вовсе. Потому как был он бедняк.

Но тут в деревню зачастили агенты, еврейские агенты из «Аустро-Америкэн» и из «Ллойда», и стали рассказывать про Канаду. В Канаде, так понял Петро Федорак, можно найти золото. Достаточно копнуть лопатой, на один штык, ну, примерно как картошку выкапываешь, тут-то под лопатой и зазвенит. А глубже и копать не надо. Найдешь самородок – и с ним прямиком в город, где тебе за него тысячу гульденов отвалят, а то и больше, и ты спокойно обратно домой поедешь. Купишь себе десять югеров[32] земли, десять гульденов подашь священнику на новый храм, Маринке своей привезешь в подарок шаль желтую с алыми маками, и будешь ты уже не бедняк, а зажиточный крестьянин.

А коли так, Петро Федорак продал еврею-скупщику две перины, отличные перины, на легком пуху, на них и спалось как у Христа за пазухой, и купил себе билет в Канаду.

Его изумление насчет того, что в Канаде, сколько в землю ни зарывайся, никакого золота нету, я лучше описывать не буду. Со временем Петро Федорак от этого изумления кое-как оправился и мало-помалу пришел в себя. Он работал. Где-то на фабрике. И копил каждый грош. Деньги отсылал домой. И писал письма. Вообще-то он не писал, а диктовал. А поскольку грамоты не знал и прочесть то, что с его слов писали другие, не умел, он всем этим писцам не верил. И ходил от одного к другому, снова и снова заставляя их уже написанное письмо ему перечитывать. И только когда письмо во многих руках вконец замызгивалось, он напоследок сам еще раз, – и конечно, вверх ногами, – его проглядывал, ронял на замусоленную бумагу тяжелую скупую слезу и, отерев слезу рукой и оставив на листке жирные чернильные разводы, отсылал, наконец, свое послание на родину.

Однако со временем кое-какую денежку он все-таки скопил. И, прослышав, что война закончилась, а канадские деньги, мол, сильно взлетели в цене, он купил себе билет и отправился домой.

По пути он, понятное дело, оказался в Вене, – большом, богатом, столичном городе. Путь до Вены оказался не близкий. Но он все равно радовался: «Красота! Пусть я долго добирался, но лучше ехать, чем вовсе нигде не побывать. Не отправься я в Канаду – так и сидел бы до сих пор у себя в Карпатах.

А теперь, слава тебе Господи, я вон где – в самой Вене!»

Язык и ноги довели его до Северного вокзала. Там-то его и огорошили известием, что поезда нынче, оказывается, вовсе не ходят. Но Петро Федорак рассудил: как-никак от Северного вокзала до дома ближе, чем от гостиницы. А посему он решил, что дожидаться лучше тут, прямо на вокзале: рано или поздно поезд будет, и уж он-то его не пропустит.

Но тут его хватил удар. Петро Федорак скончался вчера на Северном вокзале от разрыва сердца.

Должно быть, слишком сильно по дому тосковал. Тоска по родине, как известно, надорвала не одно сердце.

Хотя кто сказал, что именно от тоски по родине? Да нет, это был самый банальный сердечный приступ, дурацкий, подлый, нелепый, бессмысленный и беспричинный.

В одном из переулков возле Шулерштрассе, где редакции газет и конторы по распечатке объявлений лепятся друг к дружке под самыми крышами, словно ласточкины гнезда, разместилась и первая в Вене столовая-чайная для малоимущих. Заведение для бедняков прячется именно тут, в самом центре, вдали от заводского шума и дымных фабричных труб. Всего сотней шагов подальше, в соседнем переулке, блистает варьете. Огни над аркой входа разлетаются солнечными лучами. Ярко высвечены и витрины, где на фоне простецких половых досок, имитирующих подмостки, развешены фотоснимки человеческой плоти. На одном фото ажурный шелковый чулок, облегающий стройную женскую ножку, взлетает ввысь, где его поглощает пышное облако кружев и нижних юбок. На другом лилейная женская грудь таинственно и трепетно вздымается под полупрозрачным покровом темного, маняще нежного тюлевого платья. А напротив варьете расположился бар. Настоящий бар. Игривые, лишь слегка подшофе, фортепьянные аккорды проливаются оттуда на улицу и нежной россыпью катятся вдоль фасадов. Вращающаяся дверь ходит ходуном. А за дверью, словно древний идол, в ливрее с золотыми галунами красуется швейцар. Его белые перчатки жадно вбирают в себя ароматы дорогих духов. Закрученные концы пшеничных усов подобострастно подрагивают, предвкушая вожделенное соприкосновение с дорогим мехом морского котика или чернобурки. Через приоткрывающуюся щелку доносится едва слышный, непередаваемо заманчивый звон бокалов. Иногда, нежным стакатто оброненной на мостовую серебряной монетки, к нему примешивается заливистый женский смех.

Но я же не об этом баре хотел поведать, а совсем о другом, хотя тот тоже находится в одном из переулков возле Шулерштрассе.

Тут дверь всегда нараспашку. Слева от входа водопроводный кран. Он подтекает. Его замызганный клювик с непреклонной регулярностью роняет капли в жестяную раковину. Кап-кап. При желании, если долго вслушиваться, можно в конце концов принять эти звуки за музыку. Убогую, конечно, примитивную, но все-таки музыку. Мало-помалу даже начинаешь различать капли по звуку. О, они совсем не одинаковые, отнюдь! Одна – крупная, решительная, внезапная, и в раковину она не падает, а буквально рушится, словно ныряет с головой. Зато другая – робкая, юная, неокрепшая, она даже упасть в середку не решается, норовит стечь тихонько и поближе к краю. Но общими стараниями все они в итоге создают весьма наивную, какую-то детскую музыку, напоминающую треньканье на семи клавишах детского ксилофона. Да, вот такая она – застольная музыка для бедных.

Тщедушное, узкогрудое помещение, кажется, вытянуто в длину насильно. Зато потолок, и без того высоченный, вообще уходит куда-то в недосягаемое поднебесье, ибо теряется в густом мареве пара и чада, что колышется над головами плотным слоем кучевых облаков. Больше всего эта клубящаяся масса напоминает народное шествие испарений, кухонных и людских. Нечто в таком же роде можно еще наблюдать разве что в прачечной. И где-то там, наверху, между клочьями тумана, путаясь в косматых исчадьях, парят то ли три, то ли четыре электрических лампочки, словно звезды, готовые вот-вот погаснуть. Время от времени волна сквозняка или, наоборот, удушливого жара покачивает невидимые в облаках металлические штанги, на которых подвешены лампочки, и тогда их меркнущие огни напоминают блуждающие метеоры, надумавшие упасть, но еще не решившие, куда именно. Гладко выструганные деревянные столы выстроились, словно в чертежной. Пятнадцать, а то и все двадцать столов стоят двумя шеренгами. И к каждому, словно огромные уличные мухи к ленте мухоловки, смутными темными силуэтами прилипли люди. А где-то вдали слабо мерцает в тумане дощатая кабинка, смахивающая на будку пляжного смотрителя, смытую бурным приливом в море. Оказывается, это касса, в которой за пару клочков бумаги ты получаешь пару других бумажных клочков. А уж с ними направляешься к кухонному окошку раздачи, где, подобно маятнику, огромный половник степенно вершит свое неустанное движение от чана с похлебкой к очередной жестяной миске и обратно.

В центре Вены

Отыскав, наконец, местечко где-нибудь с краю, ты плюхаешься на скамейку и осторожно, стараясь не пролить ни единой капли, водружаешь свою посудину на стол. В кармане брюк у тебя, где-то между голубым носовым платком и ключами, горда и несгибаема, даром что вся в ржавых веснушках, ждет своего часа жестяная, а может, даже цинковая столовая ложка. Этой ложкой ты и хлебаешь баланду, старательно вылавливая из жижи ошметки овощей. А если вдруг ты ложку позабыл – пьешь прямо из миски. В конце концов ложка – всего лишь блажь богатеев, невесть зачем затесавшаяся в обиход бедняков.

Когда глаза мало-помалу привыкнут к смрадным сумеркам, начинаешь различать окружающих людей, завсегдатаев заведения. Их голые, жилистые, тощие шеи не ведают воротников рубашки и неказисто торчат из верхней одежды, а головы из этих шей, кажется, не растут, а просто как попало, наспех на них нанизаны. Хрящеватые уши у всех оттопырены и просвечивают, как чертежная калька. Кто бы мне объяснил, почему у всех бедняков такие прозрачные уши? И глаза почему навыкате, словно держатся на стебельках и норовят вот-вот выпрыгнуть из головы и хоть сейчас утопиться в миске с похлебкой? Или, наоборот, прячутся в самой глубине глазниц, словно им стыдно показаться на люди? Глаза, страдающие боязнью пространства.

Вам такие глаза знакомы?

И носы бесформенные, словно из резинового теста, картошки, а не носы. Вот уж над чем природа не мудрствовала. Подбородки у мужчин прямоугольные и широкие, что совковая лопата, а у женщин, наоборот, острые и будто норовят поддеть тебя своим крючком. Руки у всех большие, костистые, сплошь в узлах и переплетениях синих жил, тугих, словно натянутые бельевые веревки. И шишковатые натруженные пальцы, скрюченные подагрой, словно торчащие из земли корни деревьев.

Вам такие руки знакомы?

А еще в той столовой-чайной я видел маленькую девчушку. Волосы у нее были заплетены в тонюсенькие, как мышиные хвостики, косички и уложены венком-колечком вокруг головы. Волосы того неопределенно-водянистого цвета, какой бывает только у бедняков. Зато глаза отливали насыщенной, почти фиалковой синевой. Девочка ела суп из небольшой кастрюльки. Покончив с трапезой, она вышла и уже вскоре деловито семенила как раз по той улице, на которой расположился настоящий бар, не для бедных. Она на него даже не взглянула. Только на секунду прислушалась к игривым, лишь слегка подшофе, фортепьянным аккордам, что нежной россыпью катятся вдоль фасадов. А когда из щелки приоткрытого окна донесся заливистый женский смех, девчушка вдруг нагнулась, словно углядела на мостовой монетку.

А ведь эта маленькая девочка наверняка тоже умеет смеяться. Дивным серебристым смехом, звонким, как стук монетки по мостовой. Так почему же она не смеется?

06.01.1920

Итак. Теперь, наконец-то, мы знаем – час пробил. Башенные часы собора Святого Стефана запакованы. Газетный лист, – надо полагать, с передовицей, – тщательно укрыл тот циферблат, на котором так потешно и весело прежде выпрыгивали показывающие время циферки. Прыг-скок! Еще минута прошла. Время скакало прямо у вас на глазах, словно белочка.

Нынче время можно узнать лишь по скучному перемещению прозаических часовых стрелок, что снова и снова уныло вершат свое движение по кругу. Смотреть на это сущая мука! Время больше не скачет веселой белочкой, оно ползет улиткой. Да-да, все веселое в прошлом!

Газетный лист, – надо полагать, с передовицей, – ясно показывают нам: час пробил. Правда, снизу не разберешь, что в этой передовице написано. Но я рискну предположить, что мне это и так известно: наверно, это передовица недавно минувших дней, уведомлявшая о прекращении в городе трамвайного сообщения. И мы все сразу поняли: час пробил. Пробил настолько внятно, что впредь узнавать время не имеет смысла.

И вправду – к чему нам время, когда вместо циферблата газета? И ее, кстати, даже не обязательно каждый день менять.

Достаточно снова и снова любоваться на славную передовицу, известившую нас о том, что час пробил.

Одним словом, лик времени отныне сокрыт от нас. Замаскирован. Вот она, карнавальная маска наших дней – циферблат, упрятанный за газетным листом с хорошенькими новостями, которые даже не обязательно читать, настолько они предсказуемы и заранее известны.

Обвал – это когда на бирже случается нечто совершенно неожиданное. Когда вот именно этого спекулянты не ожидали – а оно возьми и случись! Обвал происходит именно и только тогда, когда его не ожидают спекулянты. Потому, кстати, они и называются спекулянтами, ведь одно из значений слова «спекулировать» – «строить несбыточные прожекты», то есть предполагать нечто неосуществимое. Нечто против общих ожиданий.

Так вот, на сей раз против общих ожиданий выросла крона. Спекулянты потеряли на этом кучу денег. У кого не было лысины, тот рвал на себе волосы, покуда лысина не появится. Некоторые особо отличившиеся обзавелись лысиной за одни сутки. В меняльных конторах было не протолкнуться. Перед зданием биржи у Шотландских ворот утром вырос лес машущих рук. Голов было не видно – одни только машущие конечности.

Он один, один-единственный, сумел «выкрутиться».

Полагаю, нет нужды называть его имя. Кто же его не знает – того, кто всегда успевает выкрутиться? Это он остается цел и невредим в железнодорожной катастрофе, повиснув в багажной сетке, словно по рассеянности забытый саквояж. После кораблекрушения именно он всплывает из морских пучин этаким глазком жира в супнице. Если случается пожар или иное бедствие в театре, именно ему достается местечко с краю, прямо под улыбчиво-спасительной надписью «Запасный выход».

Вы спросите, как он выглядит? Главный отличительный признак – он сидит. В меняльной конторе именно он сидит в самом уютном углу раскидистого кожаного дивана. Первое, что бросается в глаза – это мощные ляжки, туго, будто мокрой тканью купального костюма, обтянутые дорогими полосатыми брючинами. Впрочем, ниже колен брюки ниспадают уже этакими вальяжными напусками, чтобы утонуть в голенищах сапог, предусмотрительно защищенных от грязи и луж гамашами.

Вокруг живота, словно брюхо коровьего чучела, сытно вздувается желтая жилетка, третья снизу перламутровая пуговица вот-вот задохнется в удавке петлицы. Зато накрахмаленная грудь белоснежной сорочки вздымается и опускается ровно. Она дышит будто сама по себе и при каждом вздохе, просто так, из любезности, соизволяет приподнимать и галстук. Тогда как короткая толстая шея с гордым подобострастием несет на себе надменно вскинутую голову с гладко зализанными назад, обильно уснащенными бриллиантином волосами.

Покуда он, закинув ногу на ногу, почитывает на кожаных подушках свежий номер «Бомбы»[33], в контору вваливается очередной биржевой погорелец.

– Лиры покупаете?

Молчание.

– Лиры никому не нужны?

Элегантный молодой человек за прилавком конторы только снисходительно улыбается. Чудак с лирами – это, конечно, спекулянт. Он, что называется, доспекулировался. Просчитался в своих спекуляциях. И теперь у него полно лир. Можно почти физически ощутить, как они его отягощают. Висят на шее, как булыжник на груди самоубийцы, бредущего топиться. Голова его понурена. От невыносимого бремени итальянской лиры.

Тем временем наш выкрутившийся счастливчик чрезвычайно увлечен изучением «Бомбы». О, какое шикарное декольте! Нащупав элегантный, в золотой оправе монокль, болтающийся на черном шелковом шнурке, любитель журнального чтива привычно зажимает его между правой щекой и корнем носа, широко раскрыв правый глаз. Левый глаз при этом непроизвольно прищуривается и то и дело хитро подмигивает полуприкрытыми веками.

Какое шикарное декольте!

– Так что, лиры не покупаете?

Счастливчик с притворным изумлением вскидывает монокль:

– Ого! Лиры! Лиры нынче ничего не стоят. Крона взлетела.

– Я отдам лиры по полторы тысячи.

– Да я свои по тысяче семьсот сорок продал.

– Когда?

– Вчера.

– Меня они обрили подчистую.

– Что, совсем наголо?

– Под ноль.

– М-да, вот уж горе, так горе. Я слышал, Горовиц застрелился. Сто тысяч долларов потерял.

– Кто застрелился?

– Горовиц!

– Так Горовиц – это я!

– Ах, вон что… – Счастливчик рассеянно роняет монокль. Выкарабкавшийся из-под монокля глаз сладострастно поблескивает.

Ажиотаж около венской биржи (1920 г.)

Повернувшись, Горовиц уходит. С бременем лир на шее. Уходит, не попрощавшись. В голове крутится лишь одно: «Никто не купит! Ни одна собака не купит! Чтоб тебя кондрашка хватила!»

Счастливчик снова вставляет в глаз монокль и углубляется в «Бомбу». Шикарное декольте!

Небрежно перелистывая журнальчик, он как бы между прочим, роняя слова, будто использованные трамвайные билеты, со смаком произносит:

– Можно подумать, я не знаю, что это Горовиц…

Молодой человек за прилавком конторы восхищенно улыбается. И решает отныне и впредь состоять только в клане счастливчиков.

Но тут талант нужен.

22.02.1920

[34]

Что такое продуктовая карточка вам, полагаю, известно? Это такой кусочек картона с буковками и циферками.

Буковки на ней никакого дидактического смысла не несут, их просто нужно при подобающей необходимости вырезать ножницами.

К примеру, когда и если городские власти решают «выбросить» мармелад или какую-то еще провизию.

Ну, а венскую продуктовую карточку легко отличить от всех прочих не только по слову «Вена», крупно пропечатанному посередке, но и по ее… дыркам.

А дырки в ней получаются, когда из нее вырезаешь буковки.

Вырезать же буковки из венской продуктовой карточки приходится в более чем прихотливой последовательности.

Допустим, тебе только что удалось «урвать» новую продуктовую карточку. Она еще целехонькая, все буквы при ней, а дырки – ни одной.

Но тут вдруг объявляют: городские власти сегодня «выдают» мармелад. Но не просто так, а «в обмен на букву “М”».

Буковка «М» гордо красуется в самой середине карточки.

Ну, а завтра или послезавтра городские власти решат выдавать другой продукт. Опять-таки не просто так, а «в обмен на букву “Р”».

Как назло!

Почему начинать надо непременно с самой середины? Судя по всему, девиз венского магистрата – «In medias res»[35].

Когда венская продуктовая карточка почти использована, на нее любо-дорого посмотреть. Брюссельские кружева по сравнению с такими ажурными узорами просто жалкая халтура.

Но о чем это я? Я всего лишь хотел подсказать, как с первого взгляда можно безошибочно отличить венскую продуктовую карточку от всех прочих.

В витринах центральной части города провозвестьем будущих блузок внезапно расцвели легкие полупрозрачные ткани, а цены взлетели до небес, – словом, коммерсанты заходят с козырей. По утрам окна витрин в больших магазинах приоткрыты, и в них можно видеть декораторов: они священнодействуют, стараясь повыигрышней представить весенний ассортимент. Господин директор, всей физиономией источая приветливое гостеприимство, стоит в дверях подле сияющего золотыми пуговицами швейцара, напыщенностью осанки напоминая распустившийся комнатный цветок. Для усиления сходства его макушка, нагретая лучами весеннего солнца, испускает аромат бриллиантина. Его лаковые туфли нестерпимо сверкают пучками белесых лучей, словно всполохи сварки. Кажется, от его штиблет можно прикуривать.

На уличных перекрестках, словно по волшебству, за одну ночь взошли продавщицы-цветочницы, каждая несет в корзинке свой маленький садик примул, фиалок, анемонов, подснежников… Воротилы-спекулянты в толстенных, как панцирь броненосца, демисезонных пальто небрежно роняют в корзинки цветочниц синенькие бумажки. Продавцы каштанов невозмутимо помешивают в жаровнях сморщенные прошлогодние анахронизмы, от которых исходит прелый дух разогретых воспоминаний о минувшей зиме. На головках дам робко расцветают первые, еще пастельных тонов, шляпки, зато из-под коротких платьев дерзко выглядывают стройные шелковые чулочки. На белокурых, русых, темно-каштановых и чернявых косах болтаются по улицам школьницы с нотными папками в руках. Из внезапно раззявленных ворот школы, словно клубы пара из парового вентиля, вываливается ватага малышни.

Возле пригретых солнышком стен как из-под земли вырастают нищие, норовя использовать благоприятную погодную конъюнктуру для демонстрации своих недугов и немощей, словно у них на сей счет заключен особый договор с небесной канцелярией. Поливальные подводы громыхают по мостовым, окатывая брусчатку веерами водяных струй, а приставленный к подводе поливальщик в форменном картузе и с резиновым шлангом в руках не прочь иной раз полить и прохожих. Все как в кино.

В садах и парках, подобно почкам на тонких ветках, вместе с первыми листиками греются под солнышком младенцы в переносных колыбельках. В город пришла весна.

Но в том же городе гостит и совсем другая весна. Она начинается на подступах к венскому Гюртелю[36].

Мостовые здесь либо разрыты вовсе, либо испещрены язвинами выбоин. Подслеповатые окна домов с треснувшими стеклами, то заклеенными пластырем и тряпьем, то с бельмами картонных заплат, особенно безотрадно смотрятся под ярким весенним солнышком.

Венский Гюртель в районе Западного вокзала

Дома, чудовищно огромные, наваливаются на прохожего всей тяжестью рока и, кажется, вот-вот раздавят; земля несет их на себе, как гнет неотвратимого несчастья. Окна таращатся на тебя со всех сторон бессчетными глазами злобного исполинского божества, и от этого взгляда холодно спине.

Все, кого ты встречаешь на улице, живут в этих домах. Других жителей здесь нет – только такие. Поеживаясь и сутулясь, они хранят в складках одежды сырость и стылость этих угрюмых каменных стен.

В груде мусора копошатся детишки. Облака пыли реют над их возбужденной гурьбой. Эти кладоискатели подбирают все – трамвайные билетики и старые адресные книги, кости и пустые консервные банки. Они и сами уже напоминают жестяные копилки со спичечными ручками-ножками.

В городе весна.

Под вечер по улицам и переулкам гарцуют вязанки хвороста. Не на конях – на людских спинах.

На углу мается девица, ждет, не подвернется ли клиентик, а вместе с ним и шанс прикупить завтра новый костюмчик. В городе весна.

В здешних убогих палисадниках деревца изнывают от сухотки. Даже почки на них скорее символические. Больше всего эти палисадники напоминают богадельни для худосочных сирот растительного мира.

Да, здесь гостит другая, совсем другая весна…

21.03.1920

Магистрат распорядился с пятого апреля сего года считать лето открытым. Коли так, значит, оно действительно началось.

Со времен войны власти твердой рукой взялись распоряжаться явлениями природы. Сперва это было высшее военное командование, определявшее, когда начать очередное наступление, то бишь весну, а когда стратегически целесообразное отступление, то бишь осень. Приказ занять позиционную оборону означал приход зимы. И точка.

На смену военному командованию пришел магистрат, вознамерившийся подчинить себе время. Восходами и заходами солнца ведает теперь совет общины. Это он повелел уже в восемь вечера во всех домах запирать ворота и подъезды. Коли так, можно не сомневаться: солнце будет заходить на три часа раньше. Трамваи перейдут на зимний график, а там, глядишь, и снег выпадет.

Ибо прогресс, да будет читателю известно, остановить невозможно. И человек уже научился подчинять себе смену времен года. Quod erat demonstrandum[37].

О неслыханной мудрости европейцев впору написать народную книгу, толстую и поучительную. Ибо вся наша центральная Европа – одна огромная, неоглядная Шильда[38]. Ведь чего только не предпринимали наши новоявленные шильдбюргеры, желая доказать, что они сильнее самой природы! Они испоганили воздух отравляющими газами, изуродовали всю земную твердь шрамами окопов, многократно ускорили пришествие неизбежной смерти путем взаимного истребления огнестрельным оружием, они лишили матушку-природу возможности одаривать людей углем, светом, древесиной, теплом и иными сокровищами из своих кладовых и житниц. Они, так сказать, наложили запрет на ее благодеяния.

Но какое-то время спустя они заметили, что без природных благ обходиться трудно. Что ж, коли так – они просто перевели назад стрелки, и стал свет, а отсутствие угля преодолевали просто путем замерзания. Из дома они теперь не выходили, с утра пораньше снова укладывались спать, плюя на дела, заботы и отсутствие электричества. Так они перехитрили природу. В прошлом году магистрат установил приход зимы уже в сентябре. А в нынешнем марте объявил о начале лета. Вот они – явные симптомы непобедимого прогресса.

Прочитав вчера в вечерней газете постановление об «изменении мер по соблюдению режима экономии», я уже нынче утром в городском парке обнаружил на деревьях первые почки. А при мысли, что театры будут теперь заканчивать представления аж к полуночи, я заранее начинаю изнывать от летнего зноя. О, благословенное летнее время!

Будто воочию представляю себе решающее заседание городского совета, вынесшего судьбоносное решение о переходе с зимнего времени на летнее. Пьянящий дух весенней пахоты веет от папок с документами. На деревянных черных палочках ручек и карандашей (маркировки «средне-мягкий») буйно взбухают нетерпеливые почки. Из чернильниц выглядывают цветущие фиалки. Зеленое сукно столешниц пушится порослью первой весенней муравы. В лепнине потолков уже гнездятся ласточки. А бороды почтенных отцов города благоухают гроздьями сирени. Весь мир полнится распустившейся кипенью приказов и распоряжений. Почки параграфов лопаются на листках расклеенных объявлений и в газетных столбцах. В распахнутые ворота домов на бреющем полете пикируют майские жуки и не платят за вход в неурочное время.

Восходами и закатами солнца отныне распоряжается высокочтимый глава нашей федеральной земли. Сугубо по собственному благоусмотрению.

Когда и кофейни начнут работать до половины двенадцатого ночи, из-за моря к нам пожалуют первые аисты. А ровно в половине шестого утра, по летнему времени, строго в соответствии с распоряжением властей, затянут свои серебристые трели жаворонки. О, летнее время!

Когда войне пришлось срочно выметаться из города, она второпях позабыла в Пратере, в самом конце Выставочной улицы, барачный лагерь. И он до сих пор там обретается. Проволочная сетка заграждения, дощатые проходы, красные кресты, таблички с указателями и даже охранник. Правда, уже без примкнутого к винтовке славного кайзеровско-королевского штыка, а лишь со служебным револьвером, безалаберно, по-граждански, болтающимся на боку у дружинника.

Заржавелый шик-блеск давно улетучившейся военной романтики. Мимо часового проходишь запросто, бросив любое, первое попавшееся, русское имя. В центре лагеря самый большой барак, в недра которого ныряешь, как в чрево туши гигантского животного. В нос сразу шибает холодный, стылый дух гнили, тлена, остатков еды, изо всех дощатых углов и закутов лапами косматого чудища к тебе тянется темнота, раскрытая пасть люка в барачной крыше щерится вдали смутным белесым зевом пасмурного неба. На дверях жестяные таблички. «Вход воспрещен» – это, конечно, либо офицерский клозет, либо адъютантская. Да, уж какой-нибудь вход непременно и всегда бывает воспрещен. Где-то сбоку с жалобным всхлипом голодного ребенка отворяется деревянная дверь, и из нее выходит молодой, высокий, белобрысый парень в галифе и русской гимнастерке с черным нагрудником. У него неторопливая, невозмутимая повадка человека, который многое испытал на своем веку и совершенно безучастен ко всему, что не касается его лично. Присутствие постороннего лица, к тому же явно иностранца, нисколько его не удивляет. Мне-то что до этого? Пусть хоть десятками ходят. Уж я-то, братишка, иностранцев повидал – не счесть!

Я знаю имя одного из здешних обитателей, русского механика. Спрашиваю о нем. Белобрысый ничего не отвечает. Только отмахивается.

Заходим в комнату. Казарма как казарма. Железные кровати, смахивающие на пыточные козлы, черные конские попоны вместо одеял, вдоль стен простые полки, обшарпанные полы засалены и чернеют грязью во всей своей казенной красе. Да-да, в таких вот условиях здесь все еще живут люди. Возведенный в систему цыганский табор, временное пристанище, где ты можешь прокуковать полжизни. Таков этот лагерь русских военнопленных – хранилище наших человеческих трофеев. Так и подмывает спросить: разве война еще не кончилась? Так и видишь там, в городе, за стенами этих бараков, расклеенные повсюду объявления о всеобщей мобилизации, так и слышишь горластые выкрики мальчишек-газетчиков: «Экстренный выпуск!» И сводки генерального штаба: «Контрнаступление противника провалилось – потери неприятеля составили шестьсот…»

И сам барачный лагерь, и эта казарменная комната словно выпали из времени, оказавшись где-то на глухой обочине истории. Эти трое русских торчат здесь на своих койках уже года три, если не все четыре. Они рассказывают – один про Крым, другой про Москву, третий про Одессу. Когда первый вспоминает свой Крым, двое других видят перед собой родную Москву и родную Одессу. И видят, в сущности, одно и то же: Крым не отличить от Москвы, Москву от Одессы. По-моему, со временем они уже начали путать свои родные места, так что москвич, когда вернется в Россию, чего доброго, отправится на поиски родного дома прямиком в Крым.

Это очень даже может быть, когда столько лет в плену маешься.

Они, все трое, немногословны и, пожалуй, насторожены – вечной опаской сельского жителя по отношению к чужаку. Спустя четверть часа один из них все же догадывается предложить мне сесть. Так ведь ему некуда торопиться, времени у него сколько угодно, словно в бескрайней матушке России. Прежде, чем предложить мне сесть, он непременно должен был проглядеть все объявления в «Русском слове».

В «Русском слове», хоть оно и печатается в Праге, все прописано по-русски. Точь-в-точь на том же самом русском, на каком говорят в Крыму, в Москве, в Петербурге. Бог ты мой! Да его вполне могли бы и в Москве печатать.

На подъезде к парку Пратер

Но нет, к сожалению, «Русское слово» печатается в Праге. И пишут там про какого-то Т. Г. Масарика. На что тебе, братец, этот Масарик сдался?

– Из России опять ничего, – вздыхает один, тяжело вставая с койки. Все его движения неторопливы, степенны, по-мужицки обстоятельны. По полу он идет, словно по борозде свежей пашни. Он все еще крестьянин. Он уже пять лет вдали от дома, но мне кажется, я все еще слышу исходящий от него влажный, прелый дух мартовской пахоты с легкой пряной примесью коровяка. Он сделает шаг-другой – и ты уже как будто стоишь один в чистом поле.

Трое русских рассказывают: на работу они не ходят, потому как жалко одежу трепать. К тому же тут, стоит чуток захворать, сразу можно к доктору пойти, тот тебе «рецепту пропишет», и сестра лекарство принесет. Среди сестер даже одна русская есть, только стерва, леший ее побери! Сама, видать, из благородных, чистенькая, нашим братом брезгует и лекарство подает двумя пальчиками, да еще через передник. А еще сестра милосердия называется, господи прости.

И тут же снова заводят каждый про свое – про Крым, про Одессу, про Москву. Вечереет, один вытаскивает из голенища огарок свечи, на случай, если опять электричества не будет. Да, бывает, что и не бывает. Наперед никогда не знаешь.

Я им явно уже надоел. Они хотят остаться наедине. И всласть наговориться о Москве, о Крыме, об Одессе.

Неловко, явно стесняясь, подают мне руки. Каждый словно кладет мне в ладонь некий предмет, тяжелый, но вместе с тем хрупкий. Этакая неуклюжая бережность.

За порогом обрывками паркового веселья издалека доносятся стоны дребезжащей карусельной шарманки. Через улицу, над крышами складов, меркнут последние отблески уходящего дня.

В окнах барака затеплился свет. Наверно, решаю я про себя, трое моих русских снова засели изучать пражские объявления на родном языке. А потом затянут привычную беседу – о Москве, о Крыме, об Одессе.

И у всех троих одинаковые лица.

04.04.1920

Из моей комнаты через двор, как на ладони, видны окна соседнего дома. Еще совсем недавно, целую зиму напролет, я и понятия не имел, какие чудеса таят окна – тогда они были всего лишь безликой, едва заметной принадлежностью стены и, затуманенные морозным узорцем, пребывали в летаргической зимней спячке.

Зато теперь я знаю, что такое окна – это экраны откровений, способные поведать о жизни и смерти, о причудах соседей и сплетнях болтливых тетушек. И я с радостью вникаю в эти откровения. Такое уж нынче время года: весна – пора раскрытых окон.

После обеда почти все они нараспашку. Дом напротив – довольно старый, и окна в нем открываются не на нынешний новомодный, сдержанно-аристократической манер, вовнутрь, а по старинке наружу. Со стороны кажется, будто вся стена обрастает дюжинами стеклянных крыльев и вот-вот – гляди-ка! гляди! – взмоет в воздух и улетит.

Иной раз, когда в прямоугольник двора непрошеным гостем врывается ветер, створки окон испуганно шарахаются, трепещут, а то и вовсе теряют стекла, которые с пронзительным звоном вдребезги разбиваются где-то глубоко-глубоко, на самом дне дворового колодца. А растревоженные ржавые петли еще долго визгливо вскрикивают заполошными голосами разгневанных домохозяек.

А то вдруг во двор пожалует шарманщик. Вот когда все окна распахиваются как по команде и наперебой приглашают: «Просим! Просим!»

Самая интересная квартира – на втором этаже. Там в оконной нише красуется рододендрон, укрывая своей сенью серебряную клетку, о прутья которой с яростным упорством точит клювик канарейка. Вообще-то это очень дисциплинированная птаха, она терпеливо носит колпачок на головке. По утрам ей выдают корм, и тогда она, как примерная отличница, щебечет утреннюю песенку, словно выучила ее наизусть в толстой хрестоматии. Допустим, «Солнце милое проснулось» или еще что-нибудь в том же духе.

По пурпурной скатерти обеденного стола во всю длину протянулась лента белоснежной кружевной дорожки. Она все время топорщится складками, потому что детишки завели скверную привычку, слушая трели канарейки, опираться на стол локтями. Их мама, весь день расхаживающая по дому в цветастом шлафроке и тапочках, то и дело разглаживает дорожку ласковым заученным движением. Дорожка послушно вытягивается. Однажды я, не выдержав, послал хозяйке две фиксирующие заколки для кружевных дорожек и инструкцию к ним. Но она по-прежнему разглаживает дорожку рукой.

Отец семейства возвращается домой под вечер и после ужина садится играть с супругой в домино. Когда они, каждый пряча за ширмочкой ладоней свои костяшки и с бдительной опаской ловя взгляд противника, сидят за столом друг против друга, в их напряженных позах столько ненависти и вражды, что кажется, будто с белых плашек пятерочного дубля на вас черными глазенками неотрывно и в упор таращится вся мука, боль и горечь десятилетнего брака.

На четвертом этаже квартирует граммофон. В отдельной комнате с двумя окнами. Похоже, он там единственное одушевленное существо. Я, во всяком случае, еще ни разу не слышал оттуда ни одного живого человеческого звука. Граммофон величественно возвышается на солидной консоли, его белый рупор с огромным, невероятных размеров раструбом заполняет весь двор музыкальными волнами ликования или грусти. Возможно, в той комнате живут еще и какие-то люди. Возможно. Но главный там, несомненно, граммофон. Во всяком случае, это единственный живой орган у тамошних жильцов.

Венское бульварное кольцо. Начало XX века

На пятом этаже, прямо напротив моих окон, живет серо-белая полосатая кошка, которая держит дома старую деву. Кошка целый день восседает на подоконнике. И когда старая дева с приближением условленного срока все еще где-то пропадает, кошка начинает нервничать. Она то и дело поглядывает на большие настенные часы. И когда те бьют шесть, а старой девы все еще нет дома, кошка недовольно встает на все четыре лапы, выгибает спину и сердито дергает хвостом. «Первого числа я ее уволю!» – думает она про себя.

Целыми днями я гляжу в раскрытые окна дома напротив.

Они поверяют мне самое потаенное. И я тоже люблю с ними поболтать.

25.04.1920

Читатель, хоть сколько-нибудь знакомый с романами и повестями[39] австрийца Йозефа Рота (1894–1939), одного из выдающихся прозаиков XX века, возможно, кое-что слышал и о его журналистской деятельности[40]. Ибо в 20-е годы прошлого столетия слава Рота-журналиста намного превосходила его популярность писателя, чему, пожалуй, даже не стоит удивляться: в эпоху до «всемирной паутины» многомиллионная армия читателей газет на порядок превосходила многотысячную братию книгочеев. Пожалуй, именно тогда существенно изменилась и сама роль газет в общественной жизни: сугубо информационная функция все больше отходила к новому, более современному и оперативному медийному ресурсу, к радио, прессе же пришлось искать себе новое амплуа – амплуа вдумчивого собеседника, толкующего для читателя и вместе с читателем смысл того, что со временем даже и называть стали не событием, а «информационным поводом». Неспроста именно в эту пору пришли в журналистику многие знаменитые литературные имена XX столетия.

В немецкоязычной прессе в то время подвизаются едва ли не все сколько-нибудь заметные литературные фигуры, от Генриха и Томаса Манна до Фейхтвангера, от Стефана Цвейга до Ремарка, не говоря уж о столь ангажированных, по самой природе таланта тяготеющих к публицистике авторов, как Бертольт Брехт, Леонгард Франк, Арнольд Цвейг. Но есть и выдающиеся мастера собственно газетного жанра – это непревзойденный венский острослов Карл Краус, пражанин Эгон Эрвин Киш по прозвищу «неистовый репортер», язвительный берлинец Курт Тухольский, с 1924 г. проживающий в Париже и мечущий оттуда стрелы своих сатирических инвектив… Это безусловные звезды тогдашней журналистики, чьих статей читатели ждали из номера в номер, чьи имена вместе с анонсом злободневных сенсаций зазывно выкрикивали мальчишки-газетчики. И среди них отнюдь не в последнюю очередь звучало имя Йозефа Рота.

Сейчас, когда его творческое наследие торжественно убрано в шесть замечательно изданных томов полного собрания сочинений[41], каждый из которых содержит примерно по тысяче страниц убористых текстов, – текстов, разделившихся ровно пополам, по три тома на журналистику и беллетристику, но связанных между собою великим множеством незримых нитей (их увлекательные хитросплетения еще предстоит изучать исследователям), – в первую очередь волей-неволей отдаешь дань изумленного восхищения столь неистощимой творческой продуктивности. Лозунг «ни дня без строчки», которым иные литераторы, как известно, чуть ли не силой гнали себя к письменному столу, был для Йозефа Рота попросту нормой жизни. Второе, чему не перестаешь изумляться, – высочайшее литературное качество этих текстов, написанных, казалось бы, всего лишь на злобу дня, но и поныне не утративших своего блеска и захватывающей читателя внутренней энергии. В них всегда ощущается стремление и умение изобретательной, сметливой и пытливой, а зачастую и просто озорной мысли преодолеть и как бы перехитрить косность и однообразие житейской прозы, разглядеть, а то и подглядеть неожиданное и новое в примелькавшемся и заурядном, готовность с радостной детской непосредственностью отозваться на всякую перемену, подмеченную в однообразном течении повседневности.

Подобная неувядающая свежесть восприятия – это, конечно, в первую очередь природный дар, но еще и сознательно выработанный, натренированный навык наблюдательности. Наверное, заметную роль тут сыграло и восторженное любопытство провинциала, человека, пробившегося в столичную жизнь из захолустья и во многом «сделавшего себя» своими силами. Матерый газетный волк, корифей европейской журналистики, в чьей судьбе, казалось бы, воочию воплотилась головокружительная траектория успеха, Йозеф Рот, судя по всему, никогда не забывал об исходной точке своего взлета: о богом забытом местечковом галицийском городишке Броды на самой окраине могущественной австро-венгерской империи, в сотне верст от Лемберга (нынешнего Львова) и каких-нибудь десяти от границы другой, уж и вовсе необъятной, российской империи. Он помнил, чего стоило вырваться с этой периферии двух царств, неоднократно с любовью и ненавистью описанной в его романах, сперва во львовский университет, а потом и в столицу, в фешенебельно-роскошную Вену, откуда после университета он угодил в армию. Еще с фронта он посылал в газеты свои первые заметки, а по окончании войны, среди голода, разрухи и унижения распадающейся империи вынужден был добывать себе хлеб насущный журналистской поденщиной. В таких условиях возможность выжить была одна – добиться успеха.

Выборочная стенограмма первых шагов начинающего журналиста на пути к будущей славе и представлена в этой книге. Отметим еще раз: Вена, куда Йозеф Рот вернулся после войны, отнюдь не была для него чужим городом. Студентом Венского университета он успел пожить здесь и до войны (и в сентябре 1913 г. даже принять участие в сионистском конгрессе, где мог, между прочим, повстречаться с Кафкой, побывавшим на этом мероприятии в качестве гостя), и в первые военные годы, до призыва в армию в августе 1916 г., а будучи уже курсантом-новобранцем, успел в ноябре 1916 г. постоять в оцеплении на помпезных похоронах кайзера Франца Иосифа, знаменовавших, по сути, конец Австро-Венгерской монархии. И тем не менее возвратился он в совершенно иную, неузнаваемо чужую Вену, в город, где от былого столичного лоска не осталось и следа, где хаос грандиозного имперского распада порушил все опоры той привычной, мирной, довоенной жизни, по которой так тосковало сердце вчерашнего фронтовика. Не только столица – вся страна разительно изменилась: от огромной Австро-Венгерской монархии остался небольшой клочок, именуемый Немецкой Австрией, и правил в ней уже не император – власть в новообразованной республике осуществляло правительство, сформированное – мыслимое ли дело! – социал-демократической рабочей партией. Воистину, это были революционные перемены, и свершались они не только в Австрии, но и на всей бывшей территории Австро-Венгерской империи, в новообразованных Венгрии, Чехословакии, на Балканах, не говоря уж о грандиозных и кровавых революционных битвах в бескрайней России и в соседней Германии. Один из первых больших газетных репортажей Рота неспроста посвящен знаменитому венскому сумасшедшему дому, который под пером молодого журналиста предстает островком более или менее понятной психической ненормальности в уму не постижимом безумии послевоенного бытия и быта.

Тем поразительней, до чего уверенно и зорко начинающий журналист выбирает для себя ориентиры в этом сбитом с толку после-имперском социуме. В его миросозерцании есть некие полюса, фиксируемые в любой круговерти с цепкостью гироскопа. Во времени это настоящее и прошлое, кайзеровское вчера и «немецко-австрийское» сегодня. В пространстве это былая, до невообразимости грандиозная имперская ширь и нынешняя теснота, осколочность австрийского государства. В сознании индивидуума это недавняя война, об ужасах которой Рот не забывает ни на секунду, и наконец-то наступивший долгожданный мир, сколь бы ущербным, хрупким, уродливо дискомфортным, голодным и холодным он ни был. Это, несомненно и неизменно, полюса социальных контрастов, богатства и бедности, ощущаемые в творчестве писателя и журналиста постоянно, с первых и до последних строк. И, наконец, – хотя совсем не в последнюю очередь, – это полюса убийственной серьезности, сопутствующей всему косному и властному, тупому и догматично-мертвенному, и юмора, иронии, сарказма, присущих только живой, свободной, вольнолюбивой мысли.

Журналистская карьера Йозефа Рота продолжалась в Вене чуть больше года и развивалась стремительно: уже вскоре он стал постоянным автором, а затем и редактором газеты «Der Neue Tag» («Новый день»), хотя и просуществовавшей недолго, но игравшей весьма заметную роль в тогдашней венской прессе. А уже в апреле 1920 г. его пригласили в Берлин. Из бывшей имперской столицы, на глазах превращавшейся в европейскую провинцию, он уезжал в город, который, несомненно, становился ведущим культурным центром всего немецкоязычного пространства. Уезжал, еще знать не зная, что ждет его впереди. А ждала его не только счастливая полоса полутора десятилетий звездной журналистской славы, но и полоса черная – вынужденная эмиграция во Францию уже в январе 1933 г., сразу после прихода Гитлера к власти, трудные годы на чужбине, где ему поневоле и постепенно пришлось сменить амплуа успешного журналиста на нелегкий удел литератора в изгнании. В мае 1939 г. Йозеф Рот умрет в Париже от сердечного приступа – уже не знаменитым журналистом и еще не всемирно известным писателем, ибо слава одного из классиков литературы XX века придет к нему лишь посмертно.

Все тексты берутся по изданию: Joseph Roth, Werke I, Das journalistische Werk 1915–1923. hrsg. von Klaus Westermann, Kiepenheuer & Witsch, Köln, 1989. (Здесь и далее примечания переводчика).

Штайнхоф – знаменитая психиатрическая лечебница в Пенцинге, западном, в годы написания очерка еще окраинном, районе Вены. Ее название стало нарицательным обозначением сумасшедшего дома вроде московской Канатчиковой дачи. Решение о строительстве клиники единым архитектурным комплексом было принято в 1902 году, активное участие в проектировании и возведении принял один из классиков европейского модерна Отто Вагнер, создавший, среди прочего, на территории лечебницы один из своих безусловных шедевров – церковь Св. Леопольда (1907).

Йоханн Брайтвизер (1891–1919) – знаменитый венский вор-домушник, неоднократно судимый. В простом народе слыл этаким венским Робин Гудом. 1 апреля 1919 года (меньше, чем за три недели до публикации очерка) был застрелен полицией при попытке задержания. На его похороны, по разным сведениям, собралось от 20 до 40 тысяч человек.

В Австро-Венгерской империи Немецкой Австрией именовались районы с преимущественно немецкоязычным населением. После распада империи в 1918 году именно это название официально перешло к государству, которое известно сегодня как Австрийская республика.

«Да здравствует Кун!» (венг.)

«Да здравствует король!» (венг.)

Рот намекает на Венгерскую советскую республику, возникшую на территории бывшей Австро-Венгерской империи в марте 1919 года и просуществовавшую четыре с небольшим месяца. Руководил республикой коммунист Бела Кун (1886–1938), впоследствии эмигрировавший в СССР и там репрессированный.

Все статьи, представленные в этом сборнике, были опубликованы в венской газете «Der Neue Tag» («Новый день»), прекратившей свое существование в апреле 1920 года.

Намек на проходившие в то время многомесячные переговоры об условиях подписания мирного соглашения между участниками Первой мировой войны, которое войдет в историю под названием Версальского мирного договора.

Так в просторечии именовался мирный договор от 9 февраля 1918 года между Германским Рейхом, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей с одной стороны, и Украинской Советской Республикой с другой, более известный у нас как Брестский мир.

Намек на прошедшие в Вене 4 мая 1919 года выборы местных органов власти (Советы общин), в которых решительную победу одержали социал-демократы, а христианские демократы потерпели тяжелое поражение.

В оригинале «Врагу рядом со мной», но это, судя по всему, явная газетная опечатка (ср. немецкое Kind и Feind), рудимент автоматизма недавних военных времен.

В данном случае приходится прибегать к весьма приблизительному описанию вполне конкретной бытовой реалии: в Австро-Венгрии, а затем и в Австрии существовало правило обязательного запирания подъездов и ворот жилых домов в установленное властями вечернее время. Опоздавшие жильцы обязаны были платить домовладельцу (или представлявшему его интересы домоуправителю или консьержу) «штраф за отпирание» в размере 20 хеллеров («Sperrsechserl»). Бытовые неудобства, связанные с этим правилом, становились поводом к шуткам, анекдотам, а в 1920 году даже к написанию одноименной оперетты (автор – Роберт Штольц).

См. выше примечание 7.

Австро-Венгерская империя официально считалась «двуединой монархией».

Окраинные, западные районы Вены. Упоминание о «суверенной республике» носит в данном случае иронический характер ввиду описываемых далее организационных мероприятий местных властей.

Подобные пропуска в первый послевоенный год действительно были введены во многих частях Австрии, дабы ограничить поток столичных жителей, выезжавших в провинцию с целью разжиться продуктами питания.

См. выше примечание 10.

Намек на разногласия и перипетии многомесячных политических переговоров между лидерами победивших стран (Вудро Вильсон – президент США, Жорж Клемансо – премьер-министр Франции), предшествовавших заключению Версальского мирного договора (на тот момент совсем недавно, в июне 1919 года, подписанного).

В году (лат.).

Эдуард фон Бауэрнфельд (1802–1890) – австрийский писатель, Мориц фон Швинд (1804–1871) – австрийский художник, друзья Шуберта. Рот явно намекает здесь на известную картину Швинда «Выезд на природу» (ок. 1860), изображающую друзей вдвоем на крестьянской подводе.

С весны 1919 года часть помещений Шёнбрунна (летней императорской резиденции) была отведена под дом инвалидов войны, а осенью того же года во дворце разместили и детский дом.

Карл Реннер (1870–1950) – австрийский политический деятель, доктор наук, социал-демократ и теоретик австромарксизма, первый федеральный канцлер Австрии после распада Австро-Венгерской империи и первый президент Австрии после Второй мировой войны.

Язвительный намек на кабальные условия Сен-Жерменского мирного договора, по итогам Первой мировой войны подписанного за месяц до этого между странами Антанты и новообразованной республикой Австрия.

Печатный орган австрийских социал-демократов.

«Ненавижу презренную чернь» (лат.).

До Первой мировой войны профессия кондуктора трамвая (как и железнодорожного проводника) была в европейских странах сугубо мужской. Однако массовая мобилизация мужского населения на фронт повлекла за собой серьезные сдвиги в профессиональной занятости женщин, немало способствовав реальной женской эмансипации. В данном очерке, как и в заметке на стр. 42–43, Рот иронически комментирует решения столичных властей, которые не только распорядились вернуть на трамвайные линии кондукторов-мужчин, но и, ввиду нехватки угля, то и дело приостанавливали трамвайное сообщение.

Табличка в виде синего полумесяца вывешивалась на последнем перед ночным перерывом трамвае, идущем в депо.

Карл I (1887–1922), последний австрийский император, племянник Франца Иосифа, вступил на престол 21.11.1916, правил до ноября 1918.

В оригинале – «в комнате Розара», что, вероятно, тоже следствие либо типографской опечатки, либо журналистской спешки. Имеются в виду комнаты, украшенные полотнами итальянского живописца Сальваторе Розы (1615–1673).

Текст этой статьи был представлен для самостоятельного перевода на мастер-классе под руководством автора этих строк, организованном Немецким культурным центром им. Гёте и состоявшемся в феврале 2015 г. в Саратове. Хотя публикуемый здесь перевод был выполнен раньше, переводчик выражает признательность всем участникам семинара, а в особенности его координатору О. В. Козонковой, за ценные предложения и замечания.

Старинная мера площади, примерно полгектара.

Венский иллюстрированный еженедельник, развлекательно-фривольного характера с сатирическим оттенком, издавался с 1871 по 1925 год.

Игра слов, основанная на французском бухгалтерском выражении à jour, буквально означающем «на сегодняшний день», но ставшем синонимом порядка и искусно выполненной работы, например, рукоделия. Отсюда «ажурные кружева».

«В самую суть» (лат. букв. «в самую середину»).

Для ясности укажем, что топография Вены во многом схожа с московской: центр города замкнут полукружием Ринга (бульварного кольца, правда, меньшего, чем в Москве, радиуса), упирающегося в Дунайский канал. Гюртель, хотя и опоясывает город не полностью, вполне сопоставим с московским Садовым кольцом. В 20-е годы за Гюртелем начинались городские окраины и предместья.

«Что и требовалось доказать» (лат.).

Имеется в виду город дураков в знаменитой немецкой народной книге о шильдбюргерах, одном из наиболее ярких образцов т. н. «литературы о дураках» – весьма популярного жанра в Германии времен Возрождения.

В русском переводе опубликованы следующие романы и повести Йозефа Рота: «Отель Савой», (1924, русск. пер. 1925, переиздан в Ад Маргинем Пресс, 2014), «Бунт» (1924, русск. пер. 1925), «Циппер и его отец» (1927, русск. пер. «Циппер и сын», 1929), «Направо и налево» (1929, русск. пер. А. Кантора, 2004), «Иов» (1930, русск. пер. Ю. Архипова, 1995), «Марш Радецкого» (1932, русск. пер. 1939, новый пер. Н. Ман – 1975), «Исповедь убийцы» (1936, русск. пер. В. Менис, 2015), «Склеп капуцинов» (1938, русск. пер. С. Шлапоберской, 2006), «Сказка 1002-й ночи» (1939, русск. пер. Г. Кагана, 2001), «Легенда о святом пропойце» (1939, русск. пер. С. Шлапоберской, 1996).

С журналистским творчеством Й. Рота русский читатель может познакомиться по сборникам «Дороги еврейских скитаний» (пер. А. Шибаровой, 2011), «Берлин и окрестности» (пер. М. Рудницкого, Ад Маргинем Пресс, 2014).

Joseph Roth Werke in 6 Bänden, hrsg. von Fritz Hackert und Klaus Westermann, Köln, Kiepenheuer&Witsch, 1989–1994.