Первоначально образовалась группа «Посев» — в 1982 году, как дуэт Босса (гитара) и Дохлого Егора (бас-гитара).[1] С 1982 по 84 г. группа не осуществляла альбомных записей (за исключением 4-х инструментальных альбомов в 1982 г.), часто прекращала существование на долгие сроки, и, в сущности, занималась поиском. В 1984 г. группа собралась наконец основательно. К Боссу и ДЕ прибавился новый член — Джон (бас-гитара). Летом 84 г. вышел 1-ый альбом (оригин.) «Посева» — «Всякие картинки» и вслед за ним второй «Дождь в казарме». В этих альбомах Дохлый Егор впервые проявил себя как вокалист. Тексты всех песен написаны были им же. Муз. материал представлял собой смесь Reggae / New Wave / Punk и Heavy Metal. Записи были произведены в домашних условиях. После 2-х первых LP последовали одиночные записи группы, носящие характер jam session. Летом 84 года появилась песня «На наших глазах», получившая впоследствии широчайшую популярность как hit «Гражданской обороны», но не была включена ни в один альбом «Посева», по нелепым причинам. В июне 84 Possev также записал сингл с песнями «Смерть в казарме» и «Ихние места». Впервые в группе был применён метод overdubbing (наложение муз. дорожек). Группа окончательно укрепилась в составе Босс (эл. гитары, задний вокал), John (bass) и Дохлый Егор (вокал, ударные, бас-гитара). В августе 84 «Посев» произвёл запись 2-х новых альбомов при участии питерского гитариста Алекса, — «Музыка любви» и «Сказки старого юнги». Оба альбома были записаны втроём — Алекс (акуст. гитара, бас), Босс (эл. гитара, бас, зад. вокал), Дохлый Егор (вокал, ударные, басс). В 2-х песнях помогал Джон на бас-гитаре. Alex привнёс в группу большие изменения — если в раннем творчестве «Посева» доминировала импровизационность, то теперь на первое место вышла композиционная отточенность и лаконичность. Также Alex внёс балладные интонации с большой долей психоделии. Группа ещё более свернула в сторону Новой волны и Reggae. В «Музыке любви» впервые появился hit — песня «Я бесполезен», а в «Сказках» супер-хиты «У меня двоится в глазах», «Снаружи всех измерений» — получившие великую популярность в «ГО» и по сути прославившими её. Также в «Сказках» была песня «Возвращение домой», с большим оживлением встреченная друзьями и соратниками группы. Сразу же по окончании «Сказок» Дохлый Егор начал сосредоточенно готовить муз. и текстовый материал для следующего альбома группы. Если до этого в сочинении песен нередко принимали участие Босс и Алекс, то теперь Дохлый сработал всё в полном одиночестве. В сентябре 84 г. вышел последний и самый лучший альбом группы «Reggae, Punk и Rock’n’Roll». Группа собралась в своём прежнем составе John, Boss и ДЕ. Композиционность и разнообразие стали основной идеей. В альбом вошли песни «Reggae (ты даёшь мне кайф)», «Punk и Rock’n’Roll», «Осенняя песня» (первый сосредоточенный опыт психоделии), «Само собой» (первая проба пера в стиле ska), «Мама, мама…» (superhit как у Посева, так и у ГО) и пр. [В записи участвовал Серёга Домой, как задн. вокалист]. По сути, муз. содержание альбома объясняет его название. Reggae и Punk становятся доминирующей формой. Но группа дошла до полного творческого истощения — поэтически и духовно она достигла всего, что можно было достичь в том составе, в котором она находилась. Распад был неминуем, и он произошёл. Осенью ’84 Дохлый Егор начал искать новых музыкантов, стремящихся играть новую музыку, и он нашёл их. Это были — Иван Морг (вокал, бас) и Кузя Уо (гитара) из распавшейся панк-группы «Огненный лазер». В новом составе группа приняла название «ЗАПАДЪ» и осуществила после 5–6 сешенов — мини-альбом «Западъ» — включая песни «Западъ», «Сказочка», «Ночь», «Мокрая газета» и пр. И ДЕ, и Иван Морг работали одинаково плодотворно, но различия взглядов на творчество привели группу к распаду. В ноябре 84 г. Дохлый Егор из остатков «Посева» и «Запада» организует супергруппу «Гражданская оборона» в составе Босс (гитара, зад. вокал), Кузя Уо (бас-гитара) и Дохлый Егор (вокал, ударные). Группа начала работать над предполагаемым сборником ранних хитов — «The Best of Посев», но после 3-х-4-х записей отказалась от первоначального замысла и занялась самостоятельным творчеством. В ноябре были сочинены и записаны суперхиты — «Зоопарк» (одна из наипопулярнейших песен ГО и по сей день), «Кленовый лист», «Я выдуман напрочь». «ГО» заиграли авангардный New Wave (включавший в себя всевозможные стили — «New Romance», «Ska», «Reggae», «Post Punk», «Power Pop» и пр.). Тексты сделали крен в сторону поэзии абсурда. Группа начала усиленно работать, но в январе уходит Босс. «Г.О.» остаётся вдвоём, и продолжает работать, используя принципы overdubbing (Кузя Уо: гитара, бас-гитара, задний вокал; ДЕ — лид. и зад. вокал, гитара, бас, ударные). К «Г.О.» присоединяется вокалист Страшный Курт. В марте 85 г. появляется 1-ый альбом «Г.О.» — «Гражданская оборона (для тех, кто ищет смысл)». В него вошли вещи, и поныне являющиеся основным материалом ГО, — «Зоопарк», «Двоится в глазах», «Не смешно», «Я ненавижу женщин», суперхит Кузи Уо — «Мама бля», песни «Кто ищет смысл», «Лирическое настроение», «Старость — не радость», «Хватит!». Запись разошлась в большом количестве — но упрекали в низком качестве записи (альбом был записан в домашних условиях). Также в марте вышел сборник «История омского панка — том 1» (вкл. записи групп «Посев», Западъ и Г.О.).

В мае 1985 г. Г.О. записывает альбом с флейтистом Флиртом (из Новосибирской группы «Флирт») — jam sеssion «Семинар», а в июне двойной альбом с флейтистом А. Р. (из Новосиб. группы «Шифер») — «Psychedelia Today». В результате продолжительной работы становится ясно, что Г.О. представляет собой дуэт Кузя Уо (гитара, бас-гитара) и Дохлый Егор (вокал, ударные) + помогающие и гости. В таком составе летом 85 в 2-х-дневный срок Г.О. записывает в студии ДК «Звёздный» свой 1-ый студийный альбом — «Гражданская оборона», включающий в себя почти весь материал из «Г.О. для тех кто ищет смысл» + несколько новых вещей («Я блюю на ваши дела», «Зоопарк II» и пр.). Эта запись и получила широчайшее распространение в городе и за его пределами. После этого группа расходится на продолжительный срок — для сочинения новых песен и отдыха. Кузя Уо принимает участие в записи сольных альбомов Ивана Морга. Дохлый Егор пишет стихи и покупает пластинки.

В ноябре 85 г. группа после очередных Jam Session’ов и домашних записей собирается снова для перезаписи старого материала и работы над новым. После продолжительнейших поисков музыкантов и просто участников, желающих делать что-то СВОЁ, ни на что не похожее — и в рамках движения Punk и New Wave, группа всё же находит вокалистку (без имени) и первоклассного продюсера, и инженера (без имени). С ними в ноябре 85 и была осуществлена запись 2-х альбомов (которые было решено считать единственно оригинальными) — «Хватит!» и «Блевани!». В «Хватит» полностью вошли старые вещи («Зоопарк», «Поезд на малую землю», «Двоится в глазах», «Я блюю на ваши дела» и пр.), «Блевани!» же явился смесью совершенно нового материала и нескольких старых хитов (не вошедших по времени в «Хватит!»). В него вошла новая версия старого хита Посева — «Я бесполезен» (сочинённая вместе с Алексом во время записи альбома «Г.О. и Alex — Сделайте сами», август 85), «Мама Бля» (запись из ДК «Звёздный»), новые песни «Детский мир», «Гражданская оборона», «Это — не я», «Я иллюзорен со всех сторон» и пр. После записи этих 2-х альбомов группа получает неприятности и расходится на долгий срок. В настоящее время «Гражданская оборона» играет под новым названием, в новом составе — музыканты выступают под новыми именами.

В числе собеседников:

О. Собистов (Роман Неумоев)

Хан Кага-бей (Егор Летов)

Барон Лю Бер (Артур Струков)

Израэль Иудович Гершензон (Шапа)

Записал: С. Еливанов

— Любой человек, которому действительно не безразлично, что творится вокруг, не станет сидеть в своём хлеву и ни во что не встревать. Иначе ты просто не человек, а животное, — свинья, например, от которой есть толк только после того, как она сдохнет. Небезразличие — одна из главных черт личности, характеризующих её развитие, и именно оно лежит в основе того процесса, вследствие которого люди оказываются по ту или иную (сторону. — Ред.) фронта. В каждом из нас живут и Иуда, и Иисус, и дело в том, кто из них одержит верх. Недостаточно понимать, что почём. Надо уметь бороться с трудностями за свои ценности хотя бы с самим собой. А для этого необходим анализ происходящего и жёсткое противостояние животному началу. Бесспорно, что в наше время слова «общество» и «стадо» значат почти одно и то же, а стаду всегда необходим покой и доказательства собственной значимости. Как музыкальные структуры, так и государственная машина всегда ориентированы на лояльность к яростно-поросячьему большинству и истребление сеющих смуту. Поэтому в нашем обществе возможно лишь частично быть человеком, если хочешь тихо и мирно жить. А любой, взваливший на себя большой груз, оказывается изгоем, яростно вопящим о любви и человечности и в одиночку бьющимся с неприступными стенами тупости и низости, пытаясь если не улучшить, то хотя бы удержать этот мир от окончательного вырождения. Неудивительно, что моё творчество не может ласкать слух и пользоваться массовым спросом. Всё в полнейшей мере наоборот, отсюда и подполье.

— А не кажется ли тебе, что многое из того, что ты пропагандируешь, можно всё же подать в более мягкой форме или хотя бы ограничиться цензурными выражениями?

— Я всё-таки не в бирюльки играю, как это делают большинство моих псевдоколлег, безликими блеяниями утверждают подлость и тупость, возведённые в ранг жизненной позиции. Всю мою деятельность можно смело назвать реальной борьбой, а стало быть, и агрессивность вполне уместна, и даже необходима. Нужны средства для прорыва скорлупы «своего мирка», присущие любому гражданину и любой гражданке. Только вызвав рефлекторное раздражение, осознавая, можно изменить, избавить от субъективности восприятия информации тех, в ком ещё остались крохи человечности и за кого ещё стоит побороться, а резкость форм в данном случае и является вот этим раздражителем.

— Согласен с тобой, только не кажется ли тебе, что больно уж мрачновато всё это у тебя получается?

— Ты знаешь, что в мире не существует ни зла, ни добра в чистом виде. Существует совершенство и несовершенство как крайние ценностные критерии, а добро и зло просто их конкретные проявления. В то же время всё на свете складывается из мелочей, на суть которых мало кто обращает внимание, но именно они, накапливаясь, образуют гигантские процессы. Большинство людей существуют, утопая по уши в сиюминутных впечатлениях, и просто интеллектуально не могут уловить связь между, казалось бы, лёгкими недостатками и тем, во что они выливаются. Поэтому так и выходит, что вроде бы всё и неплохо, тем более, что чем ничтожнее тварь, тем меньше ей потребно. Налей свинье жратвы в корыто — она и счастлива, разве не так?

— Пожалуй, так. Только скажи вот ещё что. Почему в России из всех музыкальных течений настоящую ценность представляет только панк?

— Видимо, ты что-то здесь напутал, потому что я говорил совсем не об этом. Я всегда утверждал, что делить стили и течения на хорошие и плохие — есть проявление крайнего скудоумия. Существуют более тонкие сущности, нежели стилевые рамки, и именно они несут в себе содержание и энергетический заряд, которые, в свою очередь, и представляют ценность. Среди того же панка есть такое количество бессовестного дерьма, что ни в какую щель не лезет. Я говорил о <подмене?> внутренней идейности внешней бижутерией, что происходит везде, и говорил, что некоторые течения от этого и пошли, но не потеряли потенциал вместить в себя какую-то святость. Другое дело, что такое нынче время, что в силу своей жизнетворной бесхитростности панк наиболее эффективен в борьбе за очеловечивание нации.

— Не кажется ли тебе, что все мы находимся пока именно в обороне? Вот и группа твоя не иначе, как «Гражданская Оборона» называется. Неужели уделом всего человеческого так и останется постоянная оборона от чёрных сил, и не более того?

— В советском роке до нас происходила, по сути, не более чем попытка к осмыслению, но не фундаментальная теория. Это как платформа для всего Настоящего, и как раз мы это Настоящее и начали, ибо пришло такое время. Может, мы сами, а может, уже и другой кто-то сможет, сохранив это знамя, перейти в наступление. Русский люд всегда до последнего вздоха за идеи свои стоял, будь то хоть язычество, хоть благочестие, хоть растление, как сейчас.

ОТ ДИРЕКТОРА «Бульвара Героев»:

— История происхождения этого материала весьма примечательна. Его любезно предоставил нам некто РЯБИННИКОВ С. К., который, как стало известно из его письма, долгое время ведёт переписку с ЕГОРОМ ЛЕТОВЫМ, лидером группы «Гражданская Оборона». Впрочем, предоставим слово РЯБИННИКОВУ: «Это интервью я привёз из Томска, и думаю, что вас оно тоже заинтересует, поскольку вот уже лет пять ДЖА (он же Е. Летов. — Б. Г.) является самой солидной фигурой в русском андеграунде, а интервью это НИКОГДА И НИГДЕ НЕ ПЕЧАТАЛОСЬ (выделено нами. — Б. Г.). Я нашёл его в бумагах своего друга Михи после его внезапной кончины и привёз показать местной братве, которая и порекомендовала отправить его вам. Подтверждение подлинности материала я получил по переписке от самого ДЖА, но, к сожалению, не спросил, кто его брал». Нам остаётся поблагодарить РЯБИННИКОВА С. К. и некоего (опять же!) Штейна, который выступал в качестве посредника в передаче материала. Итак, интервью.

— Что такое рок?

— Рок по сути — не музыка и не искусство, а некоторое религиозное действо — по типу шаманизма, — которое существует, дабы утвердить определённую установку. Человек, занимающийся роком, постигает жизнь, но не через утверждение, а через разрушение, через смерть. Шаманство здесь ритм, на который накладывается импровизация. И чем больше шаманства, тем больше рока. И наоборот, если над шаманством начинает преобладать искусство, музыка — то рок умирает.

— Если таким образом рассмотреть историю мирового рока?

— Получается несколько ветвей. Рок изначально — животная музыка, форма потока сознания. Сначала рок-н-ролл, затем — психоделия 60-х: ТНЕ DOORS, GRATEFUL DEAD, JEFFERSON AIRPLANE — из них вышел фактически весь панк и постпанк. За психоделией начинается момент осмысления, формализации — KING CRIMSON и др. — рок умирает. Эта линия достигла пика к середине 70-х, и в результате — как протест — появляется американский панк — RAMONES, N. Y. DOLLS и так далее. В основном всё это возглавили люди, которые были задействованы в той же психоделии 60-х — Игги Поп, Патти Смит. И здесь нужно выдвинуть тезис: то, что общество не может уничтожить, оно хочет съесть. Так же всё происходит с панком в Англии. И не только с панком.

— Другими словами, Англия постоянно эстетизирует американские первичные грубо-примитивные рок-импульсы? То же самое в хард-роке: в Америке IRON BUTTERFLY, GRAND FUNK — особенно ранний, в Англии — DEEP PURPLE, LED ZEPPELIN…

— Тут дело даже скорее не в Англии, а в природе людей, которые живут везде. Если исходить из Достоевского, то с роком всё получается так: на каком-то этапе у Гессе появилась статья «Братья Карамазовы и закат Европы». В ней был высказан тезис: Достоевский первый пророк некоего движения, чёткого движения, согласно которому человечество делится на два типа: потенциальные самоубийцы (люди, у которых во главе угла своеволие, которые не боятся смерти — «нелюди») и все остальные. Рок в настоящем виде — массовое движение «нелюдей», в нём человек — человек только внешне, а по сути — сумасшедший. То, что сейчас происходит в мире, своего рода критическая ситуация: энтропия растёт, и назревает апокалиптический момент, после которого либо выживут нелюди, либо наоборот. Потом ещё такой момент: если раньше всё это носило понятие моды (в рок вливались массы людей, которые, по сути, отношения к движению не имели), то сейчас всё это встало на свои места. И оказалось, что «нелюдей» очень мало. И ещё относительно рока: он, в общем-то, умер — сделал всё, что было надо. Сейчас остались только одиночки, которые у нас часто даже не знают друг друга, но они опаснее для социума, чем целое движение. И общество борется с этими одиночками — фестивалем, например, который Комарова устроила. Все фестивали уничтожают то, что было создано человеком в борьбе с самим собой.

— А почему вы тем не менее хотели участвовать в этом фестивале?

— Всё, что остаётся человеку рока, — это проявлять свою сущность, природу. Всё, что может «нечеловек» — это быть «нечеловеком». Нужно понимать, что война проиграна, и быть верным своей природе — тем не менее. А природа толкает играть — причём неважно, воспримут это все или не воспримут… Во всём этом фестивале есть большой элемент попса. И наверное, я больше на таких фестивалях играть не буду — только в залах где-нибудь на сто человек — своих, которые чувствуют всё правильно. Я смотрел в этом фестивале концерт ВВ — великая команда, а по-настоящему понимают её единицы.

— Как бы ты хотел существовать, чтобы это не вызывало у тебя внутреннего протеста?

— Заниматься здесь, в этой реальности творчеством, утверждая свою правду, свою истину, свою систему ценностей. Если цитировать ИНСТРУКЦИЮ ПО ВЫЖИВАНИЮ — свой рок-н-ролльный фронт, в котором каждый на своём месте — Моррисон, Рома Неумоев и прочие.

— В начале нашего разговора ты сказал, что рок-человек постигает жизнь через смерть. Какая здесь складывается система ценностей?

— В моём понимании рок — это движение античеловеческое, антигуманистическое, — некая форма изживания из себя человека как психологически жизнеспособной системы. Человек — это существо, которое наделено логическим сознанием — и в силу этого не может жить ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Поэтому он погружён в прошлое или в будущее. ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС живут только дети.

— То есть позитив здесь таков: рок и особенно панк утверждает человека, точнее, «нечеловека» — ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.

— Да. Если появляется абсолютное знание, человек уже не может жить. Его или трамвай задавит, или ещё чего-нибудь. И если «человеческое» искусство утверждает жизнь — продление рода и т. п., то рок утверждает самоуничтожение — как некий путь к Богу, высшее познание. Отсюда — особая шкала добродетелей: в частности, ненависть к «человеку» в себе.

— Можно ли считать самоубийство абсолютом этой системы ценностей?

— В общем-то, да. Хотя на самом деле правильнее, наверное, не самоубийство, а терпение — если его понимать в духе экзистенциалистов. То есть человек всё сознаёт, но всё же живёт, что-то делает. Это гораздо круче.

— Панк в России имеет особую форму, миссию?

— Панка в России нет. Панк у нас — атрибутика. Как на этом фестивале: всюду ходят огромные толпы людей с гребнями и пр., а сути нет… Когда я говорил с людьми из тюменского общества «Память», они заявили, что, по их мнению, всё крупное и духовное рождается в России. На самом деле у нас единого движения нет и быть не может. Единицы есть — ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА, ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ, ПУТТИ, ДК — причём они друг друга могут и ненавидеть. На Западе действительно существует реальное единое движение, а у нас всё обычно болтается на уровне символики.

— Твоё отношение к Свинье?

— Очень плохое. Это как раз типичный представитель «человека». Рок — это когда всё до конца: живёт — так живёт, нет — так нет. А Свинья наоборот: вроде бы живёт, а вроде бы и нет… Рокер — чрезмерно живой человек, в смысле ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС, как ребёнок или зверь. В этом плане замечателен Коля Рок-н-ролл: он может сегодня говорить, что — правый, завтра — что он левый, а когда выходит на сцену, он способен полоснуть себя бритвой — так, что кровь потечёт — если почувствует, что в ту секунду это нужно. Он совершенно вне рассудка, вне инстинкта самосохранения.

— Как в этом аспекте соотносятся панк и постпанк? И кого бы ты к ним отнёс?

— Панк — EXPLOITED, GBH, UK SUBS, SEX PISTOLS, у нас ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ, ВТОРОЙ ЭШЕЛОН, мы, Манагер, АНАРХИЯ, новосибирские ПИЩЕВЫЕ ОТХОДЫ, ПИГМЕИ, ПОГО. Постпанк — BIRTHDAY PARTY, CURE, у нас — ВЕЛИКИЕ ОКТЯБРИ, т. е. Янка и её группа. Тут такой момент: если панк состоит из действительно естественных, животных инстинктов, то постпанк — это люди, которые поняли, что они не могут жить ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. А хотелось бы. Поэтому пост-панк — это музыка очень больная.

— Что ты думаешь о БГ?

— В общем-то, умный человек. Но зачем снимать? Конечно, хорошо для совдепа тиражировать Болана, Моррисона, но ведь иной раз — чистые подстрочники, и музыка — в ноль. «Сергей Ильич», например, снят с «CAT BLACK» Т. RЕХ вчистую. А то, что он делает сейчас, мне вообще совершенно не нравится.

— Петя Мамонов?

— ЗВУКИ МУ мне нравились, но когда я стал говорить с Мамоновым, то очень обломался. Он сразу понял, что я имею в виду, и ответил так: есть некие рамки человеческого, и что за ними лежит, человеку знать не дано. За ними агония, депрессия (JOY DIVISION, THE DOORS). И это плохо. Нужно быть счастливым в человеческих рамках и за них не вылезать. За выход за рамки платишь смертью. JOY DIVISION — это нечеловеческое — и поэтому это нехорошо. А Пушкин — человеческое — хорошо.

— Очень похоже на Липницкого… Как тебе, кстати, его труды?

— Это ужас. Русский рок пошёл от Галича — это ужас… ЗВУКИ МУ вообще, мне кажется, довольно мелкая группа — скажем, в сравнении с ДК. ДК — это действительно нечто выдающееся.

— А ВЕСЁЛЫЕ КАРТИНКИ?

— В общем — нравятся. Хотя они академичнее ДК, это уже шаг в сторону музыки.

— Как правильнее осуществлять идею «неискусства» в роке: через атональность или через динамически-примитивный рок-н-ролл.

— Всё равно… Хотя, вообще говоря, нужна свобода, а в атональности её больше. Есть свобода слажать, например, и поэтому нет страха слажать.

— Но атональность хороша, наверное, как импульс внутри художника. А рок-аудиторию, быть может, скорее, раскачал бы сильный драйв?

— Христос говорил: имеющий уши да услышит. Кто слышит соль атональности, тот её и слышит. Двери её восприятия для него открыты.

— А какую тогда роль играет драйв?

— Абсолютную.

— А атональность его не разрушает?

— Нет. Атональность-то и даёт драйв. Например, EINSTÜRZENDE NEUBAUTEN.

— Лучший альбом ГО?

— Тривиально: мне кажется, что лучшее впереди. Сейчас в Ленинграде мы будем записывать новый альбом «Армагеддон-попс» — судя по материалу, будет, наверное, — самый сильный. А из тех, что уже записаны, лучший, наверное, — «Мышеловка». Наивный, но очень живой. Дальше у ГО какой-то мрак начинается.

Егор Летов не хочет быть пророком. Тем не менее он очень ясно представляет себе, что ждёт отечественный рок-н-ролл в ближайшем будущем. Егор Летов не стремится быть звездой и не принимает этику и психологию звёздного статуса, хотя у него для этого есть весьма веские аргументы. Егор Летов недрогнувшей рукой разрушает сложившиеся благодаря масс-медиа стереотипы и мифы, связанные с культурой андерграунда, но тут же воздвигает новые, по своему разумению и рецепту — чем и симпатичен редакции РИО (Журнал РИО (Рекламно-информационное обозрение Ленинградского рок-клуба) — прим. Ред.), которая всю жизнь занимается тем же самым.

Как-то раз (если не изменяет память, в седьмом номере за 1987 год) мы уже предоставляли ему возможность высказаться на наших страницах, но с тех пор утекло немало времени и денег, многие вещи и взгляды изменились или, напротив, приобрели законченность, да и потом, где вы сегодня достанете 11-й выпуск РИО? Его и у редакции-то нет. Вот поэтому-то мы и решили вновь встретиться с Джа Егором (он же Килгор Траут, он же Дохлый, а также много кто ещё). Мы сидим на диване в гостеприимной квартире Филаретовых (они предоставляют «Обороне» кров во время её недолгих залётов в Питер), заваленные растрёпанными выпусками журнала «Maximum Rock`n`Roll» за разные годы. Периодически входят и выходят разные люди. Как кукушка из часов, выглядывает из кухни Фирсов. И действительно, начинают бить часы, заглушая начало беседы. Впрочем, это неважно. Итак,

РИО: Кстати, ты помнишь, как мы встретились в первый раз? На Свердловском рок-фестивале, когда ещё было непонятно, куда всё идёт. Я, собственно, и «Оборону»-то тогда ещё не слышал, просто братец твой что-то между делом рассказывал… Он ведь тоже из Омска?

Е.: Ну да, конечно. У него как получилось? Он был в Новосибирске — ФМШ, Университет. А Новосибирск — это вообще особая история. Там есть Академгородок. Был такой опыт в 60-х: собрали одарённых детей в одном месте, поселили недалеко от города, в общагах, и решили посмотреть, что из этого выйдет. А вышел из этого невиданный в стране процесс духовного освобождения. Такого не было ни в Ленинграде, ни в Москве: что-то типа гражданской войны, забастовки и т. п. Потом всё, в конце концов, разогнали. Постепенно. Братец занимался тем, что привозил отовсюду пластинки, рок. За это его и выгнали. Он перебрался в Москву, квартиру получил, дочка родилась…

РИО: А музыкой он ещё в Сибири занялся?

Е.: Нет, он уже в Москве саксофон купил и стал саксофонистом.

РИО: Я его впервые услышал в 1984 году, на 2-м Рок-фестивале — он тогда с «Аквариумом» играл, был у них биг-бендовый такой период. Курёхин с саксофоном…

Е.: Ага. Курёхин одно время действительно на саксофоне играл.

РИО: На чём он только не играл…(Общий смех.)Получается, что вы с братом как бы на разных полюсах находитесь: он играет чисто инструментальную музыку, а у тебя слово всё-таки больше значит, чем мелодия. Это случайно?

Е.: Не знаю. Мне кажется, что даже не слово как таковое важнее, а то, что за этим словом стоит. Братец — он изначально шёл от классики, от эстетики традиционной, а я, если так говорить, шёл от героической романтики. Когда мне было, наверное, лет четырнадцать, у меня впервые появились идеи неохристианского толка. Я вообще человек общины. То, что я хотел бы делать, — это общинная музыка, общинная философия… А у него наоборот: уклон в некую элитарность. Причём элитарность некого статического толка. Вот он к ней и пришёл в итоге. То, что он сейчас делает, это так называемая новая романтика в джазе, своего рода постмодерн. Авангард не как что-то передовое, что какие-то новые пути открывает, а то, что уже было, но имеет ограниченное распространение и как-то органически из разных чужеродных частей складывается. Собственно, это и точка зрения Курёхина. Вот это нас с братцем и отличает. Это, наверное, ещё более полярные понятия: чувство и идея.

РИО: А не заключен ли в ваших разногласиях некий конфликт поколений? Ведь ты по возрасту гораздо младше нас. И вообще, есть ли в нашем роке конфликт поколений?

Е.: Мне трудно судить, но поколения есть. А себя я отношу к поколению 50-х годов, как ни странно, хотя и родился позже. Просто я начал рано этим делом заниматься — лет в восемь, когда я первый раз услышал рок. Естественно, от братца. Вообще-то он рок не слушал, всегда его… презирал, что ли. Но как-то раз привёз пластинки Shocking Blue, Led Zeppelin, «Revolver» битловский… Когда я их услышал, на меня они так подействовали, что всё прямо сразу поехало. Я стал записывать рок и жил на этой музыке лет десять. Для меня, наверное, это было самое счастливое время. Поэтому я себя причисляю к поколению тех лет. Все мои друзья сейчас — это не ровесники, а люди под тридцать. Я с ними только общий язык нахожу.

РИО: А ведь это поколение далеко не однородно. Поколение, которое БГ назвал «поколением дворников и сторожей», фактически перестало быть единым целым.

Е.: Сейчас всё, по-моему, перестало быть единым целым. Энтропия растёт. Сейчас бессмысленно говорить о каких-то направлениях или движениях. Ни одно из них сегодня не существует в чистом виде. Как вера некая, когда люди верят в то, что делают.

РИО: Я замечаю, что молодые группы Ленинграда (вне зависимости от художественных достоинств) всё-таки держатся вместе. Даже помогают друг другу, как в старые времена: инструменты дают, записываются вместе. Какая-то общность ощущается…

Е.: А это, знаешь, на каком уровне? На уровне внешних признаков: не что играть, а как. Обычно всё сводится к тому, что они ориентируются на какой-то тембр, какую-то гитарную технику… Такой-то перебор или другой. На нечто среднее между Smiths и Public Image. Причем Public Image считается верхом крутизны. Самым авангардом. А вопрос «зачем это делать?» или «что этим можно сказать?» вообще не стоит. Изначально.

РИО: Просто сейчас другое время. Быть может, каждое новое поколение музыкантов ищет себе инструмент, с помощью которого оно передаёт своё ощущение мира. В джазе таким инструментом была импровизация… Погоди, мне по этому поводу сейчас такая мысль пришла в голову: ведь вопрос «как выражать?» приходит естественно после вопроса «что выразить?», и решается он обычно сам собой.

Е.: Нет, я сейчас о другом. Возьмём, к примеру, Запад. Там сейчас много общностей музыкантов, которые в творчестве постоянно используют какой-то свой архетип: Blast First, например, или те же 4 A.D. Они играют тембрами, бесконечно варьируют их, обыгрывают как-то. Для них это свой способ выражения мироощущения. Трудно предположить, что за этим стоит коммерция.

РИО: И всё же, мне кажется, это коммерция, но на другом уровне. Коммерция не денежная, а социальная, что ли, духовная. Может такое быть?

Е.: Мне трудно для себя этот вопрос как-то однозначно решить. Знаешь, это как с музыкой, которая приходит на смену тому, что любишь. Сначала всегда кажется, что это просто шум, noise pollution. Я уже думал на эту тему. И тоже подходил таким образом: допустим, что я чего-то просто не понимаю. Но мне не кажется, что всё, что идёт на смену тому, что я люблю, — плохо. Плохая музыка. Нет, она не плохая, но её нужно как-то иначе называть. Не рок.

РИО: Давно уже ясно, что термин «рок» потерял всякий смысл.

Е.: Петя Мамонов использует выражение «современная музыка». Хорошая современная музыка и плохая современная музыка (смеется).

РИО: То, что мы условно называем роком, — вся современная массовая музыкальная продукция — быстро меняется. Есть некий рубеж, фронтир, на котором идёт поиск и быстро окостеневающие тылы. Потом эту почву можно рыхлить, перепахивать и сажать, как Буратино, доллары. Впрочем, можно и рубли.

Е.: Рок действительно закончился. Дошёл до финишной точки эволюции. Причём это произошло в последние два года. До этого ещё шло какое-то развитие андерграунда, а сейчас всё выродилось в тот же попс. Просто разные установки действуют: если панк — то это хард-кор, авангард всякий, rock-in-opposition превратился в неоиндепендент типа 4 A.D. Ввиду этого сейчас нет смысла заниматься роком. Можно заниматься религиозной практикой, экологическими проблемами, хэппенингом… Или нужна другая форма для облечения прежней идеи — не музыкальная, а — я не знаю — принципиально новая.

РИО: Раньше считалось, что каждые десять лет появляется принципиально новая эстетическая модель. Между ними могут уложиться две-три ступеньки меньшего масштаба. А сейчас — со времени панк-бума прошло десять с лишним лет, а новой «новой волны» нет. Только такое… размельчение жанров на крохотные ручейки.

Е.: Мы сейчас подошли к осмыслению современного момента. Я думаю, то, что сейчас происходит — натуральный конец всему. Совершенно оправданный и чётко закономерный.

РИО: «Мир, как мы его знали, подходит к концу», — это ведь Гребенщиков. У него по песням море таких пророческих фраз разбросано.

Е.: У меня отношение к БГ странное. Понимал ли он сам, что пишет? Или был просто передаточным звеном? У Борхеса есть такой рассказ — знаешь, наверное — «Тлен, Укбар, Orbis Tertius», там такая мысль: авторов в мире два-три, остальные — как бы медиумы. Потом, когда уходит некая эманация, человек остается таким, какой он есть на самом деле. Всё становится на свои места.

РИО: Тропилло не устаёт повторять, что «Аквариум» — это не собственность БГ, это всё наше, это культура целого поколения, которое нашло одного посредника, чтобы выразить её.

Е.: То же самое и с битлами было. И с Sex Pistols. Наверное, в любой культурной обстановке возникает один… не то, чтобы избранник, а, скорее, козёл отпущения, который и должен отражать эту обстановку.

РИО: Про козлов у БГ тоже было.

Е.: Ага.

РИО: Мне всё же кажется, что он, как и другие медиумы, действует по наитию. Есть ведь два типа авторов…

Е.: Одни выражают свои собственные ощущения, а другие создают новые реальности — то есть авторы в чистом виде.

РИО: Причём, если такого медиума устранить из творческого процесса, его место обязательно займет кто-то, кто всё время был рядом, но до подходящего момента не самореализовался. А когда его время уходит, медиум теряет свой дар…

Е.: Да, вспомни Pistols. Как только момент прошёл, они вышли из этого, оказалось, что каждый из них сам по себе ничего не стоит — ни Лайдон, ни Джонс, ни Кук, никто. Сразу всё стало на свои места.

РИО: А не было бы Pistols, героями стали бы Clash. Или Damned.

Е.: Damned, конечно.

РИО: Может, и лучше было бы. Какие люди!(Общий смех и целый ряд предположений, одно фантастичнее другого.)

Е.: А вот у нас настоящего панка, как получается, не было вообще.

РИО: Интересно, почему? При нашей-то извечной социальной ангажированности, пристрастии к содержательным текстам и — это уже из истории — недовольства любой властью…

Е.: Мне кажется, для того, чтобы панк возник, нужно другое. Нужно было накопить определённую степень усталости от той музыки, которая была до него, как это было у них в 1975–76 г.г. Ramones, Buzzcocks, Lurkers — все эти команды — они были своего рода реакцией на Pink Floyd, арт-рок, хард, релакс и все прочие дела, которые расцвели в начале 70-х. Такая музыкальная реакция. А у нас? Народ до сих пор слушает Genesis, Yes и King Crimson и считает это за авангард. Приди на любую пластиночную балку и посмотри, что там пользуется спросом: команды типа Pink Floyd, Led Zeppelin, Deep Purple, Uriah Heep, Nazareth (Подтверждение словам Летова можно найти на страницах предыдущего номера РИО, где приведены статистические данные о популярности пластинок западных групп. Увы, они удручающе верны! — Ред. РИО). С другой стороны, команды типа GBH находят спрос у трёх-пяти человек, которые их знают.

РИО: У нас до сих пор торчат на формальной технике: крутые запилы, сложные размеры, число нажатых в секунду клавиш. На этом фоне панк явно не котируется…

Е.: По-моему, панк возник как движение примитивистов. По правде, неглупые люди были изначально. Принципы творчества, как у Пиросмани или Вазарели.

РИО: Что касается американцев — всей этой компании из Боуэри, которая собиралась вокруг клуба CBGB, — это абсолютно верно. Патти Смит, Television, Modern Lovers — они были интеллигентные молодые люди, которые искали простоты, откровенности, минимализма выразительного. А английские панки набрели на эту идею случайно, отчасти подражая американским.

Е.: В Англии, как я понимаю, всё началось с того, что появились люди, которые захотели вернуться к корням, начали играть музыку 60-х — вся эта тусовка Stiff Records. Так получилось, что они повторили опыт гаражных техасских групп, начинавших за десять лет до них.

РИО: Англия середины 70-х страдала от перепродюсированного арт-рока и стадионных шоу супергрупп, которые стоили для тинэйджеров слишком дорого. У нас сейчас ситуация в чём-то схожая: концерты популярных групп не по карману подросткам — до десяти рублей! Звёзды недоступны и высокомерны. Может, отсюда и масса новых групп, называющих себя панками?

Е.: Команд, которые играют настоящий панк, у нас почти нет. Кроме Прибалтики, может, всего пять или семь по стране. Остальные играют не панк. В Ленинграде, например, единственная панк-группа — это Бригадный подряд. Не знаю, что они сами в это вкладывают, но музыкально они настоящие панки.

РИО: То, что у нас раньше проходило как панк-рок, к панку отношения не имело. Другой вопрос, что это был такой аналог исторический. Понимаешь? Нельзя пересадить чужую идею на свою почву один в один, надо найти подходящее место на древе культуры, почку похожую, и привить чужой росток. Возможно, Свинья в 80-м был аналогичен нью-йоркским панкам 70-х, скажем Dolls?

Е.: Причём, музыкально это так же звучало. Это был не панк, не хард-кор, а смесь харда, мэйнстрима такого грязного, вплоть до цыганщины, эстрады и блатных песен. Хотя ведь западного панка тогда почти и не слышали. Вот проблема: дефицит объективной информации. Те, кто слушает музыку, кто в курсе, они и сами играют на уровне. Те же «Джунгли». Чувствуется, что они много музыки разной слушают. А человек, который ничего не слушает, он и сыграть ничего не сможет.

РИО: Есть и другая точка зрения: был у меня приятель, который утверждал, что ничего не читает, чтобы сочинять настоящую литературу. Правда, насколько я знаю, пока он так ничего и не написал…

Е.: У меня тоже были такие знакомые — группа «Пик энд Клаксон». Они, ничего не слушая, решили играть авангард. Измудрялись, измудрялись и неожиданно заиграли что-то вроде Manfred Mann`s Earth Band! И только когда услышали настоящего Manfred Mann, поняли, что изобретали велосипед.

РИО: Я думаю, надо обязательно впитывать чужие идеи, переваривать их, через своё сознание, свой опыт пропускать — и тогда они отчасти уже твоими становятся.

Е.: Ну я по себе могу сказать, что процентов восемьдесят того, что я сочинил, было инспирировано тем, что я слушал. Но не обязательно должна быть прямая зависимость. Слушаю я, скажем, Дилана, а потом сочиняю (под впечатлением от него) хард-кор. Могу твёрдо сказать: если бы я ничего не слушал, то ничего бы и не сочинил.

РИО: А вообще ты «быстрый» или «медленный» автор?

Е.: Последнее время я очень мало сочиняю. После того как я написал альбом «Всё идёт по плану», у меня была даже попытка бросить это дело. Для себя я понял, что круче ничего уже не сделаю. Это было на панк-фестивале в Тюмени. Мы с Ромычем (Роман Неумоев, «Инструкция по выживанию». — Ред. РИО) осознали вдруг, что всё, чем мы занимаемся, никакого отклика не имеет. Абсурд! То же самое, что играть в бисер перед стадом свиней. Хэппенинг на уровне Курёхина. И мы решили больше не играть. Уехали в горы. Ездили, ездили по Уралу, а потом почувствовали, что песни из нас просто лезут. Мы приехали в Киев, Ромыч тут же написал «Непрерывный суицид» и «Час до полночи», а я — «Пуля-дура, учи меня жить», «Заплата на заплате», и пошло-поехало… Я считаю, что самое крупное, что я сочинил — песня «Русское поле экспериментов», в которой я выразил всё, что имел на этом этапе…

РИО: Любишь петь свои старые песни?

Е.: Знаешь, пишешь песню, поёшь её первый раз — и это самое интересное. Потом начинаешь играть её лучше, но это уже совсем не то.

РИО: Женя Морозов когда-то рассказывал мне, как записывались первые альбомы ДК. Они писали первый дубль, не зная песни! Он сам пел по бумажке текст, который видел в первый раз, музыканты ни разу не репетировали. И эти первые версии интересно слушать даже сегодня.

Е.: Да. Обычно все первые варианты, самые первые дубли по-настоящему живые. Поэтому я и боюсь старые хиты петь, ничего хорошего из этого не выходит.

РИО: Ты не задавался вопросом, для чего — или, иначе, — почему ты поёшь?

Е.: Я уже писал об этом в «Урлайте». Если же с другой стороны зайти, то все, что мы делаем, это отстранение. Как некая, громко говоря, религия. То, о чем Камю говорил в «Постороннем».

РИО: А как же насчёт общинного мировоззрения?

Е.: Ну да. Это единственная естественная возможность расширения своего эго, личности. А с ним сразу же начинается и отстранение от реальности. Сначала от себе подобных, потом вообще от каких-то существующих форм, а в принципе, и от самой жизни. Конечный результат его — смерть.

РИО: Но это может быть не физическая смерть, а, так сказать, личностная: растворение индивидуума в человеческой массе…

Е.: Нет, это как раз полное выключение из массы. Любое осмысление вызывает отстранение. Отстранение — это отчуждение. Отчуждение даётся перевариванием: человек что-то понимает, преодолевает какой-то уровень, и он для него отпадает. По сути это всё напоминает пирамиду. Естественно, что итог — смерть на её вершине. Хотя, с другой стороны, это и не смерть в обычном значении. Я считаю себя живущим человеком. Для меня смерть — это и есть то, что жизнью называется, такая концентрация энергии, которая уже в физической форме невозможна — и человек тело отбрасывает. Начинается существование на другом уровне. Почему то, чем мы занимаемся, таково? Потому что такова реальность. Даже честному человеку здесь жить негоже. А нормально жить — это значит взвалить на себя такую массу всего, такую сумму греха, что можно умереть духовно очень быстро, просто как лампочка перегорает…

РИО: Видимо, абсолютно честный человек и есть новый Спаситель-Мессия?

Е.: В принципе да. Наверняка это должен быть человек искусства (которое сейчас настоящее), это и есть некий Спаситель… А когда он понимает, что сделал определённую работу, ему здесь ничего не остаётся, как умереть.

РИО: Да, так получилось с Башлачёвым… Он погиб 17-го числа, а 19-го должен был выступать у нас в ДКЖ, на устном выпуске РИО. Я должен был открывать его концерт. И попытался представить, каким он будет через 5 лет, но не смог. Я понял, что ничего уже не может быть через 5 лет. И буквально на следующий день мне позвонили и сказали, что Сашка разбился. Я не удивился. Понимаешь? Такое было ощущение (я потом его сформулировал), что он сказал всё, что хотел сказать, и продолжать дальше физическое существование ему было не нужно. Поэтому он решил уйти.

…Такое впечатление, что это музыка холодная — изначально холодная, как задумана, а сыграна очень энергично, горячо. Мне было очень интересно сравнить их с пластинкой — как на деле технически создаётся музыка, которую я слышал. Я очень обрадовался: оказалось, что они используют только один приём, которого нет у нас (Егор имеет в виду ГО. — Ред.) — с пропусканием струны между другими струнами. А всё остальное — возить палочкой по струнам, атональное звучание — есть и у нас. Хотя в плане игры у них всё, конечно, гораздо выше. Тексты у них — полная дрянь: такой рафинированный интеллектуальный попс. Смесь ассоциативных дел, ещё — о любви и пр., а половина — вообще ни о чём — дешёвая фантастика. А так — группа входит, безусловно, в десятку лучших в мире.

Июньский «ROCK SUMMER-89» собрал около себя самый разный народ — что, впрочем, не редкость для музыкального фестиваля в нашей стране. Обычная суматошная остановка подобного рода мероприятий не способствовала фундаментальным исследованиям, сводя все разговоры к краткому обмену мнениями по поводу и без повода. Один из подобных диалогов я рискую предложить вашему вниманию по причине его актуальности и значимости для себя лично. Речь идёт о модной на минувший год группе «Гражданская Оборона», выяснить некоторые особенности существования которой мне хотелось уже давно. Воспользовавшись присутствием Егора Летова в Таллинне, я и попытался это сделать. Некоторое отсутствие динамики разговора, вероятно, может быть объяснено постфестивальным пресыщением, хотя фракция Летова демонстративно покидала фестивальную площадку во время выступления некоторых неприемлемых для них исполнителей (например, Роберта Крея) и потому теоретически имела больше времени для отдыха. Итак, панковская «Гражданская Оборона» образца 1989 года в лице своего лидера Егора Летова.

М.: Скажи, пожалуйста, «ГО» свой конкретный постоянный состав имеет или нет?

Е.: Сейчас, видимо, да. Но, по сути, она была задумана как группа одного человека.

М.: Одного человека — это тебя?

Е.: Как, в общем-то, любая группа, как мне кажется…

М.: А «Битлз» были группой далеко не одного человека, даже наоборот!

Е.: Ну двух человек. Оптимальный состав — это два лидера в группе. Сейчас в «ГО» это налицо!..

М.: Второй лидер, надо сказать, что-то пока не слишком заметен…

Е.: В «Коммунизме» — заметен…

М.: Каждому лидеру — по группе!

Е.: Нет. «Коммунизм» — это группа, где мы вдвоём играем. Один без другого практически ничего не может сделать. Да и «ГО» была изначально задумана как группа из двух человек: Кузя и я…

М.: Кузя — это?..

Е.: Басист. Сейчас он, и в первых двух альбомах половина его вещей. Причём вся музыка вместе писалась… Потом, когда у нас был период гонений, мы некоторое время вместе не работали: он в армии был два года, потом болел. А сейчас мы снова играем.

М.: «Период гонений» — он с чем был связан?

Е.: Ну как с чем… Тебе всю историю рассказывать? Это было так: когда мы появились, «текста» не имели ничего политического. Какой-то экстремизм, конечно, был, но сейчас это слушается, как детские дела. Хотя, по сути, это был панк, и, видимо, из-за названия, поведения и тому подобного власти к нам внимание имели. Вокруг нас постоянно существовали какие-то легенды в огромном количестве: то, что мы якобы фашисты и тому подобное… Это из-за того, что у меня было много пластмассы, всякой информации. Место было — то, что называлось «Гроб Рекордс». И это не «мифическая студия», как ты написал в статье[2], это действительно такое место, где стояли магнитофоны, аппаратура, приходил ограниченный круг людей, где мы занимались, записывались… И пошли всевозможные слухи по городу Омску. А у нашего гитариста — Андрея Бабенко — мать работали то ли деятелем партийным, то ли ещё кем-то. В общем, услышала она наши записи, решила, что всё это антисоветчина, фашизм. Пошла и донесла на нас в КГБ.

М.: Мать на сына!

Е.: Да, и вообще на нас: дескать, сын попал в некую компанию, совратили, с пути сбили истинного — повлияйте. Ну сына вызвали, сделали ему прочистку мозгов, после чего он исписал огромные стопки бумаги, например, что у меня якобы множество журналов «Посев» — в общем, мифические вещи. Потом он из группы ушёл, но нам не сказал, что его вызывали, — это уже после стало известно, когда нас всех стали вызывать. Всё лето, с марта по октябрь 85-го года они собирали на нас материал, засылали каких-то стукачей, а в октябре нас стали резко забирать, туда — в ГБ. Началось с того, что нас начали просто бить на улице. То есть подходили люди в спортивной форме, одни и те же, судя по описанию, и по одиночке всех били. Просто подходили и говорили: нам не нравится ваше поведение, как ты выглядишь и… резкий удар в лицо. Причём это в местах скопления людей: на остановках, в центре города, на площадях и т. д.

М.: Мне приходилось слышать про такие вещи — о Харькове, например, но, глядя отсюда — из Эстонии, подобные рассказы я воспринимал как нечто преувеличенно легендарное…

Е.: Нет, нет — били. «Доктор» в Москве били. Многие через такое прошли — это определённая метода. Нас били некоторое время, примерно месяц, причём довели до такого состояния, что из дома стало боязно выходить. Потому что выходишь — человек стоит на остановке, ждёт. Вот так. А потом нас начали просто забирать и запугивать. Ну, как обычно. Нас забирали как по спирали, то есть до главного в конце — меня последним, а до этого забирали всех по кругу.

М.: Таким образом, ты шёл за главного?

Е.: Да. Я до сих пор уверен, что если б тогда — сейчас я расскажу всё — если б тогда я одну акцию не совершил, то могли и действительно посадить. Потому что раскрутка была глобальная. То ли им надо было организацию какую-нибудь раскрыть, не совсем мне понятно… В общем, стали собирать сведения и оказывали давление такого рода: вызывали и требовали: «Вот, если не скажешь то-то, не подпишешь, то мы тебе сделаем то и то…» Если человек на это не шёл: «Хорошо, тогда мы твоей дочке сделаем то-то или родителям». Ну и так далее… В общем, практически все всё подписали, что от них было нужно.

М.: А что хотели?

Е.: То, что огромное количество антисоветской литературы храним, фашистские регалии, готовим террористические акты, взрывы заводов. Когда меня вызнали, уже лежала здоровая пачка дел. Меня при этом сразу же выгнали с завода, где я работал художником. Как оказалось — незаконно, не успели документацию оформить. Я потом в суд подал и процесс выиграл. Но совершенно очевидно — был звонок, и меня выгнали. А мы как раз в это время с Кузей вдвоём альбом записывали, когда нас забрали. Кузю вперёд, меня попозже. Забрали и стали пугать. Раскрутка шла пункт за пунктом. Например, пункт «а»: «Вот такая-то книга, где ты её взял?» А у меня Набокова нашли, «Приглашение на казнь». Дома обыск был — не официальный, а именно такой, как бы «добровольный»: приходят четыре человека и всю комнату обыскивают, без санкции.

Изъяли 4 пластинки «Секс Пистолз», Булгакова «Мастер и Маргарита». Хотели даже Андрея Битова конфисковать, непонятно почему… И вопросы: «Откуда взял?» Всё у них шло в сторону моего брата, что якобы это от моего брата идёт.

Сергей ЛЕТОВ. Старший брат Егора. Его основной инструмент — саксофон, и как саксофонист он принимал участие во многих проектах (ДК, Джунгли, Поп-механика, на данный момент основное место работы джазовый состав «Три О»). Учился в физико-математической школе при Новосибирском университете. Уже по приведённому списку легко догадаться о пристрастии Сергея к делам авангардистским. К панковским замашкам Егора он относился не слишком одобрительно, считая, видимо, панковское упрощенчество профанацией музыки. Эстетические разногласия не отражались, впрочем, на личных взаимоотношениях, которые оставались, судя по всему, вполне братскими. В то же время совместные работы Егора и Сергея мне неизвестны. Цепочка в сторону Сергея, видимо, могла вывести КГБ на «неспокойные» университетские круги в Новосибирске. Но вернёмся к интервью, где остановка произошла на вопросе о происхождении «недозволенных» книг и пластинок…

— Я считаю, что вся беда, в принципе, нашего отечественного рока в том, что все стараются записаться почище, и так далее. С одной стороны, чтобы создать мощный саунд, который, допустим, достигают там команды… я уж не говорю там… EINSTÜRZENDE NEUBAUTEN, или хардкор-команды, но хотя бы такие, как BIG COUNTRY или U2, для этого нужна очень хорошая аппаратура; не то что нужен какой-то там Брайан Ино и так далее, для этого нужен просто аппарат огромный, огромный преобразователь звуков, синтезаторы и т. д. Для того, чтоб создать хотя бы… И это же самое относится к тому, чтобы создать звук, каким, допустим, записываются ДК. Потому что так, как пишется ДК, на Западе не пишется ни одна команда, и они не понимают, как это возможно, просто-напросто.

Д. Сидоренков(далее — Д.С.): — Егор, есть ли у тебя какие-то песни, о которых тебе не хотелось бы вспоминать?

Е.: Да трудно даже сказать — видимо, нет всё-таки. Ну, если и есть, то самые ранние, которые даже, может быть, и не записаны — годов 82–83-го. Но и то я о них сейчас вспоминаю очень хорошо, потому что это курьёз: то есть я бы очень хотел, чтобы они, по возможности, были записаны. Мы в 1989 году осуществили запись «ПОСЕВ 1982–1985» — это как раз те самые детские песни, которые мы никуда не включали.

Д. С.: Согласен ли ты с бытующим мнением, что ГО — это Егор и плюс кто угодно?

Е.: Видимо, да, потому что группа называется не то что по лидеру, а по той идее, которую она выражает. Если мыслить по сути, глобально, то ГО, или вот наша тусовка, наш Панк-клуб (имеется в виду Всесибирский Панк-клуб, организованный при участии Егора Летова в 1988 году. — Прим. авт.), представляет собой одно детище. Это ЯНКА, группа АНАРХИЯ, это АРМИЯ ВЛАСОВА, это группа КОММУНИЗМ. Довольно много команд. У них может быть одна ритм-секция, один гитарист, или состав может между собой меняться. Музыканты, в общем, одни и те же. Так, гитарист Янки играет в ИНСТРУКЦИИ ПО ВЫЖИВАНИЮ одновременно. Дело не в этом. Просто каждая группа, которая называет себя группой, представляет некоего лидера, чьи песни она поёт и чьи идеи она выражает.

Д.С.: В интервью для «Урлайта» ты назвал «Armageddon Pops» лучшим вашим альбомом. С течением времени что-нибудь изменилось?

Е.: Изменилось. Лучший альбом у нас — это «Русское поле экспериментов».

Д. С.: Как раз вопрос по поводу этого альбома: в чём состоит суть твоих сольных проектов, так как в них в принципе отражены старые записи, но в новых аранжировках?

Е.: Что ты понимаешь под «сольными проектами»? «Русское поле экспериментов» — это электрический альбом, а не акустический. Тот акустический вариант, который ходит в Ленинграде, это вообще не альбом, это бутлег. Когда я был очень болен, я записал его у Фирсова (Сергей Фирсов — звукорежиссёр студии звукозаписи Ленинградского рок-клуба. — Прим. авт.). У меня тогда насморк был… Так что это была курьёзная запись. А о сольных проектах трудно говорить — это не сборники, просто у ГО есть две ипостаси: одна электрическая, а другая акустическая. Электрическая — это полное самовыражение, именно то, что мы доводим как идею до конца; а акустическая — это то, что приходится играть, потому что нет других возможностей. То, что играется на кухнях, — вот это акустика. И поэтому я специально записал впоследствии акустический альбом — в прошлом году, в декабре, — потому что понял, что это некая не то что данность, а просто необходимая часть того, что мы делаем.

Д. С.: И последний вопрос. Как ты думаешь, в каком направлении будет развиваться ГО, скажем, лет через 10? Чем ты вообще будешь заниматься?

Е.: Сразу хочу сказать, что никак не планирую жизнь вообще. А судя по тому, что с нами происходит, с нашим именем сейчас — то, что нас крутят по радио без нашего ведома, судя по тому попсу, в который мы погружаемся, в котором нас буквально просто топят, видимо, мы перестанем давать концертные выступления. Либо будем давать их очень и очень редко. Это раз. Во-вторых. Последние записи мы не тиражируем. Мы записали осенью альбом, судя по всему, возможно, что даже самый главный. В него вошли последние песни Селиванова, нашего гитариста, который погиб, мои, Янки и Кузи Уо. Так вот, этот альбом мы решили не тиражировать вообще. (Речь идёт о цикле «Хроника пикирующего бомбардировщика»).

По сути, весь наш андеграунд стал одной из частей массовой культуры, одной из граней официоза. А то, чем я сейчас занимаюсь, это… не знаю, как сказать, может быть, оккультные дела. Это можно по-разному называть — мистикой или нет; просто то, чем я сейчас занимаюсь, это скорее в области религии лежит, именно в области оккультных или первобытных религий. Этим летом — я просто жду весны и лета — я уезжаю в леса, и, возможно, даже… возможно, что я не буду больше заниматься рок-музыкой вообще.

Джа Егор, урождённый Игорь Фёдорович Летов (род. 10.09.64 в г. Омске), младший брат известного джазового саксофониста Сергея Летова (ТРИ О, АТОНАЛЬНЫЙ СИНДРОМ, ДК и др.), основатель группы ПОСЕВ (1982 г.), переименованной в 1985-м в ГРАЖДАНСКУЮ ОБОРОНУ. Не считая многочисленных бутлегов, сольных проектов Егора и других членов группы, ГО записано 17 альбомов; последние из них — «Война», «Здорово и вечно», «Armageddon Pops», «Русское поле экспериментов» и «Хроника пикирующего бомбардировщика» (все — 1989 года).

А.: Егор, почему раньше всё было по жизни, а теперь всё по политике?

Е.: Вопрос неверный, сейчас, наоборот, всё по жизни, а раньше было по политике.

А.: А «Эх, дороги», допустим, и вообще всё подряд?

Е.: Постой, ты про меня, что ли? Про моё?

А.: Ну не про моё же — про моё я сам всё знаю.

Е.: Я тебе полностью отвечу. Я считаю, что у меня ни одной песни про политику нет. По сути, то, что раньше было — «Лёд под ногами майора», «Майор» и далее, — это, определённым образом, не то чтобы закодированная система образов или символов. Песня про майора — песня ни про какого не майора, а про некую структуру бытия. Совдеп — не совдеп — неважно. Таким образом, я считаю, что у меня ни одной песни про политику нет. И «Как закалялась сталь» — это не про Сталина и не про сталь…

А.: Ну а хотя бы «Сапогом своим»…

Е.: Это вообще не про политику.

А.: Да?

Е.: Да.

А.: Политика — это то, что тянет государство назад… Ладно, не буду тебя своими выходками… А «Всё идёт по плану»?

Е.: «Всё идёт по плану» — вообще не о политике. Нет, я хочу объяснить тебе. «Всё идёт по плану» возникло как поток. У меня, понимаешь, песни рождаются в особом таком состоянии… То есть как бы не я пою. Возникает определённый стимул, который я, не тормозя, переношу в музыку. В результате песня лежит за гранью одного или другого смысла. Понимаешь?

А.: За гранью смысла? Да, конечно, понимаю…

— Ну что ж… Вот я и снова в Киеве. Приезжаю несколько лет подряд. Сразу могу сказать, что Киев — мой любимый город. Впервые приезжаю как бы вот, в некотором роде, сам по себе, не как лидер «Гражданской Обороны». Потому что мы как группа, видимо… ну, не то что распались, но больше мы в зале играть не будем… Я даже подстригся по этому поводу.

То есть вокруг нас просто, вокруг… ну, всего рока (того, что у нас было в СССР), вокруг всего Праздника, который был, возникло столько вроде бы… Ну… Я не знаю даже, как это назвать, цензурно назвать невозможно… Это просто была такая хуйня, что я решил просто это всё, в общем-то, забросить до известной степени, либо играть только для своих в маленьких залах, как вот в настоящий момент: либо в акустике, либо где-то на кухнях, либо ещё где-то. И записываться дома. Ну как мы, в общем-то, до этого и делали/работали. В общем-то, такая ситуация.

Сегодня концертик будет такой, в некотором роде, спокойный, именно как бы для своих. Если там будут какие-нибудь вопросы, можно там задавать, или, там, записки писать. Так что у нас такое как бы состояние… Спокойное и весёлое…

«Наглотавшись камней обетованной земли, целеустремлённо проснувшись, почуял неосознанный фундамент безграничной плоскости лихого экзистенциализма с миллиардом ярких точек соприкосновения, плавно перетекающих в светящуюся массу огромной, липкой, тугой мысли в виде знака Вопрошающего. Не претендуя на мраморную слизь, настроившись, и попытавшись, и ухмыльнувшись, проникся, плюнул и пошёл».

1. ПОГАНАЯ МОЛОДЁЖЬ (1985) Частично реконструированный и реставрированный причудливый материал, записанный и наигранный мною и Кузей Уо в разных местах и в разное время — с марта 85-го по май 89-го. Возник в данном варианте, претерпев многомножество утомительных изменений, лишь осенью 89-го, хотя, по идее, должен бы —… в начале 85-го.

2. ОПТИМИЗМ (1985) То же самое. Песни — середины/конца 85-го. Заглавную — проникновенно исполнили вдвоём — с Валеркой Рожковым, флейтистом и гитаристом усольско-сибирской группы «Флирт». Подозрительная смесь «волны», панка и идиотизма, как и в предыдущем альбоме.

3. КРАСНЫЙ АЛЬБОМ (1986) Электрический, «оригинальный», что называется, вариант, возникший летом 87-го в период записи целой серии альбомов, в которой он оказался завершающим. Этим и объясняется откровенно неважное качество записи, ибо к тому времени, когда ему следовало возникнуть, я уже жесточайше и безбожнейше заебался всё отстраивать, выстраивать, ручки крутить, колонки двигать и т. д. и т. п., что и привело неминуемо к излишне мерзостному звучанию, хотя это досадное (?) упущение, возможно, отчасти и компенсируется крайне вдохновенным исполнением. Это — сборник ранних вещей (1983–1986), предназначавшихся для первых двух альбомов, тогда ещё не готовых и печально существующих лишь в бутлеговских курьёзных версиях.

4. МЫШЕЛОВКА (1986) Записан за несколько чудесных майских дней 1987-го. Это — фактически мой первый (с него начиналась вышеупомянутая «серия») «достойный» альбомчик, за который мне не стыдно. Помню, что когда я его закончил, свёл и врубил на полную катушку, то начал самым неистовым образом скакать по комнате до потолка и орать от раздирающей радости и гордости. Я испытал натуральный триумф. И для меня это до сих пор незыблемо остаётся основным мерилом собственного творчества: если сотворённое тобой не заставляет тебя самого безуметь и бесноваться от восторга — значит, оно — вздорная бренная срань.

«Мышеловка» — тоже, как и «Красный Альбом», сборник ранних (84–86) песенок, сборник несколько наивный и бравурный, зато очень живой и энергичный. Густое изобилие кличей «хой!».

5. ХОРОШО!! (1987) Песни 86–87 гг. (подавляющее большинство — 86-го). В момент записи (середина июня 87-го) скоропостижно погорели все усилители, колонки и вообще — всё способное звучать, кроме наушников. Дописывал и сводил исключительно с помощью оных. Этим объясняются обидные казусы — например, чрезмерное изобилие высоких частот.

6. ТОТАЛИТАРИЗМ (1987) Песни 86–87-го (на этот раз процентов на 70 — песен 87-го). Куча хитов. Писал и наигрывал все партии по-прежнему — один. Настоятельно приглашал ныне покойного «Эжена» Лищенко, сугубого и беспечного автора, теперь уже классического «Эй-брат-любера», чтобы он его сам и пел, как более подходящий и подобающий исполнитель собственного творения. Однако он, находясь в крайне нетрезвом, болезненном и внушительном состоянии, наотрез отказался, к сожалению, и переложил эту заботу на мои плечи. В результате я более или менее соответственно и исполнил это произведение после выпитых совместно с небезызвестным Данилой Ершовым десяти литров омского разливного пива.

7. НЕКРОФИЛИЯ (1987) Все песни 1987 года. Один из наипопулярнейших в народе моих альбомов. Писал его со страшным стремительным кайфом, высунув язык и прищёлкивая пальцами. С любезного разрешения Янки включил её впоследствии знаменитую песенку в свой опус. Писал его в июне 87-го. Это, наверное, был мой самый горький и счастливый период жизни. Бурлящие пенные иллюзии и сокрушительные сокрушения. Праздник и похмелье.

8. ВСЁ ИДЁТ ПО ПЛАНУ (1988) Все до одной песни 1987-го, однако решил обозначить «88», дабы… не знаю даже, зачем. Просто — так решил, спешно записывая новую серию из 3-х новых (+ реконструкция с помощью К. Уо 2-х первых, так и не законченных) альбомов за 10 январских дней, после более чем полугодового бегства от психушки, КГБ и т. д. и т. п., когда всё лето и осень буйного 87-го я вместе с Янкой ездил по стране преимущественно автостопом, знакомился, ругался, мечтал, психовал и сочинял эти песни.

Кузя Уо к этому (янв. 88-го) времени уже вернулся из доблестных красноармейских рядов, однако всё никак не мог прийти в себя — после славных упоительных байконурских будней. Он попросту НЕ МОГ НИЧЕГО СЫГРАТЬ. Не физически, а… Короче, новые альбомы я записывал опять один. В финальной части заглавной (нездорово популярной впоследствии) песенки шум, гам, трамтарарам, карачун и прочее сатанение создавали втроём — с Манагером и Кузей Уо. «Лес» сочинили совместно с Манагером, временно покинувшим дом и семью по причине очередного жестокого припадка «веселья», внезапно и ослепительно посетившего его.

9. ТАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ (1988) Все песни — 1987 года. В «Новой Патриотической» подпевали (сопровождая сие лихими плясками и прыжками) Манагер и Кузя Уо. «В каждом доме» сочинили совместно с Янкой, до опизденения наслушавшись X-MAL DEUTSCHLAND, SIOUXSIE & THE BANSHEES и прочего им подобного. Янка должна была замысловато подпевать вторым голосом — но, по причине раздирающе-злой ругани между нами, имевшей место накануне записи, что даже привело к её скоропостижному отъезду… этот вариант не состоялся.

Грустный и яркий альбом.

10. БОЕВОЙ СТИМУЛ (1988) Сборник песен 87–88-го, записанных как с 11.01 по 22.01.88, так и несколько позже, включающий в себя одну из моих наилюбимейших песен — «Самоотвод», первоначально записанную для миниальбома «Делай с нами…» проекта «ВРАГ НАРОДА». «Кто сдохнет первым» записана под самый Новый год (31.12.87) и посвящается Манагеру. Песенку «Никто не хотел умирать» я написал в состоянии глубокого, больного и остервенелого ОТСТРАНЕНИЯ. Такое было тогда впервые со мной. Вернее, я впервые что-то родил, находясь в таком состоянии. Я даже сам испугался.

Все эти три альбома записаны таким образом, что вокал — несколько «посажен» в пользу интенсивности и плотности общего звучания, что, к вящему сожалению, привело в некоторых случаях, как оказалось — к заметному затруднению восприятия ТЕКСТА слушателем.

Последние три альбома записаны уже на своих (а не «клаксоновских») барабанах, купленных накануне у Чапы, барабанщика «Калинового моста», за 125 рублей.

11. ПЕСНИ РАДОСТИ И СЧАСТЬЯ (1989) Наконец-то «ЖИВОЙ», долгожданный Live-альбомчик (хоть и несколько курьёзный)! Записан «ЖИВЬЁМ» 1 августа 1989 года в г. Питере, на точке «Аукцыона» Мишей Раппопортом и Лёней Фёдоровым в течение часа — с помощью невообразимой кучи всяких SPX-ов, компрессоров, примочек, микрашей, инструментов и прочего фирменно-бесценного скарба, тесное знакомство с которым окончательно и бесповоротно (как я уже упоминал) похоронило мои беспечные идеи и смутные нелепые надежды на осуществление моих ГрОб-овских замыслов на «хорошем» аппарате и вернуло меня самым суровым и непримиримым образом в лоно ГрОб-Records.

Короче — мы взяли и сходу сыграли свою рабочую концертную программу — без дублей, репетиций, да и без особых пауз. По сути, это — натуральный «концертник», заминка и изюминка лишь в том, что рёв толпы был «ничтоже сумняшеся» впоследствии наложен для сущего, вящего и бащего плезиру нашими с Кузей Уо лукавыми и беспризорными руками.

Это наш первый альбом, записанный полным составом, хоть и хуевым, по моим понятиям, как бы пластилиновым звуком.

12. ВОЙНА (1989) Песни 1988 года. Первый из четырёх, снова — зараз записанных альбомов. Барабаны были писаны в Питере, всё на той же точке «Аукцыона». Всё остальное — в августе и сентябре 1989 — у меня дома. Без лишней скромности заявляю, что это — квинтэссенция непопсовости и непривычности звучания панк-музыки — какую я могу себе позволить, представить и воплотить. Я очень доволен. Здесь я наконец-то в дрызг и брызг насрал на всяческие очевидные нормы звучания и записи. Суровая противофаза, чудовищный перегруз, сплошной пердёжный и ревущий среднечастотный вал. Именно то, что надо. Кроме того, всё сыграно крайне живо, спонтанно и вдохновенно. Мы использовали невъебенный арсенал всевозможных немыслимых шумелок, примочек, дорожек, всего, что было способно вокруг нас звучать, всего, что было у нас под руками, — а также — идей и приёмов. Всё сказанное относится ко всей осенней серии записанных альбомов, включая и Янкины, и Манагеровские, и др.

В «Войну» вошло моё самое любимое из Кузиных сочинений — «Созвездие».

Первый куплет и идея «Песни о Ленине» принадлежит моему близкому другу, авангардисту из новосибирского Академгородка — Сане Кувшинову.

13. ЗДОРОВО И ВЕЧНО (1989) Песни 1988 года. Сама фраза «Здорово и вечно» принадлежит похвальному мыслительному лихоблудию Манагера. Текст «Я не верю в Анархию» почти полностью написан нашим общим другом и просто — хорошим человеком из Новосибирска — Игорезом Рагулиным. «Заговор» я написал, пребывая в натуральном трансовом, одержимом состоянии, очень близком, «церковно-канонически» выражаясь, к беснованию. «Всё как у людей» (так же, как и «Моя оборона») — одна из моих, как мне кажется, — лучших и НАСТОЯЩИХ, что ли, песен. К сожалению, её концовку пришлось значительно урезать во имя цельности общего впечатления от всего альбома. На самом деле она продолжается ЕЩЁ минут десять при мерном зловещем и ликующем нарастании интенсивности. Я надеюсь, что когда-нибудь вставлю её куда-нибудь полностью.

А вообще, это, пожалуй, один из лучших моих альбомов.

14. АРМАГЕДДОН-ПОПС (1989) Все песни 88-го года. «Насекомых» я написал, находясь под глубоким впечатлением и влиянием шаманской ритуальной поэтики северных народов. Зимним вечером, сидючи дома у Игореза, я кропотливо углублялся в какое-то «научное исследование» на эту тему, в котором приводились время от времени в качестве примеров сами тексты, вернее — их переводы — и вдруг у меня как будто что-то лопнуло, вскрылось изнутри. Хлынул поток. И вот, ночью, я бродил по Академгородку среди снегов и сосен и подслеповато пытался запомнить то, что хлестало из меня в виде образов, движений, ритма, заклинаний. Так вот и возникли «Насекомые», а впоследствии — и многое другое.

«Ужас и моральный террор» я написал во время совместных с Ромычем Неумоевым прогулок по уральским склонам, неожиданно вдруг припомнив некую сцену из фильма Копполы «Apocalypse Now».

«Новая правда» написана летом 88-го в Киеве в состоянии крайнего, заиндевелого и скорченного озлобления.

15. РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ (1989) Песни 88–89 гг. Лучший мой альбом. Мой запредельный уровень ПРЫЖКА выше собственной головы — самая заглавная песня. Несколько песен («Вершки и корешки», «Лоботомия», «Бери шинель») возникли под впечатлением, осмыслением и переживанием самоубийства нашего бывшего гитариста — Димки Селиванова.

«Like a Rolling Stone» в оригинале — известнейший мощнейший гимн молодёжных радикальных движений середины 60-х годов, своевременно сотворённый Бобом Диланом.

16. ИСТОРИЯ: ПОСЕВ 1982–85 (2 LP) (1989) Сборник детсадовских песенок, махровых «новаторств» и гунявого баловства. Материал — частично сыгранный и записанный заново (по причине досадного отсутствия хотя бы мало-мальски сносного качества записи, а в ряде случаев — и вообще — отсутствия в природе записи «оригинального» варианта), частично — реставрированный старый.

17. КРАСНЫЙ МАРШ: раритеты 1987–89 (2 LP) (1989) Разноцветный сборник концертных версий и студийного брака. Значительное количество «не-летовского» авторства и вокала.

18. ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ (1990) Последний альбом Г.О. Идея возникла после телефонного разговора с Ромычем, верховным главой ИПВ — в котором он крайне красноречиво открестился от всего им безбожно созданного на поприще рок-н-ролла и категорически, наотрез отказался когда-либо и как-либо участвовать в записи собственных, сочинённых в 87–88 гг., но так и не записанных либо записанных до смешного неудачно, замечательных песен («Непрерывный суицид», «Родина — Смерть», «Всё пройдёт», «Хуй» и пр.). На мой вопрос — «Можно ли нам, Г.О., использовать в таком случае весь этот пёстрый и горький скарб?» Ромыч ответил не просто утвердительно, но и дал своё полное и абсолютное разрешение делать со своим материалом всё, что угодно, что и было претворено в реальность буквально в течение нескольких последующих дней — никто не успел и рта разинуть. Я редко в своей жизни пел с большим кайфом и освобождением: после практически каждого дубля срывался голос и приходилось буквально ПРОЖИГАТЬ глотку калёным кипятком, чтобы приступить к следующему. После очередной записанной песенки следовало новое повторение весьма болезненной процедуры. Под конец горло у меня так распухло, что «Хуй» пришлось петь Джеффу, что он и исполнил столь НАИГЕНИАЛЬНЕЙШЕ, что это пришлось признать даже самому авторитетному Автору впоследствии.

Альбом получился на редкость живой и красочный, несмотря на то, что записывался вопиюще просто.

19. ПОПС: 1984–90 (3 LP; 125 мин.) (1990) Программное подведение итогов. Я все эти годы терпеливо предвкушал составление этакого солидного, увесистого Greatest Hits’а или там… The Best’а. Вот он.

В некоторых случаях использованы другие, новые, ранее не опубликованные дубли и варианты небезызвестных вещей, а кроме этого, все «композиции» имеют новое и, я надеюсь, более качественное сведение.

20. ХУЙ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО: УНИКАЛЬНЫЕ РЕДКОСТИ И КРАСОТЫ 1987–90 (2 LP) (1990) Гротескный калейдоскоп курьёзов, брака и «живых» концертных кусочков. Название полностью говорит само за себя. Это действительно уникальные в своём роде редкости и красоты. Этакий форменный хуй через плечо.

1. ВЕРШКИ И КОРЕШКИ (1989) Мой «оффициальный» часовой акустический альбомчик. Большинство вещей, конечно же, звучит менее действенно и сочно, нежели в электрическом, мясистом исполнении, но… так как мне часто по многим, не зависящим ни от кого, причинам приходится выступать именно в акустическом, нищенски-кухонном варианте, то я и решил этот вариант зафиксировать… ну, скажем… на память.

2. МУЗЫКА ВЕСНЫ (1990) Двойной сборник, составленный из разнообразных акустический «зальников», процентов на 80 — из иркутских, устроенных и подвально записанных местной «Молодёжной Студией Андерграунда» (МСА), во главе с Игорем Яковлевичем (?) Тимофеевым. Кроме того, сюда вошли акустическая, наконец-то удовлетворившая меня самого, версия «Русского поля экспериментов» (с вкраплениями из «Мясной избушки»), а также несколько самых последних моих («после Прыг-Скоковских») песен. Это очень большой по продолжительности (около 120 минут) и, как мне кажется, очень живой, весенний такой, альбом.

3. ОФФИЦИАЛЬНЫЙ БУТЛЕГ: ФИРСОВСКАЯ ЗАПИСЬ (1990) Песенки, беспечно исполненные под электрогитару мной, изнемогающим от температуры и жестокого насморка, и проникновенно записанные Серёгой Фирсовым у себя дома в декабре 1988-го на кассетник. Полученное самим Серёгой названо «Русское поле эксперимента», и в таком бутлеговском виде имеет неудержимо-широкое самовольное хождение. Летом 90-го я наложил на запись ревер, частично порезал фон, вырезал щелчки между песнями и, сделав из неё этакую выборку, как бы «оффициализировал» в виде вот такого вот альбома.

1. ПРЫГ-СКОК (детские песенки) (1990) Вкупе с «Русским полем…» это, наверное, моя самая любимая, ответственная, выстраданная, немыслимая и дорогая мне работа. Создав эту штуку, я снова «вышел за флажки», за свои собственные, во всяком случае, флажки. Я особенно имею в виду заглавный опус.

Песенка про дурачка составлена по большей части из обрывочных образов, словосочетаний и строк, которые я полубессознательно записывал, валяясь в энцефалитной горячке (!), которая предательски и достоверно посетила меня после очередной поездки на Урал. Связующим звеном явилось несколько переработанное древнерусское заклинание на смерть:

Стихотворение «Ночь», будучи написанным в ночь с 9 на 10 мая, умопомрачительно и благодарно посвящается Александру Введенскому, поэту и соратнику.

Это очень важный и дорогой для меня альбом. Это, может быть, мои последние весёлые и отчаянные патроны. И песенка про дурачка, и про плюшевого мишутку (песенка для Янки), и про мыша и камыша, и про червячков, и про отряд, так и не заметивший потерю бойца, и про Прыг-Скок, предпринимаемый из калёной стали в чудовищные дали…

Перец, соль да сахар.

1. СПИНКА МЕНТА: «ЭРЕКЦИЯ ЛЕЙТЕНАНТА КИРЕЕВА» (1987) Песни 1986 года, изредка — 1987-го.

2. СПИНКА МЕНТА: «КУЧИ В НОЧИ» (1987) По большей части песни — 1987 года.

3. ЧЁРНЫЙ ЛУКИЧ: «КОНЧИЛИСЬ ПАТРОНЫ» (1988) Песни 1987–1988 годов.

Все три записаны за 3 (!) душных, плотных и потных февральских дня 88-го, опять же — втроём, с Кузей Уо, едва-едва оклемавшимся от двухлетних сапогов, хэ-бэ, байконурских ракетных шахт и пронизывающих степей, — незамысловатого панка и просто — хороших песенок. Всё это звучит весьма коряво и карнавально. Это — лучшее, на мой взгляд, из уже созданного, и, скорее всего — из всего, что когда-либо создастся Димой «Чёрным Лукичом». Сама песня «Кончились патроны» — это просто МАНИФЕСТ шального, бунтарского, незримого и необозримого, безобразно-крамольного. Изобилие больной и перекошенной психоделии, наивного, незамысловатого панка и просто — хороших песенок. Всё это звучит весьма коряво и карнавально.

Запись имеет несколько неказистый вид по причине подло-планомерного выхода из строя в процессе работы всей используемой аппаратуры.

На общем фоне — возможно, несколько невразумительный, инфантильный и нелепый альбом моего старого, ещё школьного приятеля и соратника по «Посеву», а впоследствии — по паре выступлений весной 88-го (вместе с Селивановым и Манагером) на новосибирских сценах. Некоторое время он являлся лидером полумифической, как и П.О.Г.О., группы «Суицид», а сейчас он — активный, добровольный и постоянный член омской группы «Клаксон-гам». Альбом хоть и страдает чрезмерно-наивной обличительностью, но, по-своему — злобен, энергичен и вонюч — в самом положительном смысле слова. Этакая вязкая гремучая смесь мрачнейшего, чуть ли не готического, тяжёлого грязного пост-панка и нарочито дубового гаражного панка образца 77–80, проникновенно украшенная роскошными гитарными соло в спонтанном исполнении Кузи Уо, а также — несоответственной общей суровой стилистике манерой вокала.

Автор проекта — Женя «Джон Дабл» Деев.

1. АНАРХИЯ: «ПАРАЛИЧ» (1987) Все песни — 1987 года.

2. АРМИЯ ВЛАСОВА: «АРМИЯ ВЛАСОВА» (1988) Песни 88-го года.

Эти альбомы должны были быть «выпущены» ещё ажно в январе 88-го, ибо именно тогда мною лично были наиграны и записаны практически все дорожки. Беда в том, что сам Манагер натуральным образом НЕ СМОГ тогда спеть свои странноватые песни под свои же собственные закрученные, невозможные, «эшеровские» гармонии. Однако эти альбомы всё-таки были закончены и выпущены в октябре 89-го. По правде сказать, сам Манагер их считает этаким несерьёзным, тщетным баловством, «полупиратством» — ибо сам представляет себе эти песни совсем в ином виде. Более того, им заготовлен целый список своих «потенциальных» 8-ми альбомов, для которых у него уже есть конкретные названия, обложки и пр. Так что «Паралич» и «Армия Власова» по сути записаны по МОЕЙ собственной и крайне настырной инициативе и являют собой, в некотором роде — сборники песен, мною лично щепетильно и ревностно отобранных на мой же собственный взыскательный вкус.

3. ЦЫГАНЯТА И Я С ИЛЬИЧА: «ГАУБИЦЫ ЛЕЙТЕНАНТА ГУРУБЫ» (2 LP) (1989) Ноябрь 89-го. Циничнейшая, обидная, безобразная, злостная, идиотская и издевательская работа. Стиль, в котором она выполнена, именуется и подаётся Манагером как «мелодичное мышление» и воспринимается им самим не иначе как исключительно свой СОБСТВЕННЫЙ, аналогов и конкурентов на мировой арене по силе самовыражения и по глубине патологического погружения в «веселие» бытия НЕ ИМЕЮЩИЙ. Я с превеликим удовольствием принимал участие в работе и был столь увлечён, что напрочь позабыл о своих обязанностях звукотехника и т. п. В результате имеют место быть некоторые досадные упущения, как-то: искажение по высоким частотам, дичайшая противофаза и прочее лихование. Альбом содержит самое чудовищное и бредово-болезненное до патологии из всего, что я слыхал — «Песню гвоздя».

Альбом завершает наша с Кузей Уо 20-минутная вокальная композиция — «Стачка шахтёров в Кузбассе». Это тоже в своём роде замечательное и внушительное произведение.

4. ЦЫГАНЯТА И Я С ИЛЬИЧА: «АРДЖУНА-ДРАЙВ» (1990) Блевотворный злокачественный апофеоз, апогей «мелодичного мышления». Сусальная распупыренная мамлеевщина. Сизоокие лупатые трахи и поползновенные трулялюши. Кукольные шашни и прочая эквилибристика.

1. НЕ ПОЛОЖЕНО (1987) Январь 88-го. В оригинале это — коротенький 20-минутный акустический альбомчик. Это — вообще первая янкина запись. Некоторые песни больше нигде не повторяются, хотя в целом это — подборка впоследствии известнейших, солиднейших и популярнейших «хитов» («Особый резон», «Фальшивый крест», «Берегись» и др.). Как я уже говорил, это — акустика (я лишь подстукивал и подыгрывал на электр. гитаре — надеюсь, ненавязчиво). Это — самый мой любимый из янкиных альбомчиков, несмотря, а может быть, и благодаря отсутствию постпанковых аранжировок, моих «фирменных» пошумелок и атонального рёва, которые теперь привычны и свойственны янкиному аккомпанементу. Альбом очень живой, честный и энергичный и отличается заметным отсутствием эстетства и утончённости, которые всё более и далее прорываются в её последних опусах. Здесь пока ещё нет давления на жалость, которое, как мне кажется, прослеживается и местами попросту сквозит во всём её последующем творчестве и которое, по-видимому, имеет упорное стремление трансформироваться в конце концов — в некий отрешённый, обречённый и бессильный бабий плач.

В конце 89-го, без согласия на то автора, я, как мне кажется, резонно добавил к уже записанному ещё несколько песен из её акустического фирсовского «бутлега», а также — из своего «архивного» студийного запаса, — дабы довести общее время звучания альбома — хотя бы до получаса, т. к. из-за первоначальной краткости он практически не распространялся, либо имел хождение в качестве дописок. Сама Янка гневно отказывается от этого полученного, дополненного, полупиратского варианта.

2. АНГЕДОНИЯ (1989)

3. ДОМОЙ! (1989)

Первые «нормальные» электрические альбомы. Оба записаны вместе с четырьмя «Оборонскими», поэтому на них лежит как бы некое звуковое подобие. Я задействован в качестве продюсера, арранжировщика, звукотехника и — в ряде случаев, в качестве музыканта (басс, гитары, шумы). Раздражающую меня этакую весьма скорбную, пассивную и жалкую констатацию мировой несправедливости, так заметно присутствующую в янкином материале и исполнении, я решил компенсировать собственной агрессией, что мне в той или иной степени, как мне кажется, и удалось. Возможно, в результате возникло не совсем ей свойственное (а может быть, и совсем несвойственное), зато получилось нечто ОБЩЕЕ, грозное и печальное, что в моём понимании — выше, глубже, дальше и несказанно чудесней изначального замысла. Я крайне доволен тем, что всё-таки родилось путём сложения наших, может быть, и противоположных, векторов. И я ещё раз повторюсь: всё громче и чаще раздающиеся в последнее время многомассовые нарекания в мой тщедушный адрес — что, мол, я изгадил янкины песни, чересчур ужесточив и испачкав «аккомпанемент» и общее звучание, я думаю, правомерны и сугубо справедливы. Да, я внёс в её песни несвойственную ей жестокость. Но посмотрите — что же всё-таки из этого вышло — какой залихватский, вопиющий и нежданно-негаданный результат!

В заключение хочу сообщить, что в эти альбомы вошли вкрапления из янкиного тюменского бутлега «Деклассированным элементам», что, на мой взгляд, их только усилило и украсило.

(Комментарии использованы преимущественно из нашей с К. Уо статьи «Концептуализьм внутри», «Контр Культ Ур’а», № 1)

1. НА СОВЕТСКОЙ СКОРОСТИ (1988) Первый альбом проекта, основанного мною и Манагером в январе 88-го, что и было тогда же ознаменовано записью этакой «сорокапятки», включающей в себя опусы «Кукуруза» и «Радостно на душе». Триумфальное присоединение Кузи Уо к проекту состоялось лишь во время записи альбома, который первоначально назывался «Смутные времена» и лишь через полгода поимел своё «оригинальное», наиболее соответственное заглавие.

Альбом включает в себя песни и стихи на стихи советских авторов. Весь текстовый материал взят из советского песенника, содержащего песни хрущёвского периода. Музыкально — это пёстрая смесь «коммунистического» авторства и используемых в качестве аккомпанемента творений таких прославленных деятелей, как Франсис Гойя, Поль Мориа и т. п.

2. СУЛЕЙМАН СТАЛЬСКИЙ (1988) Записан в марте 88-го (первоначально датировался 1937 г.). Содержит песни и стихи на стихи исключительно одноимённого и замечательного во всех отношениях автора. Вся музыка — я и Кузя Уо (смесь панка и трэш-постпанка с авангардизмами и использованием произведений отдельных эстрадных оркестров). Состав тот же.

3. ВЕСЕЛЯЩИЙ ГАЗ (1989) Ловко и незатейливо записан в течение 1 мартовского дня на кузин магнитофон «Эльфа-332». Записан сугубо вдвоём с Кузей Уо. Вся музыка и все тексты — наши собственные, что явилось следствием вывода, заключающегося в том, что все наши действия (вплоть до одиночного творчества) тоже являются объектами коммунизм-арта (о сути которого пространно и наглядно повествуется в нашей с К. Уо статье «Концептуализм внутри», помещённой в первом номере альманаха «Контр Культ Ур’а»). Запись изобилует крайне наглой завышенностью высоких частот, грязи, мощи и вони.

4. РОДИНА СЛЫШИТ (1989) Записан снова втроём, в марте 89-го. Все вокальные партии наложены на инструментальные фонограммы P.I.L., Ramones, Buzzcocks, Оркестра Ф. Гойя и прочих всяких умов. Тексты — Льва Ошанина, Е. Евтушенко, Лебедева-Кумача, безымянно — и поимённо-народные и т. д. Также использованы фонограммы: речь В. И. Ленина «Что такое советская власть?», песенка Винни-Пуха, весёлые уроки радионяни, оригинальная песня «Усы» в исполнении Льва Барашкова и прочие красоты.

5. СОЛДАТСКИЙ СОН (1989) В записи, кроме нас троих, участвовал Джефф Жевтун (гитара, вокал, консультации). Весь текстовой материал почерпнут из натурального дембельского альбома и без изменений напет на натуральные солдатские мелодии, а также — на мелодии собственного сочинения. Использованы фрагменты классических произведений и джазовых композиций. По нашему с Кузей мнению, это — одни из наиболее ярких, страшных и трагичных опусов, нами созданных.

Сразу же по окончании записи, по причине жгучего несогласия с творческой концепцией проекта, Манагер убеждённо сгинул.

6. ЧУДО-МУЗЫКА (1989) Записан в апреле 89-го вдвоём, то есть без Манагера, как и все последующие. Продолжительность альбома — около часа. Апофеоз конкретной музыки (записанные авторские хэппенинги, частушки, радиоспектакли, речи Хо Ши Мина, Сулеймана Стальского, В. Леви, Брежнева, Ленина, тракториста Гиталова, фонограммы похорон, забвенных групп с «Garage Punk Unknowns» и т. д.). Тексты — от С. Михалкова и Л. Ошанина до Кафки, Достоевского и Хармса. Использована масса несообразных и невообразимых технических хитростей.

7. НАРОДОВЕДЕНИЕ (1989) Обилие конкретной музыки и гитарного панк-авангарда. Использованы народные и КСП-шные песни, фрагменты произведений Sex Pistols, Doors, И. С. Баха, тексты и высказывания В. Розанова, И. Такубоку, Дж. Лидона, А. Солженицына, Л. Андреева, Ф. Кафки, Э. Фрида и др. Как и «Солдатский сон» — это один из наиболее цельных и глубоких наших альбомов. Что хотели — то и сказали.

По сути, весь звуковой материал альбома был спроектирован и реализован мной почти единолично, т. к. Кузя жестоко и сокрушительно загинался от зубной боли и соизволил поучаствовать лишь в окончательной стадии работ. Так что это — почти что мой сольник.

8. САТАНИЗМ (1989) Этакой «original soundtrack» к так и не снятому фильму. В своё время имел место иной вариант и наименование («Несанкционированное поведение всего»). В отличие от последнего, в «Сатанизме» не участвуют члены «Флирт» и нет напетых текстовок. Кроме того, в данном варианте властно звучит ранее отсутствовавший калейдоскоп всевозможных ненаглядно-превосходных реалий «беспредельного житья».

В остальном см. раздел «Бутлеги», LP «Несанкционированное поведение всего».

9. ЖИЗНЬ, ЧТО СКАЗКА (1989) Коллаж стихов членов «Коммунизма» в авторском исполнении и советских эстрадных песен 50–60-х годов. В своём роде это — похвальное и неумолимое доведение конкретной музыки до полного, окончательного оебунения. Смелая и решительная работа.

10. ЛЭТ ИТ БИ (1989) Записан совместно с дуэтом «Флирт» (Олег «Сур» и Валерка Рожков). Материал — народные дворовые песни 60-х — начала 70-х годов. Являет собой наглядный образец советско-народно-коренного понимания американщины, хиппизма и рок-н-ролла. Очень красивый и грустный альбом.

11. ИГРА В САМОЛЁТИКИ ПОД КРОВАТЬЮ (1989) (2 LP) Записан пресловуто и преимущественно во время хэппенингов, проводимых нами в мае 89-го в лесах и на свалках. Обилие индустриального авангарда (использование в качестве инструментов металлических конструкций, объектов и отходов), студийных замысловатых звуковых эффектов, а также — конкретной музыки. Тексты — «ГО», В. Шаламов, инспектор Савченко, а также — малоизвестные воспоминания о Ленине. В альбом вошли композиции, своевременно предназначавшиеся для использования в сольных альбомах — как моих, так и Кузи Уо (так и не реализованных), а также опусы с бутлеговского авангардного альбома «Гражданской Обороны» — PSYCHEDELIA TODAY, записанного далёким счастливым летом 1985-го.

12. ЛЕНИНИАНА (1989) Ноябрь. Этакий разнузданный, полуобезумевший получасовой коллаж из ленинского и пост-ленинского материала. Использована уникальная запись детской народной песни «Это было в городе Черкасске» в душевном исполнении моей малолетней племянницы. В целом это — гротескная, многокрасочная, болезненная и, как мне кажется, страшноватая в своей болезненности — работа.

13. КОММУНИЗМ № 13 (1990) Игривый часовой сборник всевозможных заковыристых ляпсусов, досадных неудач, брака и прочего курьёзного вздора, позаимствованного из «коммунистического» и манагеровского архивов. Предназначается, собственно, для нас же самих, а также — для нашего ближайшего и отнюдь не многочисленного окружения.

Кроме всего прочего, здесь представлено программное сочинение Кузи Уо — «Бабушка живёт вчерашним днём», которое должно было войти, но так и не вошло по разным причинам — в «Игру в самолётики под кроватью». Вот.

14. ХРОНИКА ПИКИРУЮЩЕГО БОМБАРДИРОВЩИКА (1990) Последнее и наивысшее, на мой взгляд, достижение «Коммунизма», а может быть, и вообще всех нас, ГрОбовцев. Не хочется ничего писать. Для меня это — именно ХРОНИКА ПИКИРУЮЩЕГО БОМБАРДИРОВЩИКА.

15. «THE BEST OF COMMUNISM»: БЛАГОДАТЬ (1990) (2 LP) Живописный программно-итоговый сборник заново-перемикшированных «Коммунистических» красот (собранных из всех 14-ти альбомов). Включены, по возможности, ранее не использованные нигде дубли и варианты исполнения. Факт наличия обозначенных рисунками (с лёгкой и благолепной руки Кузи Уо) наименований вошедших в сей сборник композиций не имеет прямого следствия с Butthole Surfers «Hairway То Steven». Просто — так захотелось. Напоследок.

ВОЕННАЯ МУЗЫЧКА (1989) Буйный букет заново перемикшированных «Коммунистических» опусов и отдельных студийных ранее не опубликованных записей, предоставленных в неурезанных, полных вариантах.

Кроме немыслимого множества ДУРНО (мягко выражаясь!) записанных «зальников» в миру поимело хождение и существование самозванное полчище абсолютно левых сборников и мифических альбомов, пиратски составленных из разного рода «отбросов», экспериментов и курьёзов. В этот раздел попали также альбомы ГрОб-овских «постояльцев», записанные и вышедшие на других «фирмах», минуя ГрОб-Records.

Назову наиболее известные мне.

1. ДУШЕВНЫЕ ПЕСНИ (ИСТОРИЯ ОМСКОГО ПАНКА № 1) Сборник домашних «детских» записей омских доморощенных панк-групп, как-то: Г.О., Западъ, Посев. Вместо ударных — портфели, чемоданы, коробки и прочая хуйня. Запись 84 года. Детский лепет. Стыд и срам.

2. КТО ИЩЕТ СМЫСЛ (ИСТОРИЯ ОМСКОГО ПАНКА № 2) Сборник домашних, весьма скверно и косорото записанных записей ГО периода: декабрь 84 — март 85 годов в составе: Егор/Кузя Уо/Босс. Вместо ударных — по-прежнему всякая хуйня. Материал наигран крайне рыхло, гадостно и незатейливо. Просто — срань!

3. ПОНОСНЫЕ ЗВУЧАНИЯ (2 LP) (1985) Курносая, бездарная попытка записаться на «Akai» — однако, через советские «МД»-микрофоны (за неимением прочих). Что, естественно и окрасило общее звучание в крайне «поносные» тона. Материал — песни из «Поганой молодёжи» и «Оптимизма». Помогали в работе (нам с Кузей): жена Кузи Уо — Ирина Радионовна, вокал, подпевки; и некий безумный инженер Саша Бусел, по прозвищу «Патриот». Вместо ударных — пионерский барабан и какая-то железяка. Запись отвратительная. Ноябрь 85.

4. ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА (1985) Лето 85-го. Тщедушная попытка записаться в студии ДК «Звёздный». Звук крайне смело и бездарно отстраивал некто Шатилов. Кое-что из этой записи в сильно реставрированном и дополненном варианте вошло в «Историю: Посев 82–85» и первые два альбома. Качество чудовищное. Звук — пустой, гулкий и белёсый. Состав: Кузя Уо — гитары, басс; Егор: вокал, ударные; некто «Курт» Васин: подпевки; Иван «Камикадзе» — попытки подпевок.

5. КРАСНЫЙ АЛЬБОМ (АКУСТИЧЕСКИЙ ВАРИАНТ) (август 1986) Записано в период моего вынужденного одиночества в лаборатории омского политехнического института неким Евгением (тоже «Джеффом») Филатовым, местным поэтом, футуристом и фолк-рокером, который по собственной инициативе, несмотря на обещанные «неприятности» и попросту — пиздюли со стороны «органов», весьма отечески опекавших меня в это достопамятное время, предложил и оказал мне посильную и непосильную помощь. Результатом нашего знакомства и сотрудничества явилась эта смешная (хоть и очень качественная) запись. Я играл на гитаре, басе и пел, а Джефф подстукивал на бонгах и подыгрывал на китайской до-мажорной губной гармошке. Кстати, именно он придумал фразу: «Мы — лёд под ногами майора».

6. ПЕСНИ В ПУСТОТУ (2 LP) Ноябрь или октябрь 86. Акустический квартирник, состоявшийся в Новосибирске, дома у Саши «Иваныча» Рожкова, моего друга, поэта и флейтиста психоделической группы «ШИФЕР» (в своё время в ней играли Д. Селиванов, Д. Воронов, Д. Пай, Джекл и прочие легендарные личности). Так вот, я бренькал на гитаре и отчаянно вопил «Посевские» и «Г.О.»-шные песни 84–86 гг., Женя Филатов — иногда подыгрывал лишь на гитаре, преимущественно же — подстукивал по её оборотной стороне, а Иваныч — атонально и вдохновенно витийствовал на флейте. После этого концерта я буквально чуть не повесился, так как был крайне энергетически опустошён по причине отсутствия контакта с аудиторией. Отсюда и такое трагическое название этого бутлега. Оригинал я уничтожил, но кто-то, видимо, всё-таки успел перекатать его себе, и вот он, к моему глубокому удивлению, недавно «всплыл» (правда, в сильно порезанном виде) в Иркутске.

7. ПСИХОДЕЛИЯ «ТУДЕЙ» (PSYCHEDELIA TODAY) (1985) Двойной альбом, записанный счастливым летом 85-го при самом непосредственном участии Саши «Иваныча» Рожкова, нашего новосибирского друга, флейтиста, гитариста и поэта. Альбом представляет собой сплошные спонтанные авангардизмы и психоделии всех цветов и размеров. Иваныч: голос, флейты, гитары; Кузя Уо: басы, гитары, шумы, голоса; Егор: ударные, голоса, шумы, эффекты.

«ДЕЛАЙ С НАМИ, ДЕЛАЙ КАК МЫ, ДЕЛАЙ ЛУЧШЕ НАС» (1988) 15-минутный миниальбом, записанный мною единолично сразу же после выпуска альбомов Спинок Мента и Ч. Лукича. Грязноватая, какая-то вспученная запись с громобойно и при этом аккуратно звучащим вокалом и стеной нечленораздельного срача в качестве сопровождения. Все песни, вошедшие сюда, впоследствии так или иначе были реализованы в разных альбомах и проектах.

«РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТА» (1988) Об этом бутлеге я уже упоминал. Недавно я его как бы «оффициализовал», наложив ревер, вырезав щелчки и частично — фон, изменив порядок песен да и вообще — почти наполовину его сократив. Напет и записан в декабре 88-го на фирсовский кассетник под аккомпанемент электрогитары. Предназначен специально для русской эмиграции, проживающей в Париже.

«ДОМОЙ!» То же самое. Записан в январе 89-го у Фирика дома. Янка — вокал и акустическая гитара; я — электрогитара (да и то не везде). Запись предназначалась, как и мой вышеупомянутый альбомчик, для переправки во Францию и распространения там среди русской эмиграции, что с успехом и произошло. Название записи дал, кажется, Фирик, чем внёс крайнюю путаницу, так как у Янки, как известно, есть одноименный «оригинальный» электрический альбом. Правда, в то время, когда предпринималась фирсовская запись, он только планировался, и всё же…

«ДЕКЛАССИРОВАННЫМ ЭЛЕМЕНТАМ» (1988) Известнейший и популярнейший бутлег. Записан в Тюмени в местной полустудии в начале лета 88 неким Женей Шабаловым на «Сатурн». Это — первая электрическая запись Янки, своего рода «пробный камень». За ударными — немилосердно лажающий Женя «Джексон» Кокорин (в то время — барабанщик ИПВ, а ныне — гитарист «Провокации» и манагеровского «Медвежьего ворса»), на басе — я, на ритм-гитаре — Янка, а буквально накануне приглашённый в постоянный состав Джефф Жевтун — на соляге, пущенной через американскую супердорогую примочку, которая столь хитро и изощрённо напрепарировала звук, что Ромыч после прослушивания альбома отметил даже излишнюю «потусторонность» и «загробность» гитарного звучания.

Забавная запись.

«НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ВСЕГО» (1989) Первоначально вышел (май 89) как альбом группы «Сатанизм». Это, по сути, лишь 2 вещи, первая из которых («Человеческий фактор») длится около 5 минут и представляет собой наши с К. Уо эксперименты с ленточными и пластиночными кольцами, авангардными приставками и прочей чудовищной техникой. Вторая, заглавная, длится почти тридцать пять минут и являет собой шаманский сатанический хэппенинг с участием группы «Флирт» из г. Усолье-Сибирское.

Альбом впоследствии поимел значительные изменения. Смотри основной раздел, альбом «Сатанизм» гр. Коммунизм.

«КОНЧИЛИСЬ ПАТРОНЫ» (КОНЦЕРТ В ОМСКЕ) Это, разумеется, другие «Патроны». Это, собственно, акустический часовой квартирник, бурно состоявшийся либо в самом конце декабря 87, либо в первых числах 88-го у меня дома. Публика себя вела очень весело и раскрепощённо — орала, подпевала, хлопала, топала, пыхтела и т. д. и т. п.

«КАРМА ИЛЬИЧА» (1987) Это — курьёз. Промозглой осенью 87-го сидели мы как-то раз в некоей душной и тошной камере какой-то Тюменской ПТУшной общаги, кажется, пили и заодно «от нехуй делать» записывали на «Ростов» свои песни. И было нас семеро — Ромыч (лидер ИПВ), Саша Ковязин (общий бассист), Юра «Шапа» Шаповалов (лидер мифической группы, цветасто именуемой «Союз говённых человечков, или О чём подумала Индира Ганди перед смертью», автор 2-х единственных песен этого превосходного коллектива), Артурка Струков (лидер «Культурной Революции»), я, Кирилл Рыбьяков (лидер групп «Аль Джихад аль Ислами» и «Кооператив ништяк») и некто Вова «Джаггер» (ныне лидер группы «Главный гастроном», а тогда — общий флейтист). И вот так вот сидя, мы попеременно и поочерёдно наигрывали свои дерзновенно-откровенные опусы под сочный аккомпанемент баса и гитары, душисто фузящей через советский перегруженный кассетник. В результате возник часовой бутлег, из которого я впоследствии и произвёл сорокаминутную выборку. Она, по-видимому, имеет некое ограниченное хождение, т. к. оригинал записи куда-то таинственно канул.

«ТРАМТАРАРАРАМ» (1989) Записано Кузей Уо частично у себя дома, частично — дома у Манагера, приглашённого на запись в качестве наёмного вокалиста и сосредоточенно исполнившего практически все вокальные партии под авторским бдительным руководством. В музыкальном отношении — это лихая гремучая смесь трэш-металла (!), панка и авангарда, победно исполненная под подозрительный аккомпанемент самопального и тошнотворно звучащего ритм-бокса. Во время записи манагеровский магнитофон, с которого воспроизводилась черновая дорожка, наэлектризовавшись, в сверхвысокой степени самопроизвольно начал выдавать досадные помехи, неумолимо выражающиеся в громких и аритмичных электромагнитных ПОПУКИВАНИЯХ, а также — в глубочайших завалах, чередующихся с завидным постоянством по обоим каналам. Запись имеет крайне циничный, нетривиальный и попросту — НЕБЫВАЛЫЙ характер. В своём роде это — доблестный пример высочайшей степени бескомпромиссности и нонконформизма в мировом масштабе.

«БХАВЕДАНТА» (2 LP) (1990) «МСА» Records, Иркутск. Альбом имеет два других наименования — «Крещение Иркутском» и «Альтруизм». Это — акустический «зальник» Манагера, состоявшийся 5 января 90 в Иркутске, продолжавшийся более 2,5 часов (на записи — лишь первые 1,5) и являющий собой грандиозный концептуальный акт, не осознанный как публикой, так и самим «маэстро». Описанию не подлежит ни в малейшей степени. По сути, альбом (как и сам факт такового выступления) является ЯРЧАЙШИМ и ВОПИЮЩИМ фактом, актом и проявлением так называемого мелодичного мышления — оригинального стиля, в котором работает и существует сей автор.

Надо сказать, что в архивах ГрОб-Рекордз остаётся и имеется масса студийных «отбросов», не вошедших ни в какие альбомы и сборники, всевозможных, непредставимых вариантов, дублей, ляпсусов и просто — НЕОЖИДАННОСТЕЙ. Возможно, когда-нибудь некоторые из них и увидят свет, но… к глубокому, вящему и безутешному сожалению, осталось множество так и не реализованных «ГрОб-записью» планов и проектов, как-то: диско-панк-рэповский сольник Сергея Фирсова, альбом кратковременно существовавшей ска-бит-нью-вейв группы «Матиас Руст и ПВО», крайне нетривиальной команды «Бедокуры», готических «Истуканов», омских представителей так называемой шумовой сцены группы «Шумеры», так и не записанные «концертники» манагеровских авангардных составов, таких как «Месроп и Месопотамцы», «Маркетинг святого Луки», «Ужас в коробочке с калом» и «Опиздотий колобок», так ничего и не записавший мой, совместно с С. Зеленским, авангардный проект «Сугробы» и много всякого другого. Например, проектировалась, но так и не состоялась запись новосибирско-академовской группы «Пищевые отходы» в самый чугунный и непотребный период её становления. Теперь это уже безнадёжно упущенный момент. Проехали!

И ещё… Может возникнуть такое впечатление, что я нарочито и непотребно РАСХВАЛИВАЮ изготовленные собственно мной или при моём участии записи и альбомы. Так вот, я вам вот что безжалостно сообщу, опять же, без ложной скромности — Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО И ВСЕЦЕЛО ЛЮБЛЮ, ГОРЖУСЬ И ОХУЕВАЮ от всего созданного, всего, что случилось и получилось! А то, что ныне мы, бывшие соратники, неизбежно, безвозвратно и окончательно разбредаемся в свои сугубые стороны, восторженные и горестные, тупиковые и беспредельные… так это всё, по большому счёту, НЕ ВАЖНО. Всё это ХУЙНЯ, дорогие товарищи! Главное то, что был НЕВЪЕБЕННЫЙ ПРАЗДНИК. И он, посредством нелепого чуда записи, остался и продолжается для всех тех, кто ещё имеет уши — слышать!

Е.К.: Слышал, что выйдет твой альбом на «ЭРИО»?

Е.: Да. «Прыг-Скок»…. На 45 минут.

Е.К.: Сроки?

Е.: Да вот сейчас буквально. Нужно всё это дело отвезти, с обложками. Если они не развалятся. Фирма на грани этого. У них экономически не очень…

Е.К.: Им больше 20 тысяч (тираж) не разрешают?

Е.: Нет. Могут больше. Как бы у них самозавязка такая была. Либо печатать коммерцию, или печатать специально некоммерцию. Некоммерцию не имеет смысла печатать большим тиражом. Непонятная ситуация, возможно, они прогорят.

Е.К.: Насчет проекта «Коммунизм» — у тебя нет желания его выпускать?

Е.: Вот буквально сегодня с Кузьмой мы говорили по этому поводу. И возможно, что мы ещё один запишем. По идее мы распались. Сама идея «Коммунизма» на «Хронике…» закончилась… Он последний считается. Но после него был сборник большой, двойной такой.

Е.К.: «Коммунизм № 13»?

Е.: «Коммунизм № 13» — есть «Коммунизм № 13». Сборник всевозможных ляпсусов. «Хроника…» — это 14-й по идее.

Е.К.: А «Стачка шахтёров в Кузбассе»?

Е.: Это непонятно что такое. Это бутлег такой. В Питере был записан минут за 25. Мы собирались мультфильм снимать. Один сняли, но до сих пор не свели. Один «Сатанизм» должен был быть, а в силу того, что нам не удалось с камерами — это дело пустили на авось, и оно заглохло. Поэтому мы записали две дорожки к фильму несуществующему. «Сатанизм» есть — но не сведённый, его ещё нужно доработать до конца, а «Стачку» мы тоже собирались делать, и она тоже повисла в воздухе. Может, этим летом компенсируем, пока неясно.

Е.К.: То есть работа у себя, в студии.

Е.: Сейчас вообще никаких выступлений.

Е.К.: Везде наступает затишье, тех, кто был невольным движителем движения.

Е.: Понимаешь, сейчас все движения и закончились, нет никаких.

Е.К.: С музыкальной стороны?

Е.: С музыкальной стороны еще в 60 гг. закончилось всё, вот как мне кажется.

Е.К.: Появление наших групп типа «НХА»?

Е.: «НХА» я слышал. Но всё это не ново.

Е.К.: Я понимаю, всё повторяется.

Е.: Ну, как мне кажется, я сам ревнитель этих взглядов. В 60-х годах это носило характер живой идеи, а сейчас всё формально, с точки зрения музыки сейчас не получается. Оно воплощается, насколько идея жива. В 60-х был пик этого дела на Западе, после этого, считай, не было ни одной хорошей группы, то есть никаких Joy Division. Это всё говно, это попытка возродить то, что было ярко на самом деле в 60-х годах. Весь панк был сформирован вполне. Идёт инерция, которая превращается в формотворчество. В Лос-Анджелесе году в 65-м возникло понятие панка. Все эти Count Five, Kim Fowley, вся эта тусовка, The Standells и т. д. Их очень много было. Love была такая группа. Потом это начало произрастать в какое-то глобальное движение, в психоделию, со всеми делами очень серьёзными и очень патологическими, страшными. Через некоторое время получилась такая ситуация — вся психоделия пошла в арт-рок, симфо-рок и всякий хард-рок — движение формальное. С точки зрения музыки достаточно формальное. Это тоже проявление попса по большому счету, только элитарного. Все эти гаражные команды — они ушли в подполье. В подполье они продолжили лет 5–6, потом в Англии возникла мода на это дело, начались всякие Sex Pistols. Тут же это стало популярным, эти команды довели идею до массовой воспринимаемости, очень такой, самой примитивной. Это продолжилось года 2–3. У нас это началось в году 82–83 и через пять лет закончилось как идея. При этом у нас закончилось всё это таким вот пластмассовым попсом, относительно даже не с точки зрения формотворчества.

Е.К.: А сегодня у нас и на Западе?

Е.: На Западе, насколько я знаю, нет ничего. Я никаких концертов не даю, никаких контактов не имею. Просто после того, как я поговорил с их менеджерами, с теми, кто там был, и т. д. У них, насколько я знаю, нету ничего вообще. Вот эта культура западная, вернее, даже там культуры как таковой не осталось. Это то, что Бердяев ещё в 1920 году предсказывал. У них всё пошло по степени потребления некоего. Есть некий объект, причём формальный, который тебе подходит по эстетическим меркам, ну в плане авангарда, понимаешь. Даже не в плане, как сказать, такой вот естественной культуры, в плане мышления такого авангардного. Ну ты его покупаешь и т. д. У них нет понятия, что творчество должно по сути, некое страдание носить, потому что за всё по идее нужно платить. Ничего не бывает без определённой оплаты. Вот они это даже понять не могут, потому что у них эти понятия отсутствуют, поэтому отсутствует понятие как бы некоего внутреннего поиска. То, что есть искусство, которое идёт от самокопания, от какого-то переживания, оно осталось ещё здесь, но здесь оно тоже заканчивается, потому что у нас начинается такой полукапитализм. Даже самый гнилой социализм, хреновый, он на самом деле гораздо лучше, чем самый развитой капитализм. Ну представь общество, которое скреплено некой идеей, какой бы то ни было. Любая идея, на которой строится общество, это как некая колоннада. Общество стоит, пока есть определённые постулаты, с которыми можно бороться, не бороться и т. д., но которые находятся в образе какого-то идеала. Даже если представить грубо там, какие бы ни были брежневы, какие ни были времена — всегда был Тарковский, всегда был Параджанов, были люди, которые несли…

Е.К.: Духовное начало…

Е.: Да, понимаешь. Теперь всё. Рушится. Первое, с чего это начинается, — это с вымирания этих людей, повального. Люди культуры умирают, когда они становятся как бы пятой колонной. Как только это происходит, определённый контингент умирает, тут же рушится всё полностью. Происходит такой натуральный Вавилон, начинаются СПИДы, иррациональная бомбёжка. И кончится всё это, ну, не знаю, сколько эта цивилизация протянет, может, лет 50.

Е.К.: Это не имеет значения.

Е.: Да, это уже не имеет значения, но это очень… Но с другой стороны, с точки зрения времени (цивилизация) уже обречена, теряется стимул жизни на самом деле. Сейчас это проверяется с точки зрения той же Казани. Тоже вот эти гопники воюют. Весь экстремизм происходит, потому что жизнь человеческая становится всё менее и менее ценной. Неважно за что, зачем умирать. Когда незачем умирать, тогда и жить как бы незачем, и поэтому все валится. Такая тенденция прослеживается. Когда я понял, я решил со всего этого… Вот на самом деле все, кто этим делом занимался, не нужны никому по большому счёту, таким же, как мы, идиотам…

Е.К.: То есть сошедшим с ума этого мира….

Е.: Да, сумасшедшим, не жильцам.

Е.К.: В принципе это и есть реальность такая благодатная.

Е.: Меня единственное в этом деле утешает: если где-то берётся, то где-то же и прибавляется. Я просто прослеживал постоянно, что происходит, как ни копни любую тоталитарную систему, любую деревушку самую глухую. На определённом поселении всегда был юродивый, какой-то сумасшедший, человек как пророк, несущий определённую духовность, культуру и т. д. С некоторого времени, с конца 20-х начинается. На Западе произошло гораздо раньше, началось поголовное вымирание их. А всегда, кто умирал, возникал кто-то следующий, ниша — она не бывает пустой, всегда её кто-то должен заполнить в любой формации, хоть в тюрьме, хоть на зоне. А теперь эти ячейки не заполняются. Это напоминает массовую эвакуацию, планомерный процесс. И Параджанов умирает, из всего этого идёт чёткая волна. То есть никто на самом деле не дожил из тех, кто тогда нёс всё это дело.

Е.К.: Есть авторы того времени, вот Бердяева ты упомянул, ну, философы наши религиозные. Как именно их творчество, которое сейчас познается, снимая поверхностный слой, как думаешь, они имеют какую-то потенциальную возможность для тех единиц, которые слушают нашу музыку?

Е.: Ну не знаю, у меня такое чувство, что на самом деле можно ничего не читать и ничего не слушать.

Е.К.: Это естественно. Возникал интуитивный поиск без всяких этих институтов…

Е.: Я могу сказать тебе то, что мне ближе. Мне больше всего импонирует из наших философов — это Бердяев, такие вещи, которые касаются свободы.

Е.К.: Да, если человек ощущает себя внутренне свободным, у них происходит познание сущностей, то, что они есть сами в себе.

Е.: Да.

Е.К.: Вот есть авторы — Франк, Флоренский, вот читаю, и с другой стороны слушаю музыку, и внутри меня есть какая-то нить между тем, что они выражали, и тем, что я слушаю.

Е.: Я только про себя могу говорить. Допустим, вот про себя я могу сказать. На самом деле, когда я начинал сочинять тексты… У меня любимый поэт знаешь кто? У меня Введенский любимый поэт. Когда начинаешь сочинять, возникает некий поток сознания, но через некоторое время начинает прослеживаться не то что какая-то связь, а, как мне кажется, празнание. Празнание или архизнание. Эта связь не то что с каким-то Бердяевым, а на уровне каких-то глубоко национальных корней. Это не то что там современное заигрывание с народными делами. Это какая-то четкая вещь, связанная, скорее, с иррациональными вещами мистического толка или колдовского. Вот это самое главное, что, по сути, это дело и питает. То, что я вот сочиняю последние года три, только на этом выезжает. Кого там ни читай — Достоевского, Ю. Олешу, любого. Если начинать мыслить с точки зрения русского языка, эти метафоры, начинаешь в это дело вкручиваться, как в колодец. Этот колодец или воронка, она так или иначе тебя выводит на уровень, ну как сказать, не то что коренной, но который связан с знанием глубинным. Оно очень близко к национальному, это единый корень у многих народов, может, единственный корень вообще у человека.

Е.К.: Вот Д. Андреева ты читал, слышал?

Е.: Да.

Е.К.: Что место Армагеддона — Сибирь.

Е.: Ну, мне он не понравился. Слишком это всё упрощается с помощью каких-то форм предсказаний. Он очень упрощает. Мне кажется, чем дальше, тем сложнее. Это знаешь что напоминает, вот ему открылось, что он пытался человечески, очень по-детски всё сгруппировать и разделить. Эффект имеет какой-то ненастоящий. Любой сон настоящий, глубинный начинаешь рассматривать. Сам понимаешь, что это означает, всё очень сложно, не разграничено, и тем более говорить о каких-то вещах трансцендентных, о которых словом сказать ничего нельзя.

Е.К.: То есть выразить это невозможно…

Е.: Невозможно, если выражать, то каким-то новым языком. Была попытка нового языка в начале века — Кручёных, Хлебников.

Е.К.: Есть такой Кедров. Он тоже исследует новый язык в поэзии. Упоминается в «Контркультуре» некой чёрной лошадочкой. Истина — это антиномия, и вот как раз «монетка упала третьей стороной».

Е.: Да, есть такое. Понимаешь, когда я сочиняю эти образы — в первую очередь возникают ощущения, которые словами не передать, а потом всё, что пытаешься создать, — это на него указать, не могу конкретно сказать, потому что я сам свои песни не понимаю. Всё как бы понимаемое, не имеет смысла его говорить.

Е.К.: То есть объективация, омертвление Духа. Нужно творить всегда невыраженное, неявленное. Получается, конечно, такими скрытыми формами, но всё-таки самосознание сущности рождаемого, то есть в этом пребываешь, не слово, а звук какой-то, и тем не менее это носитель не объективированного понятия… не понятия, чёрт его знает, область запредельного. От твоей музыки периодов 1982–1985-го, 1986–1987-го, сейчас.

Е.: В принципе да. Это шло от какого-то отталкивания этих всех реалий.

Е.К.: Это смутно чувствовалось, ощущалось, да?

Е.: Я просто сейчас не могу выразить. Я много пишу, но всё это не воплощается. Я не могу с точки зрения песни это воплотить…

Е.К.: Но всё равно человека толкает, нужно что-то делать. Метафизическая связь на него действует. Он всё равно должен на неё реагировать тем не менее.

Е.: Ну да, иначе просто сгниешь заживо. Это просто конец. Ну, тут такая просто проблема неразрешимая. Чем дальше живу, тем мне просто тяжелее. То, что мы работали в «Коммунизме», это была попытка абстрагирования от самого себя, от окружающего, достичь этого свойства. Мы дошли до того, что свои собственные произведения уже вне себя воспринимать, когда дошло до полного… мы поняли, что дальше как бы некуда, и распались. Мы как начинали работать, мы так работаем вдвоём с Кузьмой и вместе продолжаем. Это соратник, понимает то, что надо. Это не то, что которому сказал — он сделал. С ним можно поругаться, но он понимает, что надо делать, придумывает. Это единственный человек в группе, который меня по всем вопросам понимает, что мы должны делать.

Е.К.: Когда ты прошёл всё это, группы, выступления в Москве и других городах, и нарабатывается круг людей…

Е.: У нас никакого круга не было. Вот то, что мы начали концерты давать. Сколько мы ездим постоянно, у нас есть количество друзей очень маленькое, ну, в Москве человека три-четыре, тех, кто тебя понимает. Если говорить о тех, кто тебя понимает и поддерживает — их вообще мало, буквально по человеку, по два в городе. И нас самих — вот мы с Кузей вдвоём. В Новосибирске — там Янка, Серёга Зеленский.

Е.К.: Как присутствие.

Е.: Нет, она понимает, она сама вполне…

Е.К.: Но сейчас у неё не рождается, не пишет.

Е.: Она пишет. Она видит, что такая ситуация, она ушла в блок, ни с кем дела не имеет вообще сейчас. Она даже со мной дела не имеет, то есть она живёт где-то в деревянном доме, непонятно где, занимается своими делами духовными… Поставила полный блок против всего, что идёт, понимаешь. И я тоже в какой-то степени, потому что практически ни с кем, никуда не езжу и концертов не даю. Ну, с концертами… Как некая миссия. Я почувствовал то, что идёт за нами. Мы являлись выражением некой силы, дело свободы, не в смысле политической, социальной и т. д., а в смысле вот с точки зрения христианства — очень греховное, и с точки зрения её то, что мы делаем, — это натуральный сатанизм. Потому что по идее то, к чему это сводится, — это проявление некой… свободы воли относительной любой системы вообще, космической, какой бы ни было. И как только это понял, у нас на концертах, когда начались такие просто вещи, когда народ начал себя вести как гальванические трупы. Вот эти зомби, которые начинают друг друга рвать на клочки, драться — страшно. Я тут же понял, что идёт некая определённая волна… Ну как бы, вот в Карфагене, в Древней Греции, когда были битвы между всякими римлянами и греками, у них было понятие сигнализации такой. Для того чтобы передать, допустим, на 10 км какую-нибудь весть — они ставили такие маленькие столбики, примерно на расстоянии друг от друга на таком же, сколько и величина столбика, но чуть поменьше. И когда ставишь в один ряд, в огромную такую вереницу, — столбик столкнёшь, он на другой упадёт, тот на следующий, это идёт цепная реакция, которая рано или поздно дойдёт до этого города. Вот нашими концертами, такой реакции, зажигание фитиля. К чему это приведёт на самом деле, я не знаю, мне неважно, уже не моя задача, но то, что мог сделать — я сделал, и я от этого отошёл, когда понял, что закончена какая-то моя личная миссия. Сейчас, если буду этим заниматься, это будет, наоборот, в спину свою.

Е.К.: Какое предчувствие выхода куда-то к иному сознанию ощущается в тебе?

Е.: Для меня лично? Что очень нехорошо. Как бы некая война проиграна, не знаешь, что можно ещё сделать для таких, как я, какими-то песнями — не песнями, акциями. По большому счёту я ответа не нахожу. Я очень пессимистически (настроен). Вот сейчас ты чувствуешь, что такое время настало, какой-то идёт переход, множество, (большое) количество лет уже идёт, продолжается, то есть можно оптимистом быть, можно пессимистом. Можно представить то, что в любой момент появятся определённая новая культура, духовность…

Е.К.: Понимаешь, это на грани нового эона. Сейчас в принципе всё догнивает до конца.

Е.: Да, это догнивает до конца, это всё рушится вместе с нами. Я просто не могу судить с точки зрения, что ТАМ нас ожидает.

Е.К.: Но всё-таки внутри какие-то импульсы возникают всё равно помимо этого.

Е.: Нет, предчувствия очень нехорошие. Ничего хорошего не испытывал последние года полтора вообще, нездоровые ощущения, очень нехорошие.

Е.К.: И ты их стараешься не выражать или всё-таки приходится?

Е.: Нет. Как тебе сказать… всегда выражаю то, что есть, но на самом деле — у меня. Выражаю не то что во мне — не во мне. У меня просто не получается выражать в какой-то песенной форме, во всяком случае, то, что я делал. Вот, если у меня песни будут какие-то сочиняться. Мы сейчас записываем с Кузьмой в принципе. Я не знаю, мы постоянно чего-то делаем, записываем, у нас очень много всякого всего. Это имеет смысл показывать кому-то или нет. Это всё дело прыжков, таких песен. Эти огромные такие получаешь вещи не то что бессвязные, они по-настоящему связные. Мы с Янкой говорили ещё давно про это дело. Янка тоже такие сочиняет. Но на самом деле, понимаешь, ты их поймёшь, их не имеет смысла на какие-то массовые…

Е.К.: Это понятно. Если даже захочешь, хоть семь пядей во лбу — это бесполезно, то есть полностью «затёртость» сознания.

Е.: Ну да, но либо это какие-то сугубо личные вещи, которые уже словами… невозможно передать….

Е.К.: Но нам дано пока выражать звуком, словом…

Е.: Это так или иначе какая-то форма, материя, звук, слово, оно так или иначе конечно. То есть всё получается — как бы есть некий уровень абстрактный, выше которого уже невозможно выражать. Ну, допустим, с точки зрения кинематографа, что можно после Тарковского снимать, ну после «Жертвоприношения», допустим? Хоть там пёрни, хоть лопни, хоть чего, ну, можно снять такой фильм ещё. Тут вещи, о которых это всё говорится, как раз те, которые вообще не то что невыразимы, а которые даже непредставимы.

Е.К.: Говорить об этих фильмах — как бы умалять их.

Е.: Понимаешь, ну вот в чём дело. Всё, что настоящее, оно по большому счёту чудовищное какое-то, с ужасом связано, с глубинным.

Е.К.: То, что действует, смещая сознание.

Е.: Ну да, этот фильм является магическим. «Жертвоприношение» снято таким образом, что сам фильм является жертвоприношением, в котором каждый раз этот мир спасается или уничтожится.

Е.К.: В творчестве, культуре, гениальных вещах всегда так. «Ходит дурачок по лесу, ищет глупее себя», да.

Е.: Это знаешь про что песня? Вот эта фраза, «дурачок» — я обнаружил, исследовал такие тексты, заклинания на смерть. Я нашёл такой текст, сборник текстов, заклинаний деревенских, записанных стенограммой, заклинаний на смерть. Вот эти бабки, ведьмы, колдуны поют. У них у всех, которые на смерть повторяются обычно, вот есть примерно несколько ходов. Один ход такой, в каждой песне, заклинание на смерть или несчастье — есть такой ход, что обычно обносится некое кольцо на круге, и ещё какая-та штука такая, в которой обычно идёт как бы некий заговор — кто возьмёт — тому сбудется, не минуется и т. д. И второй момент такой обычно. Это либо ходит мертвец по кругу, ищет мертвец мертвее себя, или ходит Рыжик по лесу, ищет Рыжик рыжее себя и т. д. и т. п.

Е.К.: А у меня ассоциировалось с Библией, последний будет возвышен, возвышающийся последним. То, что тотальность ума есть самодовлеющий грех и поэтому изживание в себе этого…

Е.: Ну это тоже может быть.

Е.К.: Параллельно, как я понял сейчас.

Е.: Ну я лично шёл от этого. Я просто начал в это дело вникать, у меня просто под это вся песня вышла. Вся песня — она составлена очень странно. То есть я её сочинял… Я был на Урале, в горах и меня покусали клещи энцефалитные.

Е.К.: Это всё нормально. Просто говорили, что это миф какой-то создали, об этом все говорили.

Е.: Нет, это натурально было, я чуть не загнулся. Я месяц лежал в горячке странной, страшной причём, температура градусов сорок была. Ну я очень странно излечился, очень странным способом. Просто эту песню сочинял, когда не мог спать. А там, когда болеешь этой хуйнёй, тогда воспаляются участки мозга, которые сном владеют. Спать невозможно, ни снотворное, ничего не действует. После того как я где-то неделю не поспал — у меня открылся поток сознания, страшно, знаешь, как бывает во время гриппа этот бред. Я начал просто писать все эти тексты, записывать. А потом, после этого, прямо через месяц я из текстов составил песню. Но на самом деле их очень много было, и песня собиралась быть вообще чуть ли не на минут 20. Я просто взял некий кусок, и вот так получилась она на самом деле, не совсем моя. Мне тяжело говорить, что я — это автор.

Е.К.: Как проводник.

Е.: Да, как проводник, не больше. То же самое было и с «Русским полем экспериментов», и с «Прыг-Скоком» и т. д. Как бы нечто открывается, а ты являешься… как пишущая машинка. Единственно, что можешь это записать и воплотить каким-то образом. Всегда то, что воплощается, это всегда меньше, чем то, что есть в оригинале. Я не знаю, по большому счёту. Я очень недоволен тем, что получается.

Е.К.: Когда доволен, и делать нечего…

Е.: Ха-ха.

Е.К.: Не поздно?

Е.: Да ничего…

Е.К.: А то просто неудобно.

Е.: Нет, я по ночам не сплю, обычно где-то под утро.

Е.К.: Ну это всё тоже очень закономерно тогда. Музыка — это универсум такой…

Е.: Понимаешь, мне тяжело то, что я делаю, музыкой назвать. С точки зрения, вот эстетика, как Шнитке и т. д. Культура — это всегда утверждение какое-то. Само произведение искусства, так или иначе, это победа в конечном счёте. Указание — перст указующий. Самое печальное, что я видел с точки зрения всяких выставок. Я ходил на выставку Раушенберга, поп-арт. Сама идея — когда сам объект есть объект, не более того, дальше пойти уже невозможно, с точки зрения этой формы… Кроме объекта, там больше нет ничего. Если честно, то, что европейский авангард и создал, потому что дальше этого — всё. В принципе весь концептуализм на этом основан.

Е.К.: Звук — это что, диалектика?

Е.: Не задумываюсь, да, на самом деле как-то всё сложнее.

Е.К.: Ну, сложнее, иногда приходит сознание того, что ты сделал или всё-таки пытаешься «убрать» это сознание — не сознавать.

Е.: Философия — это всегда меньше, чем образ. Можно рассуждать, апеллировать, ну, образ очень многогранен, и чем шире он, тем больше трактовок. Всегда возникает некая полифония, как у Достоевского. У Достоевского каждый герой прав. Каждый раз, я перечитываю через какое-то время. «Братья Карамазовы» раз 10 читал — каждый раз вижу абсолютно по-другому.

Е.К.: Это свидетельство того, что идёт развитие.

Е.: Ну да, я не знаю — качественно, не качественно, так или иначе, то есть об этом тяжело говорить, что-то говорить с точки зрения двух противоположностей. Он как бы сочиняется, «образ», сам собою, и прежде чем я успеваю обдумать, как-то на него воздействовать…

Е.К.: Происходит познание, вот, ты приходишь через разум свой…

Е.: Это не разум.

Е.К.: То есть совокупность всего, душа…

Е.: Сначала идёт, скажем, охота какая-то, вслед за охотой идёт, когда уже на привале, осмысливание. Сначала идёт как бы некое то, что я даже не могу с точки зрения сознания назвать как-то конкретно. Ну не знаю, как назвать, ностальгия какая-то. Я последнее время «охотой» оперирую. Это очень напоминает, или догонялки. Вот такого плана. Причём это очень так опасно на самом деле — не поймать, это связано с очень нехорошими вещами.

Е.К.: Это как идти по лезвию бритвы, и в ту и другую сторону — упадёшь.

Е.: Ну да, если остановишься, тогда вообще кранты просто.

Е.К.: Кто-то выдерживает, а кто-то и нет, и кому-то дано, и кто-то за ним стоит….

Е.: Вообще, чем дальше живу, тем я всё меньше и меньше понимаю.

Е.К.: Умножая познание, умножаешь скорбь. Ты познаёшь больше и видишь мир всё разрозненнее, всю многомерность всего того… даже в духовном плане.

Е.: Да, и поэтому всё меньше и меньше становится, или больше слов становится, ну, эти слова какую-то болтовню напоминают. Либо становится всё меньше слов для этого. То есть такое состояние — я не знаю, что последует за этим всем. Может, вообще молчание какое-то глобальное, либо какое-то должно быть указание, либо поворот, качественный скачок должен быть. Либо, наоборот, должно быть что-то нехорошее. Просто это чувствуешь. Это всё идёт до какого-то развития конкретного. Вот ощущаю я приближение какой-то точки критической.

Е.К.: Когда накапливается в тебе и как это изживается, каким путём? Путём именно рождения каких-то вещей, или просто общение, ум нужно очищать…

Е.: На самом деле от ума очищаться, как мне кажется, ощущая логику…

Е.К.: Ну, логика — защитная функция, с другой стороны, она есть преграда человеческому познанию.

Е.: Если это образно выражаться. Есть такое понятие во всех индейских вещах — зеркальная комната или зеркальный шарик такой. Весь путь вперёд, он идёт через то, что нужно вовремя зеркальный шарик сломать, то есть сломать все свои понятия о мире вообще. У меня идёт это путём каких-то озарений. У меня давно уже этого не было. Самый продуктивный какой-то путь, если это так выражаться, был в лет 16–20. Чем дальше, тем всё труднее, это всё рушит. А если это не разрушить — то это просто вообще конец, потому что через некоторое время, — просто замечал по своим знакомым, вот, если этот шарик, он обладает такой способностью очень сильно уплотняться от времени. Человек через некоторое время, если он это всё не рушит, то этот шарик начинает просто владеть им. Ты становишься через некоторое время типа зомби, тебя начинают за веревочки дёргать, заставлять то или иное делать. Это, в общем, кранты, это на всю жизнь, конец.

Е.К.: То есть не быть предрасположенным к какой-то судьбе, а быть свободным от этого.

Е.: Ну да. Ну, это очень… мы с Мамоновым говорили на эту тему. Мамонов, он, наоборот, предпочитает в ней находиться, понимаешь.

Е.К.: Просто вырваться из этой тюрьмы… подвиг.

Е.: Ну тут тяжело это говорить, подвиг не подвиг, какая-то необходимость. Просто иначе не получается. Это просто единственная необходимость. Тут не получается какого-то героизма особого… У меня всё это связано с огромным количеством всякой подлости и ужасной какой-то… все вот эти шаги вперёд и связаны с проявлением слабости, то есть одновременности трусости и огромным количеством патологии.

Е.К.: Ну да, в принципе много уже смердящего.

Е.: Да. Это всё чудовищно. Не получается такого чистого. Он одновременно какой-то разрывной, огненный процесс, который связан с очень большими какими-то гнойными осложнениями каждый раз. Очень болезненная такая вещь, очень неоднозначная.

Е.К.: Вот журнал «Контр Культ Ур’а», например — что он несёт, какие начала?

Е.: Вот то, что я для «Контр Культ Ур’ы» написал, ты имеешь в виду?

Е.К.: Да, и это, и вообще, как журнал, что он отражает, с твоей точки зрения, или нет?

Е.: Нет, он вообще ничего не отражает.

Е.К.: Да? Ха-ха.

Е.: Понимаешь, приходится с «Контркультурой» сотрудничать, потому что больше не с кем. Это журнал, это знаешь какого свойства все эти сотрудничества с журналом… вот как наши концерты, понимаешь. Я решил запустить всё это дело по определённым каналам, для того чтобы это… Понимаешь, тут как бы такая ситуация работает, что если ты не создаёшь о себе мифов, не запускаешь пробный камень в эту реальность, то через некоторое время, если допустить пассивность со своей стороны, она начинает работать своим образом, начинается огромное мифотворчество.

Е.К.: Получается выход энергии на самого себя, замкнутый круг.

Е.: Так оно всё замкнутый круг. Чем ни займись, оно так или иначе всё замкнутый круг получается. Ну просто можно шире или уже, но тут приходится этим делом заниматься. Вот то, что ты писал, вот эти статьи для того, чтоб каким-то образом повлиять на то, что происходит сейчас. Это действует в малой степени, но так или иначе это какой-то способ, очень маленький, повлиять на то, что происходит.

Е.К.: Есть люди, которые могут понимать твою идею, это кто может быть?

Е.: В Москве?

Е.К.: Ну да, хотя бы.

Е.: Ну такой Женя Колесов есть.

Е.К.: Ну это слышал, да.

Е.: Вот сейчас как раз еду, чтоб его встретить. Такой есть вот Плюха. Он как бы человек такой, странный. Он понимает хорошо, но не то, что не принимает, и он, как бы сказать, ну то ли сил не хватает, он не решается это делать. У него постоянно возникают вспышки злобы на самого себя, то на реальность, то на нас.

Е.К.: Ник Рок-н-ролл?

Е.: Ник Рок-н-ролл — он ничего не понимает. Бедный человек такой. Человек, представь, достаточно талантливый, талантливый в смысле внешних проявлений, как актёр, в смысле формы, как Петя Мамонов, а внутренне, представь, человек, как бы сказать, одновременно очень тщеславный, в какой-то степени болезненный. Это какая-то патология начинается, и одновременно, вот как бы сказать — он не свободный или несмелый. То есть проявление любое, оно связано с какой-то дерзостью, понимаешь. Для того чтобы сделать, нужно сделать акт дерзостный, который граничит с какими-то вещами, за которые, в общем, нужно получать… ну, каких-то пиздюлей, так или иначе, физических там, не физических. Ну в конечном счёте чем сильнее за это можно платить, тем на большее ты можешь покуситься. А вот он, как бы сказать, — у него вся проблема в том, что он не решается платить. За счёт того, что он не решается платить….

Е.К.: Делает и уходит от этого сознательно.

Е.: Ну, он не делает, вот в чём дело. Получается вот такая штука, то есть у него…

Е.К.: Ты упоминал Сашу Лебедева…

Е.: Он другой человек. Все как-то понимают, но всё ж на разном уровне. Он видишь, тоталитарист, понимает с точки зрения мрачности. У него некий критерий очень такой странный. Он всё воспринимает с точки зрения некоего не то что даже пессимизма, а какого-то отчаяния… Он с этой точки зрения воспринимает музыку и т. д. А мы сошлись с ним на том, что мы слушали одно и то же. Мы с ним сошлись тем, что мы менялись, покупали пластинки одни и те же. Сошлись очень близко к тому, что на Западе возникало с точки зрения даже формы. Потом я позвонил, оказалось, что он раннюю психоделию 60-х годов уважает. Ну я её очень люблю. Мы так сошлись, последний раз ему звонил, спрашивал Count Five — гаражная психоделия 60-х гг., и оказалось, что он её также слышал, и у него есть даже. У нас поэтому такие отношения…

Е.К.: Завоз пластинок нужных.

Е.: Я начал с того, что меня интересовало. Я просто по всему Союзу ездил, их собирал. Интересовала меня шумовая музыка — по всем каналам ездил, менял и т. д. У меня очень много пластинок всевозможных дома — пластинок 300…

Е.К.: Сколько? 300?

Е.: Да.

Е.К.: А тебе не хочется иногда всё это выбросить?

Е.: Да нет, я бросаю. Я вот недавно Янке подарил кучу пластинок, пластинок сорок. С точки зрения цен, финансов, это смысла никакого не имеет. Это имеет ценность ту, которая в ней заложена. То же самое, что книжки. Когда Достоевского стал читать — достал всё, прочитал. Ну тут такая просто вещь, то, что нужно, — оно нужно. А то, что не нужно… причём то, что надо, тебе достанется, и особых денег никогда не платил, понимаешь, то, что нет их никогда. Оно всегда само к тебе приходит.

Е.К.: Ну в принципе обиды — это всё глупости….

Е.: Это ужасающее…

Е.К.: То есть тратить энергию, обижаться на что-то, в позы вставать. Это довольно глупое занятие.

Е.: Это всё такого свойства, что захочешь, то и будет. Хочешь обидеться — обидишься. Человека, который не хочет обидеться, обидеть невозможно в принципе ничем.

Е.К.: Вот «Иванов Даун» появился, слышал? Нет?

Е.: Я что-то слышал про них. По-моему, лично даже знаю, потому что в Киеве сколько был…

Е.К.: Ну их похваливают. Потом, в Киеве что-то намечается. Они даже объявили, что ты приедешь, Янка приедет, ещё кто-то.

Е.: Янка точно не приедет. Я собирался приехать, не выступая. Чтобы просто пиво попить киевское, просто поговорить.

Е.К.: И то, может быть, сейчас лучше, чем…

Е.: Вот так я собирался сделать. Просто приехать, погулять, поговорить со всеми знакомыми.

К Егору Летову и его знаменитой панк-группе «Гражданская Оборона» молодёжь относится по-разному. Одни восхищаются тем, что он делает, другие совершенно не воспринимают его творчество, но узнать побольше о Летове хотят и те и другие. Отчёт о московском концерте «Гражданской Обороны», который должен был состояться 19 декабря в небольшом ДК имени Горького, похож на сводку военных действий. Перевёрнутые машины, потасовки, разбитые стекла в ДК, в срочном порядке вызванный ОМОН.

Но всё это было потом, пока же, за два часа до концерта, ещё ничего не предвещает грядущего побоища. Я не узнал Летова — это на сцене он заводится и выбрасывает в зал огромную энергию, а в гримёрке Егор скромный, добрый, интеллигентный молодой человек, похожий на вечного студента.

— Егор, твоя «Гражданская Оборона» существует почти десять лет, достигнув невероятной популярности, почему о тебе ничего не пишут? Ты не желаешь беседовать с корреспондентами или тебя не желают печатать?

— Пожалуй, главная причина — в нежелании прессы признавать сам факт существования ГО. Мы записываем альбомы, выпускаем большим тиражом пластинки, которые мгновенно раскупаются. Мне понятно, почему это происходит, — та сила, которая движет нами, опасна «дисциплинарно-санаторному режиму».

— Как часто «ГО» даёт концерты?

— Последний прошёл в Таллинне в апреле 1990 года.

— С чем же связан этот почти трёхлетний перерыв?

— Обстановка вокруг концертов «ГО» стала носить истерически-маниакальный характер. В Воронеже мы выступали на стадионе — после первой же песни началась массовая драка. Люди становятся похожими на гальванических зомби, ибо они не умеют, либо не способны использовать энергию, которую они получают в позитивном, творческом ключе.

— Что же ты хочешь от публики, неужели желаешь видеть свою аудиторию чинно рассевшейся, как на концерте классической музыки?

— Я хочу видеть на концертах таких же слушателей, как мы сами. Пусть люди с помощью той энергии, которая приходит к ним, по-другому посмотрят на мир, пусть они почувствуют себя вечно живыми, огненно-живыми, смогут контролировать себя и постараются трансформировать эту энергию в творчество.

— Сегодня вы согласились выступить на вечере газеты «День», тебе близки патриотические идеи или это подтверждает слова твоей песни «при любом гос. строе я — партизан, при любом режиме я — анархист»?

— Раньше я называл свой идеал «анархией», сейчас думаю, что его лучше всего назвать «коммунизмом». Ещё в 1988 году на фестивале в Новосибирске мы заявили со сцены о том, что мы — настоящие коммунисты, которых, к сожалению, мало. Демократами мы не были никогда.

— Долгие годы у вас выходили только магнитоальбомы — и вдруг на прилавках магазинов стали появляться пластинки «ГО»? Студия ГрОб — твоя собственность?

— Пишемся мы у меня дома. Можно назвать его и студией, но это, скорее, репетиционная точка с аппаратурой.

— Однако диски «ГО» записаны достаточно профессионально…

— Тем не менее все альбомы пишутся в моём доме на два магнитофона «Олимп».

— На какие деньги ты сейчас живёшь?

— Только на доходы от пластинок. Пишу стихи, думаю, сочиняю. Есть идея снять полнометражный художественный фильм.

— Егор, но ты же сегодня один из немногих рок-музыкантов, если уже не единственный, который может без проблем собрать на своём концерте полный Дворец спорта в Москве или другом крупном городе. Не хочешь использовать благоприятный момент для повышения своего материального положения?

— Предложения такие были, причём речь шла об огромных гонорарных суммах. Но деньги мне не нужны, живу я скромно, и на жизнь пока хватает. Все деньги трачу на пластинки и компакт-диски.

— Почему бы тогда не издать книгу стихов и текстов, по-моему, такой сборник был бы выгоден и тебе, и издателям?

— Такой сборник уже практически готов к выходу в московском издательстве «Автограф». В книжке, страниц на триста, практически все стихи Янки Дягилевой, Кузьмы Рябинова и мои — последнего периода. У меня именно стихи, песен очень мало.

— Ты очень хорошо знал Янку. Газеты, в том числе и наша, писали о её нелепой смерти, а что же с ней произошло на самом деле?

— Наша небольшая компания представляет собой как бы маленькую коммуну, сплочённый боевой взвод. Нас мало, но все мы братья и сёстры. В последнее время многие погибли по различным причинам. Все мы живём по определённым законам. Рок — трамплин, самая настоящая война, и те, кто вступил на этот путь, уже не могут вернуться назад. Обратной дороги для нас нет — каждый следующий шаг может быть только вперёд. Если не хватает энергии и сил сделать шаг вперёд, нужно умирать. Либо человек идёт вверх, либо он ломается. Мы не сможем себе позволить быть стариками.

Добровольно ушёл из жизни наш гитарист Дмитрий Селиванов, то же произошло и с Янкой. Когда кончаются патроны, последний нужно оставлять себе. В какой-то момент Янка не смогла идти дальше — не хватило сил, и она сознательно ушла из жизни. Мы с ней разговаривали на эту тему, осталась предсмертная записка, последние стихи…

Всех нас ждёт то же самое, поэтому я не воспринимаю смерть людей из нашего круга трагически, это естественный и мужественный подход.

— Хорошо ли ты знал Александра Башлачёва?

— К сожалению, с ним мы встречались всего один раз — на домашнем концерте в Ленинграде. Безусловно, это лучший русский рок-поэт.

— Сколько тебе лет?

— В следующем году будет тридцать.

— Ты уже видишь впереди непреодолимый барьер или ещё остались запасы для творческого роста?

— Шаги вперёд мне даются всё трудней. Каждый раз, когда заканчиваю работу над новой песней, кажется, что она последняя и дальше идти невозможно, но каждый раз впереди находится просвет. Мы недавно записали альбом «Сто Лет Одиночества». Записали в два года, в рекордно долгий для нас срок. Раньше работали над альбомом от месяца до полугода, а до этого я вообще однажды записал пять альбомов — за месяц. «Сто Лет Одиночества», пожалуй, лучшая вещь «Гражданской Обороны» и предел того, что мы сегодня смогли сделать.

— Твоя любимая музыка?

— Очень люблю музыку 60-х годов — американский «гараж» и советские песни: Мулерман, Магомаев, Ненашева, Пьеха, ранние «Поющие гитары».

— Как ты относишься к классике?

— Часто слушаю Баха и раннюю средневековую музыку.

— Как ты думаешь, можно ли говорить о кризисе русского рока или он уже давно мёртв?

— Можно говорить о глубочайшем кризисе. В стране и раньше было не так много хороших команд: в Москве, считаю, лучшей командой была «ДК», в Сибири — мы, «Инструкция по выживанию» и Янка, в Ленинграде же хороших групп никогда не было.

Сегодня рок-движение кончилось, нет притока молодёжи. Я не знаю ни одной современной группы, которая бы имела своё лицо. Мне присылают много кассет, я всё прослушиваю, но всё вторично, не энергично, а главное — ненастояще.

— Правда ли, что ты каждое лето один уходишь в горы?

— Да, но не один, а в небольшой компании. Последний раз ездили на Урал с Романом Неумоевым.

— Спасибо за интервью, но на какой незаданный вопрос тебе самому хотелось бы ответить?

— Недавно питерская газета «Смена» опубликовала большое интервью с Егором Летовым, я к нему не имею никакого отношения и ничего из напечатанного там от моего имени бреда сказать не мог. Это моё первое интервью за последние три года.

В мире русского рока Егор ЛЕТОВ — один из наиболее уважаемых и популярных людей. И сегодня, в дни ельцинского путча, когда страна расколота на несколько непримиримых лагерей, его мнение наверняка будет небезразлично миллионам молодых людей, выбирающих свой путь…

Общеизвестен факт пресловутой «пресс-конференции», имевшей место 19 декабря 1993 года в ДК Горького в Москве на мероприятии под названием «Арт-манёвры: Руководство к действию». Содержание её — даже при условии участия Егора Летова — особого интереса для рок-общественности, мне кажется, не представляет. Однако не многие знают о другой пресс-конференции в том же месте и почти в то же время, которую можно назвать «тусовочной», а в сущности представляющей собой набор случайных вопросов, заданных проникшими в ДК и дорвавшимися до общения с Егором тусовщиками где-то в кулуарах. Сохранилась магнитозапись этого действа, которая и приведена ниже с минимальной стилистической правкой. Имена спрашивавших нам неизвестны (хотя есть сведения, что некто, обращавшийся к Егору на «вы», брал интервью для русской службы Би-би-си), однако имя отвечавшего на эти зачастую сумбурные и неуклюжие вопросы — суть повод для публикации.

На неделе в ДК «Красный Аксай» состоялся концерт скандально известной московской группы «Гражданская Оборона» (Егор Летов). Всплеск адреналина в крови — так можно обозначить впечатления от концерта, шокировавшего случайно забредших «на огонёк».

Панки — аутсайдеры стремительной жизни. Они живут в своём мире, поклоняются своим кумирам, решают свои, большей частью глобальные, проблемы. С ними трудно общаться, используя общепринятые стереотипы, привычные обороты речи. Их реакция на происходящее зачастую неадекватна. По крайней мере, так кажется не панкам. Хотя вряд ли кто-нибудь сейчас сможет дать точное определение, кто же такой панк и что такое его жизнь.

Пока N волновали вопросы коммуникации, музыканты сидели в гримёрной, боясь выйти на сцену, чтобы объявить бушующим в зале «существам», что Егор Летов задерживается. Именно в этой сюжетной паузе удалось поговорить, причём разговор удивил контрастом с ожидаемым: ударник «ГО» называл корреспондентку N принцессой и сеньорой, задумчиво перебирал на рояле ноктюрны «короля гармонии» Шопена.

Говорили о бренности всего земного, суетности жизни и пошлости толпы. «ГО» приехала в Ростов после гастролей в Киеве и Луганске, музыканты говорили, что наш город какой-то чёрный и надменно самодостаточный, что здесь сил нет свободно вздохнуть и, видимо, очень тяжело жить. Сами живут в Москве где придётся, переезжая с квартиры на квартиру. Когда давали адрес, по которому попросили прислать фотографии, с трудом определились, где будут через две недели (фотографировались все вместе и поодиночке, с азартом, говоря, чтобы напечатали побольше, так как постоянно дерутся из-за фотографий). Мельком вопрос: «Вы кумиры? Вы купаетесь в славе?» — «Нет, это слишком преходяще».

Потом они ушли на концерт, на забрызганную светом сцену, в крики поклонников и в свой надрыв. Перед выходом шёпотом решили, что через каждые три песни будут отдыхать под предлогом настройки гитар. И два часа «Оборона» работала на износ.

Егор двигался по сцене пластично и угловато одновременно. Действие как будто происходило в странном квадратном мире с порванными голосовыми связками, среди разбитого быта и ущербного мироощущения. Тексты песен приводить неуместно — не выдержит никакая бумага.

После двух часов концерта, едва переведя дух, запели в гримёрной «Варяга» и «На сопках Маньчжурии». Появился шанс продолжить интервью, на этот раз и с Егором Летовым.

— Егор, первый же вопрос — по текущей политической обстановке. Как ты относишься к пропагандируемой преступным режимом, палачами идее «гражданского согласия»?

— Я против «гражданского согласия»: это глумление над жертвами, над пролитой ельцинистами в октябре 1993 года кровью. «Договор о гражданском мире» — отвратительный документ, соглашательство, предательство. Неприемлемо и непонятное «Согласие во имя России». Объединение сейчас необходимо — но не соглашателей, а радикальных сил — как против правящих кругов, так и против соглашателей. Между бедными и богатыми нет и не может быть примирения! Национальное примирение — говно! Не будет от него добра.

— А ведь эту идейку не брезгуют по-своему разрабатывать и некоторые деятели оппозиции…

— Мы уже видели, как «центристы», «умеренные» предали радикальную оппозицию участием в выборах в Думу, Зюганов подставил Анпилова. Я — за союз подлинно радикальных сил. Жириновский только кажется радикалом, Жириновский — такой же серый кошмар, как Зюганов — серо-розовый… Не согласие нам нужно в оккупированной стране, а революция: национально-освободительная, перерастающая в социальную.

— Я заметил, что патриотические по названию (по сути — национал-буржуазные) издания сделали тебе хорошую рекламу. Они увидели в тебе только певца национальной русской идеи. Эдичка Лимонов с восторгом считает тебя «своим», национал-революционером. Но какая революция — твоя?

— Не только национально-освободительная, но и социальная. Потому что русскому характеру всегда были присущи начала и соборности, и бунта: вспомним восстания Пугачёва, Разина. Это будет глубоко русская, национальная по характеру революция. Она, транслируясь на другие народы, будет ими поддержана. Идея мировой революции, революционной бескомпромиссности зажжёт всемирный очистительный пожар.

— Это великолепно! Творчество — и революция! Ты мне напоминаешь молодого Володю Маяковского!

— Только пламя революции поможет миру родиться заново, сотворит мир новый. Мне всегда была близка революционная эстетика: взрыв пассионарности, огненно-революционные ценности, наибольший накал её я вижу в 1917–20-х годах. Мне кажется, что потом всё несколько угасало, с каждым последующим периодом — система умирает без огненного стержня… Искры революции — это искренность, утверждение ценностей от сердца. Без этого — ничего. Андрей Платонов после Революции ходил по деревням — и там ему говорили, что теперь, после революции, не будет больше смерти. И когда какой-то дедушка умер, все поняли, что что-то не так…

— Егор Летов — музыкант. Какую задачу стремишься ты выполнять в глобальном деле пробуждения нашего народа, всего человечества к свершению этой Мировой Революции? Ты считаешь, что твои песни должны и могут поднять массы на святую классовую войну?

— Мы творим на сцене не музыку, это не традиционное искусство и, может быть, вообще не искусство. Это сродни языческой религии, магическому действу. Мы несём глобальные, солнечные, революционные ценности. Творчество — серьёзное дело, как война, борьба, преодоление. Задача слушателя — преодолеть инерцию обыденщины. Это — не дискотека: не «разрядка», наоборот, делюсь с залом своей энергией. Иногда — с избытком. Порою в зале вспыхивали побоища, беспричинные драки, поэтому мы в 1990 году прекратили концертировать. Многое тогда было неясно, но теперь ситуация в стране изменилась. Задача — сокрушить тёмные силы, высасывающие в чёрную энергетическую дыру социальную энергию народа, пробудить гнев и направить на революцию. Поэтому наши концерты сейчас — больше политика, чем что-то другое. Власти страшатся наших слов. В декабре против нас и наших слушателей бросили ОМОН. Но нас не запугать, и нам верят: если готов отдать жизнь, значит, есть ради чего жить.

— Не стебаешься ли ты в очередной раз, произнося затёртые идеологическими мудилами великие слова «коммунизм», «рабочий класс»?

— Идеи коммунизма для меня были самоочевидны с детства — как понятия добра, справедливости, равенства, братства. Мне говорил о них мой отец, участник Великой Отечественной войны, майор, военный, сейчас секретарь райкома компартии Российской Федерации. Сам я — сын рабочего класса: начинал трудовой путь штукатуром на стройке, работал на Омском шинном заводе, заводе имени Баранова. Первое творчество было оформление наглядной агитации… Люблю советскую песню, воспитался на ней — и теперь хочу её исполнять — «Товарищ», «На дальней станции сойду». Первого Мая на смотровой площадке на Ленинских горах, у МГУ я пел «И вновь продолжается бой» Пахмутовой, люблю Таривердиева. Но у меня, конечно, иное понимание коммунизма: спокойная КПРФ подходит для него, немолодого человека; мне же гораздо более близка Российская коммунистическая рабочая партия Анпилова. Те, кто любили изображать меня борцом с коммунизмом на основании моих песен «Всё идёт по плану», «Общество „Память“ — красная власть», сейчас поражены.

— В твоих песнях тех лет кипит святая ненависть к тогдашним руководителям, посконнорылым казённым «коммунистам» — тем гнидам, которые сейчас превратились в бизнесменов, банкиров…

— Да, у меня была сложная идейная эволюция от анархо-индивидуализма к «красному государственничеству», но «дерьмократом» я не был никогда, я всегда оставался верен себе. С 1988 года, с Новосибирского рок-фестиваля считаю себя настоящим коммунистом. Я понял, что мне прежде было неясно: я всегда воевал с извращением коммунизма — «розовым» брежневским режимом, наследником которого, по-моему, является Зюганов. И то, что тогда близоруко воспринимали как стёб, сейчас в нашем исполнении звучит жизнеутверждающе, в изначальном смысле.

— Ты говоришь об объединении радикальной оппозиции для решающего удара по банде чиновников и капиталистов. Как политический деятель скажу, что это непросто: тут и личные амбиции мешают, и недостаточная развитость классовых конфликтов, и политическая и организационная недозрелость оппозиции. Мало пока, к сожалению, примеров совместных акций!

— В нашей концертной деятельности это уже есть, это проект «Русский прорыв» — мы, Роман Неумоев и его «Инструкция по выживанию», Манагер с группой «Родина». Именно ради этого после кровавого октября-93 решил возобновить концертную деятельность. Содружество с братьями по духу — вот основа! Их, тебя, Игорь, я всегда понимаю лучше, чем сытую сволочь. Поэтому никогда не делал коммерции, может, это и плохо — на мне наживаются пираты-коммерсанты. Всё, что вы видите в рок-магазинах — плакаты, кассеты, футболки, значки — со всего этого я не получаю ни гроша. Фанаты могут за это поблагодарить продавцов… Единственный источник дохода — продажа пластинок и концерты. Хватает на еду, одежду и разъезды по стране. Плохо контактирую и с «интеллигенцией»: у нас это был изначально враждебный революции класс — не против образованных людей, а о зажравшейся элите, «творческой интеллигенции»; слюнтяях «под Чехова». Жаль её: за это она заплатит. Кровавый террор, как когда-то, обрушится на неё.

— Как рождаются твои песни?

— Я с теми, кому тесно в сложившейся реальности, кто хочет сломать, взорвать её. Как я пишу свои вещи? Мне становится душно; наступает депрессия, аппетита нет, спать не могу, хожу, пока не угадаю ритм и не начнут рождаться слова… Момент этот наступает спонтанно, неожиданно. Помню, семь месяцев вынашивал песню, а потом вдруг как-то само собой зазвучало: «Вижу, поднимается с колен моя Родина… Моя Советская Родина…»

— Куда-то все подевались. Те, кто строили из себя беспощадных критиков, рокеров и бунтарей, сегодня с аппетитом лижут задницу Ельцину и буржуям, у которых жрут на презентациях. Они — сытые, довольные, они продали свой талант за жирную похлёбку и не могут больше петь…

— Без надрыва невозможно творчество. Продавшиеся режиму за валютные турне «рокеры» выродились. Чёрная ночь ельцинского режима легла тяжёлой скалой на юные таланты. Как грибы после дождя, раньше возникали рок-группы, на фестивалях узнавали много молодых, талантливых имён. А за последнее время не возникло ни одной яркой, самобытной группы. Мы — «старики», нашей «Гражданской Обороне» уже десять лет. Сейчас «работает» только старая гвардия, те, кто не сломался.

— Видать, «сломались» на том же, на чём и старая парт-элита: съездили за бугор, прошли по супермаркету… и продали бессмертную душу Жёлтому Дьяволу. Сам-то ты не гастролировал «там» — перед пресыщенной публикой, перед богатенькими законодателями музыкальных мод, не испытав и себя «искушением»?

— С глубоким отвращением отказываюсь от предложений загрантурне. Не играю здесь перед зажравшимися буржуями — не хочу этого делать ни в Германии, ни во Франции, ни в Америке. «Там» я разве что выступил бы где-нибудь в подвале, перед радикальной молодёжью. Я хочу играть для революционного народа. Я испытал кайф, посетив в апреле съезд «Трудовой России». Пришёл, ожидая традиционного скучноватого мероприятия… А почувствовал себя в родной среде, как на классном концерте! Зал кипел, люди вскакивали с мест, махали красными знамёнами, всё дышало жизнью, борьбой, появление Анпилова в зале вызвало настоящую бурю. Буржуйская пресса называет анпиловцев, как и моих фанатов, «сумасшедшими», «маргиналами», «отбросами». Но именно эти «маргиналы», безумцы и способны творить великую революцию, а не мордастые респектабельные «коммунисты»!

— Как ты расцениваешь политическую ситуацию, сложившуюся на данный момент в нашей стране?

— Ситуация плачевная. Удручающее впечатление оставляют действия оппозиции, как центристского, так и радикального толка. Население, похоже, впало в глубочайшую социально-политическую депрессию в самой патологической форме. Наш народ постигло какое-то стариковское бессилие, безропотное смирение, уныние, опустошение. И, видимо, надолго. И речь идёт не о месяцах и годах, но о тягостных десятилетиях. Летнее политическое затишье плавно, но верно переросло в замогильное беззвучие, изредка прерываемое всплесками смехотворного мышиного копошения на потеху правящей хунте.

— В чём ты видишь причины этой пассивности?

— Это последствия чудовищного поражения, которое мы потерпели в октябре 93 года. Мы проиграли из-за политической близорукости, преступной нерешительности и попросту трусости большинства наших лидеров. Когда в ночь с 3-го на 4-е власть пошатнулась — необходимо было использовать ВСЕ средства, ВСЕ методы, не страшась неизбежного кровопролития, и взять контроль над ситуацией — дабы раз и навсегда остановить бесконечные кровавые разливы, затопляющие нашу землю все эти годы по вине правящего оккупационного режима. Но оружие не было роздано — и безоружная гражданская армия была послана на штурм Останкино, где истинные пассионарии и пали в первую очередь. А назавтра тех, кто остался в живых, хладнокровно добивали в Белом доме. При этом не пострадал ни один депутат, ни один оппозиционный лидер. Народ устал и разуверился в своих славных вождях, за которых пролил столько крови. Увы, момент упущен. Очевидно, придётся начинать всё сначала. Создавать подпольные ячейки, комитеты, «пятёрки». Печатать и распространять литературу, вести агитацию, выпускать газеты, клеить листовки и т. п. — действовать, используя положительный опыт и учитывая досадные промахи первых русских революционеров — Нечаева, Бакунина, Ленина и других первопроходцев. Бережно, решительно и терпеливо готовить НОВУЮ РЕВОЛЮЦИЮ — подлинную, сокрушительную и бесповоротную.

— Вновь коммунистическую?

— Я не уверен, что она придёт именно под этим именем. Коммунисты вчерашних и позавчерашних поколений ориентированы на прошлое, зовут назад, а не вперёд — и потому дело их изначально гиблое, проигранное. Скажем прямо — именно эти ветхие поколения и сдали практически без единого выстрела советскую власть, ПРОСРАЛИ её самым позорным образом сначала при горбачёвской ползучей контрреволюции, затем в августе 91-го, а осенью 93-го оказались уже слишком стары и слабы для вооружённого сопротивления и активных боевых действий. Исключение могут составить лишь непримиримые доблестные анпиловцы, которых, однако, не так уж и много по сравнению с пугливыми полчищами седовласой сталинско-брежневской парт-номенклатуры. Горький конфуз, постигший ГКЧП, наглядно продемонстрировал постыдное неумение и откровенную неспособность партийно-государственной верхушки распоряжаться всей полнотой власти. Я бы сравнил социализм и демократию как мироустройство муравьёв и мироустройство тараканов. После крушения первого и наблюдая за мучительным дыханием второго, неизбежно напрашивается вывод о грядущем, неотвратимом рождении НОВОЙ ИДЕОЛОГИИ. НОВОЙ РЕЛИГИИ. НОВОГО ПОРЯДКА. На политическую сцену шагнут поколения, осатаневшие от зловония разлагающейся системы, компьютерного тоталитаризма, хронической лжи средств массовой дезинформации, кровавой охлократии, безысходного всенародного уныния. На смену коммунистическому устройству рабочих и крестьян и «демократическому» режиму трусов и подонков придёт наконец яростная цивилизация ВОИНОВ. Солнечная цивилизация ГЕРОЕВ. Пламенная цивилизация ХУДОЖНИКОВ. ТВОРЦОВ. ПОЭТОВ. ВАВИЛОН ПАДАЕТ. Западная система выдохлась, исчерпала себя, её гниение дошло до немыслимых рубежей. Конец не за горами. В момент её крушения мы должны выступить единым фронтом, единой ЖИВОЙ, МОЛОДОЙ СИЛОЙ, дабы нанести ей последний решительный и убийственный удар в самое уязвимое место. И когда она рухнет, на её обломках мы построим СВОЁ ослепительное будущее. Нас не так много сейчас — но наши ряды неуклонно пополняются единомышленниками, соратниками, добровольцами. Наша армия растёт, как лавина. Мы обречены на победу. Рано или поздно, но наш час пробьёт.

— Каковы твои политические прогнозы на ближайшее будущее?

— Если не произойдёт чуда, то к власти придут центристы типа Руцкого или Жириновского, чьи экономические и политические программы мало чем отличаются от тех, которые проводят нынешние кремлёвские «победители», ибо в той же степени рассчитаны на обывателя и развитие капитализма в России. НАШИ, во всяком случае, в ближайшее время не победят, и для этого есть немало оснований. Во-первых, всеобщее слякотное вялотекущее безмолвие, самоубийственное скорбно-тупое бесчувствие, усугубляемое СМИ, пьянством, блядством, повсеместным и чуть ли не поголовным воровством и бандитизмом. Во-вторых, раздражающе обидное разобщение оппозиционных сил. Наиболее радикальные (истинно красно-коричневые — такие как Баркашов, Анпилов) настойчиво вытесняются с политической арены серо-розовыми Зюгановыми и Жириновскими. При этом среди самих радикалистов вместо необходимого объединения в общий фронт осуществляется печальное размежевание и раздор, тоскливое разбредание по собственным душным и тесным, «самостийным» углам, что влечёт за собой естественное перерождение из пока ещё боеспособных организаций и движений в мизерные, безопасные для власть имущих секты, вроде всевозможных западных национальных фронтов и красных бригад. В-третьих, молодёжь категорически, вопиюще отказывается участвовать в политической жизни, чем обрекает себя, нацию и государство на дальнейшее позорное прозябание, вырождение и — в конце концов — вымирание. Меня потрясает равнодушие масс. Складывается такое впечатление, что наши граждане живут в каком-то смрадном бреду и в своём полусонном смирении дошли уже до какого-то животного состояния так называемых добровольных заключённых, чего в своё время добивались и от полит- и военнопленных экспериментаторы в гитлеровских лагерях. Наши же силы разрозненны и неорганизованны. Реально вмешаться в ход событий сейчас способны лишь крайние националисты, но и они тоже в последнее время сознательно или неосознанно ушли в тень.

Так что нам остаётся СТОЙКОСТЬ, ТЕРПЕНИЕ и РЕШИМОСТЬ — вернуться к истокам, к исходной точке и, затянув потуже пояса, засучив рукава и стиснув зубы, готовить грядущую ВЕЛИКУЮ НАЦИОНАЛЬНУЮ РЕВОЛЮЦИЮ во имя поколений, которые наследуют ПРАВЕДНОЕ БУДУЩЕЕ. Кончилось время митингового горлопанства — пора создавать свои подпольные реально-дееспособные структуры.

— Произошёл раскол среди твоих слушателей. Как ты к этому относишься?

— Я это только приветствую. Давно пора было определиться — кто с нами, и с кем мы. Наша аудитория всегда делилась надвое — на невыносимо-пасмурных эстетствующих интеллигентов, заунывных полупоэтов, сверхрассудительных кухонных интеллектуалов с потухшими очами, этаких недоморрисонов-недоленнонов, — и на людей прямого действия, длинного ножа, красного смеха, кровоточащего сердца, разрывного и искромётного слова, выбирающих СВОБОДУ — ослепительную свободу от всех житейских, мировых и вселенских законов, свободу от жизни и смерти, свободу от времени и пространства, свободу от мира, свободу от Бога, свободу от САМОГО СЕБЯ. Собственно говоря, вся эта досадная неразбериха в нашем лагере стала болезненно ощутима после августа 91-го — когда к власти пришла армия лакеев-космополитов, «шестидесятников», пиитов собственности и самости. Именно тогда первая половина наших «фэнов» начала весьма удачно и пышно обустраиваться на волне всеобщего антикоммунизма, и я понимаю — насколько ожесточённо и яростно они воспринимают мои заявления и действия последних лет — ведь в наших песнях они всегда разделяли лишь антитоталитаризм и антисоветизм (который всегда носил лишь внешний эпатажный характер), не усугубляясь — не дай боже! — за грань себе допустимого. Творчество нашей группы — как и всей нашей компании-коммуны — всегда было по своей сути НАЦИОНАЛЬНО-БУНТАРСКИМ, ВОИНСТВЕННО-АНТИБУРЖУЙСКИМ, РЕВОЛЮЦИОННЫМ. И те, кто понимал и принимал это тогда — истинные наши сторонники и соратники — они и теперь плечом к плечу, локоть к локтю, бок о бок с нами ежедневно отстаивают истинно ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ, НАРОДНЫЕ, СОЛНЕЧНЫЕ ценности перед лавинами грязи, лжи и мракобесия, заливающими нашу отчизну.

— А как бы ты охарактеризовал наше отечественное, «советское» панк-движение, ежели таковое ещё существует?

— У нас наблюдается удивительная картина: в то время как на Западе лучшие представители панк-рока в своей борьбе и взглядах смыкаются с ультраправыми (как Ramones в Штатах и Daily Terror в Германии) или с коммунистами (Clash в Британии), да и вообще предпринимают все усилия для скорейшего падения ненавистного режима (как Dead Kennedys, Jello Biafra, DOA, Conflict, да и вообще весь американо-канадский панк) — то у нас установление буржуазной, мафиозной диктатуры наши отечественные панки в большинстве своём встретили чуть ли не с ликованием. На смену одному тоталитаризму (как сейчас выяснилось — крайне «гуманистическому») пришёл новый, чудовищный, оскаленный, хищно-звериный и беспощадный. И наши славные «бунтари» неожиданно успокоились, угомонились. Удовлетворились. Рок-культура же, наиболее агрессивно и ярко воплощённая в панк-движении — это всегда ПРОТЕСТ, это вечное ВОССТАНИЕ, это — непримиримая война против СИСТЕМЫ, против общества СЫТЫХ, против МИРОПОРЯДКА в конце концов, и те «панки», кто сейчас не с нами, сытые представители правящей СИСТЕМЫ — временно загримированные и переодетые.

— Сергей Жариков заявляет, что ты якобы являешься членом его партии. Так ли это?

— Разумеется, нет. Я не вступал и не собираюсь (во всяком случае — пока) вступать ни в одну из существующих ныне партий. Подобные же заявления Жарикова следует расценивать как очередные проявления мифотворчества — излюбленного его занятия. У нас с Сергеем давно сложились хорошие, почти приятельские отношения, но вступать в его партию я бы никогда не решился — слишком она мала, ненадёжна, неактивна, да и вообще мифологична, как и всё его творчество. Хотя я готов сотрудничать со всеми красно-коричневыми партиями и движениями, активными и бескомпромиссными. А кроме того, мы создали собственное национал-коммунистическое движение «Русский прорыв».

— Ты назвал его национал-коммунистическим. Националист ли ты?

— Я — СОВЕТСКИЙ националист, и об этом я уже неоднократно заявлял. За 70 лет правления советской власти возник удивительный, ранее небывалый народ — СОВЕТСКИЙ. Но он является потомком, естественным наследником великого РУССКОГО народа, который — первый и единственный в мире — путём революции героически воплотил в реальность идеал, мечту, надежду всего человечества — построения Царствия Божьего на земле. Отказавшись от измождённой, пережившей себя религии, он возвёл на вселенский престол не раба божьего — но ЧЕЛОВЕКА. ТРУЖЕНИКА. Хозяина собственной судьбы. Недавнее же временное, вынужденное отступление, предпринятое нами, объясняется не торжеством «демократии», не гибелью коммунистической идеи, но бесконечно-долгими десятилетиями хрущёвско-брежневского МИРНОГО — извините за выражение, ОХУЕНИЯ, которые и привели к утрате большинством населения мужественности, здоровой боевой злости, чувства сплочённости и ответственности перед нацией, перед Родиной. К утрате веры в необходимость и саму возможность решения великой задачи, достижения великой цели, намеченной РУССКИМ и осуществляемой СОВЕТСКИМ народом.

— И последнее. Чтобы ты хотел пожелать своим слушателям и читателям?

— Не теряйте надежды и совести, не впадайте в грех уныния, не складывайте оружия, не опускайте рук. Хватит гнить в своих уютных капканах. Покиньте свои пыльные, затхлые закоулки — выйдите на свет безбожный, вдохните полной грудью. Родина ждёт вас — безнадёжно молодых, отчаянных и непокорных. Требуйте и достигайте невозможного! Наступите на горло своей тоске, апатии, лени. Казните свой страх. Действуйте так, чтобы Смерть бежала от вас в ужасе. Мир держится — пока ещё держится! — на каждом из вас — ЖИВОМ и непобедимом. И пусть нас мало — нас и всегда было немного — но именно мы двигали и движем историю, гоним её вперёд по сияющей спирали. Туда, где времени не было, нет и не будет. В ВЕЧНОСТЬ. Так не позорьте же себя и своё будущее. Встаньте!

Осенью увидела свет «Газета прямого действия» «Лимонка», рупор НБП. День выхода первого номера считается днём рождения движения нацболов, представителей ныне запрещённой в РФ партии. Участие в НБП Летова привело туда очень много молодёжи со всей страны. Да и газета «Лимонка» была очень популярна в народе, благо авторы там собрались яркие, один другого краше.

Визит Егора Летова, групп РОДИНА и ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫЖИВАНИЮ на берега Невы был окутан ореолом таинственности. Несмотря на расклеенные по городу афиши, ни в питерской прессе, ни по радио о концертах не прозвучало ни слова. Секрет объяснялся просто: накануне, во время программы «А», в прямом эфире, Летов лично подтвердил свою новую политическую позицию, о которой ранее ходили смутные слухи, на основе публикаций в газете «День». «Мы сражаемся на стороне солнечных сил, против сил мрака, смерти и сатанизма», — заявил Летов. На практике это означает поддержку так называемых национально-патриотических сил и коммунистической идеологии, борьбе с коей Егор, казалось, отдал не один год жизни, да еще сильно пострадал при этом. Как бы то ни было, вклад Летова в отечественную рок-культуру столь значителен, что он имеет право, как минимум, изложить свою точку зрения.

Этому и было посвящено интервью, которое сотрудники «ROCK FUZZа» взяли 2 июня 1994 года во Дворце молодежи накануне концертов, прошедших под девизом «Акция: Русский прорыв».

Началось всё в 1982 году. Когда я приехал из Москвы и решил собирать свою команду. Мыслил я следующим образом: предпосылка творчества — это наполнение некоего резервуара, скажем, стакана. Первую половину жизни человек наполняет себя чужой информацией. Но приходит момент, когда она должна хлынуть через край. Вот и я до 1983 года занимался тем, что собирал информацию. Много читал, смотрел фильмы, слушал музыку, изучал философию, разные духовные практики. Но творчество начинается тогда, когда вокруг тебя, вне тебя нет того, что бы ты хотел увидеть или услышать. Я постепенно пришёл к тому, что хотел услышать определённую музыку и определённые тексты. Но так как их в реальности не нашлось, я был обязан их создать сам. Не было в то время группы, которая бы меня удовлетворяла, и поэтому я сам сделал группу, которая меня удовлетворяла.

Сначала группа называлась «Посев»; это было самым эпатажным названием, которое можно было придумать в то время. Мы ещё не слышали тогда панк-рока; такого понятия в нашей среде ещё не было, но когда мы начали играть, то оказалось, что это и есть истинный «гаражный панк». В чисто выраженном виде, ультра-панк.

Вскоре группа распалась. Не то чтобы даже распалась, но просто изменился её состав. Тогда-то и появился «Кузьма» Рябинов, который играет со мной до сих пор. Так родилась группа «Гражданская Оборона». Это название возникло и случайно, и не случайно. Мы перебирали кучу самых эпатажных названий, считая, что сейчас работает только то, что «через край», что носит самый радикальный характер, не вписывается ни в какие рамки. У меня по случайности висел на стене плакат с надписью «Гражданская Оборона». Вот я и предложил в некий момент это название. Все тут же заорали, захлопали. Это название можно было объяснить и логически, как-то ещё, но оно отражало суть того, чем мы являемся и до сих пор.

В течение всех этих нескольких лет я пытался это название изменить. Была версия «Враг Народа», от которой я быстро отказался. Когда мы почувствовали, что вокруг нас начинается коммерциализация нашего творчества, мы тут же решили сменить вывеску. В другой момент был вариант назвать группу «Егор и Опизденевшие». Но в конце концов мы снова вернулись к понятию «Гражданская Оборона».

Когда мы начали играть, эпатаж носил характер чисто футуристический. В первых двух альбомах группа исповедовала чистый абсурд и футуризм. Абсурд как принцип максимального бунта по отношению к логической реальности. У нас даже песня была «Кто ищет смысл». Мы занимались такими разработками в течение нескольких лет. У меня осталось много стихов, не вошедших в сборник «Русское поле экспериментов», которые я собираюсь издать сейчас. Это — сугубо фонетические разработки. Этим же занимался и Кузьма. Тогда были записаны первые альбомы «Поганая молодёжь» и «Оптимизм».

С середины 1985 года наша эпатажная деятельность стала так или иначе носить политический характер. Поскольку реальность была воплощена в определённые политические формы, для её преодоления, для того, чтобы пробить стену, для этого пришлось действовать на политическом уровне, хотя мы к этому тогда ещё не были готовы. Ни сознательно, ни энергетически, никак. Тогда мы записали первые две песни, которые можно считать антисоветскими.

В конце 1985 года грохнул взрыв. Тогда-то нас всех и повязали. Кузьму забрали на два года в армию, хотя он в армию идти не должен был, у него сердечная недостаточность. Меня же отправили в «психушку». Пока не началась перестройка, меня оттуда выпускать не хотели. Там я провёл три месяца.

Я находился на «усиленном обеспечении», на нейролептиках. До психушки я боялся того, что есть некоторые вещи, которых человек может не выдержать. На чисто физиологическом уровне не может. Я полагал, что это будет самое страшное. В психушке, когда меня начали накачивать сверхсильными дозами нейролептиков, неолептилом — после огромной дозы неолептила я даже временно ослеп — я впервые столкнулся со смертью или с тем, что хуже смерти. Это лечение нейролептиками везде одинаково, что у нас, что в Америке. Всё начинается с «неусидчивости». После введения чрезмерной дозы этих лекарств типа галоперидола человек должен мобилизовать все свои силы, чтобы контролировать своё тело, иначе начинается истерика, корчи и так далее. Если человек ломается, наступает шок; он превращается в животное, кричащее, вопящее, кусающееся. Дальше следовала по правилам «привязка». Такого человека привязывали к кровати, и продолжали колоть, пока у него не перегорало, «по полной». Пока у него не возникало необратимого изменения психики. Это подавляющие препараты, которые делают из человека дебила. Эффект подобен лоботомии. Человек становится после этого «мягким», «покладистым» и сломанным на всю жизнь. Как в романе «Полёт над гнездом кукушки».

В какой-то момент я понял: чтобы не сойти с ума, я должен творить. Я целый день ходил и сочинял; писал рассказы и стихи. Каждый день ко мне приходил Манагер, Олег Судаков, которому я передавал через решётку всё, что написал.

В один прекрасный момент я понял, что либо сейчас сойду с ума, сломаюсь, либо мне надо бежать отсюда. Например, когда выносят бачки, мусор, приоткрывают двери. Но бежать только для того, чтобы добраться до девятиэтажки, которая стояла поблизости, и броситься оттуда вниз. В основном так поступали пациентки из женского отделения, которые повторяли этот суицидальный маршрут почти ежедневно. Они ускользали из отделения, добегали до девятиэтажки и бросались. Дальше убежать было невозможно. Сибирь, Омск, морозы страшные.

Когда я до конца понял, что смерть рядом, это и дало мне силы выдержать. Во мне произошло некоторое расслоение. Я понял, что моё «Я» — это не сознание, это нечто большее. Я увидел в некоторый момент своё тело как бы со стороны, тело, которое не только болит, но на части рвётся. А при этом моё «Я» было спокойной светящейся единицей, которая находится где-то рядом с телом, но не то что вплотную с ним не связано, а вообще вечно, и сделать с ним никто уже ничего не сможет. В этот момент я получил самый глобальный опыт в своей жизни.

После этого я начал писать новые песни. Выйдя из психушки, я начал работать, получив твёрдое основание для своей дальнейшей деятельности. Возник цикл «Лёд под ногами майора», «Тоталитаризм», «Некрофилия».

В отношении моего опыта в психушке я бы использовал афоризм Ницше: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Если это меня не убило, оно сделало меня сильнее. На невиданное количество каких-то единиц измерения «силы души».

После этого я понял, что я солдат. Причём солдат хороший. Понял я также, что отныне себе не принадлежу. И впредь я должен действовать не так, как я хочу, а так, как кто-то трансцендентный хочет. Этот кто-то может быть «народ», «силы», «весёлая наука дорогого бытия». Кузьмы не было, я был тогда один. И один записал все альбомы: «Некрофилия», и «Тоталитаризм», и другие. Все отказывались со мной играть. Со всех музыкантов взяли в КГБ подписки, где они подтверждали, что дела со мной иметь не будут. Я понял, что раз никого нет, надо всё делать одному. Достал инструменты, магнитофон, и на дерьмовой аппаратуре накладками записывал все альбомы. Нет, так нет, надо всё равно дело делать.

Так было до 1988 года. Меня в этом году вторично пытались забрать в психушку. Это было после фестиваля в Новосибирске. На этом фестивале мы решили выступить в качестве группы «Адольф Гитлер». Это был наш первый профашистский концерт.

Тогда уже пошли за санитарами, но…

Итак, когда в 1988 году мы дали наш первый профашистский концерт в Новосибирске в качестве группы «Адольф Гитлер» (в её состав входили мои друзья братья Олег и Женя Лищенко, один из которых, к сожалению, недавно умер), меня захотели во второй раз засадить в психушку, и мы с Янкой оказались в розыске. Мы были в «бегах» до декабря 1988 года, объездили всю страну, жили среди хиппи, пели песни на дорогах, питались чем Бог послал, на базарах воровали продукты. Так что опыт бродячей жизни я поимел во всей красе. Где мы только не жили — в подвалах, в заброшенных вагонах, на чердаках… В конце концов, благодаря усилиям моих родителей розыск прекратили и меня оставили в покое — к тому же начинался новый этап «перестройки», и диссиденты уже никому не были нужны. Помимо того, я был уже широко известен, давал постоянно концерты… Тогда, в 1998 году, я опять-таки лично записал альбомы «Так закалялась сталь» и «Всё идёт по плану». Ну а дальше, весь 1989 год мы проездили на гастролях, играли, сочиняли. Тогда возник первый состав «Коммунизма» вместе с Олегом Судаковым и Кузьмой. Наверно, для нас это было самое плодотворное время.

Но в 1990 году я понял, что необходимо либо выскочить из этого потока, либо невиданным усилием воли обратить его в другую сторону, ибо в восприятии нашего творчества началась самая настоящая инерция, имеющая к тому же самый коммерческий характер. На концерты начали ходить определённые люди, знающие, что они увидят… Тогда мы решили сменить всё: мы разошлись, распались. В течение лета я в одиночку записал альбом «Прыг-скок». Я считаю, что сама песня «Прыг-скок» — одна из лучших вещей, что я сделал в жизни. Она возникла почти как шаманский ритуал: мы решили с Кузьмой провести трансцендентный опыт, включить огромную бобину на девяностой скорости и играть в течение многих часов беспрерывно. И часа через четыре из меня пошли, как из чудовищной огромной воронки, глубоко архаические слова — слова, рождённые даже не в детстве, но в том состоянии, которое существовало даже до моего рождения. И эти тексты я едва успевал записывать — из меня шёл и шёл поток… Я не знаю, где я в действительности находился в то время. В результате такого страшного опыта вышла эта песня — «Прыг-скок».

После этого начались мои метафизические поиски, которые продолжались до 1992 года. Я разрабатывал те принципы, которые были заложены в песне «Прыг-скок», и доводил их до полного логического завершения. Таким завершением явился альбом «Сто Лет Одиночества». Эти поиски были связаны с ЛСД, с медитацией, с дыханием и со всевозможной трансцендентной работой. Окончание этого периода совпало с октябрьскими событиями. Тогда мне окончательно стало ясно, что нужно опять возвращаться в жизнь, в реальность. Дело в том, что мы стали уходить в такие области, которые требовали всё более и более углублённого мистического опыта. Следующим шагом после «Ста Лет Одиночества», о котором я подумывал, мог быть уход в горы, в леса, и дальнейшее занятие духовной практикой. Однако события 1993 года поставили меня на место, заставили устыдиться собственного индивидуализма. Когда мы приехали в Москву и увидели то, что происходило около Белого дома, то поняли — наше место здесь, среди людей. Мы должны теми методами, которые нам даны, всеми нашими знаниями, всей нашей энергией работать на благо этого общества. Поэтому я окунулся в политику, принял участие в акции 19 октября 1993 года, когда познакомился с Александром Дугиным и другими замечательными людьми. И не собираюсь это дело прекращать.

Я никогда не симпатизировал демократам, то есть буржуям. Та война, которую мы вели в 1987 году, была в первую очередь борьбой трансцендентной. Дело в том, что у меня всегда было стремление довести ситуацию до предела, до того момента, когда тебе угрожает смерть. Добиться того, чтобы сама реальность, эта тотальная чудовищная тирания «князя мира сего», предприняла активные действия для твоего уничтожения. Ибо только в этом состоянии ты можешь проверить, действительно ли ты чего-то стоишь, чего-то можешь, — в состоянии войны, когда ты на волоске. Любая власть — это тираническая Система, осуществляющая произвол во имя «князя мира сего». Тогда это была брежневская, «коммунистическая» система. Нужно было действовать настолько эпатажно, чтобы им не оставалось ничего другого, кроме как начать тебя сажать, убивать и так далее. Поэтому мы сразу стали петь издевательские песни про Ленина, коммунизм, и это было не что иное, как подсознательное стремление довести ситуацию до полного завершения. Конечно, мы пели не ради того, чтобы восторжествовала какая-то демократия или чтобы у нас настал капитализм. Про это даже речи быть не может. И нам, собственно, удалось то, чего мы хотели, другое дело, что сейчас это косвенно по нам очень сильно бьёт.

Безусловно, моё занятие политикой не только не противоречит, но чем дальше, тем больше помогает метафизической стороне моих поисков. Я понял, что сам отход от реальности можно уподобить одному из путей реализации в буддизме. Там есть путь личного спасения и путь спасения коллективного. Мне нужно было несколько лет идти по пути личного спасения и во многом пройти его, чтобы понять, что это — не мой путь. Я бы мог этого добиться, но я выбрал именно второй путь, путь коллективного спасения, потому что это — глобальная единственная истина, ибо путь личного спасения не просто тупик, он ведёт в места гораздо более страшные. Это я знаю как человек, испытавший этот путь. Это — путь одиночества.

В происходящее верилось с трудом. Ещё бы — вечный и великий оппозиционер, крутейший панк, главный «политик» русского рока — Егор Летов приезжает на гастроли, спокойно даёт интервью телеканалу, разговаривает с прессой. А ведь ещё несколько лет назад такое и представить себе было невозможно. ГО избегала больших залов (там слишком много «чужих»), категорически не общалась с официальной прессой, а уж услышать эту омскую группу по телевидению или радио — это вообще нонсенс. Но времена меняются, люди тоже. Изменился и Егор. Немного, но изменился. Жаль только, что собравшиеся 17 ноября в ДК им. 50-летия Октября поклонники ГО этого понять не смогли, а точнее, не захотели. Естественно, что на таких концертах 99 % зрителей — не просто слушатели, а свидетели и участники некоего энергетического обмена. А энергия била через край. Классно, конечно, когда все вместе и все эмоции на длине одной волны, но зачем же при этом буйствовать и крушить мебель вокруг себя? Я, например, очень хотела услышать «Свободу» и «Евангелие» из последнего альбома ГО «Сто Лет Одиночества», о чём и сказала Егору после концерта. Мне объяснили, что вот Манагер (Олег Судаков. — Е.Н.) и Кузьма (Рябинов. — Е.Н.) — они тоже хотели сыграть эти песни, но… «„Мы как посмотрели, какой народ в зале“, — сказал Егор, — ужас, новых песен решили не петь». И очень жаль. Поскольку новый альбом ГО «100 Лет Одиночества» — глубокая философская работа, на этот раз лишённая политических лозунгов. Это размышление о свободе выбора, свободе полной, свободе, за которую платят страшную цену. В нём одиночество и душевная тоска, смерть (альбом навеян смертью Яны Дягилевой. — Е.Н.) и воскресение. Метафорические бессюжетные картины выстраиваются в ряд мозаичных образов и действуют на подсознание, эмоции. И музыка тоже заслуживает особого внимания. Правда, в разговоре Егор несколько раз подчеркнул, что их музыка нарочито примитивна, поскольку у ГО музыка — только средство борьбы. Но в последнем альбоме музыка — равноправный участник творческого процесса. При записи был использован ряд новых инструментов — скрипки, флейта, клавишные. В музыкальный рисунок вплетены и всевозможные эффекты — синтезаторные переливы, электронные шумы. Всё это в совокупности — музыка, текст и даже картина — обложка альбома являет собой репродукцию иконы «О отшествии преподобнаго в пустыню от славы человеческия» работы Егора Летова и Кузьмы Рябинова — производит очень сильное впечатление. Но этого мы с вами, уважаемые господа, лишились. А получили — скомканный концерт (увы, нехватка времени), ужасный звук и испорченное настроение организаторов. Игра музыкантов была, скорее, попыткой обхитрить самих себя или звукорежиссёров, чтобы сквозь гитарный рёв, треск и шум прослушивались хоть какие-то аккорды и хоть какие-то слова. Но публике этого вовсе не требовалось. Тексты песен и так все знали и пели — вместе с Егором и даже за него. Что ж, «оттянулись», как смогли. Как говорится — каждому своё. Остаётся надеяться, что ущерб всё-таки будет возмещён, Егор приедет весной, и общение наше будет более успешным. А тогда времени для разговора было мало — в девять вечера музыканты уезжали в Москву. Но на несколько вопросов лидер ГО всё же ответил:

О нём говорят разное, одни с пренебрежением и плохо скрываемым раздражением, другие с фанатичным блеском в глазах. Не являясь ни тем ни другим, я просто сделал попытку, может быть, и не слишком удачную, разобраться, что же это за человек такой — Егор Летов. А насколько это получилось, судить уж вам.

Егор Летов. — Наша акция «Русский прорыв» — это попытка сплотить всю оппозиционно настроенную молодёжь на всех просторах нашей Родины, и, разумеется, это пропаганда наших взглядов. Конечно, властям это не нравится. Запрещали наши концерты в Москве по политическим мотивам, в других городах тоже бывало сложно. Но мы не собираемся отступать. Ведь мы не занимаемся шоу-бизнесом, как некоторые наши рок-звёзды, и мы привыкли к этому.

И я хотел бы заявить следующее: сейчас в некоторых средствах массовой информации просочились слухи, что я отошёл от коммунистических идей. Так вот — это неправда. Я всегда был коммунистом, я никогда не разрывал отношений ни с Анпиловым, ни с Баркашовым: более того, я считаю Анпилова самым подходящим для России в настоящей ситуации политическим деятелем. Запиши это обязательно.

Мы хотим предложить нашим читателям не совсем традиционный, спорный материал — сокращённую запись беседы с омским музыкантом Егором ЛЕТОВЫМ (лидером рок-группы «Гражданская Оборона» и движения «Русский прорыв»).

Егор Летов — безусловно, яркая личность в русском роке. В 1993 году он открыто заявил о своих коммунистических и патриотических убеждениях. Тогда же было создано движение «Русский прорыв», в которое помимо «Гражданской Обороны» входят рок-группа «Инструкция по выживанию» и рок-группа «Родина». В октябре 1993 года Егор Летов выступал у осаждённого Дома Советов, а в 1994 году — на первомайском митинге у МГУ.

В отличие от других наших «рок-бунтарей», Летов отказался участвовать в собственной распродаже, и, может быть, поэтому, несмотря на огромную популярность среди молодёжи, его имя практически исчезло со страниц «демократических» газет и экранов телевизоров.

Для людей, любящих рок, здание, в котором происходит общение с музыкой, не имеет значения. Важна не атрибутика, а то, что ты получаешь. Люди приходят на рок-концерт пообщаться. А что, как не общение, даёт рок? С музыкой, в конечном счёте с людьми, её создающими. Можно сказать, рок-н-ролл — это большая тусовка. (Не знаю, почему некоторые от этого слова комплексуют.) Тусовка, какой она зародилась и какой живёт сегодня. Впрочем, не все считают, что рок сегодня жив.

Известно, что в своё время Джим Моррисон сказал фразу, ныне являющуюся едва ли не фразеологизмом, который разные люди используют в разных целях: «Рок-н-ролл мёртв». Он отвечал на вопрос «Что ты под этим подразумеваешь?» нечто вроде: «Рок — это бунт, который дал толчок молодёжи для выражения своей солидарности, своих принципов и идей. Такого рока уже нет».

Это сказано было ещё в 60-х годах. Что современный рок сегодня? И опять же кто-то из звёзд сказал: «Рок сегодня не есть рок вчера. Рок, как музыка, был и остаётся. Рок как явление жизни — умер».

Такое вступление понадобилось мне для того, чтобы я могла точнее передать принцип беседы с Егором Летовым — солистом общеизвестной в России и СНГ группы «Гражданская Оборона». Не сомневаюсь, что для любителей, отдающих дань почтения русскому року, эта группа стоит на почётном месте. Самобытность музыки и текстов даёт о себе знать. Но слушать музыку и общаться с людьми, несущими её в массы, — разные вещи. Всегда интересно знать, как думает о том деле, которым он занимается, человек, которого ты если не любишь, то хотя бы уважаешь. Что думает Егор Летов?

На протяжении всей нашей деятельности мы воюем не с коммунистами или демократами, мы воюем с определённым состоянием ума в обществе — с буржуазным состоянием ума, с обывателем. Разницы нет между теми людьми, с которыми мы воевали в 1985 году, и теми, которые есть сейчас. Это те же самые люди. Только сейчас гораздо гаже стало общество. В обществе царит полное разложение, анархия, хаос. Эта страна и народ уничтожаются. За годы перестройки нивелированы все ценности, которые у нас были. Я считаю, что политика — это не столько идеология, сколько отношение к реальности, которая тебя окружает во всех ипостасях. Я плохо отношусь к «похоронным» фестивалям, типа памяти Башлачёва. Это безумие, это позор. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Нашего брата любят, когда он мёртвый. Огромный вздох облегчения был бы, если бы я сейчас умер. Меня бы канонизировали. И такое бы началось! Как с Высоцким. Ко всем религиям я отношусь отрицательно, будь то язычество или иудаизм. Из этих форм мне ближе всего ранние гностики — копты. Религия — это прежде всего иерархия. Я создаю свои собственные иерархии. Я, наша группа и вообще — весь наш круг людей, кто вместе с нами воюет в едином фронте, занимается тем, что создает определённые системы ценностей. Это высшая религиозность. Я считаю, что неплохие группы были «Нирвана» и «Дорз», но они мне не нравятся. А нравятся примитивные, дилетантские гаражные группы. Абсолютно никому не известные. Если я назову группу «Соникс» — вам это что-нибудь скажет? Мы собираем редкую музыку. Те формы рока, когда он ещё являлся народной музыкой. Это было года до 1967. Мы не занимаемся искусством. То, что мы делаем, — это акции, действия определённые. Это не называется музыкой. То, что мы делаем, скорее, из области магии, чем из области культуры. Что касается политики сейчас, то нас многие пытаются использовать в своих целях. С Лимоновым и Анпиловым у меня хорошие отношения. С Зюгановым у меня никаких отношений нет, потому что он, кроме названия, никакого отношения к коммунизму не имеет. А с Лимоновым мы выступаем единым блоком.

В конце года в Москве, в ДК 40-летия Октября, что на Рязанском проспекте, состоялись концерты ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ. В первые два дня группа отыграла свою электрическую программу. В качестве обычного в таких мероприятиях «разогрева» выступила московская группа ОГОНЬ. Третий же день полностью состоял из почти полуторачасовой акустики Егора.

Прошли концерты весьма триумфально, вызвав ставший уже привычным ажиотаж столичной прессы. После того как некоторому количеству представителей оной все же удалось пробраться в гримерку, и состоялась эта импровизированная пресс-конференция.

— Сегодняшний концерт — это сбор денег в поддержку той партии, к которой вы примыкаете. В последнее время среди панк-молодёжи бытует мнение, что вы просто продались.

— Кому и за что?

— Именно той партии, к которой вы примыкаете.

— У нас нет никакой партии и ни к какой партии мы не примыкаем. Мы сотрудничали с Лимоновым какое-то время, но сейчас у нас несколько сложные отношения, так как они начали нас использовать совершенно безобразным образом на страницах газеты (прим.: «Лимонка»).

— А какие у вас отношения с коммунистами?

— Смотря что иметь в виду под понятием «коммунисты»…

— Зюганов, Анпилов, Лимонов.

— С Лимоновым и Анпиловым у меня хорошие отношения. С Зюгановым у меня никаких отношений, потому что Зюганов к коммунистам никакого отношения, кроме названия формального, не имеет.

— Ваша группа была первой честной группой, которая показала, где мы живём и среди чего мы живём, и вдруг такие заявления. Вы отдаёте себе отчёт в том, что это противоречие?

— Абсолютно отдаю. Я считаю, что это никаким противоречием нашим ранним действиям не является. Это продолжение той политики, которую мы вели в 1985-м. На протяжении всей нашей деятельности мы воюем не с коммунистами, не с демократами. Мы воюем с определённым состоянием ума в обществе, с буржуазным, скажем, состоянием ума. С обывателем, который на протяжении всей истории человечества маскируется под разные идеологии.

— Вы говорили о революции. Вы видите себя Лениным в ней?

— Дело в том, что я не занимаюсь политикой. Если бы занимался, то, конечно, Лениным себя видел бы.

— Как надо действовать: «покончить с собой — уничтожить весь мир».

— По-разному. Иногда — так, иногда — иначе. Это определённый пример того, как нужно поступать в той ситуации, в которую ставит общество нашего брата. Это из области мистической магической, религиозной. Каждый раз ты выходишь из рамок своего эго. Или общественного эго — массового сознания. Таких людей называют живыми.

— Тем не менее в вашей работе «Сто Лет Одиночества», нет политических лозунгов.

— Я считаю, что политика — это всё, что мы делаем. Это не обязательно лозунги. Это непосредственное отношение к окружающей реальности во всех её ипостасях. Каждый раз создаётся либо идеология, либо социальный строй, и как только возникают конкретные правила игры, надо взорвать это. Каждый раз на определённом этапе пути приходится создавать собственные правила, которые максимально не вписываются в заданную схему. Сейчас то, что мы связались с коммунистами или фашистами — это тоже из этой же области. Я думаю, что, если они придут к власти — мы будем с ними воевать. Потому что все идеологии — это одно и то же, разницы вообще никакой: то, что сейчас имеет место быть, и то, что при Брежневе было, социализм или госкапитализм — разницы вообще никакой, те же самые люди и то же самое массовое сознание.

— Какие-то позитивные изменения ты видишь в обществе?

— Никаких не вижу, потому что их нет. Это же очевидно: какие сейчас позитивные изменения в обществе могут быть? Это же разложение, анархия, хаос. Это энтропия, это смерть. Нивелированы в течение лет перестройки все ценности, которые у нас ещё оставались от последних лет двадцати советской власти.

— А как тебе сегодняшняя молодёжь — та, что была на концерте?

— Я надеюсь, что это хорошая молодёжь. Вообще, сейчас ситуация очень плачевная в обществе. Пришло поколение совершенно бездуховное. Мы потеряли поколения два-три, совершенно точно. Приходит поколение подонков.

— А ты видишь, как это можно изменить?

— Вот я и пытаюсь. Для этого нужно создать определённое движение пассионариев. Сейчас я не тешусь никакими надеждами и иллюзиями по поводу ближайших лет. Сейчас, если сравнивать с революцией 17-го, мы находимся году в 1860-м.

— Не пугает, что на концертах одни подростки?

— Так они же вырастают. У них же что-то остаётся.

— А вы не задумывались, что они ходят не потому, что что-то понимают?

— Это хорошо очень, я как раз вот этого и добиваюсь.

— Зачем сочинять песни, смысл которых непонятен?

— Так ведь это объекты, которые к нам лично никакого отношения не имеют, после того как мы сделали вещи, которые живут своей самостоятельной жизнью. То, что мы делаем, это попытка повлиять на слушателя на подсознательном уровне. Всё остальное — это приложение. Весь интеллект и т. д. из области интеллигентности, т. е. понятий, которые на самом деле ничего не стоят. Все, что чего-то стоит, проходит не через интеллект, а через сознание. Это из области сердца, духа.

— Каким вы видите идеальное будущее Руси?

— Я считаю, что идеальное состояние общества — это война. Война в глобальном смысле, в бердяевском, состоит в преодолении: в искусстве, в идеологии, в личности, социальном — каком угодно. Творчество — это война. Жизнь — это война.

— Вы в кого-то верите? В Бога?

— Ни в кого не верю. Я считаю, что всё начинается тогда, когда теряется надежда.

— Какие группы тебе нравятся в современной музыке?

— В современной музыке сейчас ничего нет. Скажем, из попсовых групп на Западе неплохая группа была NIRVANA.

— Она как-то интересна вам?

— Нет.

— То есть в современной музыке вообще ничего интересного?

— Так в современной вообще ничего нет. Рок закончился давно уже.

— В следующем году будет 5-я годовщина, как нет Янки. Вся надежда на тебя: неужели в этой стране не будет никаких фестивалей, пластинок памяти?

— Не знаю. Я к этому отношения не имею. Вопрос непонятен мне. Я могу, конечно, очень жёстко ответить, может, это будет цинично звучать, но пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Живым место среди живых. То есть я не считаю, что она умерла, по большому счёту. А все эти похоронные фестивали безобразные — памяти Башлачёва, кого-то ещё — это же позор! Нашего брата любят, когда он мёртвый. Сейчас огромный вздох облегчения был бы, если бы я помер. Меня бы сейчас канонизировали, то же самое, что с Высоцким, например. Мы будем жить. Принципиально.

Этот разговор состоялся сразу после выступления Егора Летова в ДК «Гавань», в гримерке, среди сутолоки и возни. В зале еще гомонили возбуждённые фаны, грохотали сапоги национал-большевиков из охраны. Летов — разгорячённый и весёлый, в чёрной «комиссарской» кожанке, гитара ещё не остыла от «Русского поля» и «Самоотвода». Держался непринужденно, просто и дружелюбно.

«Ниоткуда»: Как насчёт сегодняшнего концерта?

Егор Летов: Нормально, всё отлично. Все концерты у нас так проходят… Надо сказать, что в Питере публика ещё более или менее скромная, не то, что в Москве. Там на наших концертах драки, огромные погромы…

«Нашъ Драйвъ»: Ты играешь музыку? Её можно назвать так?

Е.: Нет, ни в коем случае. Мы не играем рок, а тем более это не музыка, не искусство. Мы создаём прецедент того, как нужно действовать в любой ситуации, в течение всего времени. В 1985 году были одни методы борьбы — то есть был грязный звук, какой-то самопальный. Сейчас другие методы борьбы, они каждый раз меняются… Мы из тех людей, которые создают правила игры. Мы не играем даже по собственным правилам, не играем…

ЪЪ: Егор, расскажи, пожалуйста, о твоём новом альбоме.

Е.: Он не закончен, а поэтому я, как человек суеверный, не люблю говорить, пока не доведу до конца. Два больших альбома будет, видимо… Один будет называться «Солнцеворот», другой «Новый День».

ЪЪ: Они будут посвящены политическим событиям?

Е.: «Новый День», видимо, будет политическим альбомом, но дело в том, что у нас нет прямой политики, мы больше метафизики, чем политики. Второй альбом будет более философский, наверное… Тяжёлый, в общем!

Н: Ваши планы на ближайшее время?

Е.: Нужно домой ехать, записываться. Надо закончить альбомы, дело в том, что они ещё чуть-чуть не готовы. Если бы не эти концерты, мы бы с удовольствием сидели и работали над ними. А так мы с удовольствием играем там, куда нас приглашают…

ЪЪ: Хотелось бы побольше узнать о том, что случилось с Александром Башлачёвым. Твоя версия?

Е.: Не знаю, я же его не знал лично… У нас было шапочное знакомство… Один раз только поговорили с ним…

ЪЪ: Кто твои слушатели?

Е.: Разная публика: нас слушают даже какие-то анпиловские бабушки, совершенно безумные панки, дети какие-то. Мы, наверное, больше молодёжные…

Н: Тебе что-нибудь нравится из современной музыки?

Е.: Нет, мне нравится эстрада 60–70-х годов. Советская. Из западного — 1960-е годы.

ЪЪ: Что такое для тебя рок?

Е.: Считаю, что рок — это форма народной музыки. Я очень редко слушаю группы, считаю, что только пока группы подпольные, неизвестные, только тогда это рок-группы. Мы занимаемся рок-революцией. Рок — это как бы форма революции. Он имеет смысл, когда с помощью него можно что-то изменить.

ЪЪ: Егор, в последнее время у тебя в альбомах прослеживаются фольклорные оттенки…

Е.: У меня всегда была тяга к фольклору. Мы в принципе и занимаемся современным фольклором.

Н: Что ты больше всего ненавидишь в жизни?

Е.: Обывателей.

Н: А что любишь больше всего?

Е.: Войну. Я считаю, что война — это нормальное состояние человеческого общества. Война как принцип жизни и творчества. Это преодоление себя. Преодоление своей косности, тупости, лени и эгоизма.

ЪЪ: Егор, что ты ценишь в людях?

Е.: Смелость. Я ценю то, что даже словами назвать невозможно. Это ни в какие рамки не лезет.

НАРОД ДОВЕРИТ ВЛАСТЬ ТОМУ, КТО УСЛЫШИТ И ИСПОЛНИТ ЕГО ВОЛЮ

СОГЛАШЕНИЕ О СОВМЕСТНЫХ ДЕЙСТВИЯХ В ПОДДЕРЖКУ ЕДИНОГО КАНДИДАТА НА ДОЛЖНОСТЬ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Г. А. ЗЮГАНОВА ОТ НАРОДНО-ПАТРИОТИЧЕСКИХ СИЛ

подписали:

В. М. Видьманов (Российская агростроительно-промышленная корпорация «Росагропромстрой»), В. В. Кобелев (народно-патриотическое движение «Возрождение державы»), Егор Летов (движение «Русский прорыв»), В. Г. Распутин (писатель), В. А. Тихонов (общественно-политическое движение «За народное самоуправление»), Л. И. Чемерис (Ассоциация жен военнослужащих), Е. А. Шувалова (общероссийское движение матерей «За социальную справедливость»).

Н.: Добрый вечер, с праздником вас. Могу я поговорить с Егором?

Е.: Да, это я.

Н.: Егор, меня зовут Дмитрий Невелев, я ответственный секретарь газеты «Лимонка» и давний ваш поклонник. В последнее время слушаю ваш старый альбом «Коммунизм» и с нетерпением жду выхода двух новых — «Новый день» и «Солнцеворот».

Е.: Мы заканчиваем как раз их записывать.

Н.: А в марте вы будете в Москве?

Е.: Пока непонятно.

Н.: Я беспокою вас вот по какому поводу. Вчера (7-го) в газете «Советская Россия» была опубликована статья журналиста Дмитрия Аграновского. Ваша подпись как представителя «Русского прорыва» стоит под «Соглашением о совместных действиях в поддержку Зюганова» (на президентских выборах).

Е.: Я подписал это соглашение после решения Лимонова о поддержке Ельцина.

Н.: Но сейчас наш кандидат Власов. Я хотел бы задать вам несколько вопросов для «Лимонки», если вы не против.

Е.: Задавайте.

Н.: Знаете ли вы о том, что сейчас кандидат от объединённых национал-патриотических сил Власов Юрий Петрович?

Е.: Нет, не знаю.

Н.: Жалко.

Е.: Но ведь он не коммунист?

Н.: Я думаю, что он не коммунист.

Е.: Стало быть, он наш враг — рыночник!

Н.: Понятно. Но вы этого не знали? Жалко. Вопрос о Зюганове. Вы программу его партии читали?

Е.: Конечно. Но я хочу заранее сказать, что Анпилов мне ближе.

Н.: Там есть пункт о «многоукладной» экономике. Как вы к этому относитесь? Положительно или нет?

Е.: Разумеется, отрицательно. Анпилов мне однозначно ближе. Я считаю его ультралевым. Сейчас ситуация следующая — впервые возникла реальная возможность победы левых сил на выборах. Что собой представляет и что предлагает Зюганов — неважно. Важно то, как он будет действовать, когда придёт к власти. Зюганов, может быть, и не красный, а розовый.

Н.: Я согласен с определением «розовый».

Е. (Смеётся): — Но тем не менее — он единственный кандидат от левых сил, за которого народ однозначно проголосует.

Н.: А вы в курсе, что Зюганов ещё в ноябре прошлого года на дебатах с Явлинским по НТВ заявил о наличии у него «русской национально-патриотической освободительной идеи»? То есть о том, что он не интернационалист?

Е.: Это вы правильно сказали. Зюганов — не интернационалист. Это может подтвердить и Проханов, который стоит за ним и всё ему делает. Он, на самом деле, — национал-патриотический коммунист. А Лимонов и Власов — они рыночники.

Н.: Вопрос о Лимонове. Почему у него «нужно отнять красное знамя»? Вы так сказали корреспонденту «Советской России». Вы сказали, что «Лимонов не имеет права под ним выступать».

Е.: Во-первых, я сказал не так. Я сказал, что после заявления в поддержку Ельцина он должен объяснить свою позицию.

Н.: Лимонов — за Юрия Власова. А Ельцин — это был пропагандистский ход.

Е.: Я не знаю… Он не понимает, что он делает? Он думает, что он делает? Он не посоветовался ни с кем. После этого меня в течение двух дней заваливали телеграммами, был шквал телефонных звонков. Он безумен? Просили прокомментировать этот факт. Я ждал его звонка с объяснениями. Ведь Ельцин — это враг номер один. Он из этого сброда, ж…я, типа Старовойтовой, вся эта мразь гайдаровская. После этого все от него (Лимонова) отвернулись. Он (Лимонов) в политике ничего не соображает.

Н.: Я пошлю вам свежий номер «Лимонки». Там про Власова. Про решение о Ельцине.

Е.: А что «Лимонка». Газета с очень маленьким тиражом. К нам в Омск она не попадает. А «Лимонку»-то кто читает, она маленькая и никому не помогает. У нас вообще газет партийных нет — ни анпиловских, ни других. Что-то есть в ячейках партийных, чтобы члены партии читали, и всё. А что касается Лимонова, то он все время утверждал, что он — национал-большевик. А затем делает заявление о поддержке Ельцина. У нас показывали пресс-конференцию его в Москве. Нам с Лимоновым не по пути однозначно.

Н.: Лимонов может исправить ситуацию?

Е.: Не знаю… Не представляю, каким образом. После этого ко мне все ребята обратились с просьбой прокомментировать, как я как член Политсовета НБП отношусь к этому заявлению Лимонова. А что я могу сказать, мне от НБП никто не позвонил, ни факс не отправил.

Н.: То есть мой звонок первый?

Е.: Да. Я ждал два дня, а после этого сделал официальное заявление, что я из партии выхожу и к этой партии отношения не имею. Мне ребята звонили из «Инструкции по выживанию» и сообщили, что с Лимоновым больше никто дела не имеет — ни Манагер, никто. Категорически. И это знамя больше не вывешивается. Это очень сильный удар. Понимаешь, в чём дело, на съезде в СПб баркашовцев и других он поддержал не Баркашова и Зюганова, а Ельцина. Лимонов однозначно перешёл в разряд тех, кто поддерживает партию власти, рыночников.

Н.: Если вам предложат в ТВ-программе «Один на один» выступить в прямом эфире с Лимоновым, вы согласитесь?

Е.: С Лимоновым я не буду говорить.

Н.: Тогда с кем интересно поругаться или поговорить было бы?

Е.: Это подумать надо. Наверное, с кем-то из молодых демократов.

Н.: Мы рады были бы вас видеть и послушать ваши новые песни.

Е.: Один из этих альбомов ультрареволюционный. Песни про революцию. А другой называется «Солнцеворот». Вы знаете, что такое «солнцеворот»?

Н.: Да, это знак свастики. С нетерпением вас ждём.

Е.: Вопрос у меня такой. Как Лимонов сам объясняет свой поступок?

Н.: Он мне объяснил это заявление в поддержку Ельцина как тактический ход. Ельцин однозначно умрет от инфаркта или ещё от чего-нибудь, а Юрий Власов меня более устраивает, нежели Ельцин, однозначно.

Е.: Дело в том, что он (Власов) просто голоса отберёт у Зюганова. Вот и всё. Очень мало, конечно.

Н.: По нашим оценкам, от 7 до 15 % он возьмёт.

Е.: Нет. Женщины обычно голосуют за солидного мужчину. Это психологическая тонкость. Юрий Власов — символ России и кумир для многих поколений советских людей. Они ему верят. Он честный человек, что в политике редкость. Но он не победит на выборах.

Я родом из этих невежливых строчек

Я родом из утра

Я родом из ярости

Я родом из мест небывалых неведомых

Географии и т. п. неподвластных

Я родом из леса зелёного тёплого

Невырубленного неповаленного

Я родом из радуги

Той, что раскинулась над пепелищем

Над миром

Над прахом

Над кладбищем

Я родом из воинства

Вечного воинства Правды единой

Смертельной

Последней

Оскаленной

Изрыгающей протуберанцы, поэмы и подвиги

Сердитого воинства

Что доблестно топает сапожищами

Щедро разбрызгивая во все стороны

Жидкую грязь, родниковую кровь и остроты.

Я родом из Победы.

— Ты в Казахстане в первый раз же, да?

— Да.

— А так в принципе всю страну объездил же?

— Ну, не всю. В Грузии, Армении не был.

— Как вообще, отличия заметны между Россией и Казахстаном на первый взгляд?

— Заметно, конечно. Вот, холодно у вас. Света нет, не топят (смеётся). По большому счёту разницы большой между Омском и Карагандой не почувствовал. Город очень похож, люди такие же.

— Не, тут народ позлее.

— Да? Не ощутил такого.

— Как концерт вообще? Понравилось?

— Концерт понравился. А реклама была безобразной, конечно. Афишка чего стоит… Непонятно, чем отличается первый концерт от второго, кроме цены. При этом подразумевается, что я и на первом концерте должен быть. Народ, видимо, пришёл, понял, что меня не будет, и не пошёл на второй. То есть то, что касается афиши и рекламы, не знаю, это идиотизм.

— Вообще во всех же городах, что касается рекламы, случается…

— Нет. Впервые такое случилось. Реклама, наоборот, всегда обычно даётся, большие афиши пишутся. Ну у нас всегда бывает, как сказать… Что залы не вмещают народ, начинаются драки с ментами, с охраной. Концерты сопровождаются скандалами. Разносят фойе обычно. Поэтому я несколько удивлён, что хороший концерт, в общем-то… Весёлый, спокойный.

— Как новый альбом называется?

— Я человек суеверный, пока новый альбом не вышел, ничего обычно не говорю, потому что, если начнёшь перехваливать, то…

— Работали долго, концертов-то давно не было…

— Да, концерты мы всегда даём. Альбомов не было. Мы редко пишемся. Вернее, как сказать… Если раньше мог в год семь альбомов сочинить, то теперь повысилась ответственность. То есть цена слова стала очень высока. Если раньше мог десять песен сочинить, из которых семь — говно, а три — ничё, а одна вообще хорошая, то теперь я сочиняю такие как бы «золотые» вещи, где каждая нота отработана и т. д. Альбомы записаны беспрецедентно, как мне кажется, не то что у нас, а вообще в истории рока… Там вообще ни одной трезвой ноты нет. Они, конечно, сыграны хорошо, но весь альбом писался под стимуляторами — наркотиками, алкоголем, чем-то ещё. Доводили себя до состояния максимальной искренности. Каждая нота «кровью выстрадана», просто на всю катушку сделана. И из-за чего у нас здоровье очень подсело. Мы полтора года сидели на стимуляторах и писались практически каждый день. В результате я очень сильно здоровье подорвал, чудовищно просто.

— То есть работа уже к концу подошла?

— Нам осталось свести только. То есть мы записали. И там одну песню осталось записать — песня «Наши» такая. Она должна быть записана вообще за раз. То есть нужно вообще нажраться/напиться и просто — хоп! — в один присест это сделать. Ну, неделю осталось работать, и через месяц они появятся. Всё будет, на виниле, на кадэшках. На виниле в Германии, а всё остальное у нас.

— Альбом уже как бы политический?

— Нет, не политический. Не, ну там есть песни определённого свойства. Это «Родина», допустим. Не, в некотором смысле у нас всё политическое, всё, что мы делаем. «Пой, революция!» песня есть. Я вообще считаю, что политика — это всё. То, что мы сейчас делаем — это политика, не-политики не бывает. Политика — это непосредственное отношение к реальности.

— Как тебе сейчас нынешняя политика? (С провалом выборов недавно, раскол там теперь пошёл у коммунистов).

— Сейчас-то? Ой, долго могу говорить… То, что раскол у коммунистов, это вообще смешно. Проиграли мы, такое ощущение. Я поддерживаю точку зрения Зиновьева. У меня имперский подход. Я считаю, что национализма есть два. Один — по нации, гитлеровский фашистский, тут баркашовский дурной. И национализм по территории. Я — советский националист. Считаю, что все народы, которые живут на территории СССР — это мой народ! Один такой великий народ общий, там все вообще: и грузины, и армяне, вообще все. Чечены, конечно… в голове хочется почесать (смеётся). Сейчас, собственно говоря, мы просрали ситуацию полностью, ситуация напоминает какой-нибудь 43-й год.

— Ну а выход вообще возможен?

— Ну выход находился тогда, когда нам давали пиздюлей страшнейших, когда было совсем невмоготу. К примеру, когда мы довели до Сталинграда фашистов (при этом в плен миллионами сдавались там и т. д.), неожиданно народ озверел. То есть когда стоит вопрос о выживании нации, выживании народа, неожиданно — хлоп! — как дали там! Такое ощущение, что сейчас этого нету, я не знаю почему даже. У меня, честно говоря, надежда на политический исход положительный отсутствует. Я думаю, что это хорошо, потому что когда у всех надежда закончится, полностью иссякнет, вот тогда народ как даст! Вот тогда всё и полетит к чёртовой матери. А до этого я что-то… не знаю… Народу не платят зарплату, народ вялотекущее какое-то состояние поимел… ходит и ничё — делай, что хочешь. После того, что было в 93-м году в Москве, я считаю, что либо мы совсем сломались, прекратили существование как нация, как народ… Потому что у народа должна быть определённая гордость, зависть, злость. А после этого такое ощущение, что изнасиловали просто и все как опущенные ходят. Ну есть определённая группа людей, которых я уважаю — это анпиловцы. Единственные из оппозиции, которые настоящие, которые дают пиздюлей в Москве ОМОНу. Я видел, как это было! Они смяли их на мосту, ОМОН побежал, побросал щиты эти в ужасе (смеётся). К сожалению, это поколение пожилое, они вымрут через 5 лет, и всё. А молодёжь же у нас, я не знаю… говно вообще.

— Ну в Москве же занимаются молодёжью… там… лимоновцы…

— Не, ну лимоновцы — это курьёз, по-моему. И партия его — курьёз, курьёзные дела. Их там ходит 20 человек сумасшедших (смеётся), вообще дураков каких-то. Их куда Лимонов поведёт, туда и идут. Это же партия вождизма. Лимонов — «Вот я какой! Все за мной!». То же самое баркашовцы, но они отдельный вопрос… странная очень партия, если это можно партией назвать. Это организация провокаторов профессиональных, по крайней мере, у меня такое ощущение. Все остальные — уже не партии, какие-то мелкие группировочки националистические, причём их штук 200 уже. Они съезд в Ленинграде проводили, там «русские», «национал-большевистские», «радикально-национальные»… Как вот у Жарикова партия была — СДК. Ну что это за партия? Семь человек…

— А кстати, что сейчас с Жариковым? Совсем не слышно, пропал из политики, из музыки.

— Не знаю, давно его не видел. А вообще мы с ним встречаемся, у нас хорошие отношения, дружеские. Он напрасно от Жириновского ушёл, и Жирик напрасно с ним расстался — у них был тандем роскошный. Он же Жириновскому имидж сделал… речи там, статьи за него писал. Я знаю, что он издаёт какой-то журнал самиздатский националистический, «Атака», по-моему, ебанутый такой. Там совершенно оголтелые статьи антисемитского свойства — «Бей жидов!» там, такие вот. А больше я ничего не знаю.

— А молодёжь…

— У нас была попытка. Мы создали такое движение мифическое — «Русский прорыв». Мы дали акцию в Москве. Это «Инструкция по выживанию», я там, Манагера подключили. Сейчас Лукич там. Надо сказать, что кто был, то и есть — четыре группы… ну, три — Манагер — это полугруппа.

— А сейчас, как считаешь, в бывшем Советском Союзе рок-движения нету?

— Не. Рока вообще нет уже давно, уже лет двадцать, во всём мире. Как шестидесятые годы закончились, могу сказать, что рока больше и не было никакого. Но были какие-то попытки реанимации, печальные, типа там Sex Pistols каких-нибудь. Всё было сыграно в шестидесятых годах. Рок-движение имело смысл, когда ставилась задача революции. Вот были рок-революции, были хиппи, панки в то время уже были. Панк был такой, который нам и не снился. У меня дома огромная коллекция гаражного панка 1960-х годов. Те же Soniсs… всяким Exploited срать да срать. Теперь стало модным, стало ясно, что тогда был гаражный панк. Они издаются огромными сериями роскошными. Тогда люди верили… они проиграли. Но если один раз проиграл, то ты больше не поднимаешься. Как мячик об пол ударить, он прыгнул и ниже-ниже-ниже, и всё. Сейчас вообще считаю, что рока нет. Мы какие-то последние могикане. Но то, что мы делаем, это не рок, это из области ритуала какого-то. Всё, что мы делаем, — политика, музыка, наши заявления, может, даже это интервью — это из области… показать, что ещё можно жить, можно стоять на ногах среди этого всего. Но это не из области Победы. Потому что Победа — она общая. А это из области выживания, из области ритуала, когда ты уже знаешь, что проиграл полностью, но при этом ведёшь себя так, как будто ты победитель. Я человек такой безнадёжный, но мы показываем, как надо вести себя в такой ситуации… в политике, не в политике, вообще. То есть, это сопротивление. Но… надо сказать, что сопротивление безнадёжное. Я не верю, что мы победим.

Создавали мы этот «Русский прорыв», но никто к нам не присоединился, никого интересного мы так и не нашли, никаких революций не случилось, все, кто был, — такие же, как и мы (как анпиловцы) — они все проиграли. Сейчас «Трудовая Россия» распалась, они там друг другу морды бьют — по телевизору показывали. Ну, это вообще уже из области комизма. Сейчас ситуация либо напоминает Цусиму, либо это вообще конец уже. Гумилёв — он считал ошибочно, что революция — это антипассионарии/субпассионарии, а это были как раз те самые пассионарные люди, самые вдохновенные. Сейчас нужно войну какую-то, либо народ нужно довести до состояния чудовищного, когда он вообще начнёт загинаться, вот тогда начнут ларьки громить, вот тогда начнётся естественная революция, стихийная. А сейчас стихийности нет. Нужна какая-то идеология, видимо, национальная всё-таки, не коммунистическая, потому что коммунизм сейчас из области христианства, потому что народ настолько изговнился, провонял самим собой, что такие вещи не работают.

— А какие фильмы снимать хотите?

— Ой, у нас огромное количество идей! Мы даже хотели типа во ВГИК поступать.

Анна Волкова: Да, Кузьма хотел. Туда никогда не поздно, и в 40 лет примут.

— Скорее всего, то, что мы будем в ближайшее время, это с роком вообще не связано. Мы с Кузьмой хотим детектив написать — триллер, причём вкусно так написать, в один присест. Мы вдвоём очень хорошо с Кузьмой работаем, когда собираемся… просто как братья Стругацкие. Просто за живот держимся. Статьи писали вдвоём… «Апрельские тезисы» какая была статья роскошная! Но, когда мы вместе, у нас творчество очень обильный характер носит для окружающих (общий смех). «Коммунизмы» все таким образом записаны. Кстати, у нас вот «Коммунизмы» будут. Хотим много записать, после того вот, как сейчас запишем. Как минимум четыре альбома будет: это «Коммунизм», альбом Нюрыча, альбом Лукича и альбом советских песен. А, и пятый, — мы хотели иностранных песен спеть. Первая будет «Ma Baker» лютая совершенно.

— А Лукича записываете уже?

— Ну, он, во всяком случае, хотел. Сказал, что хочет с нами записаться, когда в последний раз встречались. У него состав есть какой-то.

— Он же в последнее время много записывался.

— Да, но всё как-то неудачно. «Девочка и рысь» — альбом просто гениальный, считаю, что отличнейший просто.

— Который с Каргаполовым?

— Да. Наш такой знакомый старый.

Анна Волкова: Сначала не понравилось, а потом прислушались…

— Он вкусный очень получился, страшно вкусный. А вообще Лукича нужно не так писать. Мы как продюсеры — очень хорошие, без ложной скромности скажу. Его нужно писать очень жёстко, потому что он человек как бы мягкий, и когда мягкость на мягкость накладывается, она даёт приторность такую определённую. Когда мы в 88-м году писались, я считаю, что было то, что надо. Только магнитофон был поломанный совершенно. Мы писались три дня, и аппаратура вся вылетела. У нас постоянно летит. Огромные деньги постоянно тратятся на починку аппаратуры. Так оно всё работает, а как только начинаем писать, то сразу всё вылетает, усилители горят, страшный фатум преследует какой-то… просто всё ломается, свет вырубается. Соседи начинают в ментовку звонить, что громко. И когда мы начали писать, неожиданно треснула головка стеклоферритовая, и негде было взять другую. Более того, магнитофон был не наш, пришлось писать, как есть. Поэтому он записан крайне плохо, блин. Второй магнитофон, на который писали, тоже полетел, и стал завалы давать чудовищные. Гитара не строила тоже, порожек там, что ль, вылетел, или колки, не помню уже. Но ничё, мы записали в принципе. Он получился, в этом плане, вкусным таким. Получился альбом хороший: песни мягкие, добрые, красивые, которые сыграны очень грязно.

Я того же самого добивался, когда Янку писали. Половину они вообще сами без меня писали, я в другой комнате сидел. Сами выстраивали звук, с Зеленским.

«Коммунизмы»… Не знаю, как получится, но, видимо, ожидается новая серия, как в 89-м году, когда мы штук девять записали за год.

Хотели мы записать альбом типа Ministry, для этого электронные барабаны купили, лежат у нас в чемоданах. Альбом этот хочется лютый, истошный совершенно. С Манагером хотели записаться, но не знаю, стоит ли или нет сейчас. Манагера нужно очень сильно травой накурить, у него тогда просыпается красноречие, причем такое красивое! Такие вещи начинает выдавать, что вощще! Как-то накурили-напоили его, он как пошел стихами говорить… что-то: «и окна лопались как пузыри на теле…». А в трезвом виде он такой серьёзный, насупленный, сидит, текста эти свои пишет. Группа его — «Родина» — я считаю, вообще говно, таким пафосом отдаёт.

В Тюмени он писал, там такой серьёзный стал, что все маты выбросил. Он зверски православный, православие так и прёт. И в некий момент он решил, что маты могут оскорбить православный слух. «Кругом одни менты…» — и вместо «мудаки» — «воры» спел. Я ему говорил потом, что надо было петь иначе, не останавливаться на полдороге, что кругом одни милиционеры, один помыкает другим, и это не наша радость (смеётся).

Там глупости половина, но иногда такие вещи получаются у него! Назвался он максимально несвойственно — «Родина». У него много названий. До этого хотел назваться «Ужас в коробочке с калом», «Опиздотий Колобок», были «Медвежий ворс» и «Снежные барсы». Песню он сочинил, что-то там: «Мы Ельцина в лесу нашли, под ёлкой наш герой…» (смеются). Хочется такой альбом весёлый с ним записать.

«Коммунизм» будет дикий один, типа Ministry, именно техно-гараж, техно-рэйв такой. Отдельным альбомом хотели техно записать, но это нужно семплер их, всю эту хуйню, на чём они балакают.

Все «Коммунизмы» писались за один день, насколько я помню, максимум 2–3 дня. Ну это — собраться, из квартиры не выходя, затариться там водкой, травой, и как начать!.. Самый лучший, конечно, «Солдатский сон» у нас получился в этом смысле. Мы записали его часа за четыре… Мы дембельский альбом нашли. Причём там казах какой-то, т. е. человек, который, по-моему, вообще по-русски говорить не мог. И там такие каракули, и писал… но очень так старательно всё выписывал, записная книжка такая. Там такие орфографические ошибки! Он «юность» почему-то вообще вне кавычек не представлял понятие: «солдат отдаёт тебе „юность“» (в кавычках). Он к нам как попал, нас такой смех прошиб. Хорошо, был Джефф. Неожиданно оказалось, что эти песни все известные. Там строчек не хватало, слов не хватало… Ну мы, когда просмеялись (я просто за сердце держался), очень быстро записали. Он хороший получился, вообще отличный.

Мы собираем, если кадэшка выйдет, оформить прям страницами, надо сфотографировать каждую страницу. Он хороший альбом сочинился.

И «Лет Ит Би» так же сочинился. Приехал Сур, тут же возникла идея. Стали мы очень быстро копать в голове дворовые песни, подзаборные всякие. «Фантом» там… оказалось, «Фантом» не весь, куплетов двадцать, что ль, Кузьма потом нашёл, бесконечная песня какая-то. Мы сколько вспомнили, столько и спели. Неожиданно вот оказалось, что Малежика песня одна.

— А «Коммунизмы» будете писать в каком составе?

— Вдвоём. Ну втроём, Нюрыч скрипачкой будет. Кузьма сейчас в основном клавишник, а я гитарист — такой тандем.

Анна Волкова: По необходимости все на всём немного могут.

— Я на клавишных вообще не могу. Ну плохо могу сыграть. Даже где-то играл в «Движение вселенское сие»… или эта вещь в «Трамтарарам» вошла, которая первоначально для «Сто Лет Одиночества» была писана. Она в оригинале минут сорок продолжалась. Меня сначала чих пробрал, а Кузьма хохочет, а потом я чихнул так, что микрофон упал (смеётся). Потом я что-то на клавишах изображал, а потом ноту какую-то взял… и уснул. Меня Кузьма пробудил. Он думал: будить — не будить, и это всё на записи потом послушали, хохотали минут десять.

Кстати, «Сто Лет Одиночества» собираемся наконец издать полностью. Это будет тройник «Передозировка». Мы пока писали, было много песен, материалов, курьёзов, которые из окончательной версии повыкинули. И решили собрать все фотографии наши, где мы лежим в разной степени отруба, и собираемся ими сопроводить. Такой смешной будет альбомчик.

Мы пили тогда, мягко говоря. Я LSD тогда занимался профессионально, упёрто. То есть «Сто Лет Одиночества» полностью психоделический альбом, LSD навеянный.

Хотим вставить туда версии песен, которые в оригинал не вошли, потому что самые лучшие версии, они были, мягко говоря, нетрезвые, но это были самые живые версии… например, «Зря вы это всё», там плэйбэк не строил, а она самая лучшая версия была, чудовищная совершенно, вощще кошмар! В альбоме уже где-то третьи дубли, в основном как бы уже цивилизованные такие. «Передозировку» играли где-то сорок дублей. Я голос сорвал, и переписывали-переписывали-переписывали. И «Об отшествии» версия хорошая была, и «Сто Лет Одиночества» хорошая версия стиха была с вибрафоном.

Вот такой альбом собираемся издать. Планов вообще много. Английский альбом будет, там «Boney M.» будем играть.

— А это всё осуществится в плане выпуска на компакт-дисках?

— Да, конечно. Зальник ещё будет большой «10 лет ГО». Колесов этим занимается. Можно сказать, что это наша фирма. Они просто бедные покамест, надо им подняться. Если они поднимутся, если их не задавят, то это будет ГрОб-Records настоящий. Будем выпускать то, что интересно… Лукича, например. Я бы «ДК» выпустил всё раннее с удовольствием. Их, кстати, до сих пор не издаёт нормально никто, непонятно почему. Они же дико популярны, в Москве вообще культовая группа. У нас вообще была идея с «ДК» записаться, но Жариков что-то: «Ой, музыка дело молодёжное, я ей теперь не занимаюсь. Я теперь политик». Ну, с Морозовым можно было, конечно, записаться, но без Жарикова это не «ДК», это «Весёлые картинки», всякое говно. Им чего-то не хватает, причем самого цимуса такого. Они пытались, все эти старые песни пели, но не то, чего-то не хватает…

— У тебя брат же в «ДК» играл?

— Да. Ну, как играл… он не член группы. «ДМБ-85» у них роскошный был альбом, но опять же, Жарикову благодаря. Вот там он играл. Мы всё никак с ним не можем, каждый раз всё планируем-планируем. Никак не получается. Мы уже в этом альбоме хотели задействовать духовые.

— В газете писали, что он юбилей праздновал, 40-летие, в каком-то клубе. Джазовые авангардисты участвовали.

— Да? Странно. Мне 32, он меня на семь лет старше. Интересно… помню, что на семь лет. Значит, мне 33 уже. Я что-то всё никак не помню все эти дни рождения, всякие даты. У меня с этим плохо.

— А Фирсов сейчас чем занимается? Кассеты выпускает?

— Он записывал домашние всякие… «Русское поле эксперимента». Это мы дома сидели у него с Янкой, в течение двух дней… «Русский прорыв», да, он писал. Там фирма, они выпускают бутлеги в основном, концерты, редкости, то есть то, что альбомами не является. Сейчас вот Кузьму издаст. «Движение вселенское сие» — это вообще не альбом, это что-то такое, чего не было в помине. Но только они его почему-то записали на какой-то скорости, 7-й, что ль, очень медленно играет. Он раза в полтора быстрее…

«Всё идёт по плану». Именно так и прошёл концерт легенды отечественного панк-рока Егора Летова в нашем городе. Ледовая арена стадиона «Труд» вряд ли видела что-то подобное за время своего существования.

План организации концерта выглядел чётко, что позволило всем собравшимся без эксцессов и разборок повеселиться и послушать столь долгожданного гостя.

Как и было объявлено в афишах — билеты стали продаваться в день выступления, поэтому очереди в кассы образовались длиннющие. В зале на белом фоне льда чётко вырисовывалась небольшая импровизированная сцена. На ней уютно расположились микрофон, стул и две колонки по бокам. Сразу стало очевидно, что Егор будет петь один. «Всё идёт по плану», «Дурачок»… Эти песни и в акустическом варианте не потеряли своей привлекательности. Неприспособленность помещения для подобного рода мероприятий давала о себе знать: фонила аппаратура, в зале стоял жуткий холод.

Но тем не менее концерт прошёл нормально. И таково мнение не только фанов, но и самого Егора Летова, который сразу же после концерта отправился в рок-клуб «Feed Back» на встречу с журналистами.

Элементы: Егор, на ваших концертах часто происходят агрессивные действа, ваши поклонники вступают в конфликт с силами правопорядка и также друг с другом. На наш взгляд, все это свидетельствует о том, что в вашей музыке, в вашем имидже и в вашей идеологии изначально содержится принцип агрессии. Так ли это?

Егор Летов: Совершенно верно. Мы сознательно отдаём себе отчёт в том, что наша музыка и наша культура несёт в себе принцип агрессии. С нашей точки зрения, агрессии представляет собой абсолютно позитивное звено в любом виде творчества, и, более того, в любом проявлении жизни. Иными словами, агрессия представляет собой самое яркое, самое ясное, самое точное проявление жизни вообще.

Эл.: Но не кажется ли вам, что от агрессии страдает некая органическая конструкция, некая цельность? По крайней мере, именно так — как нарушение органической целостности, как вмешательство в спокойное течение внутренней жизни неких внешних, тёмных, разрушительных сил — воспринимается агрессия обыденным сознанием?

Е. Л.: Для того чтобы ответить на этот вопрос, следует сначала уяснить, что же такое жизнь. Жизнь представляет собой некий полигон, где взаимодействуют две силы — чёрная и белая, смерти и жизни, холода и огня. И жизнь человека представляет собой испытание на этом поле. Чтобы остаться живым, не быть скошенным, как сорный колос, ему необходимо занять определённую позицию, и именно на это указывает известная герметическая формула: «Кто умер, тот никогда не жил». На жизненном «поле экспериментов», где существует возможность победы только одной из сторон, агрессия представляет собой единственный способ остаться в живых, сохранить звание Человека, победить. Жизнь, таким образом, — это агрессия. Любая настоящая Поэзия — это тоже агрессия, Маяковский — это агрессия, Введенский — это агрессия. Рембо, Бодлер — это агрессия. Лимонов — это агрессия. То, чем мы занимаемся в музыке — это агрессия, это победа, это наступательный масштаб. Иначе не победить — это нужно констатировать для себя каждому человеку, отождествляющему свою жизнь со светлыми силами. Агрессия для него есть средство преодоления в равной мере агрессивной инерции, вселенской энтропии.

Эл.: Если агрессия — это жизнь, то мир (не-война) — это смерть. Так ли это?

Е. Л.: Да, разумеется. Все, не соотносящееся с агрессией, балансирует на грани между жизнью и смертью. Состояние агрессии, таким образом, — это та энергия, которая тратится на то, чтобы остаться в живых, но не в обывательском смысле этого слова, а в высшем, вечном, космическом его понимании. Это — сверхъестественная сила, проявляющая себя на более низком уровне как естественная. В Евангелии есть такая фраза Иисуса: «Мир мой даю вам, не так как мир даёт, я даю вам». Это означает, что мир, который приходит сверху, отличен от того контрагрессивного пацифистского направления, с которым мы встречаемся в нашей действительности. Я однозначно отождествляю себя с последователем Христа, пришедшего, чтобы утвердить небесный мир и победить мирской, чудовищный пацифизм, под маской которого скрывается сатаническая сила.

Эл.: Что такое творчество в вашем понимании?

Е. Л.: Творчество — это тотальная революция, это изначальная война против инерции и энтропии. Это — уничтожение всех укладов, каких бы то ни было структур, скелетов этой жизни во имя ничего. Творчество не несёт в себе никакой идеологии, ибо идеология есть сугубый продукт этой цивилизации, которая обречена, как Вавилон. Творчество носит сверхсознательный, революционный характер. Каждая подлинная революция есть разрушение всех старых параметров и конструкций, более того, революция — это антиэгоистичное и антиличностное действие, потому что личность — это частность, это определённая частная проекция цивилизации. На понятии личности основаны все политические структуры, и прежде всего либеральные. Революция, в какой бы сфере она ни проявлялась — в творчестве или в общественной реальности — относится к сфере надличностного, сверхсознательного.

Эл.: Личность — это ценность?

Е. Л.: Личность — это не ценность, личность — это грех. Гораздо лучше торжество агрессивных стихий, которые идут сквозь личность, против личности, вовне личности, внутри личности. Ведь все настоящие стихии агрессивны, и особенно агрессивны наши стихии, те стихии, которые стоят за нашей спиной. Это — солнечные, огненные стихии, самые агрессивные из всех, ибо воюем против пассивности, против мрака, против слякоти, против холода. Именно к этим проявлениям принадлежит личность, ибо она частна, отдельна, она представляет собой атомарный фрагмент безжизненной конструкции.

Эл.: Но это, согласитесь, особая агрессия. Полагаете ли вы, что в личности, в её атомарности тоже есть своя правда, которая ориентирована против вас и против той идеологии, которую вы защищаете?

Е. Л.: Я считаю, что правда — одна, и она очевидна для всех. По этой причине я считаю солидарными и не противоречащими друг другу все проявления этой правды как в сфере чистого искусства, так и в сфере нашей политической деятельности. Единое знание, таящееся во всём человечестве, одинаково реагирует на любое проявление этой правды.

Эл.: Всё, что вы изложили сейчас в отношении агрессии, удивительно напоминает пафос борьбы с отчуждением в левых революционных доктринах. Как вы оцениваете проблему отчуждения и борьбы с отчуждением?

Е. Л.: Всё, что я сделал за свою жизнь, и всё, что я собираюсь делать дальше, — это война армии стихийных сил, в которой я являюсь рядовым, может быть, сержантом, но не более того, против ценностей и систем, в которых торжествуют личности и дискретные элементы. Это война сатанинских и огненных сил, в которых огненные силы представляют собой силы внеличностные, против сил, носящих мелкий, раздробленный характер. Безусловно, я борюсь против отчуждения, и мой альбом «Сто Лет Одиночества» посвящен именно этой проблеме.

Эл.: Среди ваших поклонников бытует утверждение, что у Летова есть особая доктрина, называемая «доктриной красного смеха». Не могли бы вы пояснить, о чём идёт речь?

Е. Л.: Существует рассказ Леонида Андреева «Красный смех», написанный после Русско-японской войны, на заре XX века, и являющий собой некий метафизический и эстетический манифест. Мы рассматриваем его как краткое резюме нашей позиции. Мы, «Г О», представляем собой движение таких людей, которые в результате жизненного кошмара, выпавшего на их долю, соприкоснулись с определёнными чудовищными ценностями Вселенной, находящимися над личностным, над человеческим вообще уровнем. Потом эти страшные «обнаруженные» ценности мы начали внедрять, пусть даже насильственным образом, в массы, во имя того, чтобы человечество духовно не умерло окончательно, не угасло, не уничтожилось. Ибо то, что сейчас происходит с цивилизацией, это, несомненно, падение Вавилона, и для того, чтобы Человек с большой буквы (а не обыватель!) остался в живых, нужно прилагать насильственные действия, которые должны носить характер крупномасштабный и, видимо, жестокий. В этом смысле принцип агрессии сейчас должен быть воплощён в жизнь, должна родиться новая чудовищная кровавая армия, которая сметёт с лица земли всю вавилонскую цивилизацию. Ведь эта цивилизация погребла под своими останками традицию, всю культуру, которые составляли вплоть до недавних пор наиболее высокий аспект человечества. Сейчас нам остаётся только одно: надо полностью изменить заново всю человеческую традицию, которая бесповоротно исчезла (и не надо иметь на сей счёт никаких реставрационистских иллюзий). Мы должны сотворить новую глобальную революцию, создать нового, настоящего Человека, лишённого комплексов и каких бы то ни было аксиом. Человека живого, настоящего, такого, какой сделал первую наскальную надпись. Это — Человек. Художник с большой буквы, который может пролить свою кровь для того, чтобы написать слово. Это — агрессия «красного смеха», направленная против цивилизации как таковой и носящая сугубо творческий, утверждающий характер. Это — агрессия против инерционного и энтропийного бытия, которое породила нынешняя «конфуцианская» цивилизация. Должна родиться новая цивилизация, в которой в живых останутся только те Люди, о которых говорил Христос: много званых, да мало избранных. Эти избранные и есть воинство Божие. Красный смех — это бескомпромиссное состояние сознания, тёмное, но необходимое для того, чтобы пройти врата смерти, чтобы штурмовать врата небесные. Это — состояние человека, выходящего одного против танков, состояние Матросова.

Эл.: В героизме «красного смеха» и в агрессии, которую вы описываете, есть очень много от восстания титанов против богов. На чьей стороне выступаете вы?

Е. Л.: Разумеется, на стороне титанов. Я считаю, что боги, если они вообще существуют, — это кровожадные существа.

Лидер омской группы «Гражданская Оборона» Егор Летов прожил в Минске три дня и понял, что он попал в «совок». И этому очень обрадовался. Товарищ Летов надеется вслед за созданным в Сибири национал-коммунистическим движением «Русский прорыв» организовать нечто подобное и в Беларуси. И назвать всё это «Русско-белорусским прорывом».

Кто хотел получить скандал — тот его получил. Кто мечтал выяснить отношения с недавним «заединцем» по минскому рок-клубовскому движению на предмет, кто сколько сребреников стоит, — тот выяснил. Кто желал увидеть своего кумира и «умереть» — тот «коньки и двинул». «Ультракоммунист», «советский националист» (по его собственному определению), «фашист», «баркашовец», «ярый антисемит» (по определению демократической прессы), ведущий панк-рок-музыкант на постсоветском пространстве и лидер группы ГРАЖДАНСКАЯ ОБОРОНА Егор Летов отметился в совместном концерте с отечественными коллективами КРАСНЫЕ ЗВЁЗДЫ и СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ на Белорусской земле.

Факты, сопутствующие почти недельному пребыванию Летова в Минске: встреча хлебом-солью, преподнесёнными идейными соратниками на вокзале; отмена акустического выступления в столичном «Риф-клубе» (в качестве комментария отмены «приводим» полный список идиоматических выражений в адрес омской рок-звезды со стороны приглашающей стороны в лице вокалиста КЗ Владимира Селиванова: «…»); вечерние чай-водка в кругу друзей; концерт в к/з «Минск», окружённом невиданным мною доселе количеством охраны, принадлежавшей всевозможным службам, начиная с птенцов гнезда Баркашова и заканчивая верными сынами г-на Тесовца; face-контроль для алчущих попасть «забесплатно» на сейшн «чэсных» и «нячэсных» журналистов; отвратительная работа звукооператоров; безликие СС; получасовой номер САМОГО в сопровождении ЗВЁЗД и, наконец, традиционный прорыв на сцену фаната, представлявшего интересы зрительного зала, с последующим броском на грудь слегка опешившему от бьющих через край с такой силой эмоций Егору.

«Ты собираешься брать интервью у НЕГО (большие позорные буквы)?» — недоумевали некоторые мои коллеги. Ага…

Движение «Русский прорыв» возникло вскоре после октября 1993 года. Лидером и идеологом движения был и остаётся Егор Летов. Впервые заявило о себя 19 декабря 1993 года акцией «Руководство к действию» в ДК им. Горького в Москве. Акция закончилась побоищем публики с ОМОНом и массовым беспорядками на площади перед ДК. С самого начала «Русский прорыв» был объявлен коммунистическим движением. Летов: «… „Русский прорыв“, — это не партия, это движение, и люди в нём собрались вокруг одной общей идеи, идеи выживания нашей страны».

Помимо «Гражданской Обороны» в «Русский прорыв» вошли «Инструкция по выживанию» (Тюмень) и «Родина» (Омск). 1994 год — серия акций — рок-концертов в Тюмени (февраль), Киеве, Луганске, Ростове (апрель). 27 мая — акция в Москве, на стадионе «Крылья Советов». 28 мая Егор Летов выступает в живом эфире «Программы „А“» с программными политическими заявлениями. После акции в Москве «Инструкция по выживанию» выходит из «Русского прорыва». 2–3 июня «Русский прорыв» в Санкт-Петербурге. В дальнейшем — спад движения, хотя на всех концертах «Г О» и сольных выступлениях Егора Летова, во всех его интервью присутствует политическая окраска.

В данный момент лидер «Русского прорыва» планирует новый этап движения с привлечением в него новых составляющих.

А. К.: С чем был связан длительный перерыв в концертной деятельности «Гражданской Обороны»?

Е.: «ГрОб-студия» — это очень сложная кухня.

В 1995 году наконец-то появился восьмиканальник, пульт фирменный. Писали альбом, который оказался очень тяжёлым. Писали его при задействовании огромного количества стимуляторов, наркотиков. В этих альбомах ни одной, наверное, ноты, сыгранной или спетой в нормальном, «трезвом» состоянии. Всё делалось на износ.

А. К.: Выходят сразу два альбома?

Е.: Да. Первый — «Солнцеворот», как бы 1995 года, второй «Невыносимая Легкость Бытия» — 96-го.

А. К.: Ты заметил, что дистанция между «Г.О.» и публикой — всё больше?

Е.: Она с каждым годом всё растёт и становится всё непреодолимее. С другой стороны, кто с нами остаётся сейчас — люди, которым это необходимо… Голландцы снимали репортаж и опрашивали всевозможный народ на концерте. Один сказал, что ему наплевать, фашисты мы или коммунисты, самое важное, что мы выражаем эмоции, которые он испытывает постоянно. Мы эти эмоции выражали и выражаем, а людей, которые их испытывают, становится всё меньше. С другой стороны, появляется определённый контингент, причём совсем молодёжный, то, что называется пацаны, которые что-то слышат и понимают не на уровне интеллекта. К которому мы никогда не обращались.

Всё, что мы делаем, — это эмоциональное всё-таки дело. Во всяком случае это развесистая дуля всей этой мрази… для всех БГ там и для всего этого дерьма. В целом я удручён, потому что поколение мы проиграли. В большинстве своём это, конечно, подонки, мразь.

А. К.: В знаменитом интервью в «Контркультуре» № 3 ты говорил о смерти духа. Что ты скажешь сейчас?

Е.: Не могу в двух словах, конечно, объяснить. Ситуация абсолютно плачевная, всем ясно. В политическом плане мы уже не люди. Всё, мы хуже албанцев. Судя по последнему футбольному матчу с Кипром — хуже киприотов. Смерть духа? На Западе она уже давно произошла. У нас — не знаю, но уже близко.

Если народ выбирает Ельцина, так чего этот народ достоин?

Политика сейчас для нас стала жестокой реальностью. Если не оказываешь сопротивления, имеешь неприятности, унижения и притеснения всё бóльшие. И если народ соглашается, причём в самом плачевном и позорном смысле, чего тогда ожидать? Грядёт либо катастрофа, либо революция.

Мы начинаем новый этап «Русского прорыва». Я надеюсь, что к нему присоединится «Калинов Мост». Предварительное согласие на этот счёт вроде бы есть.

А. К.: Для тебя самого Сибирь остаётся по-прежнему чем-то особенным?

Е.: Конечно, но если говорить о населении… У нас разруха, как и везде, но мелкая, вялотекущая. В Москве заметно расстояние между верхами и низами. У нас от голода никто не мрёт, бомжей не такое изобилие, бандитов поменьше. Но в целом ощущение откровенной децентрализации. Москва — наплевать, страны единой тоже нет. Живём здесь сами по себе, скоро у нас деньги свои наверняка появятся… Колчаковщина такая. Так что всё, началось.

А. К.: А что для тебя есть Родина?

Е.: Родина для меня — Советский Союз. Я здесь родился.

А. К.: А ощущение Родины?

Е.: Ощущение Родины — это язык, ландшафт, это идея, определённая идеология, символика, традиция, эстетика и мораль. Сейчас эстетика нашего государства Российского — другая, мораль — другая, вообще всё другое. Вернее, морали вообще никакой нет, территория — и та уже не та… Распад полный. Смердит кругом. Я ездил по стране с «акустиками» этак года три достаточно интенсивно. Весьма удручающее впечатление. Особенно после того, как войну в Чечне проиграли. Собственно говоря, не проиграли, а… сдали.

А. К.: Ты выступал последние годы с концертами на юге России?

Е.: Да, там у меня на концерте было больше половины народу в зале тех, кто в Чечне воевал. Контрактники, казаки. Отличнейшие люди. Дарили патроны на память.

А. К.: Твоя публика поменялась?

Е.: Я думаю, нет. Та же самая, только ещё более злая и яростная. Так же, как и я, ставший ещё более националистом и ещё более коммунистом. Она сменилась после возникновения «Русского прорыва», разделившись в целом на два лагеря: первый — эстеты, интеллигенты, «демократы». И вторая часть публики — живая, деятельная, боевая. Экстремисты. Вояки. Публика у нас — красочная. Это и националисты, и ультракоммунисты, и, разумеется, анархисты, и просто — яркие люди.

А. К.: В своё время ты говорил, что одиночки опаснее для социума, чем целое движение.

Е.: Когда творческие одиночки собираются в стаю, происходят революции, тогда происходит самое страшное для этого тоталитарно-обывательского мироустройства. Теперешний режим и есть режим одиночек. Настоящих, клинических, идейных. Всех этих краснопиджачных, которые друг друга боятся, понимаешь? Демократия — это и есть режим, где каждый сам по себе, где у каждого свой особняк; против них идут массы…

А. К.: То есть с появлением «Русского прорыва» был избран путь коллективного спасения?

Е.: Да. В этом смысле мы смыкаемся с православием, с истинным христианством.

А. К.: А что повлияло на такой выбор для тебя лично?

Е.: Что значит: повлияло? Если бы было необходимо личное спасение, я бы группу не собрал.

А. К.: А были люди, ко мнению которых ты прислушивался?

Е.: Прислушиваться я, конечно, прислушиваюсь. Я могу много назвать людей, кого я уважаю, но мнение всегда сугубо своё. Мне очень нравится Александр Зиновьев. В принципе я читаю «Завтра», «Советскую Россию», но, наверное, ближе всё-таки Зиновьев. Но я не могу сказать, что они на меня влияют. Я с ними солидарен.

А. К.: В прошлом году умер Сергей Курёхин, с которым ты был знаком.

Е.: Очень, честно говоря, жалко, что мы с ним так и не записались, хотя ужасно хотелось. В первый раз я с ним играл очень давно, году этак в 1983-м, в Москве… Это был один из первых концертов, когда я на сцене появился. Но в целом это был блистательный мистификатор-пианист. Мы ему с Кузьмой стих посвятили, памяти его.

А. К.: Ты как-то говорил в одном из интервью о том, что творчество граничит со смертью и смерть является главным вдохновляющим фактором.

Е.: Конечно, такое может быть. Но я бы сейчас выразился иначе. Особенно после моих экспериментов с ЛСД (года, наверное, четыре на них ушло). Смерти нет, есть нечто другое. Испытание. Подвиг. После ЛСД я убедился в том, что воля человеческая безгранична. И сила человеческая безгранична, и сила творчества, ума и т. д.