Имя Станислава Сергеевича Говорухина известно всем — советский и российский кинорежиссер, актер, сценарист, продюсер, публицист, живописец, политик, общественный деятель. Более полувека в искусстве, еще четверть века — в политике!
Книга известного кинорежиссера Сергея Александровича Соловьева, созданная по мотивам его фильма о Станиславе Говорухине из цикла «Те, с которыми я…» для телеканала «Культура», пронизана трепетным отношением к выдающимся современникам, с которыми автора сводила судьба на съемочной площадке и за ее пределами. Его словесные портреты выдающихся мастеров экрана лишены банальных черт, общеизвестных фактов, они согреты неповторимой личностной интонацией автора, который рассказывает о своих коллегах по искусству свободно, раскованно, иронично, но и нежно, с массой ярких деталей и подробностей, известных только ему. Книга дополнена также фильмографией артиста, списком наград и званий.
v 1.0 — создание файла
v 1.1 — скрипты
© Соловьев С. А., 2017
© Государственный центральный музей кино. Фото, 2017
© ООО ТД «Белый город», дизайн обложки и макет, 2017
Мы не случайно начали этот большой проект в 2016 году, объявленном президентом Российской Федерации Годом российского кино. Золотой фонд советского и российского кино является одним из ключевых пластов в нашей истории и культуре. Даже в тяжелые для России времена, в военный период или в сложные годы перестройки, великие артисты, режиссеры, сценаристы, писатели и художники — деятели культуры, которыми так богата наша большая страна, продолжали создавать свои произведения, творить на благо нашей страны.
Коллектив издательства заинтересован в том, чтобы и современная аудитория, и наше будущее поколение могло бы знакомиться с жизнью и творчеством великих людей, которые внесли свой весомый вклад в русскую культуру и искусство.
Одним из ярких представителей кинематографических деятелей является Сергей Александрович Соловьев — не только выдающийся сценарист и кинорежиссер, фильмы которого стали классикой отечественного экрана, но и яркий просветитель-телеведущий, вдумчивый педагог. Наконец, он еще и самобытный «кинематографический писатель», памятливый мемуарист. Его авторский цикл «Те, с которыми я…» для телеканала «Культура» создан с подкупающей искренностью, он пронизан трепетным отношением к выдающимся современникам, с которыми Сергея Соловьева сводила судьба на съемочной площадке и за ее пределами. Его словесные портреты выдающихся мастеров экрана лишены банальных черт, общеизвестных фактов, они согреты неповторимой личностной интонацией автора, который рассказывает о своих коллегах по искусству (в большинстве случаев они являются его друзьями) свободно, раскованно, иронично, но и нежно, с массой ярких деталей и подробностей, которые известны только ему.
На страницах каждой книги этого проекта мы старались передать живую речь Сергея Александровича, отрывки из его диалогов с героями передач, его мысли и воспоминания о моментах, проведенных вместе с ними. Книги написаны ярко и необычно, они как бы пронизаны голосами автора и его героев, погружают читателя в полноценную беседу.
Наши соотечественники за рубежом, которые по стечению различных обстоятельств находятся вдали от своей родины, также любят и помнят прекрасных артистов, на фильмах которых они выросли и которые пересматривают до сих пор. Мы уверены, что этот цикл книг будет востребован у наших соотечественников, у молодого поколения, проживающего в разных странах, которые (что вполне возможно) про некоторых деятелей культуры и искусства могут узнать впервые из этого проекта.
В следующих книгах серии будут представлены и другие яркие представители своей творческой профессии: Александр Абдулов, Михаил Ульянов, Татьяна Друбич, Алексей Баталов, Иннокентий Смоктуновский, Михаил Жванецкий, Юрий Соломин, Исаак Шварц, Марлен Хуциев и многие-многие другие.
Мы надеемся, что эти блестяще написанные книги сохранят память обо всех ныне живущих и тех, кто, к сожалению, уже ушел в другой мир. Память об этих людях — наше бесценное духовное наследие и богатство.
Именно в эти самые советские времена мы познакомились со Станиславом Сергеевичем Говорухиным. Это были шестидесятые годы прошлого века. Мы оба учились в Институте кинематографии — он на курс старше меня, но мы были еще молодые, студенты. Так вот в эти советские времена существовал такой оазис кинематографической общественности. Смешное слово, но тем не менее кинематографической… кинематографической тусовки, переводя на сегодняшний язык. Дом творчества в подмосковном поселке Болшево. Назывался он просто «Болшево», и в нем, кстати, осуществлялась великая функция знакомства и передачи моральных и духовно-художественных ценностей из поколения в поколение. Там всегда почти жили Юткевич, Райзман, Габрилович — все «патриархи», великие «патриархи» советского кино. И там время от времени запускали нас — молодняк. И молодняк там толкался с большим удовольствием, потому что вечером там всегда показывали совершенно роскошные зарубежные и наши картины, которые были то ли выпущены, то ли не выпущены, то ли украдены, то ли под запретом, то ли вообще… на них как бы и нужно было обучаться…
И еще находилось время для различного рода дискуссий. Во-первых, межпоколенческих дискуссий и, во-вторых, дискуссий между собой. Причем это дело казалось нам тогда малонужным и малопонятным идиотизмом. Непонятно, для кого все эти дискуссии, но тем не менее в них мы должны были участвовать. Нас туда Союз кинематографистов и посылал для того, чтобы мы участвовали в этих дискуссиях. Но теперь задним умом, задним числом оказывается, что там было сказано очень много полезного, и там же во время этих дискуссий зарождались и связи между нами, и связи внутри этого поколения. Мы же не все были на одном и том же курсе ВГИКа. Нам нужно было знакомиться, нам нужно было знать друг друга, ощущать друг друга, понимать, что мы делаем одно общее дело. Вот такое было «Болшево». В «Болшево» к тому же нас кормили. А конечно, денег ни у кого не было, и это было такое существенное поддержание студенческих штанов. И кормить нас кормили, но не поили, а значит, как бы сам по себе стиль и тон Дома творчества предполагал, что нужно бы в конце трудового дня немножечко или множечко выпить. Были и любители этого дела, были и такие пассивные как бы сострадатели этого… Но тем не менее нужно было чего-то пить. А в «Болшево» ничего не продавалось из питья или продавалось по каким-то таким немыслимым ценам. И нужно было идти в магазин.
День ангела
Чтобы сходить в магазин из Болшево, нужно было выйти из Дома творчества, пройтись по болшевскому поселку. Причем дело, о котором я хочу рассказать, было зимой. Это было очень приятное путешествие по белоснежному, совершенно белоснежному пространству в общем-то деревенского поселка. Нужно было дойти до деревянного моста, который пересекал небольшую реку, которая была полузамерзшая, но в то же время еще там чернела вода и стояли очень красивые деревья в инее… И дальше еще нужно было за мост пройти, наверное, меньше километра, прийти в болшевское сельпо у вокзала и там отовариться.
И вот однажды пошли отовариваться на общественные деньги Говорухин и такой совершенно замечательный режиссер Валерий Давидович Рубинчик. Они со Славой Говорухиным учились вместе, дружили, обожали общаться. Валерий Давидович прекрасно играл! Очень был способнейший актер, выдающийся, он и режиссер был превосходный — снял десяток превосходнейших картин. Он у Станислава Сергеевича играл в этюдах… Слава поставил на втором курсе чеховскую «Аптекаршу». Я вот видел совершенно грандиозный отрывок — это шедевр! Это просто настоящий сценический шедевр, один из самых больших сценических шедевров, которые я видел в жизни. И вот там в этом отрывке у Славы играл Валерий Давидович Рубинчик и совершенно грандиозная актриса Ольга Гобзева. Это была такая, как вам сказать, душевная опора всего ВГИКа. Y нее был очень высокий голос, и у нее была такая странная внешность девушки или женщины как бы не отсюда. В жизни она давно ушла в церковь и там служит, и иногда я ее вижу по телевизору… и в ней все это осталось, а тогда, в годы ранней юности, это было совершеннейшее божество. И вот Рубинчик и Оля Гобзева играли у Славы в «Аптекарше».
И вот пошли за выпивкой в болшевский магазин Валерий Давидович и Слава, и у Говорухина в руках была такая огромная спортивная сумка для гольфа — просто колоссальных размеров сумка. А Станислав Сергеевич всегда был атлетически сложен и всегда был физически необыкновенно крепок. А Валера был нормального сложения, средней крепости, ну и на вторую ручку к сумке он вполне годился. Они там, значит, отоварились, как я понимаю, каким-то сухим вином, еще чем-то, но в таком количестве, что эта дикая сумка была полная. Станислав Сергеевич всегда ходил очень достойно, тихо, как бы размеренно, а Валера, подстроившись к его походке, взялся за другую ручку. И они пошли, взявшись за ручки сумки слева и справа, тихой походкой. И они шествовали назад в Дом творчества, и путь их проходил через мост. И они с другой стороны моста уже вернулись с этой сумкой, шли через мостик… а там внизу, как я уже говорил, льдины какие-то, что-то запорошено снегом, какие-то черные оазисы воды…
День ангела
И они беседовали, беседовали о чем-то очень таком… А мы тогда беседовали исключительно о высоком. Даже возвращаясь из шинка, позвякивая бутылками, мы беседовали всегда об очень высоком, то есть могли бы говорить о последней картине Бергмана, могли говорить, хорош или плох Антониони… Ну очень была такая возвышенная и нежная беседа. И она еще сопровождалась этим нежным позвякиванием дзинь-блям… бутылочки дзинь-блям… И они внушали какую-то надежду на светлое будущее, которое не дальше как сегодня вечером должно было, значит, в виде этой дзинь-блям… дзинь-блям к нам вернуться уже в виде дружеского застолья. Вот так они шли через мост. Валерий Давидович, конечно, заговаривал Славика. Он заговаривал кого угодно, особенно тогда, когда он говорил об итальянском кино шестидесятых годов. Он был просто необыкновенно красноречив. И он что-то говорил Станиславу Сергеевичу, тот молча шел, слушал, слушал… Потом вот так, ни слова совершенно не говоря, едва-едва покосившись на сумку, не останавливая хода, полез в сумку, вытащил оттуда бутылку… Совершенно новую, только что купленную бутылку, и вот так через эти самые бортики моста бросил ее в реку… И там раздалось такое «брык», и такие круги по воде, и даже порог какой-то такой, и бутылка исчезла. Они остановились… Рубинчик, который обладал потрясающе нежной душой ребенка, остановился и, повернувшись к Славе, нагнувшись, в ужасе спросил его: «Говорухин, а что это ты сделал? Зачем?» На что Говорухин сказал абсолютно гениальную и все объясняющую фразу: «Я сделал это затем, чтобы посмотреть на вот это вот выражение твоего лица…»
День ангела
И вот дальше, сколько мы живем, время от времени Станислав Сергеевич повторяет в разных вариациях этот номер. Не обязательно с бутылками, не обязательно возвращаясь из шинка, не обязательно вообще все это связано как-нибудь с алкоголем и уже никогда не связано с куревом, но время от времени он выкидывает что-то такое, и думаешь: «Боже мой, а зачем он это сделал?» И всегда возвращается ответ: «А затем, чтобы посмотреть вот на это ваше выражение лица…» — «Говорухин, ты что?» Хм… И до сих пор так происходит. У него жизнь чрезвычайно широка, многообразна, затейлива, и там есть много поводов. И когда вдруг что-то такое исходит от Говорухина, что-то такое, что приводит в ошеломление всю дружески настроенную к нему большую часть кинематографического сообщества, всегда звучит: «Говорухин, а что это ты сделал? Зачем?» — «Затем, чтобы посмотреть на ваше выражение лица».
Он смотрит. Выражение, видимо, нравится. Потом это забывается. А дальше он что-то такое делает, чтобы поддержать имидж этой великой чик-бляк, чик-блям, блям-блям сумки, которую они несут по первому снегу через белоснежный болшевский поселок к Дому творчества.
Станислав Сергеевич, он, конечно, человек уникальный. Его очень часто не понимают. Очень часто поругивают или просто в открытую ругают, говорят: «Как это Говорухин… интеллигенция… как это вообще… что это?..» И его это никогда не волновало. Вообще, удивительная часть Славиного существа в том, что, сколько я ни видел его в разных ситуациях, — а я его в каких только ситуациях не видел, — я не могу припомнить ни одной ситуации, в которой Говорухин поступал так или иначе, потому что хотел этим кому-то понравиться. Вот чего не было — того не было. Никогда никому он не хотел понравиться, и уж тем более не предпринимал для этого каких-либо деяний. Не было этого. Правда, я не упоминаю прекрасную часть человечества. Тут действуют совершенно другие законы: и тяготения, и притяжения, и «нравится не нравится, спи, моя красавица». Там другое. Но в нашей обыденной унисексной жизни никогда он никому не хотел нравиться. Но поступал всегда так, как считал нужным поступить, и говорил то, что считал нужным сказать. И единственное, кому он хотел понравиться, наверное, за всю эту жизнь, — это внутреннему себе. То есть Говорухин, конечно, есть Говорухин — тот, который ходит среди нас. Но еще колоссальный, огромный Говорухин — это тот, который нам неизвестен. Какие-то зарницы и отблески этого внутреннего Говорухина до нас долетают, особенно в том, что он делает.
Но это, в общем, как бы тайна… А тайна эта велика и очень интересна. Говорухин по природе своей — творец, мама и папа его создали как художника. Он художник, настоящий художник. То, что он, так сказать, последние несколько десятилетий очень занят на руководящих государственных постах — он человек государственный, конечно. И тем не менее в любой момент, когда представляется возможность снять картину или начать ею заниматься или писать сценарий, вся государственность с него слетает и возникает этот маниакальный взгляд художника, которому дается возможность сейчас сделать что-то художественное. И он это свое существо художника потрясающе реализовывает. Ведь мы очень часто говорим: «А зачем ты это сделал?» И упускаем самое главное… А зачем ты сделал «Место встречи изменить нельзя», зачем ты сделал «Вертикаль», зачем ты сделал «Так жить нельзя»? Причем еще даже острим. Вон я помню, на «Мосфильме» в самые такие трудные дни перестройки он снял документальную картину. У нас в объединении он сделал картину, которая называлась «Россия, которую мы потеряли». И весь «Мосфильм» одно и то же говорил: «Говорухин сделал картину. А как называется? Называется она несколько сложно, она называется „Россия, которую мы потеряли, а Говорухин нашел“». И вот на такого рода шутки и прибаутки наша вечно дружественная общественность очень способна и ценит такого рода шутки. Но тем не менее он сделал более двадцати картин как режиссер, как соавтор сценария, как сценарист. Он просто потрясающе плодовитый художник!
Но что удивительно, Станислав Сергеевич еще и превосходнейший актер, просто превосходнейший актер. Причем он актер до мозга костей, потому что даже появление его на студии, в объединении у себя — оно всегда носит необыкновенный шарм артистизма. Причем полузабытого артистизма, потому что то, как он носит собственный костюм, как носит кепку, пальто и шарф, как он курит трубку, — это не манерничанье, это выражение Славиного артистизма.
Вертикаль
На съемках «Ассы»…
Вот имел я возможность снимать Славу в довольно всем запомнившейся роли. Он играл Крымова в «Лесе» — основного такого протагониста всех добрых сил. Во-первых, это была целая история, как я уговаривал его сниматься в этой самой «Ассе», потому что я знаю Славин характер… Однажды на «Золотом орле» он говорил, что нужно для его жены Гали специально учредить какую-нибудь «Серебряную орлиху» и вручить ей, потому что она живет уже несколько десятилетий с человеком с самым дурным характером, который я только видел в своей жизни. Просто… дурнее говорухи некого характера нет ничего. Причем я даже не могу сформулировать, в чем дурость состоит. Она как бы есть, но формулируется с трудом или же не формулируется вообще. Во всяком случае, если это нужно сформулировать для каких-то рейтинговых вещей, то это будет его высочайший рейтинг. Сформулировать его сможет только Галя, за что, я повторяю, ей нужно вручить «Серебряную орлиху». При этом при всем, значит, Станислав Сергеевич очень ну добрейший и замечательно понимающий живую жизнь, живые страсти, живых людей человек. Но ему необходимо посмотреть на выражение наших лиц вокруг него, точно так же ему необходима время от времени такая как бы монстрообразная, так сказать, манера что-нибудь такое выкинуть, чтобы запомнилось на всю жизнь. При этом при всем это никак не выражает Славу. Таня Друбич, которая замечательно к нему относится, потому что его знает почти что так же хорошо, как и я, в силу того что снималась у него в «Десяти негритятах». Она относится к нему вообще с чрезвычайной нежностью и приязнью.
Асса
И она Гале говорит: «Галя, не обращай на него внимания, на все эти монстроидальные штуки, относись к Славику как к дурной погоде». Это колоссально правильное определение! Дурная погода? Дождь? Нужно взять зонтик или подождать дома… Дурная погода кончится, и начнется ослепительно прекрасная и нежная погода. Вот та же самая история со Станиславом Сергеевичем.
Белый взрыв
И вот я поехал… Я понимал, что по телефону я с ним ни о чем не договорюсь. Я поехал в Одессу поговорить со Станиславом Сергеевичем, чтобы он у меня снялся в кино в роли Крымова. Я ему заранее послал сценарий, и, когда я приехал в Одессу, его не было на месте. Он должен был из какой-то командировки вернуться. И я общался с его женой Галей, которая сказала: «Откуда ты так знаешь Славу?» Я говорю: «А что я такого знаю?» — «Но у тебя в сценарии все так написано, это чистый Слава, даже то, что он ходит в майке с шестым номером!..» Я не помню уже, с каким он номером ходил — не то с шестым, не то с девятым. Оказывается, Слава ходил в этой же майке без всякого сценария. Просто у него был номер наоборот, шестерка перевернутая. Тогда я говорю: «Ну так что, в этом смысле Станислав Сергеевич окажет мне дружеское и профессиональное внимание, снимется у меня в кино?» Она говорит: «Это — вопрос, потому что это Слава, это Слава. Где ты остановился?» Я сказал, где я остановился. Через несколько часов звонок. Приходит Станислав Сергеевич. Но я такой роскоши не видел в жизни! Советские времена еще, понимаете. Еще только-только началось ускорение, перестройка… Входит Слава… На финале, на закате советских времен в каком-то ослепительно белом адидасовском костюме, загоревший! Я не помню, была тогда трубка, но это неважно. Он был просто вообще поразительно прекрасный.
Белый взрыв
А мы с ним приятели просто… Такие очень близкие приятели… Еще с 1962-го года, когда я поступил во ВГИК.
Белый взрыв
Я говорю: «Слава, я тебе прислал сценарий… Галя в курсе дела… Слава, право знакомства дает мне надежду, что ты, естественно, будешь у меня сниматься». Он говорит: «Да не буду я у тебя сниматься. Я только что снялся у огромного режиссера, не тебе чета. — А он меня всегда держал в таком черном теле, чтобы я не особо распускался. Не тебе чета… — Я снимался у Киры Муратовой. Это большое чудо, что я со своим внутренним, так сказать, здоровьем прямо там не повесился. Потому что она знает что-то такое, чего не может мне сообщить, а я пытаюсь угадать». Я чуть не сошел с ума. Он говорит: «Зачем мне это надо? У меня нормальная, хорошая профессия, я буду профессионально жить дальше. Даже не заводись. Поехали сейчас ко мне домой, Галя там готовит ужин, ужин будет хороший, вкусный, но ты даже не заводи этого разговора. Я не знаю никакого Крымова. Ничего я не знаю, и ничего я не хочу. Оставь меня в покое, просто оставь меня в покое. Хочешь поговорить о чем-нибудь — поговори с Кирой Муратовой. Она тебе скажет, что никакой я не артист, и трогать меня не надо». Тем не менее я включил свою зануднейшую сторону и стал ему просто «выгрызать внутренности»: «Слава, ты и есть Крымов. Спроси у Гали, спроси у окружающих. Давай мы дадим почитать любой кусок сценария любому человеку, и он тебе, этот любой человек, скажет, что да, это ты, Слава, — Крымов. Ты, Слава, ты — Крымов». Я его сводил с ума.
Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо
И я его свел с ума. Он мне так и не сказал: «Да, я буду у тебя сниматься…» И в какой-то момент он сказал примерно что-то такое: «Давай попробуем. Но я сейчас вообще не могу ни о чем с тобой разговаривать. Я сейчас снимаю „Десять негритят“ в Одессе». Я говорю: «Чудесно. Ты снимаешь „Десять негритят“ в Одессе, а мы готовим в Ялте съемки „Ассы“. Как ты закончишь „Десять негритят“, ты садишься на пароход — между прочим, с Таней Друбич, которая тоже там у тебя снимается, — и вы вместе с ней приплываете сниматься в „Ассе“». А еще вместе с Таней тогда ездила по всем съемкам совсем маленькая Аня… Сколько ей тогда могло быть? Годик… Она очень поздно начала говорить, а тогда еще ничего не говорила. Ну я и говорю: «Вы все вместе приедете туда». И то ли какая-то «семейная оболочка» моего предложения, то ли еще что-то такое, но в общем я как-то его растопил. И они приехали. А мы приехали заранее в Ялту, чтобы подготовиться к их приезду и сразу начать снимать.
Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо
Но была странная история в Ялте: все время шел снег… И мы с совершенно незабвенным Пашей Лебешевым так замечательно прижились в снежной Ялте! Снег, делать ничего не надо… Снимать ничего невозможно, потому что этот снег растает через несколько дней. На снег ничего ставить нельзя, поэтому можно ничего и не делать. А еще ничегонеделание происходило в гостинице «Украина». В гостинице «Украина» у меня на втором этаже был огромнейший номер из трех комнат, которые выходили на огромнейший, колоссальный балкон. И балкон этот утопал в каких-то остатках роскошной летней зелени. И еще время от времени падал снег. На этом балконе Паша установил мангал. Паша был великий оператор, но самое главное Пашино величие состояло в том, что он был великий повар. Но, во-первых, великий обжора, а уже потом великий повар в связи с тем, что он был великий обжора. Но он был совершенно великий повар. И у нас там образовалось такое потрясающее житье за государственный счет в Ялте… Этот номер, понимаешь… Паша с мясом, который все время насаживает это мясо на шампуры… Ну сказка! Сказка, а не жизнь!
Асса
Пошли мы на Ялтинскую студию. Потрясающая была студия, потрясающая, — свидетельствую, она была оснащена как большая нормальная студия, но в ней царил какой-то дух маленького частного дела, то есть студия была заточена на ручное производство кинокартин. Это потрясающая была студия! Мы пришли с Говорухиным на эту потрясающую студию. А я очень серьезно отношусь к выбору костюма для актера. Я уже давно подобрал для Говорухина черное пальто, шляпу, и у меня еще был красный шарф. Я говорю: «Говорухин, я тебе дарю шарф для этой роли. Вот, дарю. Ты в нем все время будешь ходить. В черном пальто и в красном шарфе. Это — чмок-чмок-чмок». Говорухин надел все это дело, потом подошел к зеркалу… мрачный совершенно. Я говорю: «Ну что, нравится?» Он говорит: «Нет, совершенно не нравится, абсолютно не нравится». А для меня это был удар — то, что ему не нравится. Хотя я помнил, уже мне Таня произнесла тогда эти великие слова по поводу дурной погоды — что реагировать не надо ни в коем случае. Нужно как бы спрятаться в себя, скрыться. Я говорю: «А чего оно тебе не нравится?» Он говорит: «Да я похож на такого филера — мелкого стукача из царской охранки». Я говорю: «Да нет, Слава, по-моему, ты не похож, в тебе есть шик такого советского подпольного миллионера…» Он говорит: «Ну ладно, ладно. Все. Мы едем снимать».
Асса
А было часов двенадцать дня. Я говорю: «Нет, Славочка. Какой снимать? Куда? Мы никуда не едем». — «Почему не едем? — говорит. — Мы приехали, пароход еле-еле подошел из-за непогоды и начинающегося шторма. Как мы не едем?» Я говорю: «Слава, ну ты же кинорежиссер! Кроме того, что ты актер, ты понимаешь, что ты — кинорежиссер? И ты понимаешь, что вот в такую погоду снимать — совершенно бессмысленная чушь». «Почему бессмысленная чушь? Я, — говорит, — когда сюда ехал, обалдел от красоты Ялты, я такой ее никогда не видел. Пальмы в снегу! Пальмы в снегу, понимаешь, нет?» Причем от Славы услышать восторги по поводу чего бы то ни было — это вообще невозможно. И до сих пор, когда я ему новую картину показываю, он меня поздравляет всегда одними и теми же словами: «Ну что, поздравляю тебя с очередной творческой неудачей, поздравляю!» Вот это нормальный разговор. А тут такая снежная Ялта! Я говорю: «Слава, ну ты же соображаешь, что это через два дня стает, и весь материал, который мы снимем сегодня, мы выбросим и начнем снимать все сначала. Зачем работать на корзину, куда мы будем выбрасывать этот материал? Зачем?» Он говорит: «Что ты мелешь? Любой эпизод сними, и он всегда у тебя будет даже на картине, в которой не будет ни единой снежинки, он будет как алмаз блестеть…»
Асса
А мы-то уже… Я уже даже Паше позвонил, чтобы он уже мясо как-то на шампуры насаживал…
И Паша прекратил шампурение мяса, а Слава заставил нас идти на съемку и снимать. И мы сняли эпизод. И вот этот эпизод, который мы сняли первым — даже не по наущению, а по настоянию Говорухина, — он и дал какой-то тон. Как музыканты, знаете, бам-уа-а-а-а… И вот все ощущение картины — это вообще дело Славиной мощи. Организационной и такой режиссерской мощи. И мы когда сняли — назавтра опять снег, послезавтра опять… И так всю эту так называемую зиму в Ялте, которая всегда была при плюсовой температуре и всегда было тепло.
Когда Станислав Сергеевич вошел в эту атмосферу ялтинской жизни, ему, конечно, как режиссеру, который только что приехал со съемок «Десяти негритят», было что-то нормально из того, что мы делаем, а что-то ненормально. И в Славе, естественно, взыграло режиссерское ретивое, и он говорит, причем очень-очень доброжелательно: «Слушай, вот в этот момент вот это нельзя делать… А вот в этот момент можно чего-нибудь делать… А вот в этот момент, смотри, можно даже переписать сценарий, потому что здесь он должен сказать то-то…» И я понял, что Слава сейчас начнет снимать свою картину, свои «Десять негритят» на материале «Ассы». И я так слабо, но четко сказал: «Слава, ты — артист, и твое место в буфете». Он говорит: «А-а-а, в буфете?» Я говорю: «Да, в буфете». И он тут же погрузился в буфетное настроение.
Асса
Буфетное настроение Станислава Сергеевича прежде всего выразилось в том, что он стал бесконечно много играть в шахматы. Причем он стал играть в шахматы на небольшие, но на деньги. И он играл в шахматы с главным оператором картины Павлом Тимофеевичем Лебешевым, который, кроме того, что он великий обжора и великий повар, еще был человек, снедаемый великими, величайшими страстями. И когда он купился на эту шахматную страсть, на эту шахматную горячку, которую подпихнул ему из буфета Говорухин, он вообще перестал что-нибудь соображать. Я говорю: «Паша, поехали, мы через час должны уже начать снимать…» Он говорит: «Обожди секунду, мы не доиграли партию…» А потом в автобусе канючил все время Говорухину: «Ну, обожди, мы там сейчас быстренько все снимем и поедем и сядем, и я еще хочу
Асса
Асса с тобой сыграть, еще…» На что Говорухин говорит: «Паша, хватит, у тебя семья, у тебя дети. Что ж я вообще…» — «Говорухин, я железно буду с тобой играть, я железно буду играть!» Страсть, страсть…
И вот в этом состоянии наших буфетных страстей у нас иногда были очень странные споры с Говорухиным. Мы с Говорухиным уже привыкли, мы еще со ВГИКа в 62-м году начали какой-то бесконечный спор обо всем. Мы всю жизнь провели вместе со Славой, и всю жизнь мы с ним были не согласны по всем вопросам, которые предлагала нам жизнь. Вплоть до каких-то совершенно невероятных вещей. Я говорю: «Ну, видишь же? Ну это же круглое, это же круглое!» Он говорит: «Нет. Это не круглое, это квадратное». Я говорю: «Ну не квадратное это». Он говорит: «Ну, потрогай, видишь — квадратное». Я говорю: «Да круглое это». И так могло продолжаться неделями, целыми неделями. Иногда доходило до такой очень нервной такой внутренней атмосферы. Но никогда эти споры не переходили в какой-то род неприязни. Ну выяснялось потом, конечно, что круглое, что квадратное, выяснялось… Кстати, если уж говорить честно, в большинстве случаев выяснялось, что Говорухин был прав. Я потом расскажу о нескольких очень важных спорах, которые у нас были, но Говорухин был прав. И никогда ничего обидного в выяснении того, что Говорухин был прав, для меня не было.
И вот мы стояли в этой моей трехкомнатной безумной анфиладе и спорили до… я просто не знаю до каких степеней… Уже темнело, уже вот-вот-вот шашлык был на подходе… И мы собачились как могли, по поводу одной знаменитой картины с очень знаменитым актером в главной роли, которая только что тогда вышла, и вокруг нее было столько невероятного шума, что вот там-то и есть истинное вообще-то отношение к нашей родине, к нашей культуре… Нет, это не истинное отношение к нашей родине и к нашей культуре. И я просто орал как зарезанный. Я говорил: «Слава, что ты защищаешь? Ты в своем уме, Слава? Что ты защищаешь? Эта же картина вся просто, начиная от титров и кончая надписью „Конец фильма“, вся может быть заменена большим титром „Все на продажу“, все, совсем все. Главные роли, не главные роли — все на продажу, лишь бы купили. Как же так можно?» Он говорит: «Что ты мелешь? Что купили? Что ты вообще выдумываешь? Я, взрослый человек… я взрослый человек?» Я говорю: «Да, ты взрослый человек». Он говорит: «Вот я, взрослый человек, сидел и плакал. Плакал, у меня слезы вот так текли… Какая… какая тут продажа?… Плакал». А Аня, как я уже говорил, долго что-то не начинала разговаривать. И она лежала испуганная на кровати и смотрела с ужасом на меня и на Говорухина. И когда Говорухин сказал, что он плакал вот такими слезами, Аня вдруг сказала не слово, а фразу, фразу тоже грандиозную, которая в общем-то все объясняет про Говорухина. Она вдруг сказала: «Кто Гонянюхина обидел?» С связи с тем, что он плакал, — кто-то обидел. Кто Гонянюхина обидел? Вот я могу сказать, что Гонянюхина обижать не надо. Ни к чему позитивному это не приводит, и не приведет, и не может привести. Гонянюхина нужно любить.
В поисках капитана Гранта
В поисках капитана Гранта
И Гонянюхин тогда же на «Ассе», которая была очень сложным человеческим не испытанием, конечно, но очень сложным человеческим разворотом в жизни Говорухина, — на «Ассе» жестко гнул свою линию неприятия чего-то, чего он ну не хотел — не хотел или не мог сформулировать. А там же была в первый раз эта безумная компания, этого же никогда никто не знал до «Ассы»… Они все вместе собрались: Тимур Новиков, Витя Цой, Гребенщиков, покойный Рошаль — весь мыслимый и немыслимый андеграунд той поры. И с нами был Говорухин с его, я бы сказал, таким академическим подходом к жизни, к искусству… И они не спорили, они не ругались, они не выражали друг другу ничего. Они иногда просто говорили какие-то фразы… Однажды Говорухин решил показать еще не смонтированный материал «Десяти негритят» всем, кто снимался в нашей картине. Смотрели часа два. Когда все закончилось, все такой тихой толпой пошли к выходу. И я очень хорошо помню сейчас: Говорухин шел где-то сзади, а я шел за Африкой. И я говорю в спину: «Африка, ну как тебе материал?» Тот помолчал и говорит: «Взрослый человек». Вот что это такое? Неизвестно, что это такое. Взрослый человек. Но мне это так понравилось. Потом я уже Станиславу Сергеевичу отдал эту фразу, когда он говорит Африке, помните? «Взрослый человек, очки без стекол и в ушах…» Взрослый человек.
Когда были многочисленнейшие презентационные пресс-конференции, Станислав Сергеевич садился в стороне от нашей компании. Он никак не хотел и никак не лез в перестройщики. И я ему все время говорю: «Слава, что ты совсем на отшибе сидишь? Садись с нами». Он говорит: «Да зачем я буду сидеть с вами, зачем я буду украшать вашу компанию? У вас своя компания, у меня своя компания». Мы ничего ему плохого не сделали. Больше того, мы его все очень любили. Очень любили. И тем не менее он твердо стоял на своем: у вас своя компания, у меня своя компания. И дальше он, конечно, много раз доказывал нам, что у нас своя компания, а у него своя компания. И опять-таки в этом споре «круглое-квадратное» нет выигравших, нет проигравших. Просто этот спор всегда продолжается.
Десять негритят
Десять негритят
А как актер Слава потрясающе профессионален. И, может, все за счет того, что у него очень четко работает этот режиссерский контроль себя как актера со стороны. Он меня поразил на озвучании, когда они с Таней озвучивали труднейшую сцену после того, как он, значит, убил Бананана и сообщает Тане, как все это произошло. Озвучивали сцену. Я говорю: «Там хорошо, Слава, там все… я оставлю почти все из черновой записи… чуточку поправь…» Он посмотрел, говорит: «Что ты называешь хорошим? Что ж тут хорошего? Это ничего не сыграно, промямлино, не выговорено, это все никуда не годится». И в течение четырех часов, пяти часов, шести часов Слава репетировал собственное озвучание и довел его просто до абсолютно совершенного качества. Меня поразило… Это какое безжалостное отношение к себе, актеру, того самого второго Говорухина, про которого я уже говорил, который, кроме всего прочего, еще и режиссер.
Брызги шампанского
Брызги шампанского
Брызги шампанского
Он очень хороший, — хороший и совершенно неожиданный для стороннего взгляда товарищ. Но мне уже приходилось говорить о том, какой потрясающий вообще товарищеский жест Говорухина — это уговорить Высоцкого сняться у него в фильме «Место встречи изменить нельзя». То ли чувствовал он уже, Владимир Семенович, что дни короткие его, то ли что-то… Он все время хотел отказаться… Все время хотел отказаться от этой роли. И Слава нашел какие-то слова, взгляды, вздохи. Я не знаю, чего он там нашел, но Высоцкий снялся в этой картине, которая… на сегодняшний день ясно, что она бессмертна, потому что вся картина изумительна. Изумительно, как она сделана. Ну вот, казалось бы, да — как бы легкомысленнейший человек с трубкой. А какой мощи вот эта режиссерская основательность. Посмотрите, как актеры играют там все роли — все, любые, даже самые эпизодические. Посмотрите, как мощно она задумана и выполнена! Что называется, растаскана на цитаты: «Вор должен сидеть в тюрьме». Она не просто растаскана, она положена на всю нашу жизнь. Вот есть разные памятники Высоцкому, разные… Как бы Иисус Христос там на бульваре… Потом этот самый раб, выковыривающийся из цепей, так сказать… Это все образы. А то, что сделал Слава у себя в картине, — это Владимир Семенович Высоцкий как человек и как феноменальное личностное явление. И что еще прекрасное в этой картине — что там Высоцкий почти все время не прав, но он прав в чем-то главнейшем. Это вот к существу наших споров со Станиславом Сергеевичем обо всем. Ну не прав, но прав.
Место встречи изменить нельзя
Место встречи изменить нельзя
И вот «Место встречи изменить нельзя» и Владимир Семенович Высоцкий в «Месте встречи» — это и есть самый лучший памятник, самый лучший памятник Володе, потому что Володя как бы руками Станислава Сергеевича возвращен нам, людям, возвращен для любви, потому что можно рассуждать, любишь ли ты этого раба, — а «вор должен сидеть в тюрьме».
Вот еще одно. Кстати, мне и Таня Друбич тоже когда-то говорила, что Слава странный человек. Он может часами на съемке рассуждать о том, как в детективном кино должна открываться дверь и как ее должны открывать. И он, говорит, нам часами это показывал и рассказывал. И вот все обалдевают, потому что нужно вообще заканчивать съемку, а мы еще только изучаем, как дверь должна скрипеть и как она должна открываться или закрываться. Это была совершенно новая система общения режиссера с актерами для Тани, совершенно новая. И вот еще в чем великий мастер Говорухин, величайший мастер — в создании ансамбля. Он собирает людей, которые начинают между собой сначала общаться, потом дружить, а потом уже жить друг без друга не могут. Как это получается, я не знаю. Хотя он ими не занимается как бы.
Место встречи изменить нельзя
Место встречи изменить нельзя
Он занимается тем, как дверь открывается, а потом эти люди начинают обожать друг друга.
В этой картине снимался Саша Абдулов, ну наш товарищ близкий — мой товарищ, Танин близкий товарищ, близкий товарищ Станислава Сергеевича. А у Абдулова была одна совершенно поразительная черта: когда ему давали сценарий, он говорил: «Как персонажа зовут? Витя, Володя? Вот это Володя? И до какой страницы он вообще там функционирует? До двадцать шестой?» Он читает сценарий до двадцать шестой страницы. Если там восемьдесят шесть, он дальше не читает. Ему нужно с Витей-Володей разобраться, а дальше… И тут он с «Десятью негритятами» как бы применил тот же такой компактный метод изучения мировой литературы. «На какой странице я? А, на тридцать второй». Дочитал, снялся и уехал. И вдруг потом… Это мне уже рассказывала Таня и рассказывал Говорухин. Он стал изводить всех звонками: «Ребята, расскажите, что дальше было, потому что я-то снялся, но потом поехал и думаю: а кто же это вообще?.. Ребята, расскажите!». И они все говорили: «Фиг мы тебе чего расскажем! Вот фиг! Ты вот с этим своим методом компактного изучения сценария… Вот и сиди теперь, ничего не зная». Он извелся, он меня стал изводить: «Тебе наверняка Танька говорила…» Я говорю: «Не говорила, я не знаю, ничего не знаю. Я правда не знаю». Я сам долго понять не мог, кстати, кто там прав, кто виноват. Потому что не в этом дело.
Место встречи изменить нельзя
Десять негритят
И наконец, пример ну фантастический. Об этом вообще мало кто знает — о фантастически благородной и фантастически красивой дружбе Станислава Сергеевича с Сашей Кайдановским. Саша Кайдановский был очень трудный человек. То есть для меня-то он не просто нетрудный, а сверхлегкий. А вот многие мне говорили, что, мол, с Кайдановским вообще очень трудно общаться, он высокомерен, он вообще никого не дослушивает до конца. А тут еще я представил себе, когда Таня мне сказала, что Кайдановский там снимается… Как же они? Они же с Говорухиным — два скорпиона, они же съедят друг друга! Как? Как они? Как Говорухин с Кайдановским? И Таня говорит: «Ты знаешь, как-то Саша с таким удовольствием снимается, и с ним так легко, так здорово сниматься, и очень у него, по-моему, все хорошо получается». Во всяком случае, для меня это такое какое-то откровение… Кайдановский здорово делает все, потому что Слава есть, потому что все это Славой сделано. И вот, когда картина закончилась, там же началась вся эта политическая дребедень, которая до сих пор вообще продолжается. Кто прав, кто виноват. «Я сказала, я мазала…» И в прошлом году еще кто-то… А кто-то вообще пропускает мимо ушей и все, и живет себе так, как жил и как там мама родила, а Бог правил. А кто-то очень даже в эту историю лезет, и я не думаю, чтобы Станислав Сергеевич куда-то лез, он не из тех людей, которые куда-то лезут. Но как-то его жизнь все время направляет в самые такие узловые моменты этих вот «сказала-мазала», «думала-считала», а получилось вот так. И в этом смысле он был прямой противоположностью Кайдановскому, который не то что не любил, а даже презирал все это дело.
Видимо, это от предчувствия того, что жизнь будет очень короткая, он очень высокой мерой мерил счастье ежедневной жизни.
А Говорухин все время оказывался в эпицентре всех политических событий и всей этой политической дребедени. Он там все время оказывался. И я вдруг узнаю, кажется, от Саши… Мы, говорит, знаешь, с Говорухиным решили вместе дом строить. Я говорю: «Как дом строить?» А Говорухин говорит: «Ну, вот же мы один дом хотим построить для двух семей, для меня и для Саши». Я говорю: «Как? Вы вместе жить будете?» — «Да». Я говорю: «Да вы же там друг друга вообще… убьете!» — «Что? Ты что? Более приятного человека я не знаю…» Вот такого про Сашу мне никто не говорил. То есть говорили: талантливый, говорили: умный, говорили: начитанный и говорили все что угодно, но чтобы сказать: более приятного человека, чем Саша, — никто не говорил… Это мне сказал Говорухин. И он ощущал эту Сашину приятность, а Саша был исключительно приятным человеком, потому что он был настоящий, исключительно невыдуманный. Поэтому вот эта формулировка «исключительно приятный» — она самая что ни на есть ясная.
Слава снял несколько совершенно удивительных картин, политических картин. Вот самая его общественно-политическая картина — это, по-моему, картина о Солженицыне. Это как в случае с Владимиром Семеновичем: нужно было как-то договориться, уговорить абсолютно нелюдимого Солженицына, который совершенно и абсолютно не хотел никаких картин о себе, так же как он не хотел никому понравиться или не понравиться. И тут появился Слава. И вдруг, вы понимаете, каким нужно обладать внутренним миром, какой внутренней нефальшивостью для того, чтобы такого человека, как Александр Исаевич, убедить в том, что им нужно поговорить вместе? Что от этого будет польза, большая польза не Славе и не Александру Исаевичу, а людям. И вот так же, как с остальными дружбами Станислава Сергеевича, обернулось дело с ним: Александр Исаевич не просто знал и помнил Славу — он даже испытывал некоторую нужду время от времени с ним пообщаться. И они общались. Это в то время, когда все мы говорили: «Зачем ты сделал это, Слава?» — «Чтобы посмотреть на выражение ваших лиц…»
В последние годы мы тоже много встречаемся и много видимся. Мы смотрим картины друг друга, обязательно смотрим. Мы переживаем какие-то трагические вещи, когда вдруг ощущаем необыкновенную близость друг к другу. Ну вот когда ушел из жизни Валерий Давидович Рубинчик, мы поняли, что это лично мы с ним вдвоем осиротели. Так же как осиротела его семья. Вот до такой степени вот это студенческое братство переросло в близость судеб.
Слава все время снимает. Я уже об этом говорил. И снимает он картины, по существу, очень хорошо. Мало того, что он снимает хорошо, он снимает их все лучше и лучше. И он не может никак уяснить себе одной вещи: почему их не смотрит огромная аудитория. А Слава знает, что такое фильм, который пользуется любовью всего советского народа, — «Место встречи изменить нельзя». Он написал несколько сценариев с режиссером Степой Пучиняном, они их реализовали. Эти картины смотрели ну все люди, которые есть в Советском Союзе. То есть цифры, так сказать, посещений Славиных картин зашкаливали. Не существовало таких цифр, но они существовали для Славиных картин. И почему это все вдруг исчезло?
Александр Солженицын
Ведь было же все это, было. А куда все это делось? Что произошло? Однозначно на эти вопросы не ответишь, хотя, конечно, Станислав Сергеевич мучается ими. И ответа нету. Это какое-то общее одичание и отсутствие каких-то общих точек соприкосновения по поводу того, что такое хорошо и что такое плохо. Вот была эта история с «Левиафаном». Сколько криков, сколько ужасных криков: «Ужас!», «Хорошо!», «Бесстыдство!», «Богохульство!», «Великое произведение, которое…» А Говорухин не способен снять «Левиафана», и ему это не нужно. Ему это не хочется. И он хочет по-прежнему снимать то, что он любит, ту литературу, которую он любит, тех людей, которых он любит. Он хочет собирать в свои картины те лица, которые ему нравятся. И вдруг оказывается, что без какой-то мощной скандальной приправы, мощной скандальной ауры это остается каким-то таким частным фактом… А это творчество зрелого мастера. Иногда кто-то пробует, так сказать, оскорблять эти картины: «Ну это никуда не годные, никуда не годные попытки…» Кстати, попытки сумасшедших, которых мы сами же и произвели на свет. Мы их развели, они есть, они существуют — ну зачем стесняться об этом говорить? — существуют в нашем обществе уже несколько десятилетий подряд понятия геноцида старшего поколения. Вот все эти дела, вроде «дайте дорогу молодежи, они нам покажут…» Нате! Идите показывайте! Очень мало что показано. Очень мало… «Шапито-шоу»… Ну, Ангелина Никонова и Оля Дыховичная в картине «Портрет в сумерках». А чего еще-то показано? Из-за чего шухер стоял? Мы последние силы кинем на молодежь. Почему на молодежь? Что это за такой странный такой собес в пользу молодежи? Это так и называется на самом деле. Это называется геноцид старшего поколения в какую-то странную, необъяснимую молодежную пользу.
Я помню, несколько лет назад была дикая дискуссия в шведском кино… «Нам мешает Бергман…» — «Чего?..»— «Нам мешает…» Он еще жив был… «Чем он вам мешает?» — «Он мешает тем, что он есть». Все говорят: Бергман, Бергман, а уже выросли новые поколения молодежи, шведской кинематографической молодежи. Ура! Флаг в руки! Бергман умер. Картины Бергмана есть, были, будут вечно. Они великое подлинное искусство. Никакой молодежной революции ни в мыслимых, ни в ожидаемых миром шедеврах не свершилось. Никто ничего такого не запомнил.
Очень непростая реальная жизнь. Очень непростые мы все люди. Очень непростые у нас критерии хорошего и дурного. Но вот есть такие критерии, с которыми не нужно спорить. Нужно просто им удивляться и продолжать им удивляться. В частности, Говорухин. «Вы слышали, Говорухин выдвигал свою кандидатуру в президенты России? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это? А?» — «Затем, чтоб посмотреть на выражение ваших лиц». — «Вы слышали, Говорухин возглавил Народный фронт? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это?» — «Чтоб посмотреть на выражение ваших лиц». — «Вы слышали, Говорухин начинает снимать новую картину по Довлатову? А-а-а-а… Говорухин, а зачем тебе это?» — «Это мне затем, что это мне очень надо, и, конечно же, еще затем, чтобы посмотреть на выражение ваших лиц».
Очень хитроумно у нас всегда было устроено так называемое общественное мнение. Ну вот, я помню, в свое время на экраны вышла картина Алексея Салтыкова «Председатель». И там, на мой взгляд, совершенно гениально сыграл главную роль Михаил Александрович Ульянов — великий, величайший артист. Ну была картина такой нечеловеческой художественной убедительности, что первоначальная дискуссия как-то скукожилась и свернулась. А заключалась эта первоначальная дискуссия в том, что как же так может нашей стране и нашему измученному сельскому хозяйству помочь только тоталитарная власть? Потому что Трубников Егор — председатель колхоза, которого играл Ульянов, — это типичный образец мало того что тоталитарной власти, еще самого опасного типа тоталитарной власти. Такой тоталитарной власти с обаянием. Бредовая точка зрения, но она потом очень долго обсуждалась. И вот Станислав Сергеевич Говорухин снял картину «Ворошиловский стрелок». Ну, по-моему, во-первых и в самых главных, эта картина была действительно великим прощанием с великим кинематографом великого русского актера. Это самая большая роль Ульянова поздней его поры в кино. Он поразительно там играет, он говорит там поразительные слова. И вся картина… Ну как любому нормальному человеку должна была бы быть не только, так сказать, близкой, важной и обожаемой, но просто ну одной из главных вообще в его жизни… Она должна была бы ею быть. Нет, не случилось. Она прошла хорошо, но для этой картины, для того, чем была эта картина, она прошла, конечно, кое-как. Она прошла кое-как, по обочине. Почему? Потому что опять общественное мнение… Общественное мнение: а хорошо ли самосуд?., а хорошо ли вот так вот из винтовки?., а хорошо ли вот так вот, как с ними поступили? Ответ ужасный… И это как бы новое поколение. Хотел сказать об этом Станислав Сергеевич? Думаю, что да. И не нужно делать вид, что дело в частных негодяях.
Ворошиловский стрелок
Дело в какой-то жуткой общей логике. И вот, например, мне говорила Ксюша Собчак, у которой я как-то был на интервью на «Дожде». Она говорила: «Какой странный человек Станислав Сергеевич Говорухин». Я говорю: «Что значит странный?» Она говорит: «Нет, но я-то думала, он просто странный, но он странный и исключительно обаятельный человек». Я говорю: «А почему так?» Она говорит: «Ну как, он вот уже сколько лет там в Государственной думе, и там же каждый голос избирателей на весу, а он говорит такое, что прямо представить себе нельзя». Я говорю: «А что представить себе нельзя?» Она говорит: «Я его спросила: „Как вы относитесь к молодому поколению, молодежи, Станислав Сергеевич?“ На что Станислав Сергеевич сказал: „Ну, если честно, то я их ненавижу“». Ну что, конечно, это невозможная вещь для нормального депутата Государственной думы, ну невозможная… Конечно, надо бы к психиатру… Какая же это борьба за электорат? Никакая. Всем кому угодно, только не Говорухину. Потому что он не мог сказать по-другому, ну не мог, не мог.
Еще что интересно. К самой идее молодых поколений он относится с огромнейшей нежностью, я бы даже сказал, с какой-то такой восхитительной любовью. Я не помню, как называется Славина картина, которую мы вместе смотрели в Севастополе. И вот она заканчивается поразительной песней, которую поет юная главная героиня этой картины. Это был дебют Аглаи Шиловской. И вот поразительно прозвучала эта песня… И может быть, она, эта песня, рассказала о многом, что не складывается в интервью, и публицистике, и в разговорах вокруг да около о том, что происходит на самом деле. Да вот это и происходит.
«Я мэн крутой, я круче всех мужчин. Мне волю дай, я любую соблазню!» Да… да… это Говорухин. А он как-то с самого начала был «мэн крутой», такой мачо, просто мачо. И он очень мало менялся за жизнь, или мне это так кажется. Это была замечательная история, когда оператор нашей картины Павел Тимофеевич Лебешев проигрывался в шахматы Говорухину. Я уже говорил, играли на деньги, — на небольшие, но все равно на деньги. И я смотрю, иногда Лебешев на площадке на Говорухина смотрит зверски. Что вообще не полагается… Он все-таки главный герой, нужно как бы с некоторой любовью на него смотреть, а он прямо зверски так смотрит. И вот однажды мы снимали то, как Крымов убегает от ложной погони из гостиницы. Мы стояли во дворе гостиницы. А так как я знал его большие физические возможности, я сказал: «Слава, значит, так. Вот здесь ты идешь — одним куском будем снимать, — перелезаешь через барьер, через перила, виснешь на руках, потом спрыгиваешь с этого дела, дальше, озираясь, идешь, смотришь по сторонам и пытаешься открыть дверь… Она у тебя не открывается. Тогда ты бьешь кулаком, разбиваешь стекло, изнутри пытаешься открыть, но она все равно не открывается… Тогда ты опять озираешься, идешь к дому напротив. Видишь вот эту пожарную лестницу?..» А я когда говорил это, сам еще обалдевал от того, что я говорю… Пожарная лестница шла на самый верх здания, которое стоит напротив. Я говорю: «Ты подтягиваешься, на эту лестницу так с ходу не залезешь… Подтягиваешься, цепляешься за эту лестницу и в темпе только, не нудно, потому что иначе потом это вырезать буду… В темпе так, так влезаешь на крышу, мы за тобой панорамируем, и там ты исчезаешь».
Сказал я и сам удивился тому, что я ему предлагаю. Это вообще что-то невероятное для трюкача. Но Говорухин, с его обычной манерой, выслушал и говорит: «Откуда идти?» Я говорю: «Вот отсюда» — «И куда?» — «Вон туда» — «И там еще за трубу зайти?» Я говорю: «Ну если доползешь, зайди за трубу» — «Давай поехали!» Снимаем. Мы начали снимать, и я увидел на лице у Паши краем глаза вот это зверско-ненавистное выражение лица. И Говорухин все делает, как мы договаривались: так, так, бьет стекло, залезает, это самое, и вдруг Паша… Непонятно, то ли с восхищением, то ли с осуждением говорит: «Ну и лось! Ну лось! Нет, но это же просто лось!» И когда он долез до верха, что само по себе было чудовищным, так сказать, подвигом, нигде ни на секунду не засбоив, залез наверх, Паша подумал и сказал: «Ну лосина! А давай второй дубль снимем?» И мы сняли с Говорухиным второй дубль. Так Паша отомстил шахматному противнику за все свои шахматные неудачи. Такая была шахматная горячка у нас на «Ассе».
Компания же была просто невероятно пестрая. И я не могу сказать, что это уж такая была приятная Славе компания. Какие-то люди другого поколения, которых он не знает. Эстетика, которую привезли с собой питерские, — питерский рок, он не любит и не понимает. И, я бы сказал, относился к этому с таким холодным-холодным, но уважительным равнодушием. Вот так я бы сказал.
И однажды мы со Славой поехали через перевал в Симферополь. Что-то нам нужно было слетать в Москву, и ехали мы в автобусе. Я говорю: «Слав, а чего тебя как-то не радуют эстетические успехи наших юных товарищей из города Санкт-Петербурга?» Он говорит: «А чего мне радоваться-то? Я же, — говорит, — не из города Санкт-Петербурга, я из России. А русский человек, российский человек прежде всего что должен помнить и знать? То, что ему в силу обстоятельств его жизни необходимо. Просто необходимо от начала до конца наизусть знать „Евгения Онегина“». Вот это серьезные размышления. Какой тут рок? Какая культура сопротивления Санкт-Петербурга? Я промолчал, потому что про эту Славину идею я слышал раньше еще во ВГИКе. Но потом как-то ее забыл, но сейчас она снова как бы прорезалась. И мы едем по перевалу, снег, и вдруг Слава ни с того ни с сего начинает читать «Евгения Онегина» откуда-то, просто ниоткуда. И читает минут десять. Я говорю: «Слава, вот это и есть Крымов, это и есть Крымов…» Он говорит: «Да?» И на следующий день мы сняли сцену.
Вообще мы так и не разговаривали о том, кто такой Крымов, что такое Крымов. Я ему рассказал только, что на самом деле его прототип — это индийский, так сказать, мафиозник. Он говорит: «Какой? У него имя, фамилия есть?» «Да нет, — говорю, — у него ни имени, ни фамилии. V них, еще начиная с „Бродяги“, есть нехороший индийский человек, очень богатый и очень зверски настроенный к жизни и к юным поколениям. Вот это твой прототип». Ну на этом мы как-то и успокоились. Мы больше не рыли психологических коридоров из прошлого в будущее и из будущего в прошлое.
Смешной очень… Недавно я в Интернете прочитал какую-то уже и вовсе совершенную ахинею. Какой-то там человек, вроде как по фамилии Крымов, который отсиживает какой-то там… бог знает какой год отсидки, вдруг пишет: «Эх, Соловьев и Говорухин, печати на вас ставить негде, совести у вас нету. Я же помню, как вы приезжали к нам в колонию, и у нас в колонии знакомились со мной и моим делом, и потом сняли то, что вы называете „Ассой“, исполнили то, что вы называете Крымовым. Нет, ребят, я совсем другой. Я совсем другой, и мысли у меня о жизни совсем другие, не то что в вашей комической картине. А если хотите знать, что делать с картиной, — сверните ее в трубочку и засуньте Крымову в задницу. Вот это и будет лучший подарок от поколений Крымову. Это говорит вам подлинный Крымов, с которого вы и писали этого». Ну что, это очень даже такая уважительная и красивая рецензия, потому что нет ничего дороже, когда вместо индийского распутного махараджи вдруг наш заслуженный уголовник вот так объявляет себя Говорухиным!
А сам Говорухин относился к Крымову сложно, но просто. Когда с нами не садился рядом на пресс-конференциях, а сидел на стуле где-то поодаль, я к нему приставал: «Слав, чего ты с нами не сидишь? Чего же такого плохого тебе сделал, например, Витя Цой? Чего ты с нами не сидишь?» Он говорит: «А чего мне с вами сидеть? У меня своя точка зрения на то, кто такой Крымов». Я говорю: «Ну кто такой Крымов?» Он говорит: «Крымов — это замученный насмерть режимом талантливейший человек эпохи». Говорухин сказал — и я с ним во многом согласен. Во всяком случае, это более убедительно, нежели вот сейчас идея сворачивать в трубочку картину у нас. Нет, нет, не готовы мы к тому, чтобы свернуть «Ассу» в трубочку. Хотя кое-что из «Ассы» можно было бы свернуть.
И вот еще очень важная вещь. Я говорил уже об этом бюрократическом культе «Дорогу молодым». Давайте дорогу молодым! Давайте дорогу молодым! Вот я сколько помню Станислава Сергеевича, я вообще почти не помню, чтобы Слава чем-то уж так сильно восхищался. Но чем он восхищался по-настоящему — это старшим поколением кинематографистов, старшим по отношению к нам. Как он обожал Бориса Андреева, просто обожал. Он мне читал какие-то выдержки из его дневников часами. Чтобы Слава кроме «Евгения Онегина» читал часами дневник киноартиста Андреева… И он не только читал его дневник, он же снял Андреева и считал это для себя высшим подарком кинематографической судьбы, профессии. Считал для себя выдающимся счастьем снять Андреева. Та же самая история была с Переверзевым, то же самое его отношение было к Алейникову — это его совершенно трепетное отношение подмастерья к великим мастерам.
1964 г. — «Аптекарша» (режиссер). ВГИК, курсовая работа
1967 г. — «Вертикаль» (режиссер). Одесская киностудия
1968 г. — «День ангела» (режиссер). Одесская киностудия
1969 г. — «Белый взрыв» (режиссер, сценарист). Одесская киностудия
1972 г. — «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» (режиссер). Одесская киностудия
1974 г. — «Контрабанда» (режиссер, сценарист). Одесская киностудия
1977 г. — «Ветер „Надежды“» (режиссер, сценарист). Киностудия им. М. Горького
1978 г. — «Маршал революции» (роль: Александр Павлович Кутепов, генерал). Одесская киностудия, реж. С. Линков
1979 г. — «Место встречи изменить нельзя» (режиссер). Одесская киностудия
1979 г. — «Пираты XX века» (сценарист). Киностудия им. М. Горького, реж. Б. Дуров
1980 г. — «Вторжение» (сценарист). Одесская киностудия, реж. В. Новак
1981 г. — «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна» (режиссер, сценарист). Одесская киностудия, Гостелерадио СССР
1982 г. — «Возвращение Баттерфляй» (роль: Михаил Павлик). Киностудия им. А. Довженко, реж. О. Фиалко
1983 г. — «Комбаты» (роль: генерал-майор). Одесская киностудия, реж. В. Колегаев
1983 г. — «Среди серых камней» (роль: отец Васи, судья). Одесская киностудия, реж. К. Муратова
1985 г. — «В поисках капитана Гранта» (режиссер, сценарист). Одесская киностудия
1986 г. — «Тайны мадам Вонг» (сценарист). Казахфильм, Совинфильм, реж. С. Пучинян
1987 г. — «Десять негритят» (режиссер, сценарист). Одесская киностудия
1987 г. — «Асса» (роль: Крымов). Киностудия «Мосфильм», творческое объединение «Круг», реж. С. Соловьев
1988 г. — «Брызги шампанского» (режиссер, сценарист). «Мосфильм»
1989 г. — «Двойная экспозиция» (роль: Герман Андреевич). США
1989 г. — «Александр Солженицын» (объемное интервью с известным писателем о его жизни и творчестве)
1990 г. — «Сукины дети» (роль: Сергей Сергеевич Попов, писатель). Фора-фильм, реж. Л. Филатов
1990 г. — «Так жить нельзя» (режиссер, сценарист, актер). Доку ментальный фильм. «Мосфильм», студия «Круг» при участии фирмы «Фильмферлаг дер ауторен» (ФРГ, Мюнхен)
1991 г. — «И возвращается ветер…» (роль: Сергей Герасимов). СССР, реж. М. Калик
1992 г. — «Анкор, еще анкор!» (роль: комдив). «Мосфильм», кино студия «Круг» при участии «Домино XXI» ЛТД, реж. П. Тодоровский
1992 г. — «Ка-ка-ду» (роль: главарь). Реж. С. Гурзо-мл.
1992 г. — «Вторжение» (режиссер, сценарист). Документальный фильм
1992 г. — «Россия, которую мы потеряли» (режиссер, сценарист). Документальный фильм
1994 г. — «Великая криминальная революция» (режиссер, сценарист). Документальный фильм
1994 г. — «Подмосковные вечера» (сценарист). De Image Ltd. Декар, Киностудия им. Горького, киностудия «ТТЛ», реж. В. Тодоровский
1995 г. — «Черная вуаль» (сценарист). «Мосфильм», Роскомкино, реж. А. Прошкин
1995 г. — «Орел и решка» (роль: Зосима Петрович). «Мосфильм», киностудия «Ритм», «Диалог интернейшнл», Роскомкино, реж. Г. Данелия
1996 г. — «Милый друг давно забытых лет…» (роль: Михаил Петрович). Роскомкино, «Ритм», реж. С. Самсонов
1997 г. — «Война окончена. Забудьте…» (роль: камео). ВГИК, «Прометей», ОРФ, «ЭР-Фильм», реж. В. Харченко
1999 г. — «Ворошиловский стрелок» (режиссер, сценарист). НТВ-ПРОФИТ
2000 г. — «Русский бунт» (сценарист). НТВ-ПРОФИТ, реж. А. Прошкин
2002 г. — «Женская логика» (роль: Андрей Стрельцов). «Мосфильм», реж. С. Ашкенази, Э. Уразбаев
2002 г. — «Женская логика-2» (роль: Андрей Стрельцов). «Мосфильм», реж. С. Ашкенази
2003 г. — «Женская логика-3» (роль: Андрей Стрельцов). Киностудия «Вертикаль», реж. С. Ашкенази
2003 г. — «Радости и печали маленького лорда» (роль: граф). «Ангел-фильм», реж. И. Попов
2003 г. — «Благословите женщину» (режиссер, роль: комдив). «Мосфильм», киностудия «Вертикаль»
2004 г. — «Женская логика-4» (роль: Андрей Стрельцов). «Мос фильм», реж. В. Бутурлин
2005 г. — «Не хлебом единым» (режиссер). «Мосфильм»
2005 г. — «9 рота» (роль: комполка в учебке). ПК «Слово», Art Pictures Group, телеканал «1+1», телеканал СТС, реж. Ф. Бондарчук
2006 г. — «Женская логика-5» (роль: Андрей Стрельцов). Киностудия «Вертикаль», реж. В. Бутурлин
2007 г. — «Артистка» (режиссер). Киностудия «Вертикаль»
2007 г. — «Репортеры» (роль: гость 1). Киностудия «Мастер», реж. Ю. Кара
2009 г. — «Пассажирка» (режиссер, сценарист, продюсер, роль: русский консул). «Мосфильм», киностудия «Вертикаль»
2008 г. — «В июне 41-го» (сценарист). «Беларусьфильм», «Централ Партнершип», реж. А. Франскевич-Лайе
2010 г. — «В стиле jazz» (режиссер, сценарист, продюсер). «Мосфильм»
2010 г. — «Любовь-морковь-3» (роль: генерал). Реал-Дакота, реж. С. Гинзбург
2013 г. — «Weekend» (режиссер, сценарист, продюсер). «Мосфильм», киностудия «Вертикаль»
2014 г. — «Дневник мамы первоклассника» (продюсер). «Мосфильм», киностудия «Вертикаль», реж. А. Силкин
2014 г. — «Тайна темной комнаты» (продюсер). «Мосфильм», киностудия «Вертикаль», реж. О. Беляева
2015 г. — «Конец прекрасной эпохи» (режиссер, сценарист, продюсер). Киностудия «Вертикаль»
• Почетное звание «Заслуженный деятель искусств Украинской ССР» (1968)
• Звание «Почетный гражданин города-курорта Железноводска» (1995)
• Почетное звание «Народный артист Российской Федерации» — за большие заслуги в области искусства (2006)
• Лауреат IV Российской кинематографической премии «Ника» за 1990 год в трех категориях: «Лучший документальный фильм», «Лучшая режиссерская работа», «Лучшая сценарная работа» — за документальный фильм «Так жить нельзя» (1991)
• Приз Президента Республики Беларусь «За гуманизм и духовность в кино» в рамках XII Международного кинофестиваля «Лктапад» в Минске (2005)
• Приз зрительских симпатий (гран-при) на XII Международном кинофестивале «Лктапад» в Минске — за фильм «Не хлебом единым» (2005)
• Главный приз «Большая золотая ладья» в конкурсе «Выборгский счет» по итогам голосования всех зрителей, участников и гостей XIII фестиваля российского кино «Окно в Европу» в городе Выборге — за художественный фильм «Не хлебом единым» (2005)
• Главный приз «Большая золотая ладья» в конкурсе «Выборгский счет» по итогам голосования всех зрителей, участников и гостей XV фестиваля российского кино «Окно в Европу» в городе Выборге — за художественный фильм «Артистка» (2007)
• Гран-при «Гранатовый браслет» (приз-символ) и приз зрительских симпатий имени Клары Лучко XIV Российского кинофестиваля «Литература и кино» в городе Гатчине — за художественный фильм «Артистка» (2008)
• Главный приз «Большая золотая ладья» в конкурсе «Выборгский счет» по итогам голосования всех зрителей, участников и гостей XVI фестиваля российского кино «Окно в Европу» в городе Выборге — за художественный фильм «Пассажирка» (2008)
• Приз зрительских симпатий (гран-при) на XV Международном кинофестивале «Лктапад» в Минске — за фильм «Пассажирка» (2008)
• Почетный член Российской академии художеств (2009)
• Специальная премия «Мастер» на Ереванском международном кинофестивале «Золотой абрикос» (2010)
• Приз «Классик отечественного кинематографа» на Первом Международном кинофестивале стран Арктики «Северное сияние» в Мурманске (2010)
• Приз «Золотая ладья» за первое место в конкурсе «Выборгский счет» по итогам голосования всех зрителей, участников и гостей XVIII фестиваля российского кино «Окно в Европу» в городе Выборге — за художественный фильм «В стиле Jazz» (2010)
• Приз «Живая легенда российского кино» фестиваля «Виват, кино России!» в Санкт-Петербурге (2011)
• Приз «Золотая ладья» за второе место в конкурсе «Выборгский счет» по итогам голосования всех зрителей, участников и гостей XXI фестиваля российского кино «Окно в Европу» в городе Выборге — за художественный фильм «Weekend» (2013)
• Специальный приз Президента Республики Беларусь «За сохранение и развитие традиций духовности в киноискусстве» в рамках XXI Международного кинофестиваля «Лктапад» в Минске (2014)
• Почетный приз «За вклад в отечественный кинематограф» XIII кинопремии «Золотой орел» Национальной академии кинематографических искусств и наук России за 2014 год (2015)
• Лауреат XIV кинопремии «Золотой орел» Национальной академии кинематографических искусств и наук России в категории «Лучшая режиссерская работа» за 2015 год — за фильм «Конец прекрасной эпохи» (2016)
• Лауреат XXIX Российской национальной кинематографической премии «Ника» в категории «Лучшая режиссерская работа» за 2015 год — за фильм «Конец прекрасной эпохи» (2016)