© The Absolutely True Diary of a Part-Time Indian

Text copyright © 2007 by Sherman Alexie

Illustrations copyright © 2007 by Ellen Forney. All rights reserved.

Я родился с водой в мозгу.

Ну ладно, не совсем так, конечно. Вообще-то при рождении у меня оказалось слишком много спинномозговой жидкости в голове. Эдак замысловато – спинномозговой жидкостью – доктора называют смазку для мозга. Мозговой жир работает внутри черепной коробки наподобие того, как машинная смазка работает в двигателе. В двигателе она нужна, чтобы все детали бегали быстро и без запинки. Но у меня – дикость, да? – со смазкой случился перебор, отчего голова стала разбухшей, отекшей, уродливой и тормозила со страшной силой. Смазка буквально затопила мотор, который производил во мне думанье, дыхание и жизнь.

Мой мозг тонул в жиру.

Сам слышу – звучит дико и ржачно, будто у меня в башке гигантская фритюрница. Гораздо более серьезно, поэтично и точно звучит «Я родился с водой в мозгу».

Ну ладно, может, и это не слишком серьезно прозвучало. Может, вся эта история и впрямь дичь и ржака.

Но божтымой, было ли так уж смешно моим папе и маме, старшей сестре, бабушке и кузенам, моим тетушкам и дядюшкам, когда врачи вскрыли мне черепушку и отсосали лишнюю воду чем-то вроде крошечного пылесоса?

Мне тогда было полгода от роду, и по всему я должен был отдать концы во время операции. Предполагалось, что если я и переживу знакомство с мини-пылесосом, то мозг мой серьезно пострадает во время процедуры и остаток жизни я проведу овощ овощем.

Думаю, вы догадались: операцию я пережил. Иначе кто бы это всё писал, да? Но зато физических проблем у меня пруд пруди, и все они – результат повреждения мозга.

Во-первых, во мне выросло сорок два зуба. Типичный человек имеет тридцать два, верно? А у меня сорок два.

На десять больше, чем обычно.

На десять больше, чем норма.

На десять больше, чем у человека.

Я был настолько зубаст, что рот с трудом закрывался. Сходил как-то в Службу здравоохранения индейцев, чтоб выдрали часть и я мог есть как человек, а не какой-нибудь слюнявый стервятник. Но служба эта финансировала нам обращение по поводу стоматологических работ только раз в году, поэтому все десять лишних зубов мне пришлось выдрать в один день.

Вдобавок наш белый дантист верил, что у индейцев чувствительность к боли вдвое меньше, чем у белых, и по этой причине вколол мне только половинную дозу новокаина.

Ну не тварь, а?

Служба здравоохранения и очки индейцам выдает только один раз в году, причем исключительно в мерзкой толстой черной оправе.

Мой поврежденный мозг устроил мне близорукость на одном глазу и дальнозоркость на другом, так что мои уродские очки вышли еще и кривобокими, ну, как и глаза, собственно.

И головные боли меня мучили из-за того, что глаза у меня как два врага, как двое супругов, которые когда-то любили друг друга, а теперь на дух не переносят.

Очки я начал носить в три и бегал по резервации, как трехлетний индейский дедуля.

Да, и я был тощим. Боком повернусь – исчезну.

А руки и ноги огромные. В третьем классе лапа была 43 размера! С эдакими лапами и туловищем шириной с карандаш я сильно напоминал заглавную букву L.

Плюс огромадная голова.

Гигантская!

Голова моя была такой большой, что головы других детей-индейцев казались просто спутниками на ее орбите. Некоторые так меня и называли: Земля. А другие звали Глобусом. Хулиганы ловили меня, раскручивали, тыкали пальцем в черепушку и говорили: «Хочу сюда».

Так что выглядел я, сами понимаете, нелепейше, однако гораздо хуже было то, чего не видно снаружи.

Во-первых, меня донимали эпилептические припадки. Как минимум дважды в неделю. Так что я наносил вред своему мозгу на регулярной основе. Забавно, что припадки-то случались именно оттого, что мозг уже был поврежден и каждый следующий приступ травмировал его по новой.

Ага, я наносил вред своему повреждению.

У меня уже семь лет не случалось эпилептических припадков, но врачи говорят, я «предрасположен к судорожной активности».

Предрасположен к судорожной активности.

Как звучит, а! Стихи прям!

Еще я заикаюсь и шепелявлю. Или, может, надо иначе выразиться – зззззаикаюсь и ссссепеляфлю?

Вроде бы речевые дефекты не угрожают жизни, но уж поверьте: нет ничего опасней, чем быть ребенком с заиканием и шепелявостью.

Пятилетний шепелявый заика даже мил. Большинство детей-актеров проложили себе путь к звездной славе именно шепелявя и заикаясь.

Божтымой, да в шести-, семи– и даже восьмилетнем возрасте это всё еще почти мило, но не в девять, и уж совсем не в десять.

И в конце концов, эти дефекты превращают тебя в тормоза.

Если тебе четырнадцать, как мне сейчас, и ты всё еще шепелявишь и заикаешься, то становишься самым тормознутым тормозом в мире.

В резервации меня называют тормозом пару раз на дню. Они называют меня тормозом, когда сдергивают с меня штаны, или пихают головой в унитаз, или просто отвешивают щелбан по макушке.

Я пишу эти строки вовсе не так, как говорю на самом деле, иначе пришлось бы наполнить текст заиканием и шепелявостью, и тогда вы наверняка подумали бы: и на фига я читаю рассказ, написанный таким тормозом.

Знаете, что бывает с тормозами в резервации?

Нас колошматят.

Примерно раз в месяц.

Ага, я член клуба «Синяк месяца».

Конечно, я хочу гулять. Все дети хотят. Но безопасней сидеть дома. Поэтому я торчу в своей комнате, читаю и рисую картинки.

Вот такие, к примеру.

Рисую я постоянно.

Рисую карикатуры на маму, папу, на сестру и бабушку, на лучшего друга Рауди[1] и на всех обитателей резервации.

Рисую, потому что слова слишком непредсказуемы.

Рисую, потому что слова слишком ограниченны.

Если ты говоришь на английском, испанском, китайском или любом другом языке, тогда тебя поймет только определенный процент человеческих существ.

Но рисуй – и тебя поймет каждый.

Если я нарисую цветок, то любой мужчина, женщина или ребенок в любой точке планеты взглянет и скажет: «Это цветок».

Я рисую, потому что хочу говорить с миром. И хочу, чтобы мир меня слушал.

С карандашом в руке я чувствую себя важным. Как будто я могу вырасти и стать кем-то важным. Творческой личностью. Может, известной творческой личностью. Может, богатой творческой личностью.

Для меня это возможность стать богатым и известным.

Вы только поглядите на мир. Почти все богатые и известные не-белые – это творческие личности. Певцы, актеры, писатели, танцоры, режиссеры, поэты.

Так что я рисую, потому что для меня это единственный реальный шанс вырваться из резервации.

Сдается мне, что мир – сплошная череда прорвавшихся дамб и потопов, а мои рисунки – крошечные спасательные шлюпки.

Ладно, теперь вы знаете, что я рисовальщик. И, кажись, неплохой. Однако, как бы хорош я ни был, рисунки никогда не заменят еду или деньги. А здорово было бы: нарисовал бутер с шоколадной пастой и вареньем или кулак, полный двадцатидолларовых купюр, потом дунул-плюнул – и нате вам, всё стало настоящим. Но так я не умею. Да и никто не сумеет, даже самый голодный на свете волшебник.

Вот бы я был волшебником… Но я всего-навсего голодранец, живущий со своей голодранской семьей в голодранской индейской резервации Спокан[2].

Знаете, что самое поганое в нищете? Ах, не знаете? Ну так произведите в голове простое действие.

Случались дни, когда есть вообще было нечего и вместо обеда мы спали, но рано или поздно родители радостно врывались в дом с коробкой Кентуккийского жареного цыпленка из KFC[3].

Оригинальный рецепт.

Знаете, еда становится невероятно вкусной, когда ты голоден! Нет ничего восхитительней куриной ножки, если ты не ел часов эдак восемнадцать с половиной. И, поверьте мне, славная куриная ножка может кого угодно заставить уверовать в существование Бога.

Так что голод – не самое паршивое в бедности.

А теперь, спорим, вы спрашиваете меня: «Ладно-ладно, мистер Голодный Художник, мистер Слов-полон-рот, мистер Горе-мне-горе, мистер Секретный Рецепт, что же в бедности самое паршивое?»

Хорошо, скажу вам, что самое паршивое.

На прошлой неделе мой лучший друг Оскар заболел. Сперва я подумал, что это тепловой удар. День был июльский, жаркий до чертиков (под 40 градусов при 90-процентной влажности), и многие люди теряли сознание от перегрева. Почему бы и маленькой собачке в меховой шубе не получить тепловой удар?

Я попытался дать ему воды, но он не хотел пить.

Лежал на кровати, смотрел красными, слезящимися глазами. Поскуливал от боли. Тронешь его – визжит как резаный.

Как будто все его нервные окончания торчали на пару сантиметров наружу.

Я подумал – ладно, пусть отдохнет, но потом его начало тошнить, и понос пробил, и начался припадок, его маленькие лапки дергались, и дергались, и дергались целую вечность.

Оскар, конечно, всего лишь приблудная бездомная шавка, но это – единственное живое существо, на которое я мог положиться. Он был мне больше другом, чем мои родичи, бабушка, тети и дяди, кузены и старшая сестра. Еще он был мне учителем получше прочих учителей.

Если честно, Оскар был лучше любого человека.

– Мам, – говорю, – нужно отвезти Оскара к ветеринару.

– Он поправится, – ответила она.

Но она лгала. Когда она врет, глаза у нее всегда темнеют в середке. Она была индейцем спокан, а значит, никудышным лжецом. Что совершенно некстати, потому что нам, индейцам, нужно уметь хорошенько врать, учитывая, сколько врут нам самим.

– Ему очень плохо, мам. Он умрет, если не отвезем его к врачу.

Она пристально смотрела на меня, и в этот раз ее глаза не потемнели, так что я понял: она собирается сказать мне правду. И уж поверьте, бывают моменты, когда ты меньше всего хочешь услышать правду.

– Младший, дорогой мой, – сказала мама. – Мне очень-очень жаль, но у нас нет денег на Оскара.

– Я тебе всё отдам, – говорю. – Честно.

– Милый, это обойдется в сотни долларов, если не в тысячу.

– Я отдам врачу. Найду работу и отдам.

Мама грустно улыбнулась и обняла меня, крепко-крепко.

Божтымой, что за дичь я нес? Какую работу может найти в резервации индейский мальчишка? Делать ставки в казино мне не позволят по возрасту, а лужаек с зеленой травой у нас тут не больше пятнадцати (и ни одному хозяину такой лужайки не придет в голову нанимать кого-то, чтобы ее постричь), а газеты у нас разносит сам старейшина племени, Уолли. Он доставляет пятьдесят газет, так что эта работа для него типа хобби.

Я ничего не мог сделать, чтобы спасти Оскара.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Несколько часов я пролежал на полу рядом с ним, гладил по голове и шептал его имя. Потом вернулся папа (уж не знаю откуда), и они с мамой имели долгий разговор – один из тех, когда что-то решают без тебя.

А потом папа достал из шкафа ружье и патроны.

– Младший, – сказал он, – выноси Оскара во двор.

– Нет! – завопил я.

– Он страдает. Нужно помочь ему.

– Я тебе не дам это сделать! – крикнул я.

Я хотел ударить папу кулаком в лицо. Прямо в нос, чтоб кровь хлынула. Хотел ударить его в глаз, чтоб он ослеп. Хотел ударить его по яйцам, чтоб он сдох.

Во мне бушевал пожар ярости. Торнадо ярости. Цунами ярости.

Папа смотрел на меня сверху с такой грустью в глазах! Он плакал. Он казался слабым.

Я хотел ненавидеть его за слабость.

Я хотел ненавидеть маму и папу за нашу бедность.

Я хотел обвинить их в болезни моей собаки и во всех болезнях на свете.

Но я не мог винить родителей за нашу бедность, потому что мама и папа – два солнца-близнеца, вокруг которых я вращаюсь, и без них мой мир ВЗОРВАЛСЯ бы.

Не подумайте, что мои мама и папа родом из богатой семьи и проиграли всё свое наследство. Мои родители из бедных, которые были из бедных, которые были из бедных, и так далее – к самым первым бедным на земле.

Адам с Евой прикрывали наготу фиговыми листьями, а первые индейцы прикрывали наготу руками.

Нет, серьезно, я знаю, что в детстве мама с папой о чем-то мечтали. Мечтали явно не о том, чтобы стать бедными, но у них не было возможности стать кем-то другими, потому что на их мечты просто не обращали внимания.

Если бы маме выпал шанс, она пошла бы в колледж.

Она и сейчас читает как заведенная. Покупает подержанные книги по фунту. И помнит все, что прочла. Может целые страницы воспроизвести по памяти. Человек-магнитофон. Клянусь, мама может пятнадцать минут потратить на чтение газеты, после чего рассказать о рейтингах бейсбольных команд, в каких местах идут войны, назвать последнего, кто выиграл в лотерею, и температуру в городе Де-Мойн, штат Айова.

Если бы папе выпал шанс, он стал бы музыкантом.

Когда напьется, он распевает старые песни в стиле кантри. И блюз. У него хороший голос. Как у профи. Как у тех, кто по радио выступает. Он играет на гитаре и немного на пианино. И со школьных времен хранит старый саксофон, начищает его и полирует, словно ждет, что в любой момент его могут пригласить в джаз-группу.

Но мы, индейцы из резервации, не осуществляем свои мечты. Нам не дают шанса. И выбора не дают. Мы просто бедные. Бедные, и больше никто.

Быть бедным паршиво, и паршиво чувствовать, что этой бедности ты заслуживаешь. Начинаешь думать, что бедный ты, оттого что тупой или уродливый. А потом ты начинаешь верить, что ты тупой и уродливый, потому что индеец. А оттого что ты индеец, ты начинаешь верить, что твоя судьба – быть бедным. Замкнутый круг, черт его дери, и с этим ничего нельзя поделать.

Бедность не дает силы, не учит настойчивости и терпению. Единственное, чему учит бедность, – это как быть бедным.

И вот, бедный, маленький и слабый, я взял Оскара на руки. Он лизнул мне лицо, потому что любил меня и доверял. А я вынес его на лужайку и положил под яблоней.

– Я тебя люблю, Оскар, – сказал я.

Оскар посмотрел на меня, и, могу поклясться, он понял, что происходит. Понял, что собирается сделать папа. Но не испугался. Он явно испытал облегчение.

А я вот нет.

Я побежал прочь со всех ног.

Я хотел бы побежать быстрее звука, но на это никто не способен, как бы ни было внутри больно. Поэтому я услышал выстрел папиного ружья, когда он застрелил моего лучшего друга.

Патроны-то всего пару центов стоят, их любой может себе позволить.

После смерти Оскара мне было так погано, что хотелось заползти в какую-нибудь нору и больше не вылезать. Но Рауди отговорил.

– Думаешь, кто-нибудь заметит, что ты пропал? – хмыкнул он. – Ну так выкинь это из башки.

Жестко, но справедливо.

Рауди – самый крутой пацан в резервации. Длинный, худой, сильный – змея змеей.

И сердце у него сильное и злобное, как у змеи.

Но он мой лучший друг, ему на меня не наплевать, поэтому он всегда говорит мне правду.

Конечно, прав он. Исчезни я с лица Земли – никто скучать не станет.

Вообще-то, Рауди будет по мне скучать, однако нипочем не признается в этом. Слишком он крут, чтоб нюни распускать.

Но кроме Рауди, родителей, сестры и бабушки – никто.

Я для резервации ноль без палочки. Отними от ноля ноль, всё равно ноль останется. Так какой смысл отнимать, если ответ не меняется?

И я выкинул это из башки.

К тому же у Рауди это было худшее лето в жизни.

Папаша у Рауди крепко пьет и крепко бьет, так что Рауди и его мать вечно ходят в побоях.

– Это боевая раскраска, – говорит Рауди. – Так я еще круче выгляжу.

Наверное, он и впрямь так считал, потому что Рауди никогда не прятал следы побоев – так и расхаживал по резервации с синяком под глазом и рассеченной губой.

Сегодня утром он зашел, хромая, с трудом доковылял до кресла, плюхнулся в него, задрал ногу с распухшим коленом на столик и ухмыльнулся.

На левом ухе у него красовалась повязка.

– Что у тебя с головой? – спрашиваю.

– Отец сказал, что я не слушаю, – хмыкнул Рауди. – Поэтому нахрюкался и попытался сделать мое ухо побольше.

Мои мама с папой тоже пьяницы, но не злобствуют, как его отец. Они вообще беззлобные. Иногда не обращают на меня внимания. Иногда орут. Но никогда-преникогда, никогда-преникогда меня не били. Даже не шлепнули ни разу. Серьезно. Порой прям видно, как маме хочется размахнуться и дать мне шлепка, но отец этого не допустит.

Он против физических наказаний – нет, он не по этой части. Он по части ледяных взглядов, превращающих меня в твердый, промерзший насквозь кубик льда.

Мой дом – безопасное место, поэтому Рауди почти всё время проводит с нами. Он как член семьи, еще один брат и сын.

– Пойдем на пау-вау[4]? – спросил Рауди.

– Не-е-е, – говорю.

Племя спокан проводит ежегодный праздничный сбор во время каникул на День труда. Это будет сто двадцать седьмой раз – с песнями, боевыми танцами, азартными играми, с рассказами всяких историй, хохотом, жареным на костре хлебом, гамбургерами, хот-догами, со всякими художествами и поделками и широкомасштабным пьяным дебошем.

Ничего из этого меня не привлекало.

Нет, танцы и пение – это, конечно, здорово. Очень даже красиво, но меня пугают все прочие индейцы – те, что не-певцы и не-танцоры. Те лишенные слуха, голоса и таланта индейцы, которые нахрюкаются до потери мозгов и колотят всех подвернувшихся под руку слабаков.

А я как раз тот самый слабак, что вечно подворачивается под руку.

– Ну пойдем, – сказал Рауди, – я тебя не дам в обиду.

Он знал, что я боюсь побоев. И знал, что ему, как всегда, придется за меня драться.

Рауди защищал меня с рождения.

Нас обоих вытолкнули в мир 5 ноября 1992 года в госпитале Святого сердца в Спокане. Я на два часа старше Рауди. Я родился весь переломанный и перекрученный, а он родился психом.

Он всё время плакал, вопил, пинался и дрался. Кусал материнскую грудь, когда она пыталась его кормить. Кусал, пока она не сдалась и не перевела его на молочные смеси.

И с тех пор он не особо изменился.

Нет, в свои четырнадцать он, ясное дело, не бегает по округе, чтобы кусать женщин за грудь, но зато дерется, пинается и плюется.

Драку он впервые затеял в детском саду. Набросился на трех первоклассников, когда играли в снежки, потому что один из них кидался ледышками. Рауди быстро их побил.

А потом побил учителя, который хотел остановить драку.

Ну, не прям вот избил, учителя-то, но разозлил жутко.

– Да что с тобой не так? – заорал тот.

– Всё не так! – заорал в ответ Рауди.

Рауди со всеми дрался.

С мальчишками и девчонками.

С мужчинами и женщинами.

С бродячими собаками.

Да черт, даже с погодой он дрался.

Лупил кулаками дождь.

Нет, честно.

– Ну давай, тюфяк, сходим на пау-вау, – сказал Рауди. – Нельзя же вечно прятаться в четырех стенах. А то скоро в тролля превратишься или еще в кого.

– А если до меня докопаются? – спрашиваю.

– Тогда я до них докопаюсь.

– А если кто-нибудь засунет мне палец в ноздрю?

– Я тогда тебе во вторую засуну, – сказал Рауди.

– Ты мой герой, – говорю.

– Пойдем на пау-вау, – попросил Рауди. – Пожалуйста.

Эх, когда Рауди становится вежливым, мне крыть нечем.

– Ладно, так и быть.

И мы протопали несколько километров до места проведения пау-вау. Стемнело, часов восемь было, наверно, и барабанщики с певцами уже разогрелись, распелись и были прекрасны.

Я разволновался. Ну и подмерзать начал.

На пау-вау днем дьявольски жарко, а вечером чертовски холодно.

– Надо было куртку надеть, – говорю.

– Не ной, – сказал Рауди.

– Пошли посмотрим куриных танцоров[5].

Не знаю, нравятся мне куриные танцоры, они танцуют так похоже на кур! А вы уже в курсе, что к курам я питаю слабость.

– Хрень-скукотень. – Рауди сморщился.

– Мы немного поглядим, потом пойдем играть в карты или еще чего, – говорю.

– Ладно, – вздохнул Рауди, единственный человек, который меня слушает.

Мы прошли мимо припаркованных легковушек, грузовиков, джипов, домиков на колесах, тентов и вигвамов.

– Слышь, давай купим контрабандного виски, – предложил Рауди. – У меня есть пять баксов.

– Не напивайся, а то станешь уродом.

– А я и так урод, – заржал Рауди.

Он споткнулся о стойку палатки и свалился на минивэн, стукнулся лицом о стекло и врезался плечом в зеркало заднего вида.

Получилось смешно, и я засмеялся.

Это было ошибкой.

Рауди взбесился.

Швырнул меня на землю и едва не пнул. Уже замахнулся ногой, но в последнюю секунду отдернул. Ясное дело, он хотел отомстить мне за смех. Но я его друг, лучший друг, единственный друг. Он не мог меня ударить. Поэтому схватил мусорный пакет, полный пустых бутылок из-под пива, и обрушил его на минивэн.

Во все стороны полетело битое стекло.

Потом Рауди схватил лопату, которую хозяева машины прихватили, чтобы закопать остатки от пикника, и набросился на этот минивэн. Вышиб из него весь дух.

Бам! Бум! Тыдыщ!

Сделал вмятину в двери, расколошматил окна и сбил зеркала.

Я испугался Рауди, испугался, что нас посадят в тюрьму за вандализм, и дал деру.

Это было ошибкой.

Прибежал я прямо в лагерь братьев Андрус. Андрусы – Джон, Джим и Джо – самая жестокая троица в истории нашей планеты.

– О, глядите-ка, – сказал один из них. – Это ж Водяная Башка.

Ага, эти братцы издевались над моим мозговым повреждением. Очаровательно, правда?

– Не-а, не Водяная, – сказал другой братец. – Водородная.

Не знаю, кто из них это сказал. Я их не различаю. Я хотел удрать, но один из них схватил меня и швырнул другому. Они стали кидать меня друг другу, как мячик.

– Водопроводная.

– Водорасходная.

– Водонапорная.

– Водозаборная.

– Водолюбивая.

– Водоносная.

– Водопоносная.

Я упал. Один из них поднял меня, отряхнул от пыли и пнул коленом по яйцам.

Я снова упал, схватившись за пах и стараясь не заорать.

Братья Андрусы захохотали и пошли прочь.

Да, кстати, я говорил, что братьям Андрусам по тридцатнику?

Какой мужик вообще станет бить четырнадцатилетку?

Перворазрядные засранцы.

Я лежал и держал свои орешки бережно, как белочка, когда подошел Рауди.

– Кто это сделал? – спросил он.

– Братья Андрусы, – проскрипел я.

– По голове били? – Рауди знал, какие нежные у меня мозги. Если бы братья Андрусы пробили мне дыру в черепе, я затопил бы весь пау-вау.

– С мозгами всё в порядке, – говорю. – А яйцам кранты.

– Убью подонков, – сказал Рауди.

Убить он их, конечно, не убил, но мы прятались возле лагеря Андрусов до трех утра. Они вернулись и задрыхли без задних ног. Тогда Рауди прокрался в палатку и сбрил им брови и отрезал косы.

Это худшее, что можно сделать индейцу, который годами отращивает волосы. А Рауди срезал их за пять секунд.

Ох как я был благодарен ему за это. И чувствовал вину за эту благодарность. Но месть всегда доставляет удовольствие.

Андрусы так и не узнали, кто избавил их от бровей и волос. Рауди распустил слух, что это сделали индейцы мака с побережья.

– Нельзя доверять китобоям, – сказал он. – Они на всё способны.

Но прежде чем вы решите, что Рауди годен лишь на то, чтобы мстить и лупить минивэны, дождь и людей, дайте-ка я скажу вам про него кое-что ужасно милое: он любит комиксы.

Но не про крутых супергероев вроде Сорвиголовы или людей Икс. Нет, он читает старые, совсем дурацкие, – «Ричи Рич», «Арчи», «Каспер – дружелюбное привидение». Детячьи. Хранит их в дыре в стенном шкафу у себя в комнате. Я почти каждый день заходил к нему, и мы вместе читали эти комиксы.

Рауди читает не слишком бегло, но он настойчивый. И хохочет, хохочет над этими дебильными шуточками, хоть и знает их уже наизусть.

Люблю, когда Рауди смеется. Нечасто приходится слышать подобный смех – обрушивается на тебя эдакая лавина из ха-ха, хо-хо и хи-хи.

Мне нравится его смешить. Он любит мои рисунки.

Он тоже большой и нелепый мечтатель, совсем как я. Ему нравится притворяться, что он живет в книжке комиксов. Наверное, такая воображаемая жизнь гораздо лучше настоящей.

Поэтому я рисую – чтобы сделать его счастливым, дать еще миров, где можно пожить.

Я рисую его мечты.

Мечтами он только со мной делится. И я своими делюсь только с ним.

Рассказываю ему о том, чего боюсь.

Думаю, Рауди – самый важный человек в моей жизни. Важнее родных. Может лучший друг быть важнее родственников?

Думаю, да.

Я же провожу с ним гораздо больше времени, чем с любым человеком.

Давайте подсчитаем.

Наверное, мы с Рауди проводим вместе в сумме порядка восьми часов каждый день за последние четырнадцать лет.

Умножаем восемь часов на триста шестьдесят пять дней и на четырнадцать лет.

Значит, я провел в компании Рауди сорок тысяч восемьсот восемьдесят часов.

К такой цифре вряд ли кто приблизится.

Уж поверьте.

Мы с Рауди нераздельны.

Мне было четырнадцать, и в тот день я впервые пошел в старшую школу[6]. И был по этому поводу счастлив. Особенно меня будоражила мысль о первом в моей жизни уроке геометрии.

Да, признаюсь, равнобедренные треугольники меня возбуждают.

Большинство парней, неважно какого возраста, больше фанатеют по изгибам и округлостям, но не я. Не поймите меня неправильно: мне нравятся девочки с их округлостями. Особенно женщины с еще более округлыми округлостями.

Я часами торчу в ванной с журналом, где тысячи фоток обнаженных кинозвезд:

Ага, всё прально. Должен признаться, что я дрочу.

Я горжусь этим.

Я хорош в этом.

Я свободно владею обеими руками.

Если бы в мире существовала Профессиональная лига мастурбаторов, клубы перекупали бы меня друг у друга за миллионы долларов.

Может, вы думаете: «Ну, братан, зачем же прилюдно говорить о мастурбации?»

Ну, черт, а я буду, буду об этом говорить, потому что ВСЕ это делают. И ВСЕМ это нравится.

А если бы Господь не хотел, чтобы мы дрочили, он не дал бы нам большой палец на руке.

Так что я благодарен Господу за свой большой палец.

Однако дело в том, что сколько бы времени мы с моим большим пальцем ни проводили в компании округлостей воображаемых женщин, я гораздо больше фанател от прямых углов в помещении.

В детстве я заползал под кровать, чтобы притулиться в углу, и так засыпал. Чувствовал себя в тепле и безопасности, когда меня касались сразу две стены.

В восемь, девять и десять я спал в стенном шкафу с закрытой дверцей. Перестал, только когда моя старшая сестра Мэри сообщила, что таким образом я пытаюсь найти способ вернуться в материнскую утробу.

Это испортило мне всё удовольствие от пребывания в шкафу.

Не поймите меня превратно. Я ничего не имею против утробы моей матери. Меня же там создали, в конце концов. Я стопроцентно за утробу. Но что до переезда обратно, в «родные пенаты», тут у меня нулевой интерес, если можно так выразиться.

Моя сестрица профи в том, чтобы всё портить.

После окончания школы сестра впала в анабиоз. Ни в колледж не пошла, ни работать. Вообще ничего не стала делать. Типа депрессии, видать.

Но еще она красивая, и сильная, и забавная. Она самый красивый, сильный и забавный человек из тех, кто проводит двадцать три часа кряду в одиночестве в подвале.

Она такая психованная и непредсказуемая, что мы прозвали ее Поехавшей Мэри. Я совсем на нее непохож. Я спокойный. И жить мне нравится, очень.

И школа нравится.

Мы с Рауди надеемся попасть в баскетбольную команду старшей школы. В прошлом году мы вдвоем стали лучшими игроками среди восьмых классов. Но в старшей школе вряд ли получится.

Рауди, может, и подойдет играть в такой команде, но меня ребята покрупнее и покрепче просто сомнут. Одно дело – отразить прыжок восьмиклассника, и совсем другое – устоять перед напором монстров-старшеклассников.

Может, моя судьба – торчать на скамейке запасных третьего состава, а Рауди будет стяжать все почести и славу.

Немного опасаюсь, что Рауди задружится с парнями постарше, а меня забросит.

А еще беспокоюсь, как бы он тоже не начал меня дразнить.

И самая жуткая мысль: вдруг Рауди возненавидит меня, как все остальные!

Но боюсь я меньше, чем радуюсь.

Знаю, что меня поднимут на смех, узнав, как я люблю школу. Но плевать.

Сижу я, значит, в кабинете девятого класса, и тут входит запыхавшийся мистер Пи с коробкой, полной учебников по геометрии.

Надо вам сказать, на вид мистер Пи ну о-о-очень странный дядька.

И ладно бы только на вид. Самое странное в мистере Пи – то, что иногда он забывает прийти в школу.

Позвольте повторюсь: МИСТЕР ПИ ИНОГДА ЗАБЫВАЕТ ПРИЙТИ В ШКОЛУ!

Ага, приходится посылать кого-нибудь из детей в учительский кампус позади здания школы, чтобы разбудить мистера Пи, который как обычно снова вырубился перед теликом.

Случается, мистер Пи является на урок в пижаме.

Короче, шляпа шляпой, но пацаны до него почти не докапываются, поскольку и он с нас много не спрашивает. И то, разве можно ждать от своих учеников усердия, если являешься перед ними в тапочках и пижаме?

И да, я понимаю, что это необычно, но в нашем племени учителей размещают в однокомнатных коттеджах и старых трейлерах позади школы. Нельзя преподавать в нашей школе, если не живешь в кампусе. Будто это какая-то исправительно-трудовая колония для наших белых либеральных добродетелей-вегетарианцев и белых консервативных спасителей-миссионеров.

Некоторые учителя заставляют нас есть птичий корм, чтобы мы почувствовали себя ближе к земле-матушке, а другие ненавидят птиц, считая их прислужниками дьявола. Это примерно как если бы вас учили Джекил и Хайд[8].

Но мистер Пи не какой-нибудь двинутый поклонник демократов, республиканцев, христиан или самого дьявола. Он просто тютя.

Однако находятся такие, кто считает, что он типа должен дать показания против мафии и подлежит программе защиты свидетелей вроде того сицилийского бухгалтера, поэтому его тут прячут.

Ну не знаю.

С одной стороны, конечно, если правительству занадобилось кого-нибудь спрятать, то наша резервация – это самый край географии, миллион километров к северу от Чего-либо Значимого и два триллиона километров к западу от Счастья. Но божтымой, может, не стоит так серьезно относиться к сериалу про клан Сопрано?

По мне – так мистер Пи просто одинокий старик, который прежде был одиноким юношей. И по какой-то непонятной для меня причине одиноких белых тянет к еще более одиноким индейцам.

– Так, дети, за дело, – сказал мистер Пи, передавая по рядам учебники по геометрии. – Как насчет сделать нечто странное и начать со страницы один?

Я схватил учебник и открыл.

Мне хотелось его понюхать.

Черт, мне хотелось поцеловать его.

Да, поцеловать.

Ага, прально, я целую книги.

Может, это какой-то вид извращения, а может, показатель романтизма и высокого уровня интеллигентности.

И я потянулся было уже губами, но остановился, увидев надпись на внутренней стороне обложки:

УЧЕБНИК АГНЕС АДАМС

Ладно, вы, небось, спрашиваете себя: «Ну и кто такая эта Агнес Адамс?»

Ну так я вам скажу. Агнес Адамс – моя мама. МОЯ МАМА! Адамс – ее девичья фамилия.

И это значит, что моя мама родилась с фамилией Адамс и всё еще была Адамс, когда написала свое имя в этой книжке. Родила она меня в тридцать. Ага, и это означает, что я смотрю на учебник геометрии, который старше меня на тридцать лет, – самое малое.

Просто не верится.

Какой кошмар.

Школа моя и мое племя в таком нищем и бедственном положении, что мы вынуждены учиться по тем же безнадежно устаревшим учебникам, которые мусолили наши родители. Как же это грустно, как грустно!

И, надо вам сказать, эта престарелая, ветхая книжка долбанула меня по башке не хуже ядерной бомбы. Мои чаяния и надежды поднялись облаком в форме гриба. Что бы вы сделали, если бы мир объявил вам ядерную войну?

Разумеется, меня отстранили от занятий после того, как я заехал мистеру Пи в лицо, хоть это и получилось случайно.

Ну ладно, не совсем случайно.

Но мне просто необходимо было попасть во что-нибудь, когда я швырнул книгу. Необязательно в кого-нибудь. И я точно не планировал разбить нос мафиозному учителю математики.

– Первый раз ты попал туда, куда целился, – сказала моя старшая сестра.

– Мы очень огорчены, – сказала мама.

– Мы очень огорчены из-за тебя, – сказал папа.

А бабушка сидела в своем кресле-качалке и плакала, плакала…

Мне было стыдно. Я раньше никогда не попадал в неприятности.

Спустя неделю после моего отстранения я сидел на крыльце, думал о том о сем – размышлял, в общем, и тут перед домом возник старина мистер Пи. С щедро перебинтованным лицом.

– Мне жаль, что так вышло с вашим лицом, – сказал я.

– Мне жаль, что тебя отстранили. Надеюсь, ты знаешь, что это была не моя идея.

Я представлял, как мистер Пи ищет для меня наемного убийцу. Ну, может, так далеко он бы не зашел. Мистер Пи не хотел мне смерти, но совсем не возражал бы, если б я остался единственным выжившим в авиакатастрофе посреди Тихого океана.

Еще я повоображал, что меня упекут в тюрьму, но совсем чуток.

– Можно я с тобой посижу? – спросил мистер Пи.

– Да пожалста. – Я нервничал. С чего это он такой дружелюбный? Рассчитывает напасть исподтишка? Треснуть меня по носу задачником?

Но старикан просто сидел и молчал, совершенно спокойный. Долго сидел.

Я не знал, что сделать или сказать, так что тоже сидел молча. Молчание стало таким плотным и реальным, что стало казаться, что на крыльце уже трое сидящих.

– Ты знаешь, почему кинул в меня книгой? – наконец спросил мистер Пи.

Вопросец был с подвохом. Ясное дело, надо ответить правильно, иначе он рассердится.

– Кинул, потому что дурак.

– Ты не дурак.

Неправильный ответ.

Бабах.

Я сделал вторую попытку.

– Я не хотел в вас попасть, – говорю. – Я в стену целился.

– Ты правда целился в стену?

Вот черт.

Прямо допрос с пристрастием.

Отчего-то, чувствую, грустно мне стало.

– Нет, – говорю. – Вообще-то я ни во что не целился. Но мне нужно было во что-нибудь попасть, понимаете? В стену, в стол или в доску. Во что-то мертвое, понимаете, не в живое.

– Не в живое, как я?

– И не в растение.

В кабинете мистера Пи три цветка. С этими тремя зелеными ребятами он говорил чаще, чем с нами.

– Ты же понимаешь, что попасть в меня и попасть в растение – это не одно и то же? – спросил он.

– Ну да.

Он загадочно улыбнулся. Взрослые – мастера загадочно улыбаться. Этому, что ли, в колледже учат?

Я боялся всё сильнее. Ну чего ему надо?

– Знаете, мистер Пи, я не хотел быть грубым и всё такое, но вы меня пугаете. В смысле – зачем-то же вы пришли?

– Да, хотел тебе сказать, что ударить меня книгой – вероятно, худшее, что ты успел сделать в жизни. Неважно, что ты собирался сделать. Важно, что получилось. А получилось то, что ты сломал нос старику. Это почти непростительно.

Значит, он хотел меня наказать. Он не мог побить меня своими старческими кулаками, но мог сделать мне больно старческими словами.

– Но я тебя прощаю, – сказал он. – Хоть и не хочу. Я должен тебя простить. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы врезать тебе палкой. Именно так мы поступали с грубиянами, когда я только начал тут преподавать. Мы били их. Нас так научили. Мы должны были убить индейца, чтобы спасти ребенка.

– Вы убивали индейцев?

– Нет, нет, это всего лишь метафора. Строго говоря, индейцев я не убивал. Мы должны были заставить вас прекратить быть индейцами. Забыть ваши песни, сказки, язык, танцы. Всё. Мы не пытались убить индейский народ. Мы пытались убить индейскую культуру.

Ох, как же в эту секунду я ненавидел мистера Пи! Окажись тут сейчас целая куча энциклопедий – черт, запустил бы в него снова, одну за другой.

– Я не могу попросить прощения перед всеми, кого я бил, – сказал мистер Пи. – Но могу просить прощения у тебя.

Я был совершенно сбит с толку. Это ж я ему нос сломал, а он передо мной извиняется.

– Я побил много индейских детей, когда был молодым учителем. Может, даже кости ломал.

Вдруг я сообразил, что он передо мной исповедуется.

– Времена были другие, – сказал мистер Пи. – Плохие времена. Очень плохие. Это было неправильно. Но я был молод, и глуп, и полон идей. Прямо как ты.

Мистер Пи улыбнулся. Он улыбнулся мне. Между зубами у него торчал кусочек салата.

– Знаешь, – сказал он, – я и сестру твою учил.

– Знаю.

– У меня не было детей умнее нее. Она была даже умнее тебя.

Я знал, что сестра у меня умная. Но не слышал, чтобы про нее так говорил хоть один учитель. И никто никогда не говорил, что она умнее меня. Я одновременно и радовался, и ревновал.

Моя сестра, крот подвальный, – умнее меня?

– Ну, – говорю, – наши мама с папой довольно умные, так что это, видать, семейное.

– Твоя сестра хотела стать писателем, – сказал мистер Пи.

– Серьезно?

Вот новость. Мне она такого не говорила. И маме с папой не говорила. Никому не говорила.

– Никогда от нее не слышал, – сказал я.

– Она этого стеснялась. Думала, ее на смех поднимут.

– За то, что она пишет книжки? Да ее бы тут героем сделали. Может, она и кино бы сняла даже. Было бы клево.

– Она стеснялась не того, что хочет писать книги. А того, какие книги она хочет писать.

– И какие же это книги? – спрашиваю.

– Ты будешь смеяться.

– Не буду.

– Будешь.

– Не буду.

– Нет, будешь.

Вот черт, мы что, оба превратились в семилеток?

– Просто скажите уже, – попросил я.

Так странно, что учитель рассказывает о моей сестре такое, о чем я не подозревал. Интересно, чего еще я о ней не знаю?

– Она хотела писать любовные романы.

Конечно, я хихикнул.

– Эй, – сказал мистер Пи. – Ты обещал не смеяться.

– Я не смеялся.

– Нет, смеялся.

– Нет, не смеялся.

– Нет, смеялся.

– Ну разве что чуток.

– Чуток тоже считается.

И тогда я расхохотался по-настоящему.

– Любовные романы, – сказал я. – Да это же глупость глупейшая, разве нет?

– Многие люди их любят… в основном, правда, женщины, – не согласился мистер Пи. – Миллионами раскупают. И многие писатели зарабатывают миллионы любовными романами.

– И про что это будут романы, к примеру?

– Так-то она не уточняла, но ей нравятся про индейцев. Понимаешь, о чем я?

О да, я понял. Истории про любовную связь между белой школьной учительницей-девственницей или женой священника – и индейским воином-полукровкой. В уморительнейших обложках.

– Знаете, – говорю, – никогда не видел, чтобы моя сестра читала подобные книжки.

– Она их прятала.

Вот в чем разница между мной и моей сестрой. Я прячу журналы с фотографиями голых женщин, а моя сестра прячет нежные романы о голых женщинах (мужчинах).

Мне нужны картинки, моей сестре – слова.

– Не припомню, чтоб она что-то писала, – говорю.

– Ей нравятся короткие рассказы. Небольшие истории о любви. Она никому не давала читать. Но всегда что-то писала в своей тетрадке.

– Ничосе, – говорю.

А что еще я мог сказать.

В том смысле, что моя сестра превратилась в живущего в подземелье гуманоида. Особой романтики в этом не наблюдалось. Или как раз наоборот. Может, она днями напролет читает романтические новеллы. Может, она застряла в них и не в силах выбраться?

– Я был уверен, что она станет писателем, – сказал мистер Пи. – Она всё строчила и строчила в своей тетради. И всё набиралась храбрости, чтобы кому-нибудь показать. А потом вдруг перестала.

– Почему?

– Не знаю.

– И даже никакой догадки?

– Нет, ни малейшей.

Может, не так сильно она и хотела, а потом что-то окончательно отшибло ей это желание?

Вот, наверное, в чем дело-то! С ней случилось что-то плохое, прально? В смысле, она живет в кошмарном подземелье. Но люди же не живут в подвалах, не прячутся, если счастливы.

Конечно, этим моя сестра несильно отличается от отца.

Если папа не на попойке, то проводит время у себя в спальне, валяется в одиночестве перед теликом.

Смотрит в основном бейсбол.

Он не возражает, если я захожу и смотрю игру вместе с ним.

Но мы никогда особо не разговариваем. Сидим молча и смотрим на экран. Он даже не радуется за любимую команду или игрока. Вообще почти не реагирует на игру.

Наверное, у него депрессия.

Наверное, и у сестры депрессия.

Наверное, у всей семьи депрессия.

Но я всё равно хочу знать, отчего моя сестра больше не мечтает писать любовные романы.

Ну, это глупая мечта, конечно. Какой индеец станет ваять любовные романы? Но всё равно это круто. Мне нравится мысль, что я буду читать книги моей сестры. Нравится мысль, что я зайду в книжный магазин и увижу ее имя на обложке большой красивой книги.

«Пылкая страсть на реке Спокан». Поехавшая Мэри.

Круть.

– Она всё еще может написать книгу, – говорю. – Всегда есть время, чтобы изменить свою жизнь.

Сказал и чуть не поперхнулся. Я же в это не верю. Времени, чтобы изменить жизнь, никогда не хватает. Нет такого специального времени. Черт, может, я сейчас несу романтическую чушь?

– Мэри была яркой, сияющей звездочкой, – проговорил мистер Пи. – И вдруг свет ее стал меркнуть год за годом, и теперь едва заметен.

Вау, да мистер Пи поэт.

– И ты тоже яркая, сияющая звездочка, – сказал он. – Ты самый умный парень в школе. Не хочу, чтобы ты оплошал. Чтобы погас. Ты заслуживаешь большего.

Я не чувствовал себя умным.

– Я хочу, чтобы ты это сказал, – велел мистер Пи.

– Что сказал?

– Хочу, чтоб ты сам сказал, что заслуживаешь большего.

Я не мог этого сказать. Это была неправда. В смысле, я хотел большего, но не заслуживал. Я ведь мальчишка, который швыряет книгами в учителей.

– Ты хороший парень. Ты заслуживаешь целого мира.

Ох, щас зареву. Ни один учитель не говорил мне таких добрых, таких невероятно добрых слов.

– Спасибо, – говорю.

– Пожалуйста. А теперь скажи.

– Не могу.

И тут я заревел-таки. Слезы покатились по щекам. Я почувствовал себя просто слабаком.

– Простите, – говорю.

– Ты не должен просить прощения, – сказал он. – Нет, за то, что треснул меня, можешь попросить, но не за то, что плачешь.

– Не люблю плакать, – сказал я. – Ребята колотят меня за то, что плачу. Иногда доводят специально, чтобы поколотить за то, что расплакался.

– Я знаю, – сказал он. – И мы это не останавливаем. Мы позволяем им дразнить тебя.

– Рауди меня защищает.

– Я знаю, что Рауди твой лучший друг, но он… он… он… – У мистера Пи заело. Он не знал, что сказать и что сделать. – Ты ведь знаешь, что отец Рауди бьет его?

– Да.

Когда Рауди является в школу с синяком, он непременно поставит синяки двоим первым попавшимся.

– Рауди становится всё агрессивнее, – сказал мистер Пи.

– У него, конечно, жуткий характер, и всё такое, и оценки паршивые, но он всегда хорошо ко мне относился, с детства. С тех пор как мы маленькими были. Даже не знаю почему.

– Ну да, ну да. Но, послушай, я хочу тебе сказать кое-что другое. Только пообещай, что ты никогда этого не повторишь вслух.

– Ладно, – говорю.

– Пообещай.

– Ладно, ладно, обещаю, что не повторю.

– Никому. Даже родителям.

– Никому.

– Хорошо, – сказал он и придвинулся ко мне ближе, потому что боялся, как бы деревья не услышали то, что он собирается сказать. – Ты должен уехать из резервации.

– Я собираюсь на днях с папой в Спокан съездить.

– Нет, я имею в виду – совсем уехать, навсегда.

– Это как это?

– Ты был прав, когда бросил в меня книгу. Я заслужил удара в лицо за то, что делал с индейцами. Все белые, живущие в этой резервации, заслуживают удара в лицо. Но знаешь… и все индейцы заслуживают того же.

Я поразился. Мистер Пи был в гневе.

– Единственное, чему вас, детей, учили, – это как сдаться. Твой дружбан, Рауди, – он сдался. Оттого-то и нравится ему причинять боль людям. Чтобы они почувствовали себя так же плохо, как он.

– Мне он не делает больно.

– Он не делает тебе больно, потому что, кроме тебя, в его жизни нет ничего хорошего. Он не хочет потерять еще и это. Ты – единственное, что у него осталось.

Мистер Пи схватил меня за плечи и наклонился так близко, что я почувствовал запах его дыхания.

Лук, чеснок, гамбургер, стыд и боль.

– Все эти ребята сдались, – сказал он. – Все твои друзья. Все хулиганы. И все их отцы и матери. И деды с бабками, и прадеды. И я, и каждый здешний учитель. Все мы потерпели поражение.

Мистер Пи плакал.

Я не мог в это поверить.

Никогда не видел трезвого взрослого плачущим.

– Но не ты, – сказал мистер Пи. – Ты не можешь сдаться. Ты не сдашься. Ты бросил в меня ту книгу, потому что в глубине души отказываешься сдаваться.

Я не понимал, о чем он. Или не хотел понимать.

Господи, как же сложно быть ребенком. Я тащу на себе гигантский груз своей расы, понимаете? У меня скоро горб вырастет от этого груза.

– Если останешься в резервации, они тебя убьют. Я сам тебя убью. Мы все тебя убьем. Ты не сможешь вечно с нами бороться.

– Не хочу я ни с кем бороться, – говорю.

– Ты борешься с рождения, – сказал он. – Ты поборол операции на мозге. Поборол эпилептические припадки. Поборол алкашей и наркоманов. Ты сохранил надежду. А теперь ты должен взять свою надежду и отправиться туда, где есть те, кто тоже сохранил надежду.

Я начинал его понимать. Он же учитель математики. Я должен сложить свою надежду и надежды других людей. Умножить надежду на надежду.

– Где есть надежда? – спросил я. – У кого?

– Сынок, ты будешь находить всё больше надежд по мере того, как уходишь всё дальше и дальше от этой печальной, печальной, печальной резервации.

Когда мистер Пи ушел, я еще долго сидел на крыльце и думал о своей жизни. Вот черт, и что теперь делать? Ощущение было, будто жизнь просто пнула меня по заду.

Какое же облегчение я почувствовал, когда мама и папа вернулись с работы.

– Привет, чувачок, – сказал папа.

– Привет, пап, мам.

– Младший, чего это у тебя такой грустный вид? – спросила мама. Она сразу всё просекает.

Я не знал, с чего начать, потому начал с самого большого вопроса.

– У кого есть надежда, у кого ее больше всего?

Мама с папой уставились друг на друга. Глаза в глаза. Как будто передавали радиосигналы какими-то встроенными антеннами. Потом оба посмотрели на меня.

– Ну ладно вам, – говорю, – вы должны знать. У кого больше всего надежды?

– У белых, – хором ответили родители.

Так я и думал, поэтому сказал то, что они меньше всего ожидали от меня услышать.

– Я хочу сменить школу.

– Хочешь ходить в Хантерс? – спросила мама.

Это другая школа на восточной стороне резервации, школа, переполненная детьми бедных индейцев и еще более бедных белых.

– Нет.

– Хочешь в Спрингдейлс? – спросил папа.

Еще одна школа на границе резервации, переполненная детьми самых бедных индейцев и беднейших из бедных белых. Да, на земле есть место, где бедные беднее, чем вы можете себе вообразить.

– Хочу в Риардан, – говорю.

Риардан – это фермерский городок богатых белых посреди пшеничных полей ровно в тридцати пяти километрах от резервации. Да, провинциальный, с фермерами, деревенщиной и копами-расистами, которые стопорят всех проезжающих мимо индейцев.

За ту неделю, что папа ездил через него, когда я был маленьким, его остановили трижды за ЕИВ – «езду в индейском виде».

В Риардане, однако же, лучшая школа штата – с компьютерным классом и огромной химической лабораторией, и театральный кружок, и две баскетбольные команды.

Дети в Риардане умнее и спортивнее, чем в любом другом месте. Они лучше всех.

– Хочу учиться в Риардане, – повторил я и сам не поверил, что произношу такое. Всё равно что «хочу полететь на Луну».

– Ты уверен? – спросили родители.

– Да.

– Когда хочешь начать?

– Прямо сейчас, – говорю. – Завтра.

– Ты уверен? – спросили родители. – Мог бы с начала семестра. Или со следующего года. Вместе со всеми.

– Нет, если я сейчас не перейду, то вообще не перейду. Я должен сделать это сейчас.

– Хорошо, – сказали они.

Ага, вот так просто. Как будто они только и ждали, когда я спрошу, можно ли мне учиться в Риардане, словно они ясновидящие какие-то.

Они, конечно, всегда знали, что я странный и амбициозный, так что, может, только и ждали, когда я выкину какой-нибудь странный фортель. А учиться в Риардане – нереально странный фортель. Но вот то, что родители так быстро согласились с моими планами, – вовсе не странно. Они хотят для нас с сестрой лучшей жизни. Сестра «поехала», чтобы потерять себя, а я уеду, чтобы что-то найти. И родители так меня любят, что хотят помочь. Да, папа у меня пьяница, мама – бывшая пьяница, но они не хотят, чтобы их дети стали пьяницами.

– Трудно будет возить тебя в Риардан, – сказал папа. – Переехать мы не можем себе позволить, а школьные автобусы отсюда не ходят.

– Ты будешь первый, кто таким же образом сбежал из резервации, – сказала мама. – Индейцы будут на тебя сердиться.

Тыдыщ, до меня дошло, что члены общины начнут меня третировать.

Итак, на следующий день после того, как я решил перевестись в Риардан и мои родичи согласились, я пришел к школе и обнаружил Рауди сидящим на своем обычном месте на школьной площадке.

Разумеется, в одиночестве. Его все боялись.

– Я думал, тебя отстранили, – сказал он. Это было у него вместо «я рад тебя видеть».

– Поцелуй меня в зад, – сказал я.

Я хотел бы сказать, что он мой лучший друг и я его ужасно люблю, но парни такого не говорят другим парням, и уж точно никто не говорит такого Рауди.

– Что, если я кой-что скажу тебе по секрету? – спрашиваю.

– Только без бабства.

– Без бабства.

– Ладно, тогда валяй.

– Я перевожусь в Риардан.

Глаза у Рауди сузились. У него всегда сужаются глаза, когда он собирается кому-нибудь врезать. У меня затряслись поджилки.

– Не смешно, – сказал он.

– Я не шучу. Я перевожусь в Риардан. И хочу, чтобы ты тоже перевелся.

– И когда же ты отправляешься в это воображаемое путешествие?

– Оно не воображаемое. Оно настоящее. Прямо сейчас. Завтра уже.

– Лучше кончай трепаться, а то разозлюсь, – сказал он.

Я не хотел его злить. Стоит Рауди начать злиться, он потом несколько дней не может перестать. Но он мой лучший друг, и я хотел, чтобы он знал правду.

– Я не пытаюсь тебя разозлить, – сказал я. – Я говорю как есть. Я перевожусь из резервации, чувак, и хочу, чтобы ты перевелся со мной. Давай. Это будет классное приключение.

– Я через этот город даже не езжу. С чего ты взял, что я хочу там учиться?

Он встал, смерил меня тяжелым взглядом и сплюнул на землю.

В прошлом году, в восьмом классе, мы ездили в Риардан играть с ними в футбол. Рауди был нашим лучшим квотербеком – распасовщиком, как, впрочем, и кикером, и центральным лайнбекером – защитником, а я был шестеркой, водоносом, и мы проиграли Риардану 45:0.

Проигрывать, конечно, невесело, что ж.

Никто не хочет быть лузером.

Мы все были в ярости и жаждали надрать им задницы на следующем матче.

Но спустя две недели Риардан приехал в резервацию и сделал нас со счетом 56:10.

Во время баскетбольных матчей Риардан победил нас дважды – 72:45 и 86:50, всего два наших поражения за баскетбольный сезон.

Рауди выбил двадцать четыре очка в первой игре и сорок во второй.

Я выбил по девять очков в каждой игре – три из десяти трехочковых в первой игре и три из пятнадцати во второй. Две моих худших игры за сезон.

В бейсбольном сезоне Рауди выбил три хоум-рана в первой игре против Риардана и два во второй, но мы всё равно проиграли по очкам 17:3 и 12:2. Я принимал участие в обоих проигрышах: заработал семь страйк-аутов, и один раз в меня попал отбитый мяч, который я подавал.

Печально, что это был единственный раз за сезон, когда мне выпало быть питчером.

После бейсбола я возглавлял команду средней школы Уэллпинита против средней школы Риардана в «матче футбольной чаши»[9], и мы продули в сумме очков 50:1.

Ага, за всю игру мы взяли одну подачу.

Я был единственный из белых и индейцев, кто знал, что это Чарльз Диккенс написал «Повесть о двух городах». И, надо вам сказать, мы, индейцы, – худшие из худших во все времена. А ребята из Риардана – лучшие из лучших.

Эти ребята были великолепны.

Эти ребята знали всё на свете.

И они были прекрасны.

Они были умны и прекрасны.

Они были умны, прекрасны, невероятны.

Они были полны надежды.

Может, надежда – белая? Не знаю. Но знаю, что для меня надежда – некое мифическое создание, типа этого:

Ох и боялся я этих ребят из Риардана, а может, и надежды боялся, но Рауди всего этого не боялся – он ненавидел.

– Рауди, – сказал я, – завтра я еду в Риардан.

Впервые он понял, что я говорю серьезно, но он не хотел, чтобы я был серьезным.

– Да ну, никогда ты этого не сделаешь, – сказал он. – Ты ж тюфяк.

– Я еду.

– Не-а, ты ссыкун.

– Я завтра еду в Риардан.

– Что, серьезно?

– Рауди, я серьезен как раковая опухоль.

Он кашлянул и отвернулся от меня. Я тронул его за плечо. Зачем я тронул его за плечо? Не знаю. Глупо. Рауди резко повернулся и толкнул меня.

– Не трогай меня, ты, гомосек отсталый! – заорал он.

Сердце мое разбилось на четырнадцать осколков, по одному на каждый год, пока мы с Рауди были лучшими друзьями.

Я заплакал.

Ну, это как раз не удивительно, а удивительно, что Рауди тоже заплакал, а он это люто ненавидел. Он вытер глаза, поглядел на свой мокрый кулак – и закричал. На всю резервацию. Ничего более жуткого я в жизни не слышал.

Это был крик боли, чистейшей боли.

– Рауди, прости, – говорю. – Прости.

Он продолжал кричать.

– Ты всё еще можешь поехать со мной. Ты всё еще мой лучший друг.

Рауди перестал кричать горлом, но продолжал кричать глазами.

– Ты всегда считал себя лучше меня, – заорал он.

– Нет, нет, я не считаю себя лучше кого-либо, я считаю себя хуже!

– Почему ты уезжаешь?

– Я должен. Я умру, если не уеду.

Я снова тронул его за плечо, Рауди дернулся.

Ага, я снова дотронулся до него.

Ну каков придурок, а?

Придурок, который получает жесткий удар в лицо от своего лучшего друга.

Бам! Рауди мне врезал.

Бам! Я рухнул на землю.

Бам! Кровь из носа брызнула фейерверком.

Я еще долго лежал после того, как Рауди ушел. Надеялся, дурак, что если останусь неподвижен, то и время остановится. Но в конце-то концов встать пришлось, и когда я встал, то понял, что мой лучший друг превратился в злейшего врага.

На следующий день папа проехал тридцать пять километров, чтобы отвезти меня в Риардан.

– Мне страшно, – сказал я.

– Мне тоже, – сказал папа.

И крепко обнял меня. Он пах жидкостью для полоскания рта и лаймовой водкой.

– Ты не обязан это делать, – сказал он. – Всегда можешь вернуться в школу в резервации.

– Нет, – говорю, – обязан.

Представляете, что со мной сделают, если я вернусь в нашу школу?

Покалечат. Изувечат. Распнут.

Нельзя предать своих, а спустя десять минут передумать. Это дорога с односторонним движением. Возможности повернуть вспять нет, даже если бы я сильно захотел.

– Просто помни, что эти белые не лучше нас, – сказал папа.

Он крепко ошибался. И прекрасно знал, что ошибается. Он, индейский отец-неудачник, – и я, его индейский сын-неудачник, – мы жили в мире, созданном для победителей.

Но он так меня любил! Еще сильнее прижал к себе.

– Это прекрасно, – сказал он. – Ты такой храбрый. Ты настоящий воин.

Ничего круче я в жизни от него не слыхал.

– На вот немного денег на обед. – Он протянул мне доллар.

Мы были достаточно бедны, чтобы получать бесплатные обеды, но мне как-то не импонировало быть единственным индейцем и к тому же бедолагой, который нуждается в помощи.

– Спасибо, пап.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю.

Я почувствовал себя бодрее, вылез из машины и подошел к входным дверям. Заперто.

Я стоял один на площадке, смотрел, как папа разворачивается и уезжает, и надеялся, что он не заскочит в какой-нибудь бар и не потратит все оставшиеся деньги.

Что он не забудет забрать меня после уроков.

Я стоял так перед входом в полном одиночестве несколько очень долгих минут.

Было слишком рано, а под глазом у меня красовался чернющий синяк от прощального тумака Рауди. Нет, не так: он был фиолетовым, голубым, желтым и черным, этот синяк. Произведение в стиле современного искусства.

Потом стали прибывать белые ребята. Меня окружили. Эти ребята были не просто белые. Они были прозрачные. Можно было разглядеть голубые вены, бегущие у них под кожей, как реки.

Большинство из них были моего роста или поменьше, но человек десять-двенадцать оказались чудовищно огромные, просто монстры какие-то. Бледнолицые великаны. Это были скорее мужчины, а не мальчишки. Наверное, из выпускного класса. Некоторым явно приходилось бриться два-три раза в день.

Они глядели на меня, индейского мальчишку с подбитым глазом и распухшим носом – прощальными дарами от Рауди. Глядели, не веря своим глазам. Глядели как на снежного человека или инопланетянина. Талисман Риардана – индеец. Таким образом, я был вторым индейцем в городе и единственным живым. Что я тут вообще делаю?

Так что же я делаю в расистском Риардане, где половина выпускников школы поступают в колледж? В моей семье никто даже близко не подходил к колледжу.

Риардан был полной противоположностью резервации. Противоположностью моей семье. И мне самому. Я не имею права здесь находиться. Я это знал, и все эти ребята знали. Индейцы ни на что не имеют прав.

Чувствуя себя глупым и недостойным, я просто ждал. Скоро охранник открыл двери, и все, кроме меня, поспешили внутрь.

Я остался на улице.

Вот бы просто бросить школу, совсем. Я мог бы жить в лесу как отшельник.

Как настоящий индеец.

Конечно, поскольку у меня была аллергия почти на все растения, населявшие планету Земля, я был бы настоящим индейцем с башкой, полной соплей.

– Ладно, всё, – сказал я себе. – Иду.

Я зашел в школу, пробился к секретариату учебной части и сообщил, кто я такой.

– А, ты тот, из резервации? – спросила секретарша.

– Ага, – отвечаю.

По ней нельзя было понять, хорошо это с ее точки зрения или плохо.

– Я Мелинда, – сказала она. – Добро пожаловать в старшую школу Риардана. Вот тебе расписание, копия школьной конституции и кодекс чести и еще временное удостоверение учащегося. Мы записали тебя в класс мистера Гранта. Лучше поспеши. Опаздываешь.

– А где это? – спрашиваю.

– У нас тут только один коридор, – улыбнулась она. У нее были рыжие волосы и зеленые глаза, и она казалась весьма привлекательной, несмотря на пожилой возраст. – Это в самом конце налево.

Я сунул бумаги в мешок и побежал в класс.

Перед дверью помедлил секунду, потом вошел.

Все – и ученики, и учитель – уставились на меня.

Хмуро уставились.

Как будто я – плохая погода за окном.

– Садись, – сказал учитель. Мускулистый дядька, ему бы футбольную команду тренировать.

Я протопал по проходу между партами, сел на последнюю и старался не обращать внимания на то, что все пялятся на меня и перешептываются, пока ко мне не повернулась девочка-блондинка.

– Пенелопа!

Да, на земле остались еще места, где людей называют Пенелопами!

Я офигел.

– Как тебя зовут? – спросила Пенелопа.

– Младший, – говорю.

Она засмеялась и сообщила подружке за соседней партой, что меня зовут Младший. Теперь смеялись обе. Новость быстро облетела класс, и скоро уже все хохотали.

Они смеялись над моим именем.

Я не подозревал, что Младший – странное имя. В моей резервации, да что там – во всех резервациях оно очень распространено. Выйди на рынок в любой американской резервации, крикни: «Эй, Младший!» – обернутся семнадцать мужчин.

И три женщины.

Но в Риардане не было людей с таким глупым именем, и потому надо мной смеялись.

А потом я почувствовал себя еще ничтожнее, потому что учитель взял журнал и назвал мое официальное имя.

– Арнольд Спирит, – сказал он.

Нет, он выкрикнул его.

При таком росте и мускулистости и шепот его показался бы криком.

– Отзовись, – велел учитель.

– Здесь, – сказал я.

– Меня зовут мистер Грант.

– Я здесь, мистер Грант.

Он пошел дальше по списку, а Пенелопа снова повернулась ко мне, но на сей раз она вовсе не смеялась. Теперь она сердилась.

– Ты же вроде назвался Младшим, – сказала она.

Она обвиняла меня в том, что я назвался настоящим именем. Ну, хорошо, оно не совсем настоящее. Полное имя у меня Арнольд Спирит Младший. Но так меня никто не называет. Все зовут меня Младшим. Ну хорошо, все индейцы зовут меня Младшим.

– Меня зовут Младший, – говорю я ей. – И еще меня зовут Арнольд. Младший и Арнольд. И так, и так.

Я как будто был двумя разными людьми в одном теле.

Нет, как будто меня волшебным образом разрезали надвое. Младший теперь жил на северном берегу реки Спокан, а Арнольд – на южном.

– Откуда ты? – спросила она.

Она была такой красивой, с такими голубыми глазами!

Я вдруг осознал, что из всех девчонок, которых я видел вблизи, она самая красивая. Красивая, как кинозвезда.

– Эй, я спросила, откуда ты.

Ух ты, строга.

– Уэллпинит. Там эта, резервация.

– А, ясно, почему ты так странно разговариваешь.

Ну да, кроме шепелявости и заикания у меня еще особый говорок, свойственный поющим монотонные песни индейцам, поэтому всё, что я говорю, напоминает плохие стихи.

Короче, ходячий кошмар.

Следующие шесть дней я не произнес больше ни слова.

А на седьмой пережил самую странную драку в своей жизни. Но прежде чем я поведаю о самой странной драке в моей жизни, вам придется узнать следующее.

НЕОФИЦИАЛЬНЫЕ и НЕПИСАНЫЕ(однако лучше им следовать, иначе тебя побьют вдвое сильнее)ПРАВИЛА КУЛАЧНЫХ БОЕВ ИНДЕЙЦЕВ СПОКАН:

1. Если кто-то тебя оскорбил, ты должен с ним драться.

2. Если тебе показалось, что кто-то собирается тебя оскорбить, ты должен с ним драться.

3. Если тебе показалось, что кто-то подумал о том, чтобы тебя оскорбить, ты должен с ним драться.

4. Если кто-то оскорбил членов твоей семьи или друзей, или тебе показалось, что кто-то собирается оскорбить членов твоей семьи или друзей, или тебе показалось, что кто-то подумал о том, чтобы оскорбить членов твоей семьи или друзей, ты должен с ним драться.

5. Ты не должен драться с девочкой, если только она не оскорбила тебя, членов твоей семьи или друзей, – тогда ты должен с ней драться.

6. Если кто-то побил твоего отца или мать, ты должен драться с сыном и/или дочерью этого человека.

7. Если твой отец или мать побьет кого-то, то сын и/или дочь этого человека должны с тобой драться.

8. Ты всегда должен затевать драку с сыном и/или дочерью тех, кто работает в Бюро по делам индейцев.

9. Ты всегда должен затевать драку с сыном и/или дочерью любых белых, кто живет на территории резервации.

10. Если попадаешь в драку с тем, кто тебя наверняка побьет, то ты должен ударить первым, потому что другой возможности ударить у тебя уже не будет.

11. В любой драке проигрывает тот, кто первый заплачет.

Я эти правила знал. Эти правила я знал назубок. Я живу по этим правилам. В первую драку я попал в три года и с тех пор пережил десятки драк.

Какой у меня счет за всё это время? Пять побед и сто двенадцать поражений.

Да, драчун из меня никакой.

Я был живой грушей для битья.

Я проигрывал в драках с мальчишками, девчонками и детьми вполовину младше меня.

Один бычара, Мика, заставил меня бить самого себя. Ага, три удара по лицу самому себе. Я единственный за всю мировую историю индеец, проигравший в драке с самим собой.

Ну ладно, теперь, когда вы в курсе этих правил, я могу вам сказать, что если в Уэллпините я был маленькой мишенью, то в Риардане стал ого-го какой мишенью.

Давайте кое-что проясним. Все эти красивые, красивые, красивые, красивые белые девочки меня игнорировали. Но это ничего. Индейские девочки меня тоже игнорировали, так что к этому я привык.

Мальчики белые меня тоже игнорировали, если уж начистоту. Но было среди риарданских ребят несколько больших шутников, которые, наоборот, обращали на меня внимание. Не то чтобы меня поколачивали или жестоко обращались. В конце концов, я же индеец, и, каким бы слабым задохликом ни был, я всё равно остаюсь потенциальным убийцей. Так что меня в основном обзывали. По-всякому.

Да, прозвища достаточно мерзкие, но в принципе выносимые, особенно когда тебя оскорбляют парни-монстры, парни-гиганты. Однако я понимал, что когда-то придется положить этому конец, иначе ко мне навеки приклеится какой-нибудь «Сидящий Бык»[10], «Вождь», «Тонто»[11] или «Скво-бой».

Но я трусил.

Не драки с этими ребятами я боялся. Я побывал во множестве драк. И не проиграть боялся. Уж сколько драк я проигрывал – можно бы привыкнуть. Я боялся, что эти монстры меня прикончат.

И «прикончат» отнюдь не в метафорическом смысле. «Прикончат» в моем случае – это «забьют до смерти».

Посему, слабенький, бедненький и напуганный, я позволял им обзывать себя, пока кумекал, что же делать. И так бы, может, и продолжалось, если бы Великан Роджер не зашел слишком далеко.

Была обеденная перемена, я стоял на школьном дворе рядом со странноватой скульптурой, которая должна была изображать индейца. Я изучал небо, как астронавт, только происходило это среди белого дня и телескопа у меня при себе тоже не было, так что смотрелся я дурак дураком.

Великан Роджер и его шайка гигантов направились прямехонько ко мне.

– Привет, Вождь, – сказал Роджер.

Роста в нем было метра два, не меньше, а весу килограмм сто сорок. Он был фермерским сынком и таскал визжащих свиней, словно они уже нарезаны на тоненькие ломтики бекона.

Я смотрел на Роджера, пытаясь придать себе крутой вид. Однажды я прочел, что можно напугать бросившегося на тебя медведя, если махать руками, чтобы казаться больше размером. Но, прямо скажем, выглядел бы я просто перепуганным придурком, которому руки свело судорогой.

– Привет, Вождь, – сказал Роджер. – Хошь анекдот?

– Конечно, – отвечаю.

– Ты знал, что индейцы – живое доказательство того, что ниггеры трахают быков?

Ощущение было, словно Роджер врезал мне ногой в лицо. Ничего более расистского я в жизни не слыхал.

Роджер с дружками ржали как ненормальные. Я их ненавидел. И понимал, что нужно сделать что-то выдающееся. Я не мог позволить, чтобы это дерьмо сошло им с рук. Я не просто себя защищаю. Я защищаю индейцев, негров – и еще быков.

И я ударил Роджера в лицо.

Когда он приземлился на задницу, он уже не ржал. Он не ржал, когда из носу у него хлынула кровь.

Я изобразил несколько поз карате: ведь я ждал, что банда Роджера сейчас разделается со мной.

Но они просто смотрели на меня.

Они были в шоке.

– Ты меня ударил, – сказал Роджер сквозь булькающую в носу кровь. – Я поверить не могу, что ты меня ударил.

Голос у него был обиженный.

Голос был как у бедного малютки, которому больно.

Представляете?

Он вел себя так, будто это его обидели зазря.

– Ты животное, – сказал он.

Я вдруг почувствовал себя таким молодцом, таким храбрецом. Ну и что, что это всего лишь драчка на школьном дворе. Может, это самый важный момент в моей жизни. Может, я заявляю миру, что больше я не мишень.

– Встречаемся здесь после уроков, – сказал я.

– Зачем? – не понял он.

Просто не верится, что он так глуп.

– Потому что мы должны закончить эту драку.

– Ты псих, – сказал Роджер.

Он поднялся и пошел прочь. Его банда смотрела на меня так, будто я серийный убийца, и потом последовала за своим лидером.

Я совершенно ничего не понимал.

Я соблюдал правила драки. Действовал в точности так, как следовало действовать. Но эти белые игнорировали правила. Вернее, у них был собственный свод правил, в котором люди, видимо, НЕ ДОЛЖНЫ ВСТУПАТЬ в ДРАКУ.

– Погоди, – крикнул я Роджеру.

– Чего тебе?

– Какие правила?

– Правила чего? – не врубился Роджер.

Я не знал, что сказать, поэтому просто стоял там, красный и немой, как знак «СТОП». Роджер с друзьями ушли.

Ощущение было, будто меня посадили в ракету и отправили на другую планету. Я, черт возьми, чертов инопланетянин, и попасть домой нет никакой возможности.

В тот вечер я вернулся домой совершенно потерянный. И напуганный.

Если индеец получит по лицу, он несколько дней будет планировать план мести. И белый, получивший по лицу, тоже наверняка захочет отомстить. Так что, видать, Роджер собирается задавить меня трактором, или там комбайном, или каким-нибудь зерновозом, или убежавшей свиньей.

Жаль, Рауди мне больше не друг. Я бы натравил его на Роджера. Получилась бы битва типа «Кинг-Конг против Годзиллы».

Теперь я понял, насколько мое чувство самоуважения и ощущение безопасности зависели от кулаков Рауди.

Но Рауди меня ненавидит. И Роджер меня ненавидит.

Я преуспел в разжигании ненависти к себе у парней, которые могут надрать мне задницу. Сомнительный талант, верно?

Мамы с папой не было дома, и я обратился за советом к бабушке.

– Бабуль, я тут одному здоровяку врезал по лицу. А он взял и ушел. И теперь я боюсь, что он меня убьет.

– За что врезал? – спросила она.

– Он надо мной издевался.

– Надо было просто уйти.

– Он дразнил меня Вождем. И Скво-боем.

– Тогда надо было врезать ему по яйцам.

Она сделала вид, что бьет здоровяка в пах, и мы оба расхохотались.

– Он тебя ударил? – спросила она.

– Вот нет, говорю же.

– Даже после того, как ты его ударил?

– Ага.

– И он большой?

– Гигантский. Даже выше Рауди.

– Ничего себе, – сказала она.

– Странно это, правда? – спрашиваю. – Что бы это могло значить?

Бабушка задумалась.

– Думаю, это значит, что он тебя зауважал, – сказала она.

– Зауважал? Вот уж нет уж!

– Вот уж да уж! Видишь ли, вы, мальчики и мужчины, – словно стая собак. Мальчик-гигант – это альфа-самец школы, а ты пришлый, пес-новичок, поэтому он тебя задирал – чтобы посмотреть, насколько ты крут.

– Но я вообще не крут, ни разу.

– Да, но ты врезал альфа-самцу, так что теперь тебя зауважают, – сказала она.

– Обожаю тебя, бабуля, но ты бредишь.

Спать в эту ночь я не мог, меня преследовали картины моей неизбежной гибели. Я знал, что Роджер будет ждать меня утром у школы. Знал, что он надает мне не меньше сотни тумаков по голове и плечам. Знал, что скоро я окажусь в больнице и меня будут кормить супом через соломинку.

Наутро, вымотанный и перепуганный, я отправился в школу.

День начался как обычно. Я вылез из постели, когда все нормальные люди еще спят, и пошел шарить на кухне в поисках чего бы поесть. Из съестного нашел только упаковку апельсиновой газировки и выдул литра четыре.

Потом заглянул в спальню к маме с папой и спросил, не отвезут ли они меня в школу.

– Бензина не хватит, – сказал папа и повернулся на другой бок.

Отлично. Придется топать пешком.

Что ж, я надел куртку, ботинки и побрел по шоссе. Тут мне повезло: папин лучший друг Юджин как раз направлялся в Спокан.

Юджин – хороший чел и мне как дядя, но он всё время пьян. Не в стельку, но достаточно, чтобы быть пьяным. Когда пьяненький, он добрый и смешной, ему бы вечно шуточки шутить, обниматься, петь да плясать.

Забавно: самые унылые люди могут стать счастливыми, стоит выпить.

– Привет, Младший, – поздоровался он. – Запрыгивай на моего пони.

Я влез к нему на мотоцикл, и мы помчались как оголтелые. Я зажмурился и вцепился в Юджина.

И скоро мы подкатили к воротам школы. Ребята дружно вылупились на нас. Еще бы, у Юджина – косы до задницы, это во-первых, а во-вторых, мы оба ехали без шлемов.

Наверное, выглядели мы опасно.

– Чтоб меня, – сказал Юджин, – да тут полно белых.

– Ага.

– Ты с ними ладишь?

– Не знаю. Наверно.

– Вот молодчина, – сказал он.

– Ты так думаешь?

– Да ты что, шутишь, я б не смог. Струсил бы.

Ничего себе, так и загордиться недолго.

– Спасибо, что подвез, – сказал я.

– Было б за что, – ответил Юджин, засмеялся и газанул прочь.

Я направился к школе, стараясь не обращать внимания на взгляды одноклассников.

И тут открывается дверь и навстречу мне выходит Роджер.

Ох, вот и пробил час битвы. Вся моя жизнь – сплошная драка.

– Привет, – сказал Роджер.

– Привет, – ответил я.

– Это кто был на байке? – спросил он.

– А, это лучший друг моего отца.

– Клевый байк, – сказал он. – Винтажный.

– Ага, он его только прикупил.

– Часто с ним гоняешь?

– Да, – соврал я.

– Клево.

– Ага, клево, – поддакнул я.

– Ну лады, – сказал он, – еще увидимся.

И ушел.

Фигасе, он меня не убил. Наоборот, был вежлив. Оказал мне уважение. Оказал уважение Юджину и его мотоциклу.

Может, бабуля права. Может, я и впрямь бросил вызов альфа-самцу и теперь вознагражден за смелость.

Обожаю свою бабушку. Она умнейший человек на планете.

Чувствуя себя почти человеком, я открыл дверь школы и увидел Пенелопу Прекрасную.

– Привет, Пенелопа, – сказал я, надеясь, что она уже знает: стая меня приняла.

Она не ответила. Может, не слыхала.

– Привет, Пенелопа, – повторил я.

Она взглянула на меня и фыркнула.

ФЫРКНУЛА!

КАК БУДТО ОТ МЕНЯ ДУРНО ПАХЛО!

– Мы знакомы? – спросила она.

Во всей школе порядка сотни учеников, так? Так что, разумеется, мы знакомы. Она просто вредничала.

– Я Младший, – сказал я. – В смысле, Арнольд.

– Ах, ну да, ты тот парень, который не знает собственного имени.

Ее подружки захихикали.

Вот стыдоба! На короля я, может, и произвел впечатление, но королева меня всё еще ненавидела. Наверное, бабуля всё-таки не всё знает.

В двенадцать лет я втюрился в индейскую девочку по имени Доун, что в переводе значит Рассвет. Высокая, смуглая, она была лучшей танцовщицей пау-вау в резервации. Ее косы с вплетенными кусочками меха выдры были потрясными. Разумеется, на меня она плевать хотела. Что не мешало ей надо мной подшучивать (называть Беложопым Младшим по совершенно неведомой мне причине). Но за это я любил ее еще сильнее. Она была не моего поля ягода, и в свои двенадцать я уже знал, что моя судьба – быть среди тех парней, кто всегда влюбляется в недосягаемых, недоступных, незаинтересованных.

Однажды под утро, часа в два ночи, когда Рауди ночевал у нас, я сделал чистосердечное признание.

– Старик, я так люблю Доун, – сказал я.

Он притворился, что продолжает дрыхнуть на полу в моей комнате.

– Рауди, ты не спишь?

– Нет.

– Ты слышал, что я сказал?

– Нет.

– Я сказал, что люблю Доун.

Он молчал.

– Ты что ж, ничего не скажешь? – спрашиваю.

– О чем?

– О том, что я только что сказал.

– Я не слышал, чтобы ты чего-то говорил.

Да он издевается.

– Кончай, Рауди, я пытаюсь сказать тебе что-то важное.

– Ты выставляешь себя дураком, вот что ты делаешь, – фыркнул Рауди.

– Что в этом такого дурацкого?

– Да то, что Доун на тебя насрать, – сказал он.

И тут я разревелся. Вот черт, меня так легко развести на слезы! Могу рыдать от счастья или от грусти. Злюсь – опять реву. Реву, потому что плакса. Размазня. Это полная противоположность воину, чтоб вы знали.

– Не реви, – сказал Рауди.

– Ничего не могу поделать с этим, – говорю. – Я никого еще так сильно не любил.

Ага, в двенадцать я был мастер драматизировать.

– Слышь, кончай ныть, а! – сказал Рауди.

– Ладно, ладно, – говорю. – Извини.

Я утер слезы одной из подушек и швырнул ее в другой конец комнаты.

– Господи, ну и слизняк ты, – сказал Рауди.

– Только не рассказывай никому, что я плакал из-за Доун.

– Я хоть один из твоих секретов разболтал? – спросил Рауди.

– Нет.

– Ну ладно тогда, я никому не скажу, что ты ревел из-за тупой девки.

И он никому не рассказал. Рауди был хранителем моих тайн.

Сегодня я явился в школу в костюме бездомного бродяги. Соорудить этот костюм было легче легкого. Между моей выходной и домашней одеждой разница небольшая, я и в приличном почти как бездомный выгляжу.

А Пенелопа нарядилась бездомной женщиной. Ну, уж конечно, она была самой красивой бездомной во все времена.

Миленькая парочка из нас получилась.

Никакая мы, конечно, не парочка, но всё же я нашел необходимым отметить совпадение наших вкусов.

– Привет, – говорю, – а у нас костюмы одинаковые.

Я думал – снова фыркнет на меня, но она почти что улыбнулась.

– У тебя хороший костюм, – сказала Пенелопа. – Ты похож на настоящего бездомного.

– Спасибо, – говорю. – И ты выглядишь очень мило.

– Я вовсе не хотела выглядеть милой. Я надела этот костюм в знак протеста против дурного обращения в этой стране с бездомными. Я буду сегодня просить монеты вместо сладостей, чтобы всё раздать бездомным.

Мне и в голову не приходило, что наряд на Хеллоуин можно превратить в политическое заявление. Захотелось произвести на нее впечатление серьезного гражданина, и я соврал.

– А я, – говорю, – надел этот костюм в знак протеста против отношения в этой стране к бездомным коренным американцам.

– Оу, клево, – покивала она.

– Ага. Прекрасная идея со сбором мелочи. Я, пожалуй, тоже попробую.

Хотя после школы я буду ходить по домам в резервации, так что вряд ли соберу столько же, сколько Пенелопа в Риардане.

– Слушай, а давай завтра объединим наши деньги и отправим их вместе? – предложил я. – Мы тогда добьемся вдвое большего.

Пенелопа уставилась на меня. Она просвечивала меня взглядом насквозь. Наверное, пыталась выяснить, не подшучиваю ли я над ней.

– Ты серьезно? – спросила она наконец.

– Да.

– Тогда ладно. Договорились.

– Клево, клево, клево, – сказал я.

Итак, вечером я пошел по домам в резервации. Дурацкая идея, наверно. Во-первых, я уже перерос возраст, когда ходят с мешком по соседям и просят конфетки, даже если это не конфетки, а мелочь для бездомных.

О, многие, очень многие были рады одарить меня денежкой. А многие даже и денег дали, и конфет.

И папа был дома и трезвый, дал мне доллар. Он почти всегда на Хеллоуин был дома и трезвый, и щедрый.

Некоторые, в основном старушки, считали меня смелым за то, что я пошел в школу для белых.

Но гораздо больше людей обзывали меня и захлопывали дверь перед носом.

И я даже не представлял, что со мной могут сделать дети.

Около десяти по дороге домой на меня напали. Не знаю кто – все были в масках монстра Франкенштейна. Повалили на землю и давай пинать.

И плеваться.

Пинки я мог вынести.

Но плевки… Я почувствовал себя насекомым.

Пиявкой.

Пиявкой, корчащейся в предсмертной агонии от соленой слюны.

Побили меня несильно. Вряд ли хотели отправить в больницу или покалечить. Они просто хотели напомнить, что я предатель. И украсть деньги и сладости.

Там было немного. Может, десять баксов мелочью и доллар бумажкой.

Но эти деньги и идея раздать их бедным очень вдохновляла меня, радовала.

Я, сам нищий, собирал деньги для других бедняков.

Я чувствовал себя почти гордым, понимаете? Достойным уважения.

Но после них у меня осталось только ощущение, что я наивный тупица. Я валялся в грязи и вспоминал, как мы с Рауди ходили за конфетами по соседям. Всегда в одинаковых костюмах. Будь я с ним сейчас, на меня бы ни за что не напали.

А может, Рауди как раз был среди этих ребят? Черт, это было бы ужасно. Но я не мог в такое поверить. Не хотел. Сколько бы ненависти ко мне ни накопилось у него в душе, он бы не поступил так. Никогда.

Ну, надеюсь.

На следующее утро в школе я подошел к Пенелопе и показал ей пустые руки.

– Прости, – сказал я.

– За что?

– Я собрал деньги, но потом на меня напали несколько ребят и ограбили.

– О боже, ты в порядке?

– Да, просто пнули несколько раз.

– О боже, куда они тебя били?

Я задрал рубашку и продемонстрировал синяки на животе, ребрах и спине.

– Какой ужас. Ты показался врачу? – спросила она.

– Ой, да ну, всё не настолько плохо, – говорю.

– А выглядит так, будто очень больно, очень.

Она дотронулась пальцем до громадного фиолетового кровоподтека на спине.

Я чуть не грохнулся в обморок.

Ее прикосновение восхитительно, волшебно!

– Очень жаль, что с тобой так обошлись, – сказала она. – Я всё равно впишу твое имя, когда буду отсылать деньги.

– Ух ты, – говорю, – круто. Спасибо.

– Пожалуйста, – сказала она и отошла.

Я почти отпустил ее. Но потом так захотелось сказать что-то запоминающееся, что-то важное-преважное.

– Эй, – окликнул я ее.

– Что?

– А приятно, правда?

– Что приятно?

– Помогать людям приятно, правда? – говорю.

– Да, – сказала она. – Да, приятно.

И улыбнулась.

Конечно же, я решил, что после этого мы с Пенелопой станем немного ближе. Что она начнет обращать на меня больше внимания, и все остальные меня заметят, и вообще скоро я стану тут самым популярным парнем. Однако ничего особо не изменилось. Я так и остался чужаком на чужой территории. А Пенелопа вела себя со мной примерно так же, как раньше. Да и я с ней почти не разговаривал.

Спросить бы совета у Рауди.

– Салют, братан, – сказал бы я ему. – Как мне влюбить в себя красивую белую девчонку?

– Знаешь, чувак, – ответил бы он, – перво-наперво ты должен как-то изменить свой внешний вид, речь и походку. После чего она решит, что ты долбаный Прекрасный принц на белом коне.

Следующие несколько недель в Риардане я ходил как зомби.

Нет, вообще-то не совсем точное описание.

Ходи я как зомби – людей бы пугал. Так что нет. Я совсем не походил на зомби. Потому что зомби невозможно игнорировать. Так что я был скорее… ничто.

Ноль без палочки.

Дырка от бублика.

Пшик.

Если считать кого-то с телом, душой и мозгами человеком, то я был противоположностью человеческому существу.

Это было самое одинокое время в моей жизни.

А когда мне одиноко, я взращиваю у себя на носу большой прыщ.

Если дела не поправятся, превращусь в ходячий говорящий гигантский прыщ.

Странная вещь со мной приключилась.

Прыщавый и одинокий, в резервации я просыпался индейцем и где-то по пути к Риардану становился чем-то, что даже меньше индейца. А в Риардане превращался во что-то, что меньше, чем меньше индейца.

Эти белые ребята со мной не разговаривали.

Почти не смотрели.

Ну, Роджер кивал мне, но не общался, ничего такого. Может, мне каждого ударить по лицу? Может, тогда обратят на меня внимание.

В одиночестве я ходил от одного кабинета к другому; в одиночестве обедал; на физкультуре торчал в углу спортзала и сам с собой играл. Бросал баскетбольный мяч вверх – и ловил, бросал и ловил, бросал и ловил.

Знаю, вы думаете: «Слушай, мистер Мешок Печалей, сколько раз ты собираешься по-разному намекнуть нам, что тебе было тяжко?»

Ну, ладно, может, я преувеличиваю. Может, сгущаю краски. Давайте-ка поведаю вам несколько приятных вещей, которые открылись мне в те ужасные дни.

Во-первых, я обнаружил, что буду поумней многих из этих белых ребят.

Нет, были там пара девочек и один пацан – ну эйнштейны, ни больше ни меньше, мне до них далеко, но всё же я был умнее девяноста девяти процентов остальных учеников. Я не был умным для индейца, понимаете? Я был умным, точка.

Приведу пример.

На геологии учитель, мистер Додж, рассказывал про окаменелые деревья в Джорджии, штат Вашингтон, у реки Колумбии и как это удивительно, что дерево превратилось в камень.

Я поднял руку.

– Да, Арнольд, – сказал мистер Додж.

Он удивился. Я впервые поднял руку на его уроке.

– Э-э, гхм… мнэ-э-э… – говорю.

Да, вот так четко я выражаю мысли.

– Ну и? – поторопил меня Додж.

– Ну это… Окаменелые деревья – не деревья.

Одноклассники уставились на меня. Они не могли поверить, что я спорю с учителем.

– Если это не деревья, почему же их называют деревьями? – спросил Додж.

– Не знаю, – говорю. – Это не я их так назвал. Но я знаю, как они образуются.

Лицо Доджа стало красным.

Ярко-красным.

Никогда не видел таким красным даже индейца, так почему же нас называют краснокожими?

– Хорошо, Арнольд, раз ты такой умный, поведай нам, как же они образуются.

– Ну, они это, м-м-м, если дерево оказывается под землей, то минералы и всякое там типа этого, ну, всасываются в дерево. Они вроде как растапливают древесину и смолу, скрепляющую древесные слои. И потом минералы, это, ну, занимают место древесных тканей. В смысле, минералы продолжают хранить форму дерева. Ну, как если бы минералы, это, вытеснили всю древесину из, гхм, дерева, то дерево осталось бы всё равно деревом, типа того, но только сделанным из минералов. Так что вот, видите, дерево не превращается в камень. Это камень занимает место дерева.

Додж смотрел на меня тяжелым взглядом. Он был опасно зол:

– Так, Арнольд, скажи-ка, где ты этого нахватался? В резервации? Да, мы все в курсе, что в резервации наука на поразительном уровне.

Одноклассники давились от смеха. Показывали на меня пальцами и ржали. Все, кроме одного. Кроме Горди, классного гения. Он поднял руку.

– Да, Горди, – сказал Додж, которого явно попустило от поддержки учеников. – Уверен, ты сможешь рассказать, как всё происходит на самом деле.

– Вообще-то Арнольд прав насчет окаменелых деревьев, – сказал Горди. – Он всё правильно описал.

Додж внезапно побелел. Ага. От кроваво-красного Доджа до снежно-белого прошло не более двух секунд.

Если Горди подтвердил, то, значит, я прав. Даже Додж понимал это.

А мистер Додж и не был настоящим учителем геологии. Так бывает в маленьких школах, понимаете? Иногда не хватает денег нанять настоящего предметника. Иногда прежний учитель увольняется или выходит на пенсию, оставляя школу без замены. И если учителя по предмету сразу не находится, то берут любого согласившегося и ставят вести предмет не по специальности.

Именно поэтому ученики из маленьких школ порой не знают правды про окаменелые деревья.

– Что ж, весьма интересно, правда? – сказал поддельный учитель геологии. – Спасибо, что поделился с нами, Горди.

Да, верно.

Мистер Додж поблагодарил Горди, но ни словом не обмолвился обо мне.

Ага, теперь даже учителя держат меня за идиота.

Я сжался, сморщился на своем стуле и вспомнил, что когда-то был человеком.

Вспомнил времена, когда меня считали умным.

Вспомнил, что когда-то люди считали мой мозг полезным.

Поврежденным водой, конечно. И в любой момент готовым к эпилептическому припадку. Но всё же полезным и даже не лишенным красоты, и возвышенности, и волшебства.

После урока я поймал Горди в коридоре.

– Привет, Горди, – говорю. – Спасибо.

– За что спасибо? – спросил он.

– За то, что вступился. Что подтвердил Доджу мою правоту.

– Я не ради тебя это сделал, – сказал Горди. – Я сделал это ради науки.

Он ушел. А я остался стоять и ждать, пока мое тело из плоти из крови не превратится в камень.

Домой в тот вечер я возвращался на автобусе.

Ну, вернее, на автобусе я доехал до границы с резервацией.

Я вышел на конечной и ждал.

Меня должен был подобрать папа. Но он не знал наверняка, хватит ли денег на бензин.

Особенно если перед этим он заскочит в казино и поиграет на автоматах.

Я ждал полчаса.

Ровно полчаса.

Потом пошел пешком.

Да, добраться в школу и обратно – всегда приключение. Если меня не встречали с автобуса, я шел. И голосовал.

Обычно кто-нибудь возвращался в резервацию с работы, так что меня подвозили.

Три раза пришлось протопать весь путь до дома.

Тридцать пять километров.

Все три раза волдыри себе натопывал.

Короче, после ситуации с окаменелыми деревьями меня подвез белый служащий из Бюро по делам индейцев – и высадил прямо напротив дома.

Я вошел в дом и обнаружил мать плачущей.

Это часто случается, впрочем.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Это из-за твоей сестры, – отвечает.

– Что, она снова «поехала»?

– Вышла замуж.

Ничосе. Я прям офигел. Но мама с папой офигели еще больше. Члены индейских семей спаяны крепче, чем самым сильным в мире клеем. Мои мама с папой живут в нескольких километрах от места, где родились, а бабушка – всего в паре. Со времени основания резервации индейцев спокан, а это произошло в 1881 году, никто из моей семьи не жил нигде, кроме как здесь. Мы не уезжаем от своего племени. Никогда. Хорошо это или плохо, но мы не бросаем друг друга. А теперь мои родители потеряли обоих детей во внешнем мире.

Наверное, они чувствовали себя неудачниками. Или одинокими. А может, они вовсе не знали, что чувствуют.

И я не знал, что чувствовать. Кто мог понять мою сестру?

После семи лет полнейшего ничегонеделания, проведенных в подвале перед телевизором, сестра вдруг решила, что должна что-то поменять в жизни.

Наверное, ей стало стыдно из-за меня.

Если уж я оказался настолько смелым, чтобы оправиться в Риардан, то ей хватит смелости ВЫЙТИ ЗАМУЖ ЗА ИНДЕЙЦА ИЗ ПЛЕМЕНИ ЧИНУК и УЕХАТЬ в МОНТАНУ.

– Где они познакомились? – спросил я маму.

– В казино. Твоя сестра говорит, что он хороший игрок в покер. Небось, ездит по всей стране от одного казино к другому.

– Она вышла за него, потому что он играет в карты?

– Она говорит, что он не боится делать ставки ни в каких играх и что именно с таким человеком она хочет провести жизнь.

Я не мог поверить. Неужели такая чепуха может стать достаточной причиной для замужества? Но, видать, все люди женятся по глупости.

– Он симпатичный? – спросил я.

– Да урод он, – фыркнула мама. – Нос крючком и глаза один больше, другой меньше.

Вот черт, моя сестра вышла за крючконосого, кривого кочевого игрока в покер.

Я почувствовал, что стремительно уменьшаюсь ростом.

Я-то себя считал крутым, а она меня взяла и переплюнула.

Но мне придется увертываться всего лишь от косых взглядов белых детей, а моей сестре – от ружейных выстрелов в прекрасной Монтане. Эти индейцы из Монтаны настолько круты, что белые их боятся.

Можете представить себе место, где белые боятся индейцев, а не наоборот?

Так вот это Монтана.

И сестрица выскочила за одного из таких сумасшедших индейцев.

Даже никому ничего не сказала, пока не уехала, – ни родителям, ни бабушке, ни мне. Позвонила из Сант-Игнатиус, из резервации индейцев чинук в Монтане, и говорит:

– Привет, мам, я теперь замужняя женщина. Я хочу родить десять детишек и жить здесь до конца своих дней.

Ну не странно ли? Это же почти романтика.

И тут до меня дошло, что сестра пытается ПРОЖИТЬ любовный роман.

Черт, это ведь требует храбрости и воображения. Не без некоторого умственного отклонения, конечно, но я вдруг за нее порадовался.

И немного испугался.

Жуть какая.

Она пыталась воплотить в жизнь свои мечты. Мы все должны быть счастливы, что она вылезла из своего подвала. Мы годами старались выудить ее оттуда. Конечно, мама с папой порадовались бы, найди она работу на полдня на почте или в магазине. Она бы их осчастливила, если бы переселилась в комнату на втором этаже.

Но я всё думал о том, что моя сестра не пала духом. Не сдалась. Резервация пыталась удушить ее, она была в этом подвале, как в ловушке, но теперь бродит по бескрайним зеленым полям Монтаны.

Клево!

Она меня так порадовала!

Конечно же, родители и бабушка были в шоке. Считали нас с сестрой совершенно чокнутыми.

А я думаю, мы с ней настоящие воины, понимаете?

А воины не боятся вступать в конфронтацию.

Так что на следующий день в школе я подошел прямиком к белокожему гению Горди.

– Горди, – сказал я, – мне надо с тобой поговорить.

– Мне некогда, – ответил он. – Нам с мистером Оркутом нужно в нескольких компах запустить антивирус. Ты тоже ненавидишь компьютеры? Вечно они тормозят, виснут, подвергаются вирусным атакам. Прямо как французы во время бубонной чумы.

Фигасе, а еще меня называют двинутым.

– Я предпочитаю «маки», а ты? – спросил он. – Они такие поэтичные.

Этот пацан влюблен в компьютеры. Не пописывает ли он часом втайне от всех любовные романы о худеньком белом мальчике-гении, который занимается сексом с эппловским компьютером-полукровкой?

– Компьютер есть компьютер, – отвечаю. – А какой – мне без разницы.

Горди вздохнул.

– Ну так что, мистер Смельчак, собираешься весь день докучать мне своими плеоназмами или уже скажешь что-нибудь?

Плеоназмами? Это что еще такое? Но не спрашивать же Горди – еще подумает, что я безграмотный индейский дурачина.

– Что, не знаешь, что значит плеоназм? – спросил он.

– Вот еще, – говорю. – Знаю, разумеется. Тоже мне.

– Врешь.

– Нет, не вру.

– Нет, врешь.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что у тебя зрачки расширились, дыхание немного участилось и пот выступил.

Ага, ладно. Значит, Горди – еще и человек-детектор лжи.

– Ну ладно, вру, – сказал я. – Так что такое плеоназм?

Горди снова вздохнул.

Я УЖЕ НЕНАВИЖУ ЭТОТ ВЗДОХ. ХОТЕЛОСЬ ДАТЬ ЭТОМУ ВЗДОХУ ПО МОРДАСАМ.

– Плеоназм – это избыточное повторение одной и той же мысли другими словами, – сказал он.

– А-а-а.

О чем он вообще говорит?

– Частный случай тавтологии.

– А, ты имеешь в виду тавтологию, типа масло масляное.

– Да.

– То бишь как если бы я сказал что-то вроде «Горди – хрен безухий и ухо без хрена», это было бы плеоназмом.

Горди улыбнулся.

– Это не совсем плеоназм, но забавно. Своеобычное у тебя остроумие.

Я засмеялся.

Горди тоже засмеялся. Но потом до него вдруг дошло, что я смеюсь не с ним, а над ним.

– Что смешного?

– Просто не верится, что ты сказал «своеобычное остроумие». Как будто ты голимый британец.

– Ну да, я немного англофил.

– Англофил? А это что еще такое?

– Это тот, кто любит старую добрую Англию.

Божтымой, это же натурально восьмидесятилетний профессор литературы, попавший в тело пятнадцатилетнего подростка.

– Слушай, Горди. Я знаю, ты гений и всё такое. Но всё-таки ты очень странный.

– Я осведомлен о различиях между мною и остальными. Но не стал бы классифицировать их как странности.

– Не пойми меня неверно. Я думаю, быть странным – классно. В смысле, ты погляди на всех великих – Эйнштейн там, Микеланджело, Эмили Дикинсон. Все они были сильно со странностями.

– Я на урок опоздаю, – сказал Горди. – И ты опоздаешь. Может быть, как говорится, перейдешь уже к сути?

Я смотрел на Горди. Он был крупный, сильный от таскания мешков и вождения грузовиков. Может, даже самый сильный умник в мире.

– Я хочу с тобой дружить, – сказал я.

– Что, прости?

– Хочу с тобой дружить, – повторил я.

Горди отступил.

– Уверяю тебя, я не гомосексуалист, – сказал он.

– Ой, нет! Я не имел в виду такую дружбу. Нормально дружить. Ну, просто смотри, как много у нас с тобой общего.

Теперь Горди изучал меня.

Я был индеец из резервации. Одинокий, грустный, замкнутый, испуганный.

Совсем как Горди.

Так мы и стали друзьями. Не лучшими друзьями, не как с Рауди. Секретами мы не делились. Как и мечтами.

Нет, мы вместе учились.

Горди научил меня учиться.

И самое главное, научил читать.

– Слушай, – сказал он однажды в библиотеке, – ты должен прочесть книгу трижды, чтобы понять. Первый раз читаешь ради сюжета. Движение от сцены к сцене, которое задает книге скорость, ритм. Это как плыть на надувном плоту по реке. Просто следишь за поворотами. Это понятно?

– Ваще не понятно, – говорю.

– Да всё тебе понятно.

– Ну ладно, понятно, – говорю. Вообще-то нет, но Горди в меня верил. Он не позволял мне сдаваться.

– Второй раз читаешь книгу ради истории. Ради исторических знаний. Думаешь над значением каждого слова и откуда это слово пришло. Скажем, читаешь роман, в котором есть слово «спам», и узнаешь, откуда это слово появилось, ясно?

– Спам – это ненужные письма, – сказал я.

– Да, это его значение, но кто изобрел это слово, кто первым его использовал и как значение слова изменилось с момента его первого использования.

– Я не знаю.

– Ну, вот это всё ты и должен выяснить. Если не относишься к словам с такой серьезностью, то и к роману ты относишься несерьезно.

Я подумал о своей сестре в Монтане. Может, любовные романы – и впрямь дело весьма серьезное? Сестра была в этом уверена. Я вдруг осознал, что если каждый момент книги нужно воспринимать с такой серьезностью, то и каждый момент жизни – тем более.

– Я рисую, – сказал я.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Горди.

– Я отношусь к карикатурам серьезно. С их помощью я понимаю мир. Смеюсь над миром. Над людьми. Иногда рисую людей, потому что они мои друзья или родные. Чтобы сделать им приятное.

– Значит, рисунки ты воспринимаешь так же серьезно, как книги?

– Да. Не слишком получилось патетичное заявление?

– Нет, вовсе нет, – сказал Горди. – Если у тебя хорошо получается, и ты это любишь, и это помогает тебе в навигации по реке жизни, то это не может быть неправильно.

Ого, да парень прямо поэт. Мои рисунки, значит, годились не только для ржаки, но и для поэзии. С юмором, но всё равно это поэзия. Такой вот юмор всерьез.

– Но и не стоит воспринимать всё слишком уж серьезно, – сказал Горди.

Глядите-ка, этот ботан еще и мысли читает. Ни дать ни взять инопланетянин из «Звездных войн»: невидимыми щупальцами он может высасывать у тебя из мозгов мысли.

– Значит, читаешь книгу для истории каждого ее слова, – продолжил Горди, – и рисуешь свои картинки для истории, для каждого слова и образа. И, да, нужно отнестись к этому серьезно, но еще читать и рисовать нужно потому, что хорошие книги и рисунки возбуждают.

Я офигел.

– Возбуждение нужно! Обязательно! – закричал Горди. – Пошли!

Мы побежали в школьную библиотеку.

– Ты только погляди на все эти книги, – сказал он.

– Тут не так уж и много, – говорю. Это маленькая библиотека маленькой школы маленького городка.

– Здесь три тысячи четыреста двенадцать книг, – сказал Горди. – Я знаю, потому что посчитал.

– Ясно, теперь ты официальный чудик, – говорю.

– Да, библиотека маленькая. Крошечная. Но если читать по одной книжке в день, тебе всё равно потребуется десять лет, чтобы их осилить.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Мир, даже маленькая его часть, полон того, чего ты не знаешь.

Вау. Вот это мыслища.

Каждый город, даже такой мелкий, как Риардан, – это загадка. А это значило, что индейский Уэллпинит, который еще меньше, тоже загадка.

– Хорошо, – говорю, – то есть каждая из этих книг – загадка. Вообще каждая книга. И прочитать все написанные когда-либо книги – это как разгадать одну большую загадку. И сколько бы ты ни учился, всё равно остается очень много непознанного, так что учись и учись себе дальше.

– Да-да-да-да, – закивал Горди. – Разве это не возбуждает?

– У меня уже стоит, – сказал я.

Горди покраснел.

– Ну, я не имел в виду сексуальное возбуждение. Вряд ли стоит идти по жизни с эрегированным пенисом. Но ты должен сблизиться с каждой книгой и с жизнью так, чтобы получать метафорическое возбуждение от всякого контакта.

– Метафорическое возбуждение! – заорал я. – Нет, ну надо такое сказать, а! Что это за хрень еще?

Горди засмеялся.

– Говоря «возбуждение», я имел в виду радость, – объяснил он.

– Дак чего ж ты так и не сказал-то – радость? Зачем приплел сюда возбуждение какое-то? Только запутал меня.

– Возбуждение забавней. Радостнее.

Мы с Горди смеялись.

Ну и чувак – страннее не бывает. Но при этом самый умный из всех моих знакомых. Он всегда будет самым умным из моих знакомых.

Он здорово помог мне. Не только наставлял, бросал мне вызов, но и научил, что акт окончания, завершения, выполнения задания – весь этот тяжкий труд – может быть радостным.

В Уэллпините я был чудиком за любовь к книгам.

В Риардане я стал радостным чудиком.

А сестрица моя была странствующим чудиком.

Мы с ней были самые чудаковатые брат с сестрой в истории человечества.

День благодарения выдался бесснежный.

Мы ели индейку, мама готовит ее идеально.

Еще ели картофельное пюре с подливкой, стручковую фасоль, кукурузу, клюквенный соус и тыквенный пирог. Это был настоящий пир.

Я всегда думал: до чего ж забавно, что индейцы празднуют День благодарения. Ну, то есть, конечно, в первый совместный День благодарения индейцы были с пилигримами дружбаны не разлей вода, но спустя несколько лет пилигримы начали стрелять в индейцев.

Так что я никогда не мог врубиться, почему в этот день мы едим индейку как все остальные.

– Слушай, пап, а за что индейцы должны быть так благодарны?

– Мы должны благодарить, что нас всех не перебили.

Мы ржали как сумасшедшие. Хороший получился день. Папа был трезв. Мама собиралась вздремнуть, бабушка уже спала.

Но мне не хватало Рауди. Я всё поглядывал на дверь. Последние десять лет он всегда приходил, чтобы сразиться со мной на скорость поедания тыквенного пирога.

Я так скучал по нему.

Поэтому нарисовал картинку: мы с Рауди, как раньше.

Потом надел куртку, обулся, подошел к дому Рауди и постучал.

Дверь открыл отец Рауди, как всегда пьяный в хлам.

– Младший, – сказал он, – тебе чего?

– Рауди дома?

– Не-а.

– А-а, ну ладно. Я вот тут для него нарисовал. Можете ему передать?

Отец Рауди взял рисунок и какое-то время разглядывал. Потом ухмыльнулся.

– Ты типа гей, что ль? – спросил он.

Ага, вот этот чувак воспитывает Рауди. Неудивительно, что мой лучший друг всегда такой сердитый, фу ты.

– Можете ему просто передать? – говорю.

– Угу, передам, хотя это немного и голубовато.

Так хотелось выругаться на него. Хотелось сказать, что, по-моему, этот поступок – поступок смелого человека, что я пытаюсь восстановить порушенную дружбу с Рауди, что я по нему скучаю, и если это гомосексуально, то ладно – значит, я самый голубой парень в мире. Но я ничего не сказал.

– Ладно, спасибо, – произнес я вместо всего этого. – И счастливого Дня благодарения.

Папаша Рауди захлопнул дверь. Я пошел прочь. Но перед тем как свернуть на дорогу, обернулся. Я видел Рауди в окне его комнаты на втором этаже. Он держал мою картинку. Смотрел, как я ухожу. И еще я видел грусть на его лице. Я знал, что он тоже по мне скучает.

Я ему помахал. Он показал мне средний палец.

Я крикнул:

– Вот спасибо, Рауди!

Он отошел от окна. Мне стало на минуту грустно. Но потом дошло, что он, может, и послал меня, но рисунок-то не порвал. Если б он меня так ненавидел, разорвал бы его в мелкие клочки. Это разбило бы мне сердце сильнее, чем всё, что только можно вообразить. Но Рауди до сих пор уважает мои рисунки. Так, может, и ко мне у него еще осталась капля уважения.

Наш учитель истории мистер Шеридан пытался рассказать нам что-то о гражданской войне, но был так занудно монотонен, что учил только тому, как спать с открытыми глазами.

Я должен был выбраться оттуда. Поэтому поднял руку.

– Что такое, Арнольд? – спросил учитель.

– Мне надо в туалет.

– Терпи.

– Не могу.

Я надел маску «если-не-выйду-сейчас-у-меня-взорвется-лицо».

– Что, правда, так сильно надо? – спросил он.

Изначально вообще-то не надо было, но теперь я понял, что да, надо.

– Очень сильно надо, – говорю.

– Ладно, ладно, иди.

Я направился к туалетам возле библиотеки, поскольку, как правило, они гораздо чище тех, что рядом со столовой.

Итак, я нацелился сходить по-большому, сел на толчок и сосредоточился. Вошел в режим дзен, пытаясь получить от процесса духовный опыт. Однажды я прочел, что Ганди относился к этому серьезно. Кажется, говорил, что качество и состояние его стула отображают качество и состояние его жизни.

Да, знаю, наверное, вы правы: я слишком много читаю.

И уж точно слишком много читаю о дефекации.

Но это важно, понимаете? Итак, я сделал дело, спустил, вымыл руки и принялся давить прыщи перед зеркалом. Занятие это тихое, сосредоточенное, и тут слышу – какой-то странный звук из-за стенки.

А там у нас туалет для девочек.

И снова этот звук странный.

Хотите знать какой?

Ну примерно такой:

АРГГXXXXXXXXXXXXXXССССССССССССССППППППППППГГГXXXXXXXX, АРГГXXXXXXXXXXXXXXССССССССССССССППППППППППГГГXXXXXXXX!

Как будто кого-то тошнит.

Неа.

Как будто тошнит не человека, а «Боинг 747».

Я собрался было вернуться в класс и дальше внимать блистательному нашему учителю истории, но тут звук повторился.

АРГГГXXXXXXXXХСГСЛЛЛСКСССXXДКФДДЖСАБВГДЕЖЗИКЛМНОПРСТУФХЦЧШЩЫЭЮЯ!

Так, а может, у кого-то грипп или еще что. Может, это приступ почечной недостаточности. Я не могу просто уйти.

И постучал в дверь. Дверь женского туалета.

– Эй, – говорю, – у тебя там всё в порядке?

– Уходи!

Голос девочки – оно и понятно, туалет-то для девочек.

– Хочешь, я учителя позову или еще чего? – спросил я через дверь.

– Я сказала – УХОДИ!

Я не тупой. Тонкие намеки могу понять.

И я пошел, но что-то потянуло меня обратно. Не знаю, что именно. Если вы романтик, можете считать, что судьба.

Итак, мы с судьбой прислонились к стене и стали ждать.

Должна же она в конце концов выйти, и тогда я смогу убедиться, что с ней всё в порядке.

И вскоре она вышла.

Прекрасная Пенелопа, жующая булочку с корицей. Явно пыталась перекрыть запах рвоты огромным куском булочки с корицей. Но это не сработало. Она просто пахла так, будто кто-то наблевал на большое, старое коричное дерево.

– На что уставился? – спросила она.

– На анорексичку, – говорю.

Очень сексуальную анорексичку, хотел я добавить, но не стал.

– У меня не анорексия, а булимия, – сказала она.

Сказала, гордо задрав нос и подбородок. С большим высокомерием. И тут я вспомнил, что многие анорексики ГОРДЯТСЯ тем, что такие худые и голодные.

Думают, что анорексия делает их какими-то особенными, что они лучше остальных. У них есть собственный идиотский сайт, где они советуют друг дружке, какое слабительное лучше и всякую прочую хрень.

– Какая разница между булимией и анорексией? – спрашиваю.

– Анорексики всегда анорексики, а булимия – только когда вызываешь рвоту, – пояснила она.

Ничосе.

Она говорит совсем как мой отец!

Наверно, зависимости бывают разные. У всех есть какая-то боль. И все ищут способ от нее избавиться.

Пенелопа заедает свою боль, а потом выблевывает и смывает в канализацию. Папа заливает свою алкоголем.

И я сказал Пенелопе то, что всегда говорю папе, когда он пьян, подавлен и готов разувериться в мире.

– Слышь, Пенелопа, не сдавайся.

Ну хорошо, не самый мудрый совет. Наоборот, слишком очевидный и избитый.

Но Пенелопа как начала рыдать и говорить, как ей одиноко и как все считают, что у нее идеальная жизнь, раз она красивая, умная и популярная, но на самом деле она постоянно боится, но никто не позволит ей бояться, раз она такая красивая, умная и популярная.

Заметили, что она дважды в одном предложении упомянула свою красоту, ум и популярность?

Нормальное самомнение у девочки.

Но это и сексуально.

Как, скажите, булимичная девочка, до сих пор пахнущая рвотой, может быть такой сексуальной? Любовь и страсть сводят людей с ума.

Я вдруг понял, как моя старшая сестра Мэри могла встретить парня и через пять минут выскочить за него замуж. Я уже меньше злился на нее за то, что бросила нас и усвистела в Монтану.

Следующие несколько недель средняя школа Риардана только нас с Пенелопой и обсуждала. Мы не были, так сказать, «женихом и невестой». Скорее друзьями с некоторым потенциалом. Но и это круто.

Все были в полном шоке, что Пенелопа избрала меня в качестве нового друга. То есть, конечно, я не уродливое чудовище-мутант, однако в школе чужак.

И индеец.

И еще отец Пенелопы, Эрл, – расист.

Когда он впервые меня увидел, сказал:

– Пацан, не вздумай лезть моей дочери под юбку. Она встречается с тобой, только чтобы мне досадить. Но я досаду не покажу, понял? А раз досадить не удалось, то и встречаться с тобой она вскоре перестанет. А покуда просто держи своего змея в штанах, чтоб не нарываться, иначе прибью.

А знаете, что он мне потом еще сказал?

– Пацан, если обрюхатишь мою дочь, если наделаешь ей детишек, которые потом будут устраивать митинги в защиту черномазых, я от нее отрекусь. Вышвырну из дому, и придется тебе взять ее к себе в дом, к мамочке и папочке. Ты внимательно слушаешь, пацан? Всё теперь от тебя зависит.

Да, Эрл – победитель.

Хорошо, итак, мы с Пенелопой были на языках у всех, потому что сражались с великим и могучим Эрлом.

Э-э-э… Вероятно, вы думаете, что Пенелопа встречалась со мной ТОЛЬКО потому, что я для нее – наихудший выбор из возможных.

Возможно, она встречалась со мной ТОЛЬКО потому, что я был индейцем.

Ну, мы не совсем, конечно, по-настоящему «встречались». Периодически держались за ручки и раз или два целовались, и на этом всё.

Не знаю, что я для нее значил.

Думаю, ей надоело быть самой красивой, самой умной и самой популярной девочкой в мире. Она хотела немного посходить с ума, понимаете? Чуток запятнать свое имя.

Я и был пятном.

Но, постойте, я-то тоже ее немного использовал.

Я же в результате стал тоже популярным.

Оттого что Пенелопа публично заявила, что я достаточно симпатичный, чтобы со мной ПОЧТИ встречаться, все остальные девочки в школе тоже решили, что я симпатяга.

Оттого что я держал Пенелопу за руку и после школы целовал на прощанье перед тем, как она запрыгнет в школьный автобус, все мальчики в школе решили, что я главный жеребец в их стойле.

Даже учителя стали обращать на меня больше внимания.

Это было волшебство какое-то.

Ну как я, индеец, да еще крепко со странностями, завоевал маленький кусочек сердца Пенелопы?

В чем мой секрет?

Я выглядел, разговаривал, мечтал и ходил по-другому, чем все.

Я был новеньким.

С точки зрения биологии можно выразить мою мысль так: я был волнующей добавкой к риарданскому генофонду.

Вот и все очевидные причины для нашей с Пенелопой дружбы. Все поверхностные причины. Но были ли причины получше, поглубже?

– Арнольд, – сказала она однажды после уроков, – я ненавижу этот городишко. Он такой маленький, слишком маленький. Всё в нем маленькое. Замыслы у здешних людей маленькие. Мечты маленькие. Все только и хотят, что пережениться друг на дружке и жить здесь до конца своих дней.

– А ты чего хочешь? – спросил я.

– Уехать, и как можно скорее. По-моему, я прирожденный путешественник.

Ага, так она выражалась. Пышно, нелепо и театрально. Я хотел над ней подшутить, но она была так серьезна…

– Где бы ты хотела побывать? – спрашиваю.

– Везде. Пройти по Великой Китайской стене хочу. Влезть на вершины египетских пирамид. Поплавать во всех океанах. Взобраться на Эверест хочу. Съездить на африканское сафари. Покататься на ездовых собаках в Антарктиде. Я всё хочу. Каждую малость от всей этой громады всего.

Взгляд у нее стал отстраненный, как будто она под гипнозом.

Я заржал.

– Не смейся надо мной, – сказала она.

– Я не над тобой, я над твоим взглядом смеюсь.

– В том-то и беда. Никто меня не принимает всерьез.

– Ну, слушай, тебя довольно сложно воспринимать всерьез, пока ты говоришь о Великой Китайской стене и всяком таком. Это мечты – милые, но не реалистичные.

– Для меня вполне реалистичные, – сказала она.

– А если не о мечтах говорить, а о том, чем ты по правде хочешь заниматься в жизни? Если о земном.

– Хочу в Стэнфорд поступить на архитектурный.

– Ух ты, – говорю, – клево. А почему архитектура?

– Потому что хочу построить что-нибудь красивое. Чтоб меня запомнили.

И над этой ее мечтой я не смог бы подшутить. Потому что и сам о том же мечтал. А индейцы не должны лелеять такие мечты. Как, впрочем, и белые девочки из маленьких городков.

Мы должны были довольствоваться малым, в рамках своих ограничений. Но мы с Пенелопой не собирались сидеть на попе смирно. Не-а. Мы оба хотели летать.

– Знаешь, здорово, что ты мечтаешь путешествовать по миру, – сказал я. – Но ты и половины пути не одолеешь, если не начнешь есть нормально.

Ей было больно, и я ее любил – ну, типа любил, наверно, так что я типа должен полюбить и ее боль.

Но больше всего я любил на нее смотреть. Наверное, мальчики все так делают, правда? И мужчины. Мы смотрим на девушек и женщин. Пялимся. И когда я пялился на Пенелопу, вот что я видел.

Может, это неправильно – пялиться так. Может, вовсе не романтично? Не знаю. Я ничего не мог с собой поделать.

Может, я совершенно не разбираюсь в романтике, но о красоте я кое-что да знаю.

И, черт, Пенелопа была безумно красивой.

Разве можно меня винить за то, что целый день на нее пялюсь?

Вы когда-нибудь видели, как красивая женщина играет в волейбол?

Вчера во время игры Пенелопа подавала, а я смотрел на нее как на произведение искусства.

Она была в белой футболке и белых шортах, сквозь одежду просвечивали очертания белого лифчика и трусиков.

Кожа у нее бледная-бледная. Молочно-белая. Белая, как облако.

И вся она была белая в белом, похожая на самый идеальный в мире ванильный торт.

Я жаждал стать ее шоколадной глазурью.

Она подавала мяч злобным девчонкам из команды «Леди-Гориллы Давенпорта». Ага, вы прочитали правильно. Они намеренно назвали себя «Леди-Гориллы». И играли как супермогучие приматы. Пенелопе и девчонкам из ее команды грозил полный разгром. Они проигрывали 12:0 в первом сете.

Но мне было плевать.

Я только и хотел, что глядеть, как потная Пенелопа обливается своим идеальным потом в этот идеально потный день.

Она встала на линию подачи, почеканила несколько раз мяч, чтобы поймать свой ритм, потом подкинула над головой.

Она следила за мячом своими синими глазами. Просто цепко следила. Словно волейбол был сейчас для нее важнее всего на свете. Я почувствовал ревность к мячу. Стать бы этим мячом.

Пока мяч зависал в воздухе, Пенелопа напрягла в скрутке бедра и спину и подняла правую руку. Словно прекрасная мощная змея перед броском.

Я чуть не грохнулся в обморок, когда она подала. Собрала воедино все скрутки, изгибы и концентрацию – и вложила в мяч, заработав очко с одного удара по «Леди-Гориллам».

Потом вскинула кулак и прокричала: «Да!»

Абсолютно восхитительно.

Не надеясь на ответ, я хотел понять, что делать со своими чувствами, поэтому пошел в компьютерный класс и отправил имейл Рауди. У него адрес не менялся пять лет.

«Привет, Рауди, – написал я. – Я втюрился в белую девчонку. Что мне делать?»

Через пять минут Рауди ответил:

«Привет, Задница. Меня уже тошнит от индейцев, которые относятся к белым бабам как к трофеям. Хватит страдать фигней».

Ну, это мне не помогло. И я спросил у Горди, что мне делать по поводу Пенелопы.

– Я индеец, – сказал я. – Как заставить белую девочку полюбить меня?

– Пороюсь в Сети, – ответил Горди.

Через несколько дней он выдал мне краткий отчет.

– Слушай, Арнольд, – сказал он. – Я задал поиск «влюбиться в белую девушку» в «Гугле» и нашел статью про белую девочку Синтию, которая прошлым летом пропала в Мексике. Помнишь, ее портрет был во всех газетах и все говорили, как это печально.

– Вроде помню, – кивнул я.

– Так вот, в этой статье говорится, что за последние три года в той же части страны пропало более двух сотен мексиканских девушек, но о них почти ничего не говорят. И что это расизм. Парень, написавший статью, говорит, что красивые белые девушки заботят людей гораздо больше, чем остальные жители планеты. Белые девушки – привилегированные особы. С ними все цацкаются.

– И что всё это значит? – спрашиваю.

– Думаю, ты такой же расистский засранец, как все прочие.

Фигасе.

Книжный червь Горди был так же жесток, как Рауди, хотя и по-своему.

Мотаясь между Риарданом и Уэллпинитом, между маленьким белым городком и резервацией, я везде чувствовал себя чужим.

В одном я был наполовину индейцем, в другом – наполовину белым.

Словно быть индейцем было моей работой, но только на полдня. И оплачивалась она, прямо скажем, не ахти.

И только Пенелопа делала меня бессменно счастливым.

Нет, зря я так.

Мать с отцом тоже на меня вкалывали. Постоянно добывали деньги на бензин, на обеды в школе, на новую пару джинсов или футболок.

Они наскребали мне денег достаточно, чтобы притворяться, что у меня их больше.

Я лгал о том, насколько беден.

В Риардане все убеждены, что мы, индейцы спокан, зашибаем большие бабки по причине того, что у нас есть казино. Но казино это управлялось из рук вон плохо и находилось слишком далеко от крупных магистралей, и там можно было только потерять деньги, но никак не заработать. Чтобы зашибать бабки, ты должен был в нем работать.

И белые повсеместно считают, что правительство снабжает индейцев деньгами.

Ребята Риардана, как и их родители, считали, что денег у меня пруд пруди, а я не совершал попыток их разубедить. Решил, если они узнают, что я нищий, ничего хорошего мне это не сулит.

Не дай бог откроется, что порой мне приходится ловить попутку до школы.

И вот я делал вид, что немного деньжат у меня водится. Словно бы я принадлежу к среднему классу.

Правды никто не знал.

Конечно, вечно лгать невозможно. У лжи короткая жизнь. Она продукт скоропортящийся. Она начинает гнить, дурно пахнуть и расползаться по швам.

В декабре я повел Пенелопу на зимний фестиваль танцев. Хотите хохму? При себе у меня было всего пять долларов – ничего не купить, ни тебе фоток, ни хот-дога с содовой, даже на бензин не хватит. Будь это любые другие танцульки, я остался бы дома, сказавшись больным. Но пропустить зимний фестиваль я никак не мог. А если не я поведу Пенелопу, то ее наверняка поведет кто-нибудь другой.

Оттого что денег на бензин у меня не было, оттого что я не смог бы вести машину, даже если б захотел, и свидание вчетвером меня тоже не вдохновляло, я сказал Пенелопе, что встречу ее возле спортзала, где будут танцы. Она не особо обрадовалась.

Но хуже всего то, что мне пришлось надеть старый папин костюм.

Я-то боялся, что меня поднимут на смех. И подняли бы непременно, если б не Пенелопа. Едва увидев меня, она взвизгнула от восторга:

– О боже! – завопила она так, что все услышали. – Какой восхитительный костюм! Такой ретроактивный! Такой ретроактивный, что аж радиоактивный!

И каждый пацан на танцплощадке немедленно пожалел, что не надел отстойный полиэстеровый костюм своего папаши.

А в груди каждой девицы, представлял я, дыханье сперло от моих клешей.

Опьяненный своей внезапной властью, я изобразил несколько движений в стиле диско, и публика впала в истерику.

Даже Роджер, здоровенный детина, которого я двинул по лицу, вдруг заделался моим приятелем.

Мы с Пенелопой были так счастливы, что живем, что мы ВМЕСТЕ, пусть мы и не совсем парочка, а лишь наполовину! Ни одного танца не пропустили.

Девятнадцать танцев, девятнадцать песен.

Двенадцать быстрых, семь медляков.

Одиннадцать из них – хиты в стиле кантри, пять – в стиле рок и три хип-хопа.

Это был лучший вечер в моей жизни.

Хоть я и потел как свинья внутри этого полиэстерового чудища.

Но это не имело значения. Пенелопа считала меня красавцем, и я чувствовал себя красавцем.

А потом танцы кончились.

Включили свет.

И тут Пенелопа сообразила, что мы забыли заказать фото у профессионального фотографа.

– О боже! – взвизгнула она. – Забыли сфоткаться! Вот незадача!

Она огорчилась, но быстро поняла, что было и так весело, без фотографии можно и пережить. Фото было бы просто сувениром, который и близко не передаст всей этой радости.

Фуф, как хорошо, что она забыла. Я б не смог заплатить за фото. Я знал это – и заготовил речь о том, как потерял бумажник.

Мне удалось провести весь вечер без необходимости скрывать свою бедность.

Я представил, как провожаю Пенелопу до парковки, где ее ждет в машине отец. Нежно целую в щечку (потому что папаша пристрелил бы меня, залезь я к ней в рот языком у него на глазах). Потом буду махать им ручкой, пока не скроются из глаз. А потом дождусь, когда останусь на стоянке в единственном числе, и поплетусь домой пешком в темноте. Была суббота, и я знал, что кто-нибудь из жителей резервации будет возвращаться из Спокана. И наверняка подберет меня.

Таков был план.

Но всё поменялось. Вечно всё меняется.

Роджер и еще несколько парней из популярных решили поехать в Спокан и поесть блинов в каком-нибудь кафе, работающем круглосуточно. Классная идея, лучше не придумаешь.

Все они были старшеклассники.

Но Пенелопа была так популярна среди учащихся старшей школы и я вместе с ней прицепом, что Роджер пригласил нас присоединиться.

Пенелопа пришла в восторг.

А у меня схватило живот от страха.

В кармане у меня пять баксов. Что я мог на них купить? Разве что тарелку блинов. Может быть.

Я обречен.

– Что скажешь, Арни? – спросил Роджер. – Пошли нажремся углеводов?

– Ты что хочешь, Пенелопа? – спросил я.

– Ой, я хочу поехать, я хочу поехать! Пойду у папы спрошу.

Ох, блин. Это моя единственная надежда на побег. Можно только надеяться, что Эрл ее не отпустит. Только Эрл мог меня спасти!

Я рассчитывал на Эрла! Вот как была паршива моя жизнь в этот миг!

Пенелопа побежала к машине отца.

– Давай, Пенультимо, я с тобой схожу, – сказал Роджер. – Скажу Эрлу, что вы двое можете поехать на моей машине. Я вас отвезу домой.

Роджер называл Пенелопу Пенультимо. Может, это было единственное иностранное слово, какое он знал. Я злился, что у него было для нее свое прозвище. Пока они вдвоем шли к Эрлу, я увидел, что Роджер и Пенелопа хорошо смотрятся вдвоем. Очень естественно. Словно они должны быть парой.

И после того как они выяснят, что я голожопый индеец, они наверняка станут парой.

Давай, Эрл! Давай же, Эрл! Разбей дочери сердце.

Но Эрлу Роджер нравился. Он всем папашам нравился. Еще бы, лучший в мире игрок в футбол. Конечно, он нравился. Не любить лучшего игрока в футбол было бы не по-американски.

Я представил, как Эрл говорит дочери, что она может поехать, если только Роджер будет запускать руки ей под юбку вместо меня.

Я был зол, напуган и ревновал.

– Мне разрешили, разрешили! – Пенелопа подбежала ко мне и бросилась на шею.

Часом позже все мы, человек двадцать, сидели в кафе «У Денни» в Спокане.

Все заказали блинчики.

И я заказал – для Пенелопы и для себя. И апельсиновый сок заказал, и кофе, и вдобавок тост, горячий шоколад и картошку фри, хотя знал, что не смогу оплатить ничего из этого.

Я представил, что это моя последняя трапеза перед казнью, и решил закатить пир.

На середине пиршества я отлучился в туалет.

Думал – стошнит, встал на колени над унитазом. Но нет, были только позывы, ничего не вышло.

Роджер вошел в туалет и услышал меня.

– Эй, Арни, ты в порядке? – спросил он.

– Да, – говорю. – Просто устал.

– Ладно, чувак. Я рад, что вы поехали с нами. Вы с Пенелопой отличная пара, мужик.

– Ты так думаешь?

– Ага. Ты ее уже чпокнул?

– Я не хочу об этом говорить, – отвечаю.

– Да, ты прав, мужик. Это не мое дело. Слушай, ты собираешься на отборочные в баскетбольную команду?

Я знал, что тренировки начнутся через неделю. Планировал играть. Но не был уверен, что тренер любит индейцев.

– Собираюсь.

– Хорошо играешь? – спросил он.

– Ничего вроде.

– Думаешь, ты достаточно хорош для основного состава?

– Ну уж нет. Я всегда в запасе.

– Хорошо, – сказал Роджер. – Буду рад, если тебя возьмут. Нам нужна свежая кровь.

– Спасибо, мужик, – сказал я.

Просто не верилось, что он был так любезен со мной. Да что там, он был ВЕЖЛИВ. Сколько вы знаете вежливых игроков в футбол? И добрых? И таких благородных?

Потрясающе.

– Слушай, – сказал я. – Вообще-то меня тошнит, потому что…

Я хотел выложить ему всю правду, но не смог.

– Наверняка тебя тошнит от любви, – сказал Роджер.

– Нет, ну да, может быть, – промямлил я. – Но вообще-то дело в том, что я… ну… забыл кошелек. Оставил деньги дома, понимаешь?

– Да ты что! – сказал Роджер. – Ты из-за этого? Ну даешь, надо было раньше сказать. Я тебе дам.

Он открыл бумажник и вручил мне сорок долларов.

Охо-хо…

Ну какой парень может вот так просто взять и выложить сороковник?

– Я тебе отдам, мужик, – сказал я.

– Да не бери в голову, радуйся жизни, ладно?

Он снова хлопнул меня по спине. Вечно он хлопает меня по спине.

Мы вернулись к столу, доели, и Роджер подкинул меня до школы. Я сказал им, что папа заберет меня возле стадиона.

– Мужик, – сказал Роджер, – сейчас три часа ночи.

– Ничего, – говорю. – Папа работает во вторую смену. Заедет как раз после работы.

– Уверен?

– Да, всё отлично.

– Я отвезу Пенелопу домой, не переживай.

– Клево.

Мы с Пенелопой вышли из машины, чтобы попрощаться наедине.

Она сощурилась на меня глазами-лазерами.

– Роджер сказал, что одолжил тебе денег, – сказала она.

– Да, я забыл кошелек.

Лазеры стали еще пронзительней.

– Арнольд?

– Да?

– Можно я спрошу у тебя что-то важное?

– Ну давай.

– Ты бедный?

Я больше не мог врать.

– Да, – ответил я. – Бедный.

Ну, думаю, сейчас она навсегда уйдет из моей жизни. Но она не ушла. Вместо этого она меня поцеловала. В щеку. Наверное, бедных парней не целуют в губы. Я хотел накричать на нее, назвать узколобой. Но вдруг понял, что она мне друг. Хороший друг. Она обо мне волновалась. Меня волновали только ее сиськи, а ее – моя жизнь. Это я был узколобым.

– Это Роджер догадался, что ты беден.

– Ну отлично, теперь он всем растрепет.

– Не растрепет. Ты ему нравишься. Роджер – хороший парень. Он мне как старший брат. Он и тебе может быть другом.

Мне понравилась идея. Друзья мне нужны больше, чем похотливые мечтания.

– Отец за тобой правда приедет? – спросила она.

– Да, – отвечаю.

– Ты правду говоришь?

– Нет.

– Как ты добираешься до дому? – спросила она.

– Чаще всего иду пешком, голосую. Кто-нибудь обычно меня подбирает. Всего несколько раз приходилось протопать весь путь.

Она заплакала.

ИЗ-ЗА МЕНЯ!

Кто знал, что слезы сочувствия могут быть настолько сексуальными?

– Боже, Арнольд, так нельзя, – сказала она. – Я тебе не позволю. Ты замерзнешь до смерти. Роджер отвезет тебя домой. Он будет очень рад тебя подбросить.

Я пытался ее остановить, но Пенелопа подбежала к машине Роджера и рассказала ему всё как есть.

И Роджер, человек с добрым сердцем и щедрым карманом и немножечко расист, в тот день отвез меня домой.

И еще много раз он довозил меня до дому.

Если немного приоткрываешь людям свою жизнь, они тебя могут чертовски удивить.

Сегодня в школе прямо накатило: так соскучился по Рауди! Так соскучился, что пошел в компьютерный класс, сфоткал на телефон свою улыбающуюся физиономию и отправил ему по имейлу.

Через несколько минут он прислал фотку своей голой задницы. Уж не знаю, где он ее делал.

Это меня рассмешило.

Но и огорчило.

Рауди умеет одновременно быть таким психованным, смешным и отвратительным. Риарданские ребята так беспокоятся о своих оценках, спортивных победах и БУДУЩЕМ, что иногда ведут себя как закрепощенные бизнесмены среднего возраста с мобильником, застрявшим в кишках.

Рауди был полной противоположностью всему закрепощенному. Он был именно такой пацан, который мог послать снимок своей голой задницы (и вообще чего угодно голого) всему миру.

– Привет, – сказал Горди. – Это чьи-то ягодицы?

Ягодицы! Серьезно, он сказал «ягодицы»?

– Горди, друг мой разлюбезный, – обратился к нему я. – Это точно НЕ ягодицы. Это вонючая задница. Можешь понюхать, пахнет даже через экран.

– Чья это пятая точка? – спросил он.

– Моего лучшего друга, Рауди. Ну, бывшего лучшего друга. Теперь он меня ненавидит.

– За что он тебя возненавидел?

– За то, что бросил резервацию, – говорю.

– Но ты же там всё еще живешь, разве нет? Только в школу здесь ходишь.

– Да, верно, но некоторые индейцы считают, что ты должен вести себя как белый, чтобы улучшить свою жизнь. Некоторые индейцы считают, что ты становишься белым, если пытаешься улучшить свою жизнь, если пытаешься стать успешным.

– Будь это правдой, разве не все белые были бы успешными?

Черт, ну и умен же этот пацан. Взять бы его в резервацию, пусть образумит Рауди. Конечно, Рауди, скорей всего, налупит Горди так, что у него мозги ссохнутся. А может, Рауди, Горди и я станем трио супергероев, будем сражаться за правду, справедливость и путь развития коренных американцев. Ладно, Горди, конечно, белый, но, может, начнет вести себя как индеец, коли достаточно долго с нами потусуется.

– В резервации меня называют яблоком, – сказал я.

– В смысле, считают тебя фруктом или что?

– Нет, нет. Меня называют яблоком, потому что считают снаружи краснокожим, а внутри белым.

– А-а, они считают тебя предателем?

– Ага.

– Что ж, жизнь – вечная борьба между желанием быть индивидуальностью и при этом остаться членом сообщества.

Можете поверить, что парень так говорит в обычной жизни? Будто он уже профессор колледжа, влюбленный в звучание своего голоса.

– Горди, – сказал я, – не пойму, о чем ты тут толкуешь.

– Ну, в ранний период развития человечества собираться в сообщества было единственным способом защиты против хищников и голода. Мы выжили, потому что доверяли друг другу.

– И что?

– И вот, в те времена странные, неординарные люди угрожали могуществу племени. Если ты был недостаточно хорош для того, чтобы готовить пищу, строить убежище или делать детей, тебя изгоняли.

– Но мы давно уже не столь примитивны.

– Ну нет, мы примитивны, еще как. Неординарные люди – до сих пор изгои.

– Ты имеешь в виду неординарных вроде меня? – говорю.

– И меня, – ответил Горди.

– Ладно. Значит, у нас будет племя из двух персон.

Меня внезапно неодолимо потянуло обнять Горди, а его так же неодолимо потянуло не допустить этого.

– Только без лишних сантиментов, – буркнул он.

Ага, даже неординарные люди боятся своих эмоций.

Я почти что и не делал попыток попасть в баскетбольную команду Риардана. Просто понял, что даже в третий состав вряд ли попаду. И быть не принятым в команду не сильно-то хотелось. Кажется, такого унижения я не переживу.

Но папа изменил мое мнение.

– Знаешь, как я познакомился с твоей мамой? – спросил он.

– Вы оба из резервации, – говорю. – Значит, это было в резервации. Тоже мне неожиданность.

– Но я сюда переехал, только когда мне было пять лет.

– Ну и что? – не понял я.

– А то, что твоя мама старше меня на восемь лет.

– Да, очень мило, ля-ля-ля. Переходи ближе к делу, пап.

– Твоей маме было тринадцать, а мне пять. И угадай, как мы впервые встретились.

– Как?

– Она помогла мне попить из фонтанчика для питья.

– Да, круть наикрутейшая, – говорю.

– Я мелкий был, и она подняла меня, чтоб я напился. И представь, много лет спустя мы женаты, и у нас двое детей.

– А при чем тут баскетбол?

– Ты должен мечтать о большом, чтобы стать большим.

– Очень, блин, оптимистично, пап.

– Ну, вообще-то твоя мама вчера помогла мне напиться из фонтанчика, если понимаешь, о чем я.

– Ой-й-й-й, – только и мог я ответить отцу.

Вот чего еще люди не знают об индейцах: мы любим говорить грубовато.

Короче, записался я на баскетбольные пробы.

В первый день тренировок я вышел на площадку и почувствовал себя коротышкой, худышкой и медлительной улиткой.

Все белые парни играли классно. А некоторые – просто великолепно.

Ну, то есть там были ребята под два метра ростом, а некоторые и выше.

Роджер-великан был сильным, быстрым и мог делать броски сверху.

Я старался не путаться под ногами. Понял, что отдам концы, если он на меня натолкнется. Но он всё улыбался, играл резко и резко хлопал меня по спине.

Все мы немного побросали мяч, потом на площадку вышел тренер.

Сорок мальчишек РАЗОМ прекратили стукать по мячу, кидать в корзину и разговаривать. Тишина настала МГНОВЕННО.

– Я хочу всех вас поблагодарить за то, что сегодня пришли, – сказал тренер. – Вас сорок человек. У нас есть места только для двенадцати человек в первый состав и еще двенадцати в запасной.

Я понял, что не попаду в команду. Я разве что на третий состав мог рассчитывать.

– В следующих годах у нас обязательно будет третий состав игроков, но в этом нам не хватает бюджета. Это означает, что сегодня мне придется отказать шестнадцати игрокам.

Двадцать парней выпятили грудь. Они знали, что достаточно хороши для обеих команд – что основной, что запасной.

Другие двадцать повесили головы. Мы знали, что нас можно урезать.

– Мне страшно не хочется этого делать, – продолжал тренер. – Если б это зависело от меня, я бы всех оставил. Но зависит не от меня. Так что постараемся сейчас показать себя с наилучшей стороны, хорошо? Играйте с достоинством и уважением друг к другу, и я буду к вам относиться с достоинством и уважением при любом исходе, хорошо?

Мы все с этим согласились.

– Ладно, начнем, – сказал тренер.

Сперва мы бежали марафон. Ну, не совсем марафон. Мы должны были пробежать сто кругов по залу. И сорок человек побежали.

Тридцать шесть финишировали.

После пятидесяти кругов один парень сошел с дистанции, а это дело заразное, так что еще трое заразились и выбыли.

Не понимаю. Зачем пробоваться в баскетбольную команду, если не хочешь бегать?

Но мне-то только лучше. Ведь остается избавиться только от двенадцати человек. Мне нужно оказаться лучше всего двенадцати.

Мы порядком подустали после этой беготни. А тренер сразу велел нам играть фул-корт – прессинг по всей площадке один на один.

Ага, всё прально.

ФУЛ-КОРТ ОДИН НА ОДИН.

Это было пыткой.

Тренер не сформировал пары из одинаковых игроков, так что быстрые защитники должны были защищать мяч от мощных нападающих и наоборот. Старшеклассники – защищать мяч от учеников средних классов и наоборот. Звезды – от неудачников вроде меня и наоборот.

Тренер кинул мне мяч и сказал:

– Вперед.

Я повернулся и повел мяч на площадку.

Ошибка.

Роджер легко выбил его и помчался к своей корзине.

Стыд приморозил меня к месту.

– Чего ждешь? – крикнул тренер. – Играй.

Очнувшись, я погнался за Роджером, но куда там, он уже сделал бросок.

– Снова, – велел тренер.

На этот раз Роджер попытался вести. Я играл защиту. Присел низко, растопырил руки, ноги и оскалился.

А потом Роджер меня сбил, и я растянулся во всю длину.

Я лежал, а он побежал к корзине и забросил.

Тренер подошел, посмотрел на меня, лежащего.

– Как тебя зовут, парень? – спросил он.

– Арнольд.

– Ты из резервации?

– Да.

– Ты там играл в баскетбол?

– Да. За команду восьмого класса.

Тренер пригляделся ко мне повнимательней.

– Помню тебя, – сказал он. – Ты метко бросаешь.

– Ага, – говорю.

Тренер еще меня поразглядывал, будто что-то искал на моем лице.

– Роджер – крупный парень, – сказал он.

– Огромный, – говорю.

– Хочешь еще с ним попробовать? Или тебе нужен отдых?

Девяносто процентов меня хотело бы отдохнуть. Но я знал: согласись я на отдых, не видать мне команды.

– Попробую снова, – сказал я.

Тренер улыбнулся.

– Хорошо, Роджер. На линию.

Я встал. Тренер бросил мне мяч. И Роджер пошел на меня. Он кричал и хохотал, как сумасшедший. Он веселился. И пытался меня запугать.

Ему удалось.

Я вел мяч к Роджеру правой рукой, зная, что он постарается его отобрать.

Если он будет действовать левой рукой, мне ничего не светит, я не пройду. Он слишком крупный и сильный, его не подвинуть. Но он потянулся к мячу правой рукой, это немного сместило его равновесие, я крутанулся вокруг своей оси на 360 градусов и побежал к корзине. Он не отставал. Я надеялся на свою скорость, но он догнал меня и сбил с ног. Я снова растянулся по площадке. Мяч запрыгал к трибунам.

Мне надо было остаться лежать.

Но я не остался.

Вместо этого я вскочил, побежал к трибунам, схватил мяч и пробился к Роджеру, стоящему под корзиной.

Я даже не вел мяч. Просто бежал, как защитник.

Роджер собрался, чтобы блокировать меня, как средний полузащитник.

Он закричал, и я закричал.

Потом я резко остановился метрах в пяти от корзины и сделал бросок в прыжке.

Все на площадке закричали, захлопали и затопали ногами.

Роджер сперва разозлился, но потом улыбнулся, схватил мяч и повел к корзине.

Он крутился влево, вправо, я не отставал.

Он пихал меня, толкал, врезал локтем, но я не отставал. Он сделал попытку бросить из-под кольца, я поставил его в позицию фола. Но я знал, что в игре ФУЛ-КОРТ ОДИН НА ОДИН ФОЛ НЕ ОБЪЯВЛЯЮТ, поэтому схватил мяч и снова бросился к своему кольцу.

Но тренер дунул в свисток.

– Ладно, Арнольд, Роджер, хорошо, достаточно. Следующая пара.

Я занял свое место в хвосте очереди, Роджер встал рядом.

– Хорошая работа, – сказал он и подставил мне кулак.

Я бумкнул по нему своим кулаком. Я – воин!

И тут я понял, что принят в команду.

Ничосе, меня в результате взяли в основной состав. Играть за девятые классы. Тренер сказал, что лучшего шутера[12] у них еще не было. И я буду их секретным оружием. Их Оружием Массового Поражения.

Наш тренер обожает военные метафоры.

Через две недели мы ехали на первую игру в этом сезоне. И эта первая игра была против старшей школы Уэллпинита.

Ага.

Действие разворачивалось прямо как в какой-нибудь пьесе Шекспира.

В день игры папа провез меня с утра тридцать пять километров в Риардан, чтобы я сел на автобус с командой и вернулся в резервацию.

Безумие.

Надо ли вам объяснять, что меня тошнило от страха?

Четыре раза за день выворачивало.

Когда автобус прибыл на автостоянку возле школы, нас приветствовали несколько осатанелых младшеклассников. Кое-кто из этих мелких пакостников приходились мне кузинами и кузенами.

Они обстреляли автобус снежками, некоторые из них были сдобрены камнями.

Пока мы шли от автобуса к спортзалу, было слышно, как толпа внутри беснуется.

Они что-то скандировали.

Что – было не разобрать.

А потом я разобрал.

Команда болельщиков резервации скандировала: «Ар-нольд гов-но! Ар-нольд гов-но!»

Они не звали меня местным, домашним именем – Младший. Нет, они звали меня риарданским именем.

Я остановился.

Тренер обернулся.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Нет, – отвечаю.

– Тебе не обязательно играть в этом матче.

– Нет, обязательно, – говорю.

И всё же я, наверно, повернул бы обратно, если б не увидел в дверях школы маму, папу и бабушку.

Я знал, что на них полетит столько же дерьма, сколько на меня. И всё же они здесь, готовые принять за меня это дерьмо. Готовые пройти сквозь дерьмо вместе со мной.

Два полицейских из нашего племени тоже были здесь.

Наверное, их вызвали для безопасности. Чьей безопасности, не знаю. Но они шли рядом с нашей командой.

И вот мы вошли в спортзал.

И немедленно наступила тишина.

Абсолютное молчание.

Члены моего племени увидели меня и перестали скандировать, разговаривать и двигаться.

Думаю, даже дышать перестали.

А затем все как один повернулись ко мне спиной.

Грандиозная демонстрация презрения, мать их.

Я был впечатлен. Как и вся команда.

Особенно Роджер.

Он только глянул на меня и присвистнул.

Я же был в ярости.

Если бы эти чертовы индейцы были так же организованны, когда я ходил в здешнюю школу, может, у меня было бы больше поводов остаться.

Эта мысль меня рассмешила.

И я засмеялся.

И мой смех был единственным звуком во всем зале.

А потом я заметил, что единственным индейцем, который не повернулся ко мне спиной, был Рауди. Он стоял в другом конце зала. Стукал мячом, проводя его за спиной, стукал, стукал, как часы. И глядел на меня во все глаза.

Он хотел играть.

Он не хотел поворачиваться ко мне спиной.

Он хотел убить меня, глядя прямо в лицо.

И он рассмешил меня еще пуще прежнего.

Потом засмеялся и тренер.

А следом вся команда.

Мы смеялись, пока шли к раздевалке, чтобы переодеться.

В раздевалке я первым делом чуть не грохнулся в обморок. Я прислонился к шкафчику, чувствуя головокружение и слабость. А потом заплакал, стыдясь своих слез.

Но тренер точно знал, что делать.

– Это нормально, – сказал он мне, но обращаясь ко всей команде. – Если тебя что-то сильно задело, ты можешь заплакать. Но используй это. Используй свои слезы. Используй свою боль. Используй свой страх. Разозлись, Арнольд, разозлись.

И я разозлился.

Я еще злился и плакал, когда мы выбежали на разогрев. Я всё еще злился, когда началась игра. Я сидел на скамье, не ожидая, что меня выпустят поиграть. Я же всего лишь девятиклассник.

Но на половине первого сета с застрявшим на десяти очках счетом тренер послал меня в игру.

Едва я выбежал на поле, кто-то швырнул в меня четвертак. И ПОПАЛ ПРЯМО в ЛОБ, МАТЬ ЕГО!

Пошла кровь.

Кровь шла – значит, играть я не мог.

В крови и в гневе я смотрел на толпу.

Она улюлюкала, пока я шагал к раздевалке.

Я сидел там в одиночестве, пока не пришел Юджин, папин лучший друг. Он только что устроился фельдшером в местной клинике.

– Дай гляну, – сказал он и уставился на мой лоб.

– Твой мотоцикл всё еще на ходу? – спросил я.

– Не-е, добил, – мотнул он головой, промакивая рану антисептиком. – Ну как ты?

– Больно.

– А, ничего страшного. Три шва, и всё. Отвезу тебя в Спокан, там наложат.

– Ты тоже меня ненавидишь? – спросил я Юджина.

– Нет, дружище, ты молодец.

– Хорошо, – кивнул я.

– Жаль, не удалось тебе сыграть, – сказал Юджин. – Папка твой говорит, ты отлично играешь.

– До тебя всё равно не дотягиваю.

Юджин был легендой. Говорят, его бы и в колледж взяли за способности к игре, но еще говорят, что Юджин не умеет читать.

А кто не читает, тот не играет.

– В следующий раз отыграешься, – сказал Юджин.

– Зашей меня сам, – попросил я.

– Чего?

– Сам зашей. Я хочу играть сегодня.

– Не-е, ты что, не могу. Это же лицо. А вдруг шрам останется или еще чего.

– Со шрамом я буду выглядеть круче. Давай, шей.

И Юджин зашил. Наложил три стежка на лоб – больно было безумно, но зато я был готов играть во второй половине матча.

Мы проигрывали пять очков.

Рауди играл как зверь, выбил двадцать пять очков, сделал десять подборов мяча под корзиной и семь перехватов.

– Парень хорош, – сказал про него тренер.

– Это мой лучший друг, – говорю. – Вернее, был моим лучшим другом.

– А сейчас он кто?

– Не знаю.

Мы заработали первых пять очков в третьем сете, и тренер выпустил меня на поле.

Я тут же перехватил пасс и помчался к корзине.

Рауди несся следом.

Я подпрыгнул под проклятия двух сотен индейцев спокан и увидел только яркую вспышку света, когда Рауди двинул мне локтем по голове, и я потерял сознание.

Ну вот, сам я больше ничего не помню из событий того вечера. И всё, что я поведаю вам дальше, – это информация из вторых рук.

После того как Рауди меня вырубил, наши команды затеяли потасовку.

Охранникам пришлось вытолкать с поля двадцать или тридцать взрослых из Спокана, которые пытались поколотить белых мальчишек.

Рауди заполучил технический фол.

Мы за это получили право на два штрафных броска.

Я, конечно, их не бросал, поскольку в это время уже ехал с мамой и братом в сторону Спокана в скорой помощи Юджина.

После штрафных два рефери – два белых парня из Спокана – устроили совещание. Они так боялись диких индейцев и толпы, что готовы были сделать ЧТО УГОДНО, лишь бы их утихомирить. Поэтому объявили технический фол четырем нашим игрокам за то, что покинули скамейку, и тренеру за неспортивное поведение.

Ага, пять фолов. Десять штрафных.

После того как Рауди пробил шесть из них, наш тренер принялся орать и ругаться и был удален из зала.

Уэллпинит в результате обыграл нас на тридцать очков.

А у меня зафиксировали сотрясение мозга средней тяжести.

Ага, три шва и ушиб мозга.

Мама чуть с ума не сошла. Думала, меня убили.

– Да я в порядке, – утешил я ее. – Просто немного голова кружится.

– Но у тебя же гидроцефалия. Твой мозг и без этого достаточно поврежден.

– Гы-гы, ну спасибо, мам.

Я, конечно, беспокоился за свои мозги: вдруг я сделал себе хуже, но врач сказал, что всё в порядке.

Более-менее.

Вечером тренер как-то уломал медсестер и пробрался в мою палату. Родители и бабушка уже спали на стульях, а я нет.

– Привет, парень, – сказал тренер шепотом, чтобы не разбудить спящих.

– Привет, тренер, – ответил я.

– Прости, что так вышло с игрой, – сказал он.

– Вы не виноваты.

– Не надо было выпускать тебя. Надо было вообще отменить игру. Это моя вина.

– Я хотел играть. Хотел победить.

– Это всего лишь игра, – сказал он. – Она того не стоит.

Но он лгал. Говорил то, что считал нужным сказать. Разумеется, никакие не «всего лишь». Каждая игра важна. Каждая – всерьез.

– Знаете, – сказал я, – если б я мог, то сбежал бы из больницы и прошел пешком весь путь до Уэллпинита, чтобы сыграть с ними.

Тренер улыбнулся.

– Мне нравятся слова Винса Ломбарди, – сказал он.

– «Неважно, победишь ты или проиграешь, важно, как ты играешь», – процитировал я.

– Не эти, но эти тоже хороши. Хотя Ломбарди покривил тут душой. Само собой, побеждать всё же лучше.

Мы засмеялись.

– Нет, мне другие его слова больше по душе, – сказал тренер. – «Качество жизни человека прямо пропорционально его стремлению к совершенству, независимо от выбранного поля деятельности».

– Да, хорошо сказал.

– Как раз про тебя. Ты самый целеустремленный человек из всех, кого я знаю.

– Спасибо, тренер.

– Пожалуйста. Ладно, парень, береги голову. А я пойду, чтобы ты мог поспать.

– Ох, спать-то как раз я не должен. Они хотят подержать меня без сна. Чтобы мониторить мою голову. Убедиться, что там нет какого-то скрытого повреждения, что-то в этом роде.

– Да? Тогда, может, я останусь и составлю тебе компанию?

– Ух ты, было бы здоровско.

Так мы с тренером и не уснули в ту ночь. Много чего порассказывали о себе. Но я не стану с вами делиться этими историями. Пусть та ночь принадлежит только нам двоим – мне и моему тренеру.

Наступили праздники, а у нас не было денег на подарки, поэтому папа поступил так, как всегда поступал, когда у нас не хватало денег.

Он взял ту малость, что оставалась, и удрал в запой.

Ушел в Рождество, а вернулся второго января. С кошмарным похмельем – только и мог, что лежать.

– Привет, пап.

– Привет, Младший, – сказал он. – Прости меня за Рождество.

– Всё в порядке, – ответил я.

Но всё было не в порядке. Всё было так далеко от «впорядка», как только возможно. Если бы «в порядке» было Землей, то я бы сейчас стоял на Юпитере. Не знаю, почему я сказал, что всё в порядке. По какой-то причине я берег чувства человека, который снова разбил мне сердце.

Я только что выиграл серебряную медаль на Олимпийских играх среди детей алкоголиков.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал папа.

– Что?

– Погляди в сапоге.

Я взял его ковбойский сапог.

– Нет, в другом. Внутри, под этой, как ее, стелькой.

Я взял второй сапог и полез внутрь. Он вонял пьянкой, страхом и неудачей – жуть.

Я нашел смятую, сырую пятидолларовую купюру.

– С Рождеством, – сказал он.

Вот это да.

Отец пил неделю, и представляю, как он хотел потратить оставшиеся пять долларов. Да на них можно купить бутылку виски, хоть и самого дрянного. Он мог потратить эти пять баксов и провести в алкогольном дурмане еще день-два. Но он сохранил их для меня.

Это было прекрасно и отвратительно.

– Спасибо, пап, – сказал я.

Он спал.

– С Рождеством. – Я поцеловал его в щеку.

Вы, небось, думаете, что я по уши влюбился в белых и не вижу в индейцах ничего хорошего.

Нет, неверно.

Я люблю свою старшую сестру. Считаю ее сумасшедшей и непредсказуемой – два в одном.

С тех пор как переехала, она присылала мне чудесные открытки с видами Монтаны. Красивые пейзажи, красивые индейцы. Буйволы. Реки. Гигантские насекомые.

Великолепные открытки.

Она так и не нашла работу, так и жила в этом задрипанном трейлере. Но она счастлива и работает над книгой. На Новый год дала себе обещание закончить книгу к лету.

Наверное, это книга о надежде.

Думаю, она хочет, чтобы я разделил ее романтический настрой.

И за это я ее люблю.

Еще я люблю своих маму, папу и бабушку.

С тех пор как в Риардане я вижу разных прекрасных родителей, вижу, как они прекрасно родительствуют, я понимаю, что у меня очень хорошие родители. Конечно, у папы имеются проблемы с выпивкой, а мама могла бы быть немного менее эксцентричной, но они ради меня идут на жертвы. Они беспокоятся обо мне. Говорят со мной. И главное, слушают.

Самое плохое, что могут сделать родители, – это игнорировать своих детей, вот что я понял.

Есть некоторые белые родители, особенно отцы, которые никогда не приходят в школу. Не приходят к своим детям на футбол, на концерт, на пьесу, на карнавал.

Я дружу с некоторыми белыми ребятами, чьих отцов ни разу не видел.

Это препоганейше.

В резервации знаешь всех отцов, матерей, бабушек и дедушек твоих друзей, всех собак, кошек и размер обуви. Я хочу сказать, индейцы, конечно, народ испорченный, но мы по-настоящему близки друг с другом. Мы ЗНАЕМ друг друга. Все знают всех.

А Риардан хоть и маленький город, жители его всё равно чужие друг другу.

Я узнал, что белые люди, особенно отцы, отлично умеют исчезать на ровном месте.

В смысле – ну да, мой папа порой уходит в запой, пропадает на неделю, но эти белые отцы могут полностью исчезнуть, не выходя из комнаты. Они могут попросту РАСТВОРИТЬСЯ на стуле. Стать стулом.

Так что, в общем, я не слепо обожаю белых, ясно? Многие белые старики глядят на меня с презрением только за то, что я индеец. И многие считают, что мне вообще не место в школе.

Так что я реалист, ясно?

Я про это думал. Может, думал мало, однако достаточно, чтобы понять: в Риардане жить лучше, чем в Уэллпините.

Может, не сильно лучше, но чуток.

Но в моем положении этот самый «чуток» – размером с Большой Каньон.

Кстати, хотите знать, что в Риардане самое замечательное?

Пенелопа, разумеется. Ну и еще, может, Горди.

А хотите знать, что в Уэллпините было самое замечательное?

Моя бабушка.

Она чудесная.

Она – самый чудесный человек на всем белом свете.

Хотите знать, что в моей бабушке было самое замечательное?

Ее терпимость.

Забавно, конечно, такое говорить.

В смысле, когда люди хвалят своих бабушек, особенно индейских бабушек, они говорят что-нибудь вроде «Моя бабушка такая мудрая», и «Моя бабушка такая добрая», и «Моя бабушка столько повидала».

И да, моя тоже умная и добрая и побывала в сотне разных резерваций, но всё это не имеет отношения к её замечательности.

Самый большой дар моей бабушки – это терпимость.

Так вот, когда-то давным-давно индейцы относились с пониманием к любым чудачествам. Более того, зачастую странности приносили людям известность.

Нередко эпилептики становились шаманами: считалось, что Господь награждает эпилептическими припадками везунчиков.

Гомосексуалистов тоже держали за волшебников.

Как и во многих культурах, мужчины у нас считались воинами, а женщины – хранительницами очага. Но гомосексуалисты, поскольку они как бы мужчино-женщины, обладали качествами и воинов, и хранительниц очага.

Гомосексуалист всё может. Гомосексуалист – он как швейцарский нож!

Моей бабушке плевать было на всю эту гомофобию, царящую в мире, особенно в среде индейцев.

– Божтымой, – говорила она, – да кому какое дело, если мужчина хочет жениться на мужчине? Мне лично только одно интересно знать: кто будет подбирать за ними грязные носки?

Конечно, когда пришли белые и принесли свое христианство и страх всего экстравагантного, индейцы потеряли всю свою толерантность.

Индейцы научились осуждать и ненавидеть так же, как любой белый.

Но только не моя бабушка.

Она сохранила в себе прежний индейский дух, понимаете?

Она с равным уважением относилась к новому человеку и к новому веянию.

Когда мы ездили в Спокан, бабушка заговаривала с каждым, даже с бездомными, даже с теми бездомными, которые общаются с кем-то невидимым.

Бабушка и с невидимыми заговаривала.

Почему она это делала?

– Ну, – отвечала она, – разве можно с уверенностью сказать, что невидимок нет? Сотни лет ученые не верили в существование снежного человека. А теперь – гляди-ка. Значит, раз ученые могли ошибаться, то и все мы можем ошибаться. А вдруг все эти невидимые люди – САМИ ученые? Подумай об этом.

Я и подумал:

После решения ездить в Риардан я чувствовал себя примерно как невидимый снежный человек-ученый. Одна бабушка считала эту идею стопроцентно хорошей.

– Только подумай, сколько тебя ждет новых знакомств, – сказала она. – Знаешь, это ведь самое интересное в жизни – знакомиться с новыми людьми. Жаль, я не могу ездить с тобой. Великолепная идея.

Разумеется, на праздниках пау-вау бабушка знакомилась с тысячами, десятками тысяч других индейцев со всей страны. Любой индеец, посетивший пау-вау, знал мою бабушку.

Ага, она известная личность на пау-вау.

Ее все любили, она всех любила.

Дело в том, что на прошлой неделе, когда она возвращалась с мини-фестиваля пау-вау в Центре родовой общины в Спокане, ее сбил пьяный водитель.

Да, вы не ошиблись.

Она не сразу умерла. Врачи скорой помощи резервации довезли ее живой до больницы в Спокане, но она умерла во время операции.

Обширные внутренние травмы.

Моя мама в больнице рыдала и выла. Она потеряла мать. Когда взрослый человек теряет родителей, думаю, это так же больно, как если тебе пять лет. Думаю, когда мы лишаемся родителей, мы все чувствуем себя пятилетними.

Папа тихо и серьезно беседовал с хирургом, красивым белым парнем.

– Она что-нибудь сказала перед смертью? – спросил он.

– Да, – ответил хирург. – Она сказала: «Простите его».

– «Простите его»? – переспросил папа.

– Думаю, она имела в виду пьяного водителя, который ее убил.

Вот это да.

Последнее земное деяние моей бабушки – просьба о прощении, любви и толерантности.

Она хотела, чтобы мы простили Джеральда – тупого индейца-алкоголика из Спокана, который наехал на нее и убил.

Думаю, папа хотел найти Джеральда и забить до смерти.

Думаю, мама ему помогла бы.

Думаю, я бы тоже помог.

Но бабушка хотела, чтобы мы простили ее убийцу.

Даже мертвая она была лучше нас.

Наши местные полицейские нашли Джеральда: он прятался возле озера Бенджамина. Его забрали в тюрьму.

Когда вернулись из больницы, папа пошел посмотреть на Джеральда и убить или простить его. Думаю, полицейские отвернулись бы, реши папа с ним расправиться.

Но папа, уважая последнюю волю бабушки, предоставил судебной системе разбираться с Джеральдом, и его приговорили к восемнадцати месяцам тюрьмы. Выйдя на волю, он переехал в резервацию в Калифорнии, и больше его никто никогда не видел.

Но папе пришлось хоронить мою бабушку.

Я хочу сказать, это естественно – хоронить бабушек.

Бабушки и дедушки вроде как должны умирать первыми, но только когда состарятся. Они должны умирать от инфаркта, или инсульта, или рака, или от болезни Альцгеймера.

ИХ НЕ ДОЛЖЕН УБИВАТЬ ПЬЯНЫЙ ВОДИТЕЛЬ!

Многие индейцы умирают от пьянства. И многие пьяные индейцы убивают других пьяных индейцев.

Но бабушка никогда в жизни не пила. В рот ни капли не брала. Это самый редкий вид индейца в мире.

Я лично знаю только пятерых индейцев из всего нашего племени, которые не пьют.

И бабушка была одной из них.

– Спиртное туманит зрение, слух и осязание, – говорила она. – К чему мне жить в этом мире, если я не смогу ощущать его всеми органами чувств?

Так моя бабушка покинула этот мир и бродит теперь где-то в загробном.

Через три дня мы организовали бабушке поминки. Мы знали, что будет много народа. Но всё равно были поражены, потому что почти две тысячи индейцев пришли с ней прощаться.

И никто из них меня не бил.

Нет, я всё равно был парнем, который предал свое племя. И не может быть прощен. Но также я был парнем, который потерял свою бабушку. А все знали, что потерять мою бабушку – это ужасно. Поэтому все подняли в этот день белый флаг перемирия, дали мне спокойно погоревать.

После этого меня перестали доставать в резервации. Ну, то есть я же всё равно жил в резервации, прально? И должен был ходить на почту и за молоком, ну, и просто выходить, прально? Так что я продолжал быть частью их жизни.

И меня игнорировали, обзывали или толкали.

Но перестали, когда умерла бабушка.

Наверно, поняли, что мне достаточно боли. Или, может, поняли, что были жестокими уродами.

Я, конечно, не стал ни с того ни с сего популярным, но и главным злодеем перестал быть.

Что бы ни случилось в дальнейшем между мной и моим племенем, я всегда буду благодарен за то, что они оставили меня в покое в день похорон моей бабушки.

Даже Рауди просто стоял в сторонке.

Он навсегда останется моим лучшим другом, какую бы ненависть ни питал ко мне.

Нам пришлось забрать гроб с бабушкой из больницы в Спокане и установить на линии разметки футбольного поля.

Повезло, что погода была хорошей.

Да. Около двух тысяч индейцев (и несколько белых) сидели и стояли на футбольном поле, пока мы прощались с самым замечательным человеком из племени спокан за всю его историю.

Я знаю, бабушке бы понравились эти проводы.

Сумасшедшие проводы, и веселые, и печальные.

Сестра не смогла приехать на похороны. Это было хуже всего. Наверное, денег не хватило. Грустно. Но она обещала спеть в этот день сто песен-плачей.

Всем пришлось искать собственный способ попрощаться.

Множество людей рассказывали о бабушке.

Но один рассказ был самым важным.

Прошло часов десять с начала поминок, и тут встает один белый парень. Чужой, не наш. Он показался мне смутно знакомым. Я знал, что видел его раньше, но где – не мог вспомнить. Все гадали, кто он, но никто не знал. Неудивительно. Моя бабушка завела знакомство с тысячами людей.

Этот белый держал чемодан. Крепко прижимал его к груди, пока говорил.

– Здравствуйте, меня зовут Тед, – сказал он.

И тут я его вспомнил. Он был богатым и известным миллионером. Известным за свои несметные богатства и странности.

Моя бабушка знала миллионера Теда!

Ничего себе.

Всем не терпелось услышать его историю. И знаете, что он имел сказать?

Все застонали.

Мы-то ждали чего-то оригинального. Но он оказался просто очередным белым, приехавшим в резервацию, потому что ТА-А-А-А-АК любит индейцев.

Знаете, сколько белых каждый год приезжают в индейские резервации и рассказывают индейцам, как они их любят?

Тысячи.

Скукота.

Тошнилово.

– Послушайте, – сказал Тед. – Я понимаю, что всё это вы уже слыхали. Что белые всё время вам это говорят. Но я всё равно должен сказать. Я люблю индейцев. Люблю ваши песни, ваши танцы, ваши песнопения. И люблю ваше искусство. Я коллекционирую предметы искусства индейцев.

Ой-й-й-й, он еще и коллекционер. Благодаря им индейцы чувствуют себя насекомыми, приколотыми булавкой к доске. Я оглядел футбольное поле. Ага, все мои кузены и кузины корчились, как жуки и бабочки, которым проткнули булавкой сердце.

– Я десятилетиями собирал предметы индейского искусства, – продолжал Тед. – У меня есть старинные копья. Старинные стрелы. Старинное оружие. Одеяла. Картины. Скульптуры. Корзины. Украшения.

Бла-бла-бла.

– И у меня есть старинные костюмы для танцев пау-вау.

Эти слова заставили присутствующих прислушаться.

– Лет десять назад в дверь моей хижины в Монтане постучался индеец.

Хижины, гы-ы-ы. Тед жил в бревенчатом особняке на сорок комнат в окрестностях Бозмена.

– Ну, того парня я не знал, – сказал Тед. – Но я всегда открываю дверь индейцам.

Ой-й-й-й, я вас умоляю.

– Этот самый индеец держал в руках очень красивый танцевальный костюм для пау-вау, женский костюм. Ничего прекрасней я в жизни не видел. Он был расшит синим, красным и желтым бисером и изображал Гром-птицу[14]. А весил он больше двадцати килограммов. Я просто не мог представить силу женщины, которая танцует с этой магической ношей на плечах.

Так сумеет танцевать любая женщина в мире.

– Так вот, этот индеец объяснил, что находится в отчаянном положении. Его жена умирает от рака, и ему необходимы деньги оплатить лечение. Я знал, что он врет. Знал, что он украл этот костюм. Я ложь нюхом чую.

Себя понюхай, Тед.

– Я мог бы вызвать полицию этому вору. Я знал, что должен передать этот костюм его настоящему владельцу. Но он был так прекрасен, так восхитителен, что я отдал этому проходимцу тысячу долларов и отпустил восвояси. И оставил себе костюм.

Во дела, так Тед приперся сюда, чтобы сделать признание? И на фига он выбрал для своего дурацкого признания день похорон моей бабушки?

– Многие годы я переживал по этому поводу, глядя на костюм, висящий на стене моей хижины в Монтане.

Особняк, Тед, это особняк. Ну давай, скажи, у тебя получится: ОСОБНЯК!

– А потом решил затеять расследование. Нанял антрополога, эксперта, который быстро выяснил, что костюм, очевидно, принадлежит внутренним салиши[15]. После он еще поискал и в конце концов сообщил, что, если быть точным, это костюм индейцев спокан. А еще потом, через несколько лет, он посетил вашу резервацию – инкогнито – и узнал, что украденный костюм некогда принадлежал женщине по имени бабушка Спирит.

Мы все ахнули. Вот это шок. Может, мы случайно стали участниками какого-то безумного реалити-шоу под названием «Когда миллионер притворяется человеком»? Я огляделся в поисках скрытых камер.

– С тех пор как я узнал, кому принадлежит костюм, меня просто разрывало. Я всегда хотел его отдать. Но и себе хотел оставить. Несколько ночей провел без сна – вот как переживал.

Ага, даже миллионеров порой терзают ТЕМНЫЕ НОЧИ ДУШИ[16].

– Я не мог больше это выдержать. Упаковал костюм и поехал к вам в резервацию, чтобы отдать его Бабушке Спирит. И, приехав, обнаружил, что она отбыла в мир иной. Какое горе!

Мы все молчали. Никто из нас никогда не был свидетелем ничего более странного. А уж мы, индейцы, таких повидали странностей – ого-го, поверьте мне на слово.

– Но костюм – вот он, тут. – Тед открыл чемодан, вынул костюм и развернул перед нами. Весил он и впрямь килограмм двадцать, Тед едва держал его. Оно и понятно. – Если среди вас есть дети бабушки Спирит, я с радостью вернул бы им этот костюм.

Мама встала и вышла к Теду.

– Я единственная дочь бабушки Спирит, – сказала она.

Мама говорила официальным тоном. Индейцы – мастера говорить официально. Мы будем трепаться, ржать, дурачиться, как нормальные люди, а потом – ОП! – разом становимся ультрасерьезными, причастными к сакральным знаниям и начинаем вещать, как члены королевской семьи.

– Многоуважаемая дочь, – проговорил Тед. – Позвольте вернуть вам ваше украденное сокровище. Надеюсь, вы даруете мне прощение за то, что делаю это слишком поздно.

– Прощать тут нечего, Тед, – сказала мама. – Бабушка Спирит не была танцовщицей пау-вау.

У Теда отпала челюсть.

– Что, простите? – сказал он.

– Моя мама любила посещать пау-вау. Но не танцевала. У нее никогда не было костюма для танцев. Это не может быть ее.

Тед молчал. Он не мог произнести ни звука.

– Честно говоря, судя по дизайну, он вообще не наш, не споканов. Я не узнаю работу. Кто-нибудь из вас узнает вышивку?

– Нет, – сказали все.

– Больше похоже на племя сиу, на мой взгляд, – сказала мама. – Может, оглала. Может быть. Я не эксперт. Ваш антрополог – тоже не ахти какой эксперт. Он ошибся.

Мы хранили молчание, пока Тед переваривал.

Потом он упаковал костюм в чемодан, поспешил к ожидавшей его машине и ретировался.

Минуты две все сидели тихо. Не знали, что сказать, оно и понятно. А потом мама начала смеяться.

И тогда нас всех попустило.

Две тысячи индейцев захохотали одновременно.

Мы хохотали и хохотали.

Это был самый великолепный звук, какой мне доводилось слышать.

И тут я понял, что индейцы, конечно, пьяницы, и мрачнюги, и места своего у них нет на земле, и сумасшедшие, и жестокие, но, черт меня подери, мы умеем смеяться.

Когда дело касается смерти, мы знаем, что смех и слезы – почти одно и то же.

Так, смеясь и плача, мы попрощались с моей бабушкой. А прощаясь с одной бабушкой, мы прощаемся с ними всеми.

Каждые похороны – это похороны для всех нас.

Мы живем и умираем вместе.

Все мы смеялись, когда мою бабушку опускали в землю.

И все мы смеялись, когда могилу засыпали землей.

И все мы смеялись, когда пешком, на машине или на лошади возвращались в свои дома – свои одинокие, одинокие дома.

Через несколько дней после того, как я подарил Пенелопе самодельную валентинку (а она сказала, что забыла про День святого Валентина), лучший папин друг Юджин был застрелен в лицо на стоянке супермаркета в Спокане.

Пьяного в стельку Юджина застрелил один из его хороших друзей Бобби, тоже такой пьяный, что едва вспомнил, как спускал курок.

Полиция считает, что Юджин и Бобби поссорились из-за последнего глотка спиртного в бутылке.

Когда Бобби протрезвел настолько, чтобы осознать содеянное, он только и мог, что повторять имя Юджина, – снова и снова, будто это могло его как-то вернуть.

Спустя несколько недель Бобби повесился на тюремной простыне.

Мы даже не успели простить его. Он сам наказал себя за грехи.

Папа ушел в свой легендарный запой.

Мама каждый божий день ходила в церковь.

Сплошная попойка и Бог, попойка и Бог, попойка и Бог.

Мы потеряли бабушку и Юджина. Сколько еще потерь предстоит?

Я чувствовал себя тупым и беспомощным.

Я нуждался в книгах.

Я жаждал книг.

И всё рисовал, рисовал и рисовал карикатуры.

Я злился на Бога, злился на Иисуса. Они надо мной издевались, поэтому и я издевался над ними.

Я искал рисунки, которые мне помогут. Слова, которые мне помогут.

И открыл словарь на статье «Горе».

Я хотел найти про горе всё, что только возможно. Хотел понять, почему или зачем моей семье выпало столько печали.

И потом нашел ответ.

Так вот, Горди подсказал мне книгу, написанную чуваком, который знал ответ.

Это был Еврипид, греческий писатель пятого века до нашей эры.

Древний старикан, однако.

В одной из его пьес Медея говорит: «Печали горше нет, чем утрата родной отчизны».

Я прочитал и подумал: «Ну вот же, конечно, блин. Мы, индейцы, потеряли ВСЁ. Мы потеряли нашу отчизну, потеряли наши языки, потеряли наши песни и танцы. Мы потеряли друг друга. Мы только и делаем, что теряем, только и умеем, что быть потерянными».

Но есть и нечто большее.

Ведь Медея чувствовала себя такой сломленной, такой преданной, что убила собственных детей.

Настолько безрадостным казался ей мир.

И после похорон Юджина я склонен был с ней согласиться. Я запросто мог бы убить себя, убить маму и папу, птиц, деревья, убить кислород в воздухе.

И больше всего на свете я хотел убить Бога.

Мир для меня был безрадостен.

Даже сказать не могу, где я брал силы вставать каждое утро. И всё же вставал. Вставал и шел в школу.

Ну, вообще-то нет, это не совсем правда.

Я был так подавлен, что подумывал бросить Риардан.

Вернуться в Уэллпинит.

Я винил себя во всех этих смертях.

Я навлек проклятие на свою семью. Я предал племя и сломал что-то внутри нас, и теперь меня наказывают.

Нет, наказывают моих близких.

Сам-то я жив-здоров.

И вот после пятнадцати или двадцати прогулов я сидел в кабинете общественных наук миссис Джереми.

Миссис Джереми – старая карга, преподающая в Риардане тридцать пять лет.

Я доволок себя до классной комнаты и сел на заднюю парту.

Она сказала:

– О, надо же, у нас нынче редкий гость. Это Арнольд Спирит. Вот не думала, что вы всё еще учитесь в нашей школе.

Класс молчал. Все были в курсе, что у нас в семье горе. Училка что, насмехается надо мной?

– Что вы сказали? – переспросил я.

– Нельзя столько уроков пропускать, – сказала она.

Будь у меня сил побольше, я бы противостоял ей. Обозвал бы ее по-всякому. Подошел бы и дал ей пощечину.

Но сил не было, совсем.

И тогда Горди встал на мою защиту.

Он поднялся с учебником в руках и грохнул им о парту.

Блямс!

Он казался таким могучим. Как воин. Он встал на мою защиту совсем как Рауди когда-то. Рауди, конечно, книгу швырнул бы в училку, а потом надавал ей.

Горди выказал немалую храбрость, и этой храбростью вдохновил остальных.

Пенелопа встала и тоже бросила учебник.

Потом и Роджер встал и бросил свой.

Блямс!

Потом и остальные члены баскетбольной команды.

Блямс! Блямс! Блямс! Блямс!

Миссис Джереми всякий раз дергалась, будто ее пнули в промежность.

Блямс! Блямс! Блямс! Блямс!

А потом весь класс поднялся и покинул кабинет.

Такая вот спонтанная демонстрация.

Наверное, даже наверняка, я должен был выйти с ними вместе.

В этом было бы больше поэзии. Больше смысла. И, может, мои друзья должны были сообразить, что оставили в классе, собственно, ПРИЧИНУ СВОЕГО ПРОТЕСТА, черт подери!

И от этой мысли меня пробило на смех.

Как будто мои друзья протопали по детенышам тюленей, чтобы попасть на берег океана, где они могли бы протестовать против убоя этих самых детенышей.

Ну ладно, ладно, может, не до такой степени.

Но всё равно ржачно.

– Чего ты смеешься? – спросила миссис Джереми.

– Я всегда думал, что мир разрывает противостояние разных племенных групп, – ответил я. – Чернокожие и белые. Индейцы и бледнолицые. Но теперь знаю, что это неверно. Мир делится только на два племени: на тех, кто говнюки, и тех, кто нет.

Я вышел из кабинета. Хотелось петь и плясать.

Это дало мне надежду. Это дало мне чуток радости.

И я начал отмечать маленькие радости в жизни. Только благодаря им мне удалось выдержать все эти смерти. Я составил список людей, которые подарили мне больше всего радости в жизни:

1. Рауди

2. Мама

3. Папа

4. Бабушка

5. Юджин

6. Тренер

7. Роджер

8. Горди

9. Пенелопа, хоть она и любит меня только частично

Я составил список музыкантов, которые играют самую веселую музыку.

1. Пэтси Клайн – мамина любимая певица

2. Хэнк Уильямс – папин любимый исполнитель

3. Джими Хендрикс – бабушкин любимый

4. «Ганс энд роузез» – любимая группа сестры

5. «Уайт страйпс» – моя любимая

Я составил список любимой еды:

1. пицца

2. шоколадный пудинг

3. сэндвичи с арахисовой пастой и вареньем

4. торт с банановым кремом

5. жареный цыпленок

6. макароны с сыром

7. гамбургеры

8. картошка фри

9. виноград

Я составил список любимых книг[17]:

1. «Гроздья гнева»

2. «Над пропастью во ржи»

3. «Миром правит толстый мальчик»

4. «Мандарин»

5. «Корм»

6. «Катализатор»

7. «Человек-невидимка»

8. «Дурацкий Кроу»

9. «Банка с дураками»

Я составил список любимых игроков в баскетбол:

1. Дуэйн Уэйд

2. Шейн Батьер

3. Стив Нэш

4. Рэй Аллен

5. Адам Моррисон

6. Джулиус Эрвинг

7. Карим Абдул-Джаббар

8. Джордж Джервин

9. Магси Богус

Я плодил списки вещей, которые меня радуют. И продолжал рисовать вещи, которые меня злят. Я писал и переписывал, рисовал и перерисовывал, передумывал, перенаходил, переправлял. Это стало ритуалом моей печали.

Никогда бы не догадался, что из меня выйдет хороший баскетболист.

Ну, то есть я всегда любил эту игру, в основном оттого, что ее любил отец, а Рауди – еще больше, но я понял, что мое место среди игроков, которые сидят на скамейке запасных и поддерживают своих более крупных, быстрых и талантливых товарищей по команде, разделяя с ними победы и/или поражения.

Но вышло так, что, когда наступил сезон, я стал младшим игроком основной баскетбольной команды. Конечно, все остальные игроки были крупнее и быстрее меня, но никто из них не мог бросать мяч, как я.

Я был нанятый шутер.

В резервации я, наверное, считался достойным игроком на подборе[18] – таким, который мог бегать по полю без остановок и не спотыкаясь. Но в Риардане со мной случилось просто чудо.

Ни с того ни с сего я стал хорошим игроком.

Видно, дело здесь в доверии. То есть я всегда был индейцем самого низкого пошиба в иерархии резервации: от меня не ждали, чтобы я был хорош – вот я и не был. Но в Риардане тренер и остальные игроки хотели, чтобы я играл хорошо. Им это было нужно. Они ждали от меня этого. И я стал хорошим игроком.

Я хотел оправдать их ожидания.

Наверное, в них дело. В ожиданиях.

А раз они ожидали от меня большего, то и сам я стал ожидать от себя большего, и всё это нарастало и нарастало, пока я не начал выбивать двенадцать очков за игру.

ПРИ ТОМ ЧТО Я МЛАДШИЙ ИГРОК, ДЕВЯТИКЛАССНИК!

Тренер считал, что через несколько лет я буду играть за штат. Может, за какой-нибудь небольшой колледж.

Вот сумасшедший.

Часто ли пацану из резервации доводилось такое слышать?

Часто ли вы слышите слова «индеец» и «колледж» в одном предложении? Тем более в такой семье, как моя. Тем более в моем племени.

Не думайте, что я становлюсь воображалой.

Мне жуть до чего страшно играть, соревноваться, пытаться победить.

Меня рвало перед каждой игрой.

Тренер говорил, его тоже раньше тошнило перед матчем.

– Парень, – сказал он, – некоторым людям необходимо прочистить трубы, прежде чем они смогут играть. Я был блевуном. И ты блевун. Быть блевуном – это нормально.

Спрашиваю папу, был ли он блевуном.

– Что за блевун? – не понял он.

– Тот, кого рвет перед матчем, – объясняю.

– А почему тебя рвет?

– Потому что нервничаю.

– Ты хочешь сказать, потому что боишься?

– Боюсь, нервничаю – разве не одно и то же?

– Нервничает тот, кто хочет играть. Боится тот, кто не хочет.

Так папа открыл мне глаза.

В Риардане я был нервным блевуном. В Уэллпините – напуганным блевуном.

Больше никто в моей команде не был блевуном. Ни нервным, ни напуганным. Но это неважно, мы просто были хорошей командой. Точка.

Проиграв первый матч в Уэллпините, мы выиграли двенадцать подряд. Мы сражали всех наповал, побеждали с двойным отрывом. Своего основного соперника – команду Дэвенпорта – мы побили со счетом 30:3.

Горожане стали сравнивать нас с великими командами Риардана прежних времен. Сравнивать некоторых наших игроков с великими игроками прошлого.

Нашего великана Роджера прозвали новым Джоэлом Ветцелем.

Джеф, разыгрывающий защитник, стал новым Ларри Солидеем-младшим.

Джеймс, малый нападающий, – новым Китом Шульцем.

Но про меня в таком ключе никто не говорил. Наверное, меня трудно было сравнить с игроками прошлого. Я ведь не из города, не родился в нем, так что навсегда останусь чужаком.

И как бы хорошо я ни играл, я навсегда останусь индейцем. А некоторым людям сложно сравнивать индейца с белым. Это не расизм, не совсем расизм. Это… Ну, не знаю, что это.

Я был чем-то другим, чем-то новым. Но надеюсь, лет через двадцать кто-нибудь скажет:

– Только погляди, какой бросок у этого паренька, он так напоминает мне Арнольда Спирита!

Может, это случится. Не знаю. Может индеец стать историческим наследием в городе белых? И вообще, стоит ли подростку переживать по поводу своего наследия?

Божтымой, я, наверно, самовлюбленный эгоист.

Короче, на нашем счету было двенадцать побед и одно поражение, когда настал день повторного матча с Уэллпинитом.

Они приехали на наше поле, так что на сей раз меня не станут сжигать у позорного столба. Вообще-то мои белые фанаты будут болеть за меня, словно я какой-то отважный воин.

Я чувствовал себя одним из этих индейцев-следопытов, которые вели войска Соединенных Штатов против других индейцев.

Но это, наверное, ничего. Я хотел победить. Я жаждал отмщения. Я не для болельщиков играл. Не для белых. Я играл, чтобы победить Рауди.

Ага, мне хотелось опозорить моего лучшего друга.

Он был стержнем своей команды. Девятиклассник, один из младших игроков команды, он приносил в среднем двадцать пять очков за игру. Я следил за его успехами на спортивной страничке газеты.

Он вывел «Краснокожих Уэллпинита» к рекорду 13:0. Они стали первыми среди команд маленьких школ в штате. Так высоко Уэллпинит никогда не забирался. И всё благодаря Рауди. Мы были на втором месте, так что игра эта – исключительной важности. Особенно для маленьких школ.

А еще важнее, что я, индеец спокан, играю против старых друзей (и врагов).

Приехала команда репортеров из местных теленовостей, чтобы взять у меня интервью перед матчем.

– Итак, Арнольд, каково это – играть против прежних друзей по команде? – спросил спортивный комментатор.

– Это типа странно, – отвечаю.

– Насколько странно?

– Очень странно.

Ага, я блистал умом.

Комментатор прервал интервью.

– Слушай, – сказал он. – Это трудно, я понимаю. Ты человек юный. Но не мог бы ты более точно описать свои чувства?

– Чувства? – переспросил я.

– Да, это же для тебя важное событие, разве нет?

Ну да, конечно, это событие важное, может, даже самое важное в жизни, однако я совсем не жаждал поделиться своими чувствами со всем миром и распахивать душу перед каким-то репортером местных новостей, как будто он какой-то священник.

У меня же всё-таки есть какая-никакая гордость, понимаете?

Я верю в право на личное пространство.

Это же не я его позвал, чтобы поделиться своей историей, понимаете?

И вообще, мне кажется несколько подозрительным, что белым интересно смотреть, как индейцы бьются друг с дружкой. Это типа как собачьи бои смотреть, понимаете?

Я чувствовал себя недоразвитым. Меня как будто выставляли напоказ.

– Ну что, договорились? – спросил комментатор. – Попытаемся еще разок?

– Ага.

– Ну, поехали.

Оператор включил камеру.

– Итак, Арнольд, в декабре ты встретился со своей прежней командой и членами племени спокан в баскетбольном матче в резервации, и вы проиграли. Теперь они на первом месте в штате и приехали на матч на вашем поле. Как ты себя чувствуешь в связи с этим?

– Странно, – сказал я.

– Стоп, стоп, стоп, стоп, – затараторил комментатор. Теперь он злился. – Арнольд, ты не можешь придумать еще какое-нибудь слово, кроме «странно»?

Я немного подумал.

– А вот, – говорю, – придумал. Могу сказать, мол, из-за этого я чувствую, что очень быстро повзрослел, слишком быстро, и понял, что каждый момент моей жизни важен. И важен выбор, который я делаю каждый раз. И что баскетбольный матч, даже матч между двумя маленькими школами, совершенно не важными для всего остального мира, может решить, буду я счастливым всю оставшуюся жизнь или несчастным.

– Ого, – удивился репортер, – отлично. Прям поэзия. Давай так и скажем, хорошо?

– Хорошо, – говорю.

– Ладно, запускай, – велел он снова оператору и сунул микрофон мне в лицо. – Арнольд, сегодня тебе предстоит состязаться с твоими бывшими друзьями по команде, членами племени спокан, «Краснокожими Уэллпинита». Они занимают первую строку в рейтинге штата и искусно победили вас в декабре. Некоторые считают, что сегодня они вас разгромят. Как ты себя чувствуешь перед матчем?

– Странно, – ответил я.

– Так, ладно, всё, – сказал комментатор. – Хватит.

– Я что-то не то сказал? – спрашиваю.

– Ты мелкий засранец, – объяснил мне репортер.

– Ух ты, а вам разрешено так со мной разговаривать?

– Говорю как есть.

Ну, вообще-то, по большому счету он прав. Я вел себя по-свински.

– Послушай, – сказал репортер. – Мы думали, это сильная история. Думали, это история о смелом парне, который выступил в одиночку против всех, а ты нам только нервы мотаешь.

Ой.

Мне стало неловко.

– Простите, – говорю, – просто я блевун.

– Что?

– Ну, нервный. Блюю перед матчем. И, думаю, вас я, так скажем, тоже метафорически облевал. Извините. Дело в том, что лучший игрок Уэллпинита, Рауди, раньше был моим лучшим другом. А теперь он меня ненавидит. В той первой игре устроил мне сотрясение мозга. Я хочу вырвать у него тридцать очков. Хочу, чтобы он навеки запомнил этот матч.

– Ого, как ты злишься, – сказал комментатор.

– Ага, хотите, скажу это всё на камеру?

– А сам ты уверен, что этого хочешь?

– Да.

– Ладно, тогда поехали.

Они включили запись, и репортер снова сунул мне под нос микрофон.

– Арнольд, тебе предстоит матч с лучшей командой штата на сегодняшний день – с «Краснокожими Уэллпинита» – и с их звездным игроком Рауди, который был твоим лучшим другом, когда ты ходил в школу в резервации. Они разгромили вас в декабре, а тебе устроили сотрясение мозга. Что ты чувствуешь сейчас, перед игрой?

– Чувствую, что это самый важный день в моей жизни, – сказал я. – Чувствую, что должен что-то доказать жителям Риардана, жителям Уэллпинита и самому себе.

– И что, по-твоему, ты должен доказать? – спросил репортер.

– Я должен доказать, что сильнее всех. Что я никогда не сдамся. Что никогда не брошу игру. И я не только про баскетбол. Я никогда не перестану жить в полную силу, понимаете? Я никому не покорюсь. Никогда, никогда.

– И как сильно ты хочешь победить?

– Никогда ничего не хотел сильнее.

– Удачи, Арнольд, мы будем смотреть.

Стадион был полон за два часа до начала игры. Две тысячи человек орали, топали и скандировали приветствия.

В раздевалке мы готовились в тишине. Но каждый, даже тренер, подошел ко мне и потрепал по голове, похлопал по плечу или обнял.

Это была моя игра, моя игра.

В смысле – я пока просто сидел на скамье запасных, пусть и в первой очереди, готовый встать в защиту. Но всё же я был воином.

Все мы были мальчишками, которые отчаянно жаждут стать мужчинами, и эта игра станет решающим моментом нашего перевоплощения.

– Ну ладно, ребята, давайте еще раз пробежимся по плану игры, – сказал тренер.

Мы подошли к доске и расселись на раскладные стулья.

– Итак, мы знаем, на что способны эти ребята. Они выбивают по восемьдесят очков за игру. Им бы только бежать, бежать и бежать. Бежать и бить, а потом снова бежать и бить.

Черт, не слишком мотивирующая речь. Как будто тренер заранее уверен, что мы продуем.

– Не хочу врать, парни, – продолжал тренер. – Мы не можем победить этих игроков одним только талантом. Мы недостаточно хороши. Но, думаю, мы более благородные. И еще, думаю, у нас есть тайное оружие.

Он что, завербовал какого-нибудь убивца-мафиози, чтобы тот вырубил Рауди?

– У нас есть Арнольд Спирит, – сказал тренер.

– Я?

– Да, ты. С сегодняшнего дня ты играешь в основном составе.

– Правда?

– Правда. И твоя цель – блокировать Рауди. Всю игру. Он твой. Ты должен его остановить. Остановишь его – и мы выиграем матч. Это единственный способ победить.

Фигасе. Я совершенно обалдел. Тренер хочет, чтобы я держал защиту против Рауди. Ладно, бросаю я отлично, но защитник из меня паршивый. Никакой. Я никак не остановлю Рауди. Ну, то есть, будь у меня в арсенале бейсбольная бита и бульдозер, тогда еще куда ни шло. Но без настоящего оружия – пистолета там, или льва-людоеда, или вируса бубонной чумы – у меня ноль шансов в сражении с Рауди один на один. Если я буду угловым защитником против него, он выбьет семьдесят очков.

– Тренер, – говорю, – я очень польщен вашим предложением. Но мне это вряд ли по силам.

Он подошел ко мне, присел и уперся лбом в мой лоб. Наши глаза оказались в паре сантиметров друг от друга. Я чувствовал запах его дыхания: он пах сигаретами и шоколадом.

– Ты сможешь, – сказал тренер.

О черт, совсем как Юджин сказал. Он всегда мне это кричал – на каждой игре. Будь это даже соревнование на бег в мешках, будь он вдрызг пьяный, он встанет на трибуне и заорет свое: «Младший, ты сможешь!»

Да, Юджин, вот же был позитивный чел, хоть и алкаш, кончивший тем, что получил пулю в лицо.

Ну что за дерьмовая жизнь, божтымой. Мне предстоит самая серьезная игра в жизни, а я думаю о мертвом друге моего папы.

Столько призраков.

– Ты сможешь, – повторил тренер. Не выкрикнул. Шепнул. Как молитву. Он снова и снова повторял шепотом, пока молитва не сложилась в песню. И тогда, словно по волшебству, я почему-то поверил.

Тренер стал чем-то вроде священнослужителя баскетбола, а я – его последователем. Я последую за ним на баскетбольную площадку и остановлю своего лучшего друга.

Надеюсь.

– Я смогу, – сказал я тренеру, команде, миру.

– Ты сможешь, – подтвердил тренер.

– Я смогу.

– Ты сможешь.

– Я смогу.

Вы понимаете, как удивительно слышать это от взрослого? Понимаете, как удивительно слышать это от кого бы то ни было? Простейшее предложение, одно из самых простых предложений, всего два слова, но это самые великие слова на свете, если сложить их вместе.

Ты сможешь.

Я смогу.

Давайте это сделаем.

Мы орали как сумасшедшие, выбежав из раздевалки на поле, где две тысячи сумасшедших болельщиков тоже орали.

Оркестр Риардана отжигал «Лэд Зеппелин».

Пока мы бегали и разогревались, я глянул на толпу убедиться, что папа сидит на своем обычном месте – в верхних рядах северо-западного крыла. Да, вон он. Я помахал ему. Он помахал в ответ.

Ага, папа мой – безнадежный пьяница. Но он никогда не пропустил ни одной моей игры, концерта, спектакля или пикника. Может, он неправильно меня любит, но любит как умеет.

Мама тоже сидела на своем обычном месте – на противоположной от папы стороне стадиона.

Вот они забавные. Мама говорит, что папа заставляет ее нервничать, а папа говорит, что мама заставляет его нервничать.

Пенелопа тоже была здесь – вопила как сумасшедшая.

Я помахал ей, она ответила воздушным поцелуем.

Отлично, теперь я всю игру пробегаю со стояком.

Шучу.

Мы побросали в кольцо из-под корзины, поделали броски на троих, свободные броски, заслоны в парах, а потом из раздевалки выбежала великолепная пятерка Уэллпинита…

О, слышали бы вы этот гул. Наши болельщики гудели почище самолетного двигателя.

Словно помои вылили на головы уэллпинитских игроков.

Хотите знать, на что был похож этот звук?

Примерно вот на что:

БУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ!

Мы даже друг друга не слышали.

Я уже забеспокоился, как бы нам всем не заработать какое-нибудь хроническое повреждение слуха.

Я поглядывал на игроков Уэллпинита, пока они разогревались. А Рауди, как я заметил, поглядывал на нас.

На меня.

Мы с Рауди делали вид, что не смотрим друг на друга. Но черт, вот черт, через весь зал мы посылали друг дружке взгляды, полные ненависти.

Надо очень сильно любить человека, чтобы так его ненавидеть.

Наши капитаны команд, Роджер и Джефф, подбежали к центральному кругу, чтобы переговорить с судьями.

Потом наш оркестр заиграл гимн.

А потом пятеро игроков основной команды, включая меня, выбежали, чтобы сразиться с уэллпинитской пятеркой.

Рауди ухмыльнулся, когда я занял позицию рядом с ним.

– Да вы, ребят небось в отчаянии, раз ты в основной команде, – сказал он.

– Я твой заслон, – говорю.

– Чё?

– Я сегодня твой заслон.

– Тебе меня не остановить. Я тебе надирал задницу четырнадцать лет.

– Не сегодня, – говорю. – Сегодня моя очередь.

Рауди заржал.

Судья подбросил мяч.

Здоровяк Роджер дотянулся до него и передал нашему разыгрывающему защитнику, но Рауди оказался быстрее. Он перехватил пас и помчался к своему щиту. Я за ним. Я знал, что он хочет заколотить мяч прямо в кольцо. Знал, что он хочет донести до нас свой посыл.

Я знал, что он хочет опустить нас в самом начале игры.

Сперва я подумал нарочно нарушить правила, чтобы предотвратить этот бросок из-под кольца. Он получит право на два свободных вбрасывания, но это уже далеко не так великолепно, как из-под кольца.

Но нет, этого я не мог сделать. Не мог применить к нему фол. Это всё равно что сдаться. Так что я ускорился и приготовился прыгать вместе с Рауди.

Я знал, что он может взлететь на полтора метра над кольцом. Я знал, что он прыгает на полметра выше, чем я. Поэтому мне нужно прыгнуть быстрее.

Рауди взлетел. И я взлетел вместе с ним.

А ПОТОМ Я ВЗЛЕТЕЛ НАД НИМ!

Ага, если бы я верил в магию, в привидения, то решил бы, что взлетел на плечах моей покойной бабушки и Юджина, лучшего друга отца. А может, меня вознесла мамина и папина вера в меня.

Не знаю, что произошло.

Но впервые и единственный раз в моей жизни я прыгнул выше Рауди.

Я взмыл над ним, когда он попытался бросить из-под кольца.

И ВЫХВАТИЛ МЯЧ ПРЯМО ИЗ ЕГО РУК!

Ага, мы были метрах в двух от земли, но я всё равно смог дотянуться до мяча и вырвать его из рук Рауди.

Даже в полете я успел увидеть на лице Рауди полнейшее недоумение. Он не мог поверить, что я лечу вместе с ним.

Он считал себя единственным индейцем-суперменом.

Я приземлился, крутанулся и повел мяч к нашему кольцу. Рауди, крича от ярости, мчался по пятам.

Наши болельщики сходили с ума. Они не верили в то, что я сделал.

Ну, то есть подобные вещи случаются в профессиональном баскетболе, или среди команд колледжа, или в команде старших классов крупных школ. Но в баскетбольном матче среди маленьких школ никто так не прыгал. Никто так не останавливал бросок.

НИКТО НЕ ВЫХВАТЫВАЛ МЯЧ ИЗ РУК ПАРНЯ, КОТОРЫЙ УЖЕ ЗАНЕС ЕГО НАД КОЛЬЦОМ.

Но я еще не закончил. Я не хотел бросать издалека. Я хотел набрать очков. Я отнял мяч у Рауди и теперь хотел заработать очки прямо у него под носом. Я хотел начисто подорвать его силу духа.

Я побежал к своему кольцу.

Рауди орал у меня за спиной.

Мои товарищи по команде потом рассказывали, что я скалился как идиот, когда несся по площадке.

Этого я не знал.

Знал только, что хочу забросить в прыжке, швырнуть этот бросок прямо в лицо Рауди.

Я хотел бросить из-под кольца. И по ощущению, как во мне бурлит адреналин, понимал, что еще раз смогу допрыгнуть до корзины. Но отчасти, думаю, я знал, что повторить это я уже никогда не смогу. Мне был отмерен только один шедевральный прыжок.

Я не прыгун, я бомбардир.

Поэтому я резко остановился на трехочковой линии, отчего подошвы кроссовок скрипнули по паркету, и сделал ложный замах. И Рауди купился. Он подпрыгнул высоко надо мной, чтобы блокировать мяч, а я просто ждал, когда рядом с кольцом будет свободно. Взвившись в воздух и пролетая мимо, Рауди посмотрел на меня. А я на него.

Он знал, что продул. Что попался на простейшую обманку. И что он уже никак не остановит мой бросок.

Черт, как же он расстроился.

Жутко.

И угадайте, что я сделал.

Я показал ему язык. Как Майкл Джордан.

Я смеялся над ним.

А потом совершил свой трехочковый – без касания кольца. Мяч влетел в корзину со свистом.

И ТРИБУНЫ ВЗОРВАЛИСЬ!

Зрители плакали.

Правда.

Папа обнял какого-то белого парня. Незнакомого. Обнял и поцеловал как брата, понимаете?

Мама потеряла сознание. Серьезно. Она покачнулась, навалилась на белую женщину рядом с ней, и хлоп – в обмороке.

Очнулась через пять секунд.

Все вскочили на ноги. Они давали друг другу пять, обнимались, танцевали и пели.

Заиграл школьный оркестр. Но участники ансамбля от такого потрясения и радости играли разные мелодии, каждый что-то свое.

Мой тренер подпрыгивал на месте и крутился волчком.

Члены команды выкрикивали мое имя.

Ага, весь этот шум и гам случился на счете всего лишь 3:0.

Но, поверьте мне, игра была закончена.

Всё произошло секунд за десять. Но игра уже завершилась. Правда. Так бывает. Одна подача может предрешить исход матча. Одна подача может навсегда изменить ход жизни.

Мы обыграли Уэллпинит на сорок очков.

Разбили их в пух и прах.

Этот трехочковый остался моим единственным броском в тот день. Больше я не бросал.

Ага, я принес команде всего три очка – мой самый низкий рейтинг за весь сезон.

Но Рауди получил всего четыре очка.

Я его остановил.

Я остановил его на четырех очках.

Всего два попадания в корзину.

Один раз он бросил из-под кольца в первой четверти, когда я споткнулся о ногу товарища по команде и упал.

И второй раз – в четвертой, когда до конца игры оставалось всего пять секунд, он перехватил у меня мяч и рванул к кольцу, чтобы бросить.

Но я даже не стал за ним гнаться, потому что мы опережали уже на сорок два очка.

Прозвучала финальная сирена. Игра была окончена. Мы укокошили «Краснокожих». Опозорили.

Мы плясали, хохотали, орали.

Товарищи по команде набросились на меня всей толпой, посадили к себе на плечи и стали носить по залу.

Я поискал глазами маму, но она снова упала в обморок, и ее пришлось вывести на свежий воздух.

Посмотрел на папу. Я думал, он тоже кричит от радости. Но он не кричал. Даже не смотрел на меня. Он молча смотрел на что-то другое.

Я тоже туда посмотрел.

«Краснокожие Уэллпинита» выстроились на своей половине поля и наблюдали, как мы празднуем победу.

Я издал боевой клич.

Мы сокрушили врага! Мы сокрушили чемпионов! Мы были Давидом, который метнул камень в голову Голиафа!

А потом я кое-что понял.

Я вдруг понял, что моя команда, «Индейцы Риардана», и есть Голиаф.

Я хочу сказать, божтымой, все выпускники моей теперешней команды пойдут в колледж. У каждого есть собственная машина. У всех есть айподы и мобильники, компьютеры, и по три пары голубых джинсов, и по десятку рубашек, а еще матери и отцы, которые ходят в церковь и имеют хорошую работу.

Ладно, может, у моих белых товарищей по команде и были свои проблемы, серьезные проблемы, но угрозы для жизни они не представляли.

И я смотрел на «Краснокожих Уэллпинита», на Рауди.

Я знал, что двое или трое из них, вероятно, сегодня не позавтракали.

Потому что в доме не нашлось еды.

Я знал, что у семерых-восьмерых кто-нибудь из родителей пьет.

Я знал, что отец одного из этих индейцев торгует крэком и метадоном.

У двоих отцы сидели в тюрьме.

И я знал, что никто из них не пойдет в колледж. Ни один.

Я знал, что папаша Рауди, вероятно, изобьет его за то, что их команда проиграла.

Мне вдруг захотелось извиниться перед Рауди, перед всеми индейцами спокан.

Мне вдруг стало стыдно, что я так жаждал отомстить.

Мне вдруг стало стыдно за свою ярость и боль.

Я спрыгнул с плеч моих товарищей и бросился в раздевалку. Закрылся в туалете, и меня вырвало.

А потом я заплакал как ребенок.

Тренер и ребята подумали, что это слезы радости.

Но нет.

Это были слезы стыда.

Я плакал, потому что разбил сердце лучшему другу.

Но Бог как-то умеет всё наладить, верно?

Уэллпинит так и не оправился от этого проигрыша. Они победили всего в паре игр за этот сезон и не попали в финал.

Зато мы больше ни одной игры не проиграли за сезон и вышли в финал с рейтингом команды номер один.

Нашим соперником стала «Альмира Кули-Хартлайн», команда маленького фермерского городка, и они победили нас, когда пацан по имени Кит зафигачил в корзину мяч с половины поля за секунду до финальной сирены. Это нас раздавило.

Мы все долго плакали в раздевалке.

Включая тренера.

Наверное, единственный случай, когда мужчинам и мальчикам позволено плакать, вместо того чтобы бить друг другу морду.

Через несколько дней после окончания баскетбольного сезона я послал Рауди имейл, написав, что мне очень жаль, что мы их так жестко разгромили и что их сезон полетел из-за этого к чертям.

«В следующем надерем вам задницу, – написал в ответ Рауди. – И ты будешь рыдать, как гомик, ведь ты и есть гомик».

«Может, я и гомик, но я гомик, который тебя сделал».

«Ха-ха», – ответил Рауди.

Возможно, этот разговор покажется вам гомофобным и оскорбительным, но, думаю, он еще и немного дружелюбный, ведь Рауди заговорил со мной впервые с тех пор, как я покинул резервацию.

Так что я счастливый гомик!

После смерти бабушки у меня было ощущение, что я лег в гроб вместе с ней. После того как папиного лучшего друга застрелили в лицо, мне казалось, что мне тоже суждено получить пулю в лицо.

Учитывая, сколько молодых индейцев погибло в автомобильных авариях, я уверен, что моя судьба – умереть под колесами.

Ох, я посетил слишком много похорон за свою короткую жизнь. За четырнадцать лет я побывал на сорока двух похоронах.

И в этом самая большая разница между индейцами и белыми.

Несколько белых ребят из моего класса похоронили дедушек или бабушек. Некоторые потеряли дядю или тетю. И у одного парня, когда он был в третьем классе, брат умер от лейкемии.

Но никому не доводилось бывать более чем на пяти похоронах.

Все мои белые друзья могут пересчитать своих мертвецов по пальцам одной руки. Я могу посчитать пальцы на руках, ногах, посчитать руки, ноги, глаза, уши, нос, пенис, ягодицы, соски и всё равно даже не приближусь к количеству своих мертвецов.

И знаете, что хуже всего? Что самое грустное? Что в девяноста процентах смертей виноват алкоголь.

Горди дал мне книгу одного русского по фамилии Толстой, который написал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Ну, не хотелось бы мне спорить с русским гением, но Толстой не был знаком с индейцами. И не знал, что все индейские семьи несчастливы по одной и той же причине: чертова выпивка.

Так что позвольте мне поднять стакан за Толстого, и пусть он знает, что был неправ насчет несчастливых семей.

Ладно, вы, небось, думаете, что я слишком резок. Должен с вами согласиться. Да, я слишком резок. И вот почему.

Сегодня около девяти утра, когда я сидел на химии, в дверь постучали, и в класс вошла мисс Уоррен, консультант по послешкольному образованию. Доктор Ноубл, учитель химии, ненавидит, когда его прерывают, поэтому одарил мисс Уоррен уничижительным взглядом.

– Могу я вам помочь, мисс Уоррен? – спросил доктор Ноубл. Только прозвучало это как оскорбление.

– Да. Можно мне поговорить с Арнольдом наедине?

– Это не может подождать? У нас через несколько минут контрольный опрос.

– Мне нужно сейчас поговорить с ним. Прошу вас.

– Прекрасно. Арнольд, пройди, пожалуйста, с мисс Уоррен.

Я собрал учебники и вышел за мисс Уоррен в коридор. Я заволновался. Может, я что-то натворил и не заметил? Попытался вспомнить, за что меня можно наказать, но ничего не надумал. Однако волноваться не перестал. Неприятности мне, знаете ли, ни к чему.

– Что случилось, мисс Уоррен? – спросил я.

Она вдруг расплакалась. Прямо зашлась в рыданиях. С подвыванием и огромными слезами. Я подумал, сейчас она кинется на пол и примется вопить и дрыгать ногами, как двухлетний ребенок.

– Господи, мисс Уоррен, что стряслось-то?

Она прижала меня к себе. Надо признаться, было это очень даже приятно. Мисс Уоррен хоть и в возрасте, лет пятьдесят ей, а всё равно она еще горячая штучка. Поджарая, мускулистая, потому что всё время бегает трусцой. Так что я… э-э-э… физически отреагировал на ее объятия.

А беда в том, что мисс Уоррен прижимала меня так крепко, что наверняка почувствовала мою… э-э-э… телесную реакцию.

И я прям гордость почувствовал, знаете?

– Арнольд, прости, – сказала она, – но мне только что позвонила твоя мама. Это насчет твоей сестры. Она скончалась.

– В каком смысле? – спрашиваю. Я понял, что она имеет в виду, но хотел, чтобы она сказала что-нибудь другое. Что угодно, но другое.

– Твоей сестры больше нет, – сказала мисс Уоррен.

– Я знаю, что ее нет, – говорю. – Она сейчас в Монтане живет.

Я понимал, что выгляжу полным идиотом. Но мне казалось, если я продолжу тупить, если я не приму правды, то правда станет неправдой.

– Нет, – сказала мисс Уоррен. – Твоя сестра умерла.

Вот и всё. Тут уж как ни крути, мимо не проедешь. Смерть есть смерть.

Я был поражен. Но не убит горем. Горе не ударило по мне сразу. Нет, я скорее стыдился своей… э-э-э… телесной реакции на объятия. Ага, в момент, когда я узнал о смерти сестры, у меня случился здоровенный стояк.

Ну не извращение ли? Эти неуместные гормональные всплески у мальчиков просто бесят.

– Как она умерла? – спросил я.

– За тобой сейчас отец заедет, – ответила мисс Уоррен. – Он будет через несколько минут. Можешь подождать в моем кабинете.

– Как она умерла? – снова спросил я.

– Твой отец за тобой едет, – снова ответила мисс Уоррен.

Тогда я догадался, что она не хочет рассказывать, как умерла моя сестра. Должно быть, это ужасная смерть.

– Ее убили?

– Папа уже едет.

Черт, мисс Уоррен – ХРЕНОВЫЙ консультант. Она не знала, как со мной говорить. Она ни разу не консультировала ученика, только что потерявшего родную сестру или брата.

– Мою сестру убили? – спросил я.

– Прошу тебя, – сказала мисс Уоррен, – поговори с отцом.

Вид у нее был такой печальный, что я отстал от нее. Ну, постарался отстать. Я точно не хотел ждать в ее кабинете. Кабинет консультации по послешкольному образованию был забит книжками практических советов и вдохновляющими постерами, экзаменационными тестами, брошюрами колледжей и бланками заявлений на выплату стипендии, и я знал, что вся эта макулатура ровным счетом ничего не значит.

Я знал, что могу разнести ее кабинет к чертям собачьим, если останусь ждать здесь.

– Мисс Уоррен, я хочу подождать на улице.

– Но там снег идет, – сказала она.

– Ну так это же прекрасно, правда? – спросил я.

Вообще-то вопрос был риторический, то есть не требующий ответа, прально? Но мисс Уоррен, бедняга, на него ответила.

– Нет, вряд ли это хорошая мысль – ждать под снегом. Ты сейчас очень уязвим.

УЯЗВИМ! Она сказала – я уязвим. У меня старшая сестра умерла. Еще бы не уязвим. Я индеец, который живет в резервации и посещает школу, где учатся только белые, и сестра моя только что погибла какой-то страшной смертью. Да я сейчас самый уязвимый мальчик из всех Соединенных Штатов! Мисс Уоррен явно пыталась завоевать звание «Капитан Очевидность».

– Я снаружи подожду, – сказал я.

– Я с тобой, – сказала она.

– Поцелуйте меня в зад, – сказал я и убежал.

Мисс Уоррен попыталась погнаться за мной, но была на каблуках, к тому же плакала и была совершенно раздавлена моей реакцией на дурные вести. Моей руганью. Она хорошая, наша мисс Уоррен. Слишком хорошая, чтобы иметь дело со смертью. Поэтому она пробежала всего несколько метров, а потом остановилась и прислонилась к стене.

Я добежал до раздевалки, схватил пальто и выскочил на улицу. Снега насыпало уже сантиметров тридцать. Надвигался серьезный снегопад. Вдруг я забеспокоился, что папа попадет в аварию на обледенелой дороге.

Черт, только этого мне не хватало для полного счастья.

Ага, это было бы очень по-индейски.

Только представьте, как я рассказываю:

– Да, когда я был пацаном, отец разбился на машине по пути в школу, как раз когда мне сообщили о смерти старшей сестры.

Я чертовски боялся, пока ждал. Молился, чтобы отец появился на дороге за рулем своей старенькой машины.

– Пожалуйста, Боже, пожалуйста, не убивай моего папу. Пожалуйста, Боже, пожалуйста, не убивай моего папу. Пожалуйста, Боже, пожалуйста, не убивай моего папу.

Прошло десять, пятнадцать, двадцать, тридцать минут. Я задубел. Ноги и руки превратились в ледяные глыбы. Из носу текло. Уши горели от мороза.

– Ох, папа, пожалуйста, папа, пожалуйста, папа, пожалуйста.

Черт, я был уверен, что папа тоже мертв. Слишком много времени прошло. Наверное, съехал с утеса и утонул в реке Спокан. Или потерял управление, перескочил на встречную и въехал прямо в тягач, груженный лесом.

– Папа, папа, папа, папа.

И когда я подумал, что сейчас заору и начну бегать кругами как безумный, появился папа.

Я начал смеяться. Почувствовал такое облегчение, такое счастье, что ЗАСМЕЯЛСЯ. И никак не мог прекратить.

Я сбежал с крыльца, запрыгнул в машину и обнял папу. Я смеялся, и смеялся, и смеялся, и смеялся.

– Младший, – сказал он, – что с тобой?

– Ты живой! – заорал я. – Ты живой!

– Но твоя сестра…

– Знаю, знаю, – говорю. – Она умерла. Но ты жив. Ты еще жив.

Я смеялся и смеялся. Не мог остановиться. Чувствовал, еще немного – и сдохну от смеха.

Я не мог понять, почему смеюсь. Я смеялся, пока мы ехали по Риардану и по шоссе в сторону резервации.

И только когда мы пересекли границу резервации, я перестал.

– Как она умерла? – спросил я.

– Они устроили большую вечеринку у себя в доме, в трейлере в Монтане… – начал он.

Ага, знаю, сестра с мужем жили в старом трейлере, больше похожем на закусочную на колесах, чем на дом.

– У них была большая вечеринка… – снова сказал отец.

НУ КОНЕЧНО у НИХ БЫЛА БОЛЬШАЯ ВЕЧЕРИНКА! КОНЕЧНО ОНИ НАПИЛИСЬ. ИНДЕЙЦЫ ОНИ ИЛИ КТО!

– У них была большая вечеринка, – повторил папа. – И твоя сестра с мужем уснули в спальне. А кто-то пытался подогреть себе суп. А потом про него забыли и ушли. А рядом занавеска, она колыхнулась от ветра и загорелась над плитой, и трейлер очень быстро сгорел.

Могу вам поклясться, в этот момент я слышал, как кричит моя сестра.

– Полицейский сказал, что твоя сестра даже не проснулась, – сказал папа. – Была слишком пьяна.

Папа пытался меня утешить. Но не слишком-то утешительно услышать, что твоя сестра была СЛИШКОМ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПЬЯНА, чтобы почувствовать боль, пока ГОРЕЛА ЗАЖИВО!

И по какой-то причине эта мысль заставила меня заржать еще пуще прежнего. Я так хохотал, что меня даже немного стошнило. Чуть-чуть, так что во рту у меня оказался кусочек мускусной дыни. С детства ненавижу эту дыню. Не припомню, когда в последний раз ел этот мерзкий фрукт.

И тут до меня дошло, что сестра всегда любила мускусную дыню.

Ну не странно ли?

Это было так странно, что я засмеялся еще сильней, чем раньше. Я молотил руками по приборной доске и ногами по полу.

Я совершенно обезумел от смеха.

Папа ни слова не сказал. Просто смотрел прямо перед собой и вел машину. Я всю дорогу смеялся. Вернее, половину дороги. А потом уснул.

Брык – и отрубился.

Эмоции так захлестнули меня, что тело просто отключилось. Ага, мой ум, душа и сердце кратко посовещались и проголосовали закрыться на ремонт.

И угадайте, что мне приснилось? Мускусная дыня.

Мне снился школьный пикник – давний-предавний, когда мне было семь лет. Там были хот-доги и гамбургеры, лимонад и картошка фри, и дыня, и вот эта самая мускусная дыня.

Я слопал кусков семь.

Руки и лицо стали липкими и сладкими.

Я сожрал столько мускусной дыни, что сам превратился в мускусную дыню.

Закончив есть, я побежал на детскую площадку, хохоча и вопя, и тут почувствовал, как что-то щекочет мне щеку. Потянулся почесать – и раздавил осу, которая сосала сладкий сок со щеки.

Вас когда-нибудь кусали за лицо? Ну а меня вот кусали, поэтому я ненавижу мускусную дыню.

Я очнулся от кошмара, как раз когда папа подъехал к дому.

– Приехали, – сказал он.

– Моя сестра умерла, – сказал я.

– Да.

– Я надеялся, мне это приснилось.

– Я тоже.

– Мне снилось, как меня ужалила оса.

– Помню. Пришлось везти тебя в больницу.

– Мне казалось, что я умираю.

– Мы тоже перепугались.

Папа заплакал. Негромко. Тихими слезами. Он глубоко вдохнул и попытался перестать. Наверно, хотел быть сильным на глазах у сына. Но это не сработало. Он продолжал плакать.

Я не плакал.

Я потянулся к нему, вытер слезы с его лица и лизнул свою руку.

Соленая.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Фигасе.

Не припомню, чтоб он мне такое говорил.

– Я тебя тоже люблю, – сказал я.

Да и я такого ему не говорил.

Мы вошли в дом.

Мама свернулась калачиком на кушетке. Там было двадцать пять или тридцать моих кузин и кузенов, которые съели всю нашу еду.

Кто-то умирает, и люди приходят и съедают твою еду. Так это работает. Забавно.

– Мам, – сказал я.

– Ох, Младший. – Мама потянула меня к себе на кушетку.

– Мне очень жаль, мам. Очень жаль.

– Не покидай меня, – сказала она. – Никогда не покидай меня.

Глупости говорит. Но кто ее за это осудит? В течение нескольких месяцев она потеряла мать и дочь. От такого разве оправишься? Разве это пройдет? Я знал, что теперь мама сломлена и останется такой навсегда.

– Никогда не пей, – сказала мама. И ударила меня по щеке. Раз, и два, и три. Сильно ударила. – Обещай, что ты никогда не станешь пить.

– Хорошо, хорошо, обещаю, – сказал я. Просто не верится. Моя сестра убила себя алкоголем, а бьют меня.

Где же Лев Толстой, когда он мне нужен? Жаль, что он не явится, чтобы мама могла надавать ему пощечин вместо меня.

Мама, слава богу, перестала бить меня и вместо этого вцепилась и не отпускала. Держала как маленького. И плакала, плакала. Столько слез на меня вылилось! Вся одежда и волосы на мне промокли от ее слез.

Как будто меня окатило ливнем ее горя, понимаете?

Как будто она окропила меня своей болью как при крещении.

Смотреть на это, конечно, было очень неловко. Так что родственники все ушли. Папа сбежал в спальню.

Остались только мама и я. Только ее слезы и я.

Но я не плакал. Обнимал маму, мечтая, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы снова уснуть и видеть сон про ос-убийц. Да, я понял, что любой кошмарный сон лучше моей реальности.

А потом всё закончилось.

Мама заснула и выпустила меня из объятий.

Я встал, пошел в кухню. Я давно был голоден, но родственники почти всю нашу еду съели. Так что поужинал я солеными крекерами с водой.

Как будто в тюрьме.

Черт.

Два дня спустя мы похоронили сестру на католическом кладбище рядом с площадкой, где проходят пау-вау.

Поминки я почти не помню. И службу почти не помню. И похороны.

Я был в каком-то странном тумане.

Нет.

Скорее я был как будто в крошечной комнатушке, самой маленькой комнате в мире. Я мог протянуть руку и дотронуться до стен из грязного стекла. Я видел тени, но не видел деталей, понимаете?

Было холодно.

Чертовски холодно.

Как будто метель мела прямо у меня в груди.

Но всё это – и туман, и грязное стекло, и метель, – всё исчезло, как только гроб с моей сестрой опустили в могилу. А выкопать могилу в такой мороз, между прочим, заняло уйму времени. Когда гроб опустили в землю, он издал такой звук – знаете, как вдох.

Или вздох.

Как будто гроб уложили спать, но не на часок, а навсегда.

Всё, это конец.

Я больше не мог там находиться.

Я побежал прочь от кладбища в лес через дорогу. Хотел забежать в самую чащу. Так глубоко, где меня никогда не найдут.

Но знаете что?

Я наскочил прямо на Рауди, и мы покатились кубарем.

Ага, Рауди прятался в лесу и наблюдал за похоронами.

Ничосе.

Рауди сел. Я тоже сел.

Мы сидели рядом.

Рауди плакал, его лицо блестело от слез.

– Рауди, – сказал я. – Ты плачешь.

– Я не плачу, – сказал он. – Это ты плачешь.

Я потрогал себя за лицо. Оно было сухим. Никаких слез.

– Я не помню, как это – плакать.

Рауди как будто икнул. Или всхлипнул. По лицу снова покатились слезы.

– Ты плачешь, – говорю.

– Нет.

– Это нормально. Мне тоже ее не хватает. Я люблю сестру.

– Говорю же – я не плачу.

– Да нормально.

Я тронул его за плечо. Большая ошибка. Он меня ударил. Вернее, почти ударил. Двинул кулаком, но ПРОМАХНУЛСЯ!

РАУДИ ПРОМАХНУЛСЯ!

Его кулак едва задел мою голову.

– Фигасе, – говорю, – промахнулся.

– Я нарочно.

– Ни фига. Ты промахнулся, потому что плохо видишь от слез!

Это меня рассмешило.

Ага, я снова принялся ржать как ненормальный.

Я катался по холодной заиндевевшей земле и хохотал, хохотал, хохотал.

Я не хотел смеяться. Я хотел перестать. Хотел схватить Рауди и обнять.

Он был моим лучшим другом, он был мне нужен.

Но я не мог перестать смеяться.

Глянул на Рауди, а он снова рыдает.

Он подумал, я смеюсь над ним.

В норме Рауди убил бы всякого, кто осмелится над ним смеяться. Но этот день был далек от нормы.

– Это всё ты виноват, – сказал он.

– В чем я виноват? – спрашиваю.

– Твоя сестра мертва, потому что ты нас бросил. Это ты ее убил.

Тут я перестал смеяться. И вдруг почувствовал, что никогда в жизни уже не засмеюсь.

Рауди прав.

Я убил сестру.

Ну, вообще-то я ее не убивал.

Но она так спешно выскочила замуж и удрала из резервации, потому что я удрал первым. Она жила в Монтане в жалком трейлере только потому, что мне приспичило ходить в школу в Риардане. Она сгорела только потому, что я решил переметнуться к белым.

Я во всем виноват.

– Ненавижу тебя! – крикнул Рауди. – Ненавижу тебя! Ненавижу тебя!

Он вскочил и рванул прочь.

Рауди убежал!

Он никогда ни от кого не убегал. До сих пор.

Я смотрел, как он исчезает за деревьями.

Интересно, увижу ли я его когда-нибудь?

На следующее утро я пошел в школу. Я не знал, чем еще заняться. Не хотелось сидеть дома весь день и вести беседы с миллионом родственников. Я знал, что мама будет готовить для всех, кто придет, а папа снова спрячется в спальне.

Я знал, что все будут рассказывать какие-то истории про Мэри.

А я всё это время буду думать: «Вы ещё не слышали истории про то, как я убил свою сестру, когда ушел из резервации».

И всё это время все будут пить и всё больше пьянеть и тупеть, грустить и злиться. Да, ну а чё, всё прально. Как еще почтить память молодой семейной пары, погибшей от выпивки?

ЭГЕЙ, ДАВАЙТЕ НАПЬЕМСЯ!

Ладно, слушайте, я не сволочь, ясно? Я знаю, что все расстроены. И знаю, что смерть моей сестры подняла в памяти моих родных все предыдущие смерти, которые им довелось пережить. Я знаю, что одна смерть не притупляет боль от другой, а умножает. И всё же я не мог остаться и смотреть, как эти люди напиваются. Не смог я. Дайте мне комнату, полную трезвых индейцев, которые плачут, смеются, рассказывают истории о моей сестре, – я с радостью останусь с ними почтить ее память.

Но все были пьяны.

Все были несчастны.

Все были пьяны и несчастны совершенно одинаково, как под копирку.

Поэтому я выскользнул из дома и пошел в Риардан. Я протопал под снегом несколько миль, а потом белый служащий из Бюро по делам индейцев подобрал меня и доставил к дверям школы.

Я вошел в людный холл, и тут разные мальчики и девочки и учителя стали подходить ко мне, чтобы обнять, хлопнуть по плечу или дружески ткнуть кулаком в живот.

Обо мне волновались. Мне хотели облегчить боль.

Я был важен для них.

Я что-то значил.

Фигасе.

Всем этим белым ученикам и учителям, сперва относившимся ко мне с подозрением, я стал небезразличен.

Может, некоторые даже полюбили меня. Я и сам относился к ним с подозрением, а теперь ко многим чувствую теплоту. А к некоторым – любовь.

Пенелопа подошла ко мне последней.

Она ПЛАКАЛА. Из носу у нее текло, но это было в некотором роде сексуально.

– Я так тебе сочувствую, – сказала она.

Я не знал, что ответить. Ну как ответить на вопрос, каково это – когда всё теряешь? Когда каждая планета твоей солнечной системы взорвалась к чертям собачьим?

Сегодня мама, папа и я пошли на кладбище ухаживать за могилами.

Мы позаботились о бабушке Спирит, Юджине и Мэри.

Мама собрала закуску, а папа привез саксофон, так что получилось целое событие.

Индейцы умеют устроить праздник в честь своих усопших.

Я нормально это воспринял.

Мама с папой держались за руки и целовались.

– Нельзя заниматься этим на кладбище, – сказал я.

– Любовь и смерть, – сказал папа. – Вся жизнь – это любовь и смерть.

– Ты с ума сошел, – говорю.

– Я схожу с ума по тебе, – сказал папа и обнял меня.

И маму обнял.

У нее в глазах стояли слезы.

Она взяла в ладони мое лицо.

– Младший, – сказала она. – Я так тобой горжусь.

И это лучшее, что она могла сказать.

Когда вокруг сплошные пьянки и безумства, нужно ценить славные моменты трезвости.

Я был счастлив. Но всё равно мне не хватало моей сестры, и даже очень много любви и доверия не смогут восполнить эту нехватку.

Я её люблю. Я всегда буду её любить.

Она ведь удивительная была. Как же это смело – выйти из подвала, переехать в Монтану. Она ушла за мечтами, и пусть не нашла, но хотя бы попыталась найти.

Я тоже пытаюсь. Может, и меня это убьет, но я знал, что остаться в резервации – тем более верная смерть.

От этих мыслей я заплакал по сестре. Я заплакал по себе.

Но и по своему племени я плакал. Я плакал, потому что знал: в будущем году еще пять или десять, а то и все пятнадцать индейцев спокан погибнут, и большинство из них – от выпивки.

Я плакал, потому что столько людей моего племени медленно убивают себя, а я хотел, чтобы они жили. Я хотел, чтобы они стали сильными и трезвыми и сбежали из резервации к чертям собачьим.

Как же странно.

Резервации задуманы как тюрьма, понимаете? Индейцы должны переехать в резервацию и умереть. Мы должны исчезнуть.

Но почему-то индейцы забыли, что резервации призваны стать лагерями смерти.

Я плакал, потому что только мне хватило смелости и наглости уехать.

Я плакал, и плакал, и плакал, потому что знал: я никогда не стану пить, не стану гробить себя, а наоборот, буду жить лучшей жизнью в мире белых.

Я понял, что могу оказаться единственным одиноким мальчиком-индейцем, но в своем одиночестве я был не одинок. Миллионы других американцев оставляют родные места ради поисков своей мечты.

Я осознал, что я индеец спокан. Я принадлежу этому племени. Но также я принадлежу племени американских эмигрантов. И племени баскетболистов. И племени книжных червей.

И племени карикатуристов.

И племени хронических дрочеров.

И племени мальчиков-подростков.

И племени мальчиков из маленьких городов.

И племени обитателей Тихоокеанского Северо-запада.

И племени любителей кукурузных чипсов с соусом сальса.

И племени бедняков.

И племени хоронивших своих близких.

И племени любимых сыновей.

И племени мальчиков, скучающих по своему лучшему другу.

Это был крутое осознание.

И тогда я понял, что со мной всё будет хорошо.

Но это также напомнило мне о тех, с кем не будет всё хорошо.

Я подумал о Рауди.

Мне его страшно не хватало.

Захотелось найти его, и обнять, и умолять о прощении.

В резервации красиво.

Правда.

Только поглядите.

Везде сосны. Тысячи желтых орегонских сосен. Миллионы. Не верите? Просто поверьте. Это обыкновенные сосны. Но они высокие, тонкие, зеленые с коричневым, большущие.

Некоторые сосны метров под тридцать, им больше трехсот лет.

Они старше Соединенных Штатов.

Некоторые застали Авраама Линкольна президентом.

Некоторые жили, когда президентом был Джордж Вашингтон.

Некоторые жили, когда родился Бенджамин Франклин.

Говорю же, реально старые.

Я за свою жизнь залез на сотню разных деревьев, не меньше. У нас во дворе двенадцать сосен растет. Еще пять-шесть десятков – в небольшой роще за полем. И еще двадцать-тридцать – вокруг нашего городка. А дальше, в лесу, тоже полно.

А еще есть высоченная сосна-монстр у шоссе на Уэст-Энд, за Черепашьим озером.

Вот она выше тридцати метров будет. Может, метров сорок пять даже. Из нее одной целый дом можно построить.

Когда мы были маленькими, лет десяти, мы с Рауди залезли на эту громадину.

Глупо, наверно. Ну да, ладно, глупо. Мы ж не лесорубы какие-нибудь. И лезли мы только при помощи рук, ног и, черт возьми, удачи.

Но в тот день мы не боялись сорваться.

В другие дни – да, я боюсь упасть. Сколько бы ни было мне лет, я всегда буду бояться упасть. Но в тот день я не боялся силы гравитации. Черт, да ее вовсе не существовало тогда, гравитации.

Был июль. Дико жаркий и сухой. Месяца два без дождя. Жара, когда вокруг сушь. Жара, когда скорпионы под ногами. Жара, когда стервятники парят в небе.

Мы с Рауди в основном торчали в подвальной комнате, где было градусов на пять ниже, чем в остальном доме, и читали книжки или телик смотрели и играли в видеоигры.

А чаще просто сидели и мечтали о кондиционере.

– Когда я стану богатым и знаменитым, – сказал Рауди, – я куплю дом, где будет кондиционер в каждой комнате.

– Компания «Сирс» продает такой здоровенный кондиционер – одного хватит, чтобы охладить весь дом.

– Одного? – не поверил Рауди.

– Да, ставишь его снаружи и присоединяешь к вентиляционной системе.

– Фигасе, сколько же он может стоить?

– Ну, наверно, несколько тысяч.

– У меня никогда таких денег не будет, – сказал Рауди.

– Будут, когда тебя возьмут в профессиональную баскетбольную лигу.

– Да, но мне, небось, придется играть в профессиональный баскетбол где-нибудь в Швеции, или Норвегии, или в России, а там кондик не нужен. Может, я буду жить в каком-нибудь иглу и держать оленя или кого там держат.

– Ты за Сиэтл будешь играть, чувак.

– Ну да…

Рауди не верил в себя. Не особо верил. Я старался его вдохновить.

– Ты самый крутой чувак в резервации, – сказал я.

– Знаю, – ответил он.

– Ты самый быстрый, самый сильный.

– И, между прочим, самый красивый.

– Если бы у меня был пес с твоим лицом, я бы побрил ему зад и научил ходить задом наперед.

– У меня однажды вскочил прыщ, похожий на тебя. Я его выдавил. И тогда он стал еще больше похож на тебя.

– А я как-то съел три хот-дога и миску супа из моллюсков и обдристал весь пол, и вот эта дристня выглядела в точности как ты.

– Тогда ты и ее съел, – сказал Рауди.

Мы ржали как ненормальные. Ржали так, что взмокли.

– Не смеши меня, – сказал я. – Слишком жарко, чтобы смеяться.

– Слишком жарко, чтобы сидеть в доме. Пошли поплаваем.

– Куда?

– На Черепашье озеро.

– Давай.

Но я боялся Черепашьего озера. Оно было неширокое, не шире километра. Может, и меньше. Но глубокое, чертовски глубокое. До дна никто не доныривал. Пловец из меня не ахти, так что я всегда боялся, что пойду ко дну и захлебнусь и тела моего никогда не найдут.

Однажды приехали ученые с подводной мини-лодкой, пытались добраться до дна, но озеро было таким илистым и грязным, что они ничего не видели. А близость залежей урана вывела из строя их радары-сонары, так что и они стали бесполезны.

Озеро круглое. Идеально круглое. Ученые сказали, что это, вероятно, древний кратер погасшего вулкана.

Во как, в резервации свой вулкан имеется!

Озеро такое глубокое, потому что складки и ходы застывшей лавы ведут в самый центр земли. Озеро было извечной глубины.

Про него складывались всевозможные мифы и легенды. Ведь мы – индейцы и любим придумывать про озера всякое-расвсякое, понимаете?

Некоторые говорят, озеро назвали Черепашьим, оттого что оно круглое и зеленое, как черепаший панцирь.

Другие говорят, что просто раньше в нем было полно обыкновенных черепах.

Третьи говорят, что Черепаховое оно оттого, что в нем жила та гигантская черепаха-обжора, что сожрала индейцев.

Черепаха Юрского периода. Черепаха Стивена Спилберга. Гигантская черепаха нашей резервации, версия Кинг-Конга.

Не очень-то я верю в миф о гигантской черепахе. Для этого я слишком взрослый и умный. Но я всё же индеец как-никак, а мы, индейцы, любим побояться. Не знаю даже, что с нами не так. Но мы любим призраков. И монстров.

Но вот одна история про Черепашье озеро меня порядком напугала.

Мне папа ее рассказал.

В детстве он видел, как в озере потонула лошадь и исчезла под водой.

– Некоторые говорят, что ее утянула гигантская черепаха, – говорил папа. – Но они врут. Дураки потому что. И лошадь дура была. Она была такая дура, что ей даже имя дали Дура.

В общем, Дура-лошадь потонула в бесконечных глубинах Черепашьего озера, и все решили, что это конец истории.

Но спустя несколько недель тело Дуры-лошади обнаружили на берегу озера Бенджамина, в пятнадцати километрах от Черепашьего.

– Все решили, что какой-то шутник нашел ее и перевез туда, чтобы попугать народ, – сказал папа.

Люди посмеялись над шуткой. Потом несколько мужиков погрузили труп в кузов пикапа, отвезли к свалке и сожгли.

Обыкновенная история, правда?

Но нет, здесь она не заканчивается.

– Через несколько недель там купались дети, и в озере вдруг вспыхнул пожар.

ДА, ВСЁ ОЗЕРО ЗАГОРЕЛОСЬ!

Дети плавали близко к мосткам. Из-за глубины большинство ребят купаются возле берега. И когда в середине озера начался пожар, они успели выбраться из воды, прежде чем всё озеро вспыхнуло, как цистерна с бензином.

– Оно горело несколько часов, – рассказывал папа. – А потом вдруг погасло. Само по себе. Несколько дней от него держались подальше, а потом пришли посмотреть, что там как, понимаете? И угадайте, что они увидели? Дуру-лошадь снова выбросило на берег.

Несмотря на то что она горела на свалке, а потом снова горела в озере, Дура-лошадь осталась невредима. Нет, она, конечно, не ожила, но и не обгорела. После этого никто к лошади не подходил, ее просто оставили гнить. Но это заняло много времени, слишком много. Труп неделями там лежал. Не портился, ничего. Не вонял. Жуки и животные обходили его стороной. Прошло много недель, прежде чем Дура-лошадь всё-таки сдалась. Ее кожа и плоть истаяли. Черви и койоты забрали свою долю. И от нее остались одни кости.

– Я тебе вот что скажу, – продолжал папа. – Я в жизни ничего страшнее не видел. Скелет лошади, лежащий на берегу. Жуткий.

Прошли еще недели, и скелет распался на отдельные кости. И вода с ветром доделали остальное.

Такая вот жуткая история!

– Лет десять-одиннадцать в Черепашьем озере никто не плавал, – говорил папа.

Я лично считаю, что никто не должен там купаться. Но люди забывают. Они забывают хорошее и забывают плохое. Они забыли, что озеро может загореться. Они забыли, что мертвая лошадь может как по волшебству исчезать и появляться.

Индейцы – странный народ, вот что я вам скажу.

Короче, в тот знойный летний день мы с Рауди протопали несколько километров от моего дома до Черепашьего озера. Всю дорогу я думал об огне и лошадях, но Рауди об этом не сказал, не-а. Он бы назвал меня неженкой или ссыкуном. Сказал бы, что это детячьи рассказки. Сказал бы, что в такое пекло окунуться в холодное озере – самое то.

И тут я вижу у дороги эту здоровущую сосну, этого монстра.

Какая же она была высокая, и зеленая, и красивая… Единственный небоскреб в резервации, понимаете?

– Обожаю это дерево, – сказал я.

– Это потому что ты гомик-древолюб, – выдал Рауди.

– Никакой я не гомик-древолюб, – говорю.

– А чего ж тогда ты любишь пихать хрен в дырки от сучков?

– Я пихаю хрен только в те деревья, которые женского пола.

Рауди выдал свой знаменитый смех – лавину из «ха-ха» и «хи-хи».

Я обожал его смешить. Только я умел это делать.

– Слушь, – сказал он, – знаешь, что нам надо сделать?

Вот не люблю я, когда Рауди задает этот вопрос. Это означало, что мы собираемся сделать что-то опасное.

– И что нам надо сделать? – спрашиваю.

– Надо залезть на этого монстра.

– На это дерево?

– Нет, на твою большущую башку, – сказал он. – Конечно, я говорю об этом дереве. Самом большом дереве в резервации.

Это не обсуждалось. Я должен был забраться на дерево. Рауди знал, что я должен забраться на дерево вместе с ним. Я не мог слинять. Не на этом строилась наша дружба.

– Мы умрем, – сказал я.

– Возможно, – согласился Рауди.

Мы подошли к дереву и посмотрели вверх. Очень высоко. Меня замутило.

– Ты первый, – сказал Рауди.

Я плюнул на руки, потер их и дотянулся до нижней ветки. Подтянулся до следующей. Потом до следующей, и до следующей, и до следующей. Рауди карабкался следом.

Ветка за веткой – мы с Рауди продвигались к вершине дерева, к самому небу.

Чем выше, тем тоньше становились ветки. Выдержат ли они наш вес? Я всё ждал, что одна из них сломается и я упаду и разобьюсь в лепешку.

Но этого не произошло.

Они выдержали.

Мы с Рауди всё лезли, и лезли, и лезли, и долезли до верха. Ну, почти. Даже Рауди побоялся наступить на самые тонкие ветки. Так что мы остановились метрах в трех от верхушки. Не на самой, но достаточно близко, чтобы назвать это верхушкой.

Мы крепко прижимались к стволу, а дерево покачивалось на ветру.

Мне было, конечно, страшно до жути… но и весело, понимаете?

Мы качались больше чем в тридцати метрах над землей. Нам открылся обзор на много миль вокруг. Вся резервация, от края до края. Весь наш мир. Весь наш мир был в тот момент зелено-золотистый.

– Ух ты, – сказал я.

– Красиво, – кивнул Рауди. – Никогда не видел такой красоты.

Впервые я слышал от него такие речи.

Мы просидели наверху час или два. Слезать не хотелось. Я думал – вот бы нам остаться здесь и умереть. Может, лет через двести какие-нибудь ученые обнаружат на верхушке дерева скелеты двух мальчишек.

Но Рауди разрушил чары.

Он перданул. Смачно так. Смачно, вонюче и громоподобно.

– Господи, – сказал я, – кажись, ты убил дерево.

Мы захохотали.

И двинулись в обратный путь, к земле.

Не знаю, залезал ли еще кто-нибудь на эту сосну. Смотрю на нее сейчас, спустя годы, и не верю, что мы это сделали.

И еще я не могу поверить, что пережил этот первый год в Риардане.

Когда закончился последний день в школе, я не знал, чем заняться. Лето же. Вроде как делать нечего. В основном я сидел в своей комнате и читал комиксы.

Я скучал по своим белым друзьям и белым учителям и еще по своей полупрозрачной полудевушке.

Ах, Пенелопа!

Оставалось только надеяться, что и она обо мне думает.

Я уже написал ей три любовных письма. И надеялся на ответ.

Горди хотел приехать в резервацию и пожить у нас неделю-другую. Ну не безумие?

А Роджер, уезжая по футбольной стипендии в Восточный университет штата Вашингтон, завещал мне свою баскетбольную форму.

– Ты станешь звездой, – сказал он.

Насчет будущего я был полон надежд.

А вчера сижу себе в гостиной, смотрю какую-то познавательную передачу про пчел, и тут в дверь стучат.

– Войдите! – крикнул я.

И входит Рауди.

– Фигасе, – говорю.

– Ага.

Да, искрометные беседы – это наше всё.

– Ты чего тут делаешь? – спрашиваю.

– Скучно мне, – сказал он.

– Последний раз, когда мы виделись, ты пытался меня ударить, – говорю.

– Я промазал.

– Я думал, ты мне нос сломаешь.

– Да, собирался.

– Знаешь, – говорю, – это не самый крутой в мире поступок – бить гидроцефала по голове.

– Ай, брось, – сказал он. – Я бы не причинил тебе больше ущерба, чем у тебя уже есть. К тому же сотрясением я тебя уже наградил, кажись.

– Ага, и плюс три шва на лбу.

– Слушь, ну к этим швам я не имею отношения. Мое – только сотрясение.

Я засмеялся.

И он засмеялся.

– Я думал, ты меня ненавидишь, – сказал я.

– Ненавижу, – сказал он. – Но мне скучно.

– И чё?

– Ну чё, может, пойдем побросаем мяч?

Первую секунду я хотел сказать «нет». Хотел сказать – «поцелуй меня в зад». Хотел заставить его извиниться. Но не смог. Он никогда не изменится.

– Пошли, – сказал я.

Мы отправились на площадку позади старшей школы.

Два дряхлых кольца с корзинами из цепочек.

Несколько минут мы лениво забрасывали мяч. Не разговаривали. К чему разговоры? Мы же баскетбольные близнецы.

Конечно, Рауди потом завелся, закинул подряд пятнадцать или двадцать прямых, а я подбирал мяч под щитом и пасовал ему.

Потом и я завелся, двадцать один раз забил, а Рауди пасовал мне из-под щита.

– Хочешь сыграем один на один? – предложил Рауди.

– Давай.

– Ты никогда не побеждал меня один на один, – сказал он. – Ты ссыкун.

– Ага, но всё меняется.

– Не сегодня, – сказал он.

– Может, и не сегодня, – говорю. – Но когда-нибудь точно.

– Твой мяч. – Он кинул мне пас.

Я подбрасывал его, закручивая.

– Куда пойдешь в школу на следующий год? – спросил я.

– Куда, по-твоему, мне идти, тупица? Прям сюда и пойду, куда всегда хожу.

– Ты мог бы ездить со мной в Риардан.

– Ты мне уже один раз предлагал.

– Да, но это было давно. До того, как всё это началось. Вся эта хрень. Так что я снова предлагаю. Пошли вместе со мной в Риардан.

Рауди сделал глубокий вдох. На какой-то миг мне показалось, он сейчас заплачет. Правда. Я ждал, что он заплачет. Но он не заплакал.

– Знаешь, я тут читал книжку одну, – сказал он.

– О, серьезно, ты читаешь? – подколол я его.

– Иди в жопу, – сказал он.

Мы заржали.

– Ну так вот. Я читал одну книжку про индейцев, про давние времена, там сказано, что мы были кочевниками.

– Да, – говорю.

– И я нашел в словаре слово «кочевники» – это люди, которые всё время переезжают, перемещаются в поисках пищи, воды и пастбищ.

– Вроде правильно.

– Так вот, дело в том, что, по-моему, мы больше не кочевники. По крайней мере, большинство индейцев.

– Да, не кочевники.

– Я не кочевник, – сказал Рауди. – В этой резервации, кажись, вряд ли найдется хоть один кочевник. Кроме тебя. Ты вот – кочевник.

– Как скажешь.

– Нет, я серьезно. Я всегда знал, что ты уедешь. Всегда знал, что ты бросишь нас и уедешь путешествовать по миру. Пару месяцев назад я видел про тебя сон. Ты стоял на Великой Китайской стене. Счастливый такой. И я был за тебя счастлив.

Рауди не заплакал. А я вот заплакал.

– Ты кочевник из прошлых времен, – сказал Рауди. – Ты будешь переезжать с места на место по свету в поисках пищи, воды и пастбищ. И это клево.

Я едва смог выговорить:

– Спасибо.

– Ага. Главное, не забывай мне открытки слать, засранец.

– Отовсюду, – сказал я.

Я всегда буду любить Рауди. И всегда буду по нему скучать. Так же как всегда буду любить бабушку, старшую сестру и Юджина.

Так же как я всегда буду любить свою резервацию и племя и скучать по ним.

Я надеялся и молился, чтобы когда-нибудь они простили меня за то, что я их бросил.

Я надеялся и молился, чтобы когда-нибудь и я простил себя за то, что их бросил.

– Слушь, хватит реветь, – сказал Рауди.

– Когда мы станем стариками, мы еще будем дружить? – спросил я.

– Кто знает, – ответил Рауди. И бросил мне мяч. – Хватит сопли разматывать. Играй давай.

Я утер слезы, стукнул мячом о землю раз, другой и рванул к корзине.

Мы с Рауди играли один на один много часов. Играли, пока не стемнело. Мы играли, пока на площадке не погасили фонари. Играли, пока летучие мыши не начали пикировать нам на головы. Играли, пока на темное небо не выкатила луна – громадная, золотистая, идеально круглая.

Мы не вели счет.

Стало быть, вы только что дочитали «Абсолютно правдивый дневник индейца на полдня». Может, вы прочли его в первый раз. А может, в сотый. В любом случае спасибо, что обратили внимание на мою историю. Спасибо всем, кто уделил время этой книге за прошедшие десять лет. Роману уже десять лет, вот какой древний! Кажется невероятным, правда? Время – великий плут.

Так что это десятое издание «Дневника» – как бы деньрожденский подарок. А мое послесловие – что-то типа деньрожденской песни. Ну клево. Но кроме того, оно должно стать чем-то более важным. Думаю, нужно воспользоваться предоставленной возможностью, чтобы рассказать вам о «Дневнике» что-нибудь новое – про людей, про места и события, про идеи, вдохновившие меня написать книгу.

Согласны? Тогда поехали.

Герой книги – Арнольд Спирит Младший. Второй герой – Рауди.

Хотя я не делал из Рауди героя. Не наделял его героическими свойствами. Но и злодеем он не должен был стать. Я хотел показать человека противоречивого и запутанного: ожесточенного и забавного, доброго и яростного, любящего и мстительного. Он был лучшим другом Арнольда и должен был стать его худшим врагом.

Да, их ждало примирение, но примирение сложное – в борьбе. Существует ли такой термин, как противоборствующее прощение? Не знаю, случается ли подобное в реальной жизни, но я попытался описать именно его.

В конце концов, если вы вернетесь к первой странице и прочтете книгу с начала, вы обнаружите, что Рауди постоянно вел себя как придурок. Как же случилось, что этот придурок стал таким славным?

Я думать не думал делать из Рауди милягу. Я ему даже фамилии не дал. По-моему, не дал… Не скажу наверняка – давно не перечитывал «Дневник». Могу и путаться в некоторых деталях. И вот еще что: в декабре 2015-го мне удалили доброкачественную опухоль в мозгу. Операция прошла успешно, но заодно избавила меня от некоторых воспоминаний, хранящихся в долговременной памяти.

В любом случае представляете себе героя книги, которому не дали фамилии? Героя, названного таким жестоким именем? Грубого драчуна! Разве мог я предугадать, что он станет объектом обожания?

«Рауди – реальный человек?» – этот вопрос я слышал от читателей тысячи раз за это десятилетие. Зачастую это первый вопрос, которые мне задают в школьных кабинетах, книжных магазинах и институтских аудиториях. Репортеры спрашивают, есть ли у Рауди прототип. Я получил сотни писем от фанатов, умоляющих меня подтвердить, что Рауди существует.

И мой ответ – да, Рауди существует.

Действительно, прототипом Рауди послужил лучший друг моего школьного детства в резервации индейцев спокан. Но между прототипом и реальным человеком – колоссальная разница, я всё изменил. Насколько велика разница, хотите вы знать? Настоящее имя Рауди – Ренди.

Ренди Дж. Пеоне.

Ну да, имена Рауди и Ренди звучат почти одинаково. Но разница между Рауди и Ренди существенная. Ренди – не единственный ребенок в семье, как Рауди. У него восемнадцать тысяч штук братьев и сестер, все очень славные. Отец и мать Ренди, в отличие от сердитого отца Рауди, любят его и поддерживают. Многие годы Ренди живет в пяти минутах от дома родителей. И Ренди любил школу, не то что Рауди. Он изучал естественные науки в колледже и работал в рыбной инкубаторной станции нашего племени.

Однако характер у нашего дорогого Ренди всегда был взрывной, как у Рауди. Он любил драки, на кулаках и на словах. Он боролся с наплывами депрессии и гнева. Иногда много пил. Иногда проявлял жестокость к членам семьи и друзьям. Так что да, у Ренди и Рауди много общего.

Не переживайте. Ренди прочел эту книгу до публикации и подписал согласие на то, чтобы я использовал его в качестве прототипа моего литературного героя.

– Младший, – сказал он мне по телефону, – книжка хорошая. Но я не бил тебя по лицу, когда ты перевелся в Уэллпинит.

– Нет, бил, – ответил я.

– Не-а, – сказал он.

Мы немного поспорили об этом. И потом, как говорится, остались каждый при своем мнении. А спустя несколько месяцев, когда я был с выступлением в Майами, мне приснился день, когда Ренди залепил мне в глаз и я отправился в новую школу, в Риардан, со свеженьким синяком. Только в том сне меня приложил другой пацан.

Проснулся я и вдруг понял, что так оно и было: это не Ренди меня ударил. Это был другой индеец, один из тех, что вечно донимали меня почем зря. Я подумал: надо позвонить Ренди, извиниться. Но потом вспомнил, что он точно меня ударил однажды в нос после баскетбольного матча Малой лиги. Впрочем, я-то его первый ударил, но только оттого, что он взялся дразнить меня совсем как другие мои обидчики. Лучший друг называется. Он должен был защищать меня. Поэтому я стукнул его в лицо – за предательство. И тогда уж он стукнул в ответ. Но его удар был сильнее. Думаю, он тогда сломал мне нос. Я так и не ходил к врачу, само зажило. С тех пор нос у меня немного сплющенный.

Так что да, Ренди не бил меня, когда я уехал в Риардан. Но ударил годом ранее. Думаю, вымышленный и реальный удары имеют очень похожее эмоциональное содержание.

И еще думаю, что Ренди со мной, возможно, согласился бы. А может, стал бы спорить. Может, был бы прав, споря. В конце концов, вспоминая этот бой размером в два удара на Малой лиге, я думаю, что мог слишком остро отреагировать на его подколы. Но, слушайте, меня ведь дразнили постоянно, хронически. В начальной школе мне ставили посттравматическое стрессовое расстройство из-за бесконечных избиений. Я рефлекторно отвечал агрессией на любую агрессию – неважно, слабую, среднюю или сильную.

Согласился бы он или нет, я точно не знаю.

И никогда не узнаю.

Потому что 8 декабря 2016 года Ренди Дж. Пеоне умер в автомобильной аварии на узком шоссе шириной в две полосы к северу от Спокана, штат Вашингтон. Он не был пьян. Дорога была чистой и почти пустой. Небо было ясное. Видимость нормальная. Ренди был один в машине, так что никто не знает, почему он заехал за разделительную полосу и врезался во встречный автомобиль. Один из его братьев подозревает, что Ренди мог отвлечься на телефон. Он был любитель писать эсэмэски за рулем. Другие водители были госпитализированы, но выжили. Еще в машинах, попавших в ту аварию, было трое детей, но они не пострадали.

Ренди получил обширные травмы головы и внутренних органов и умер той же ночью, не приходя в сознание.

Он не был пристегнут.

Каким надо быть безмозглым, импульсивным, безалаберным идиотом, чтобы отказываться от ремня безопасности? 2016-й на дворе!

Ну ты что, Ренди! О чем ты думал?

В день аварии я не получил известия о смерти Ренди – только на следующее утро. Я писал и, как обычно, игнорировал мобильный. Но потом моя сестра позвонила по домашнему телефону, и одновременно с ней двоюродная сестра Ренди прислала имейл с темой «срочно».

Я тут же перезвонил сестре Ренди, и она сообщила жуткую новость. Я не говорил с Ренди много лет. А не виделся – еще дольше. Но тут я совершил обратный скачок во времени – и заплакал, завыл, как двенадцатилетний пацан, потерявший лучшего друга.

Я был Шерманом Алекси Младшим, оплакивающим внезапную смерть Ренди Пеона. И я был Арнольдом Спиритом Младшим, оплакивающим внезапную смерть Рауди. Две мои жизни, реальная и воображаемая, в этот горестный момент слились в одну.

– Боже мой, – говорил я его двоюродной сестре. – я любил его. Я любил его. Я любил его.

Спустя пять дней я стоял рядом с открытым гробом на панихиде. Я поцеловал Ренди в лоб. Положил руку ему на грудь. Ренди всегда был коротышкой, ростом всего 165 сантиметров во взрослом возрасте, но сложен, как росомаха. Плотный и мускулистый. А в гробу лежал худой человек. В моих воспоминаниях Ренди был энергичным, буйным подростком, защитником, распасовщиком и питчером. А сейчас я видел передо собой сорокадевятилетнего мужчину (погибшего в автокатастрофе мужчину) с обычными для коренного американца средних лет проблемами со здоровьем. С годами он стал меньше и темнее лицом. Он всегда был красивым – голубоглазый индеец – и остался красивым, лежа в гробу в белой рубахе и жилетке индейской работы.

Я отвернулся от Ренди, чтобы обратиться к собравшимся. Чтобы почтить его память.

Я увидел десятки индейцев, которых знал всю жизнь, и увидел их детей, которых не знал совсем. С некоторыми из этих индейцев я вместе ходил в детский сад. Одна из них была моей любимой няней. Я увидел братьев и сестер Ренди, его мать и отца, его детей.

Увидел своих братьев и сестер, сидевших в последнем ряду.

И тогда я заговорил.

Я не написал никакой речи.

Я не готовился.

Я говорил прямо из сердца – частично как мальчишка из индейской резервации, которым я был когда-то, худой и неизвестный пацан по имени Младший. И частично – как городской индеец по имени Шерман, который как-то превратился в нехудого и известного писателя.

У меня было ощущение нереальности происходящего. Будто меня перенесло в одну из моих книг. Но литературные герои живут вечно. А настоящие люди умирают.

Я закрыл глаза, сделал вдох, выдох, открыл глаза – и заговорил. Вот что я сказал – вернее, то, что сохранила об этой речи моя скомпрометированная память:

– Услышав о смерти Ренди, я сразу подумал о фильме «Останься со мной» по книге «Тело» Стивена Кинга. Подумал о конце фильма, когда мы узнаём, что Крис Чамберс, чью роль в детстве сыграл Ривер Феникс, стал адвокатом. И еще узнаём, что его зарезали в кафешке с фастфудом, когда он пытался прекратить драку. Трагическая, непредсказуемая смерть. Я смотрел этот фильм раз сто минимум, и все равно всякий раз в конце плачу. И еще плачу, когда Горди Лачанс – взрослого его сыграл Ричард Дрейфус – печатает эти удивительные, удивительные слова: «Никогда после у меня не было таких друзей, как в двенадцать лет. Господи, да разве не у всех так?»

Я думал о том, как мне было двенадцать в Уэллпините, думал о Ренди, который тогда был моим лучшим другом. Думал о трагической, непредсказуемой смерти. И понял, что потом у меня никогда не было таких друзей, как Ренди. Таких значимых для меня, таких необходимых.

Вы все помните, каким я был в двенадцать. И раньше, до двенадцати. Тощий, болезненный, умный, остряк и в этих бесплатных очках весом килограммов пятнадцать, не меньше.

Многие ребята надо мной издевались. Да вот даже некоторые из присутствующих. Сами знаете, не буду называть поименно. Я прекрасно вас помню.

Ха! Да, поржать приятно. Подразнить приятно. Мы индейцы. Потому знаем, что порой дразнят – значит любят.

Вы, старые дуралеи, можете не переживать, что были засранцами. Я вас прощаю. Немного прощаю. Но мне очень интересно, кто из вас помнит, как меня дразнил? Может, я и сам кого-то из вас обижал, но не помню. Если так, то прошу прощения. Мы все были молодыми и глупыми. Мы были детьми резервации, и это было для всех нас непросто.

Мне нравится шутить и говорить, что я не из тех индейцев, что верят в чудеса, но мне нравится и верить, что случайных совпадений не бывает.

Не знаю, было ли случайным совпадением то, что Ренди пришел в Уэллпинит в шестом классе. Он жил всего в пятнадцати милях от меня. Но ходил в школу в Спрингдейле. И я никогда его не встречал. Мир тогда был другим. Мир был больше и одновременно меньше. Можно было принадлежать к одному племени, и жить в одной резервации всего в пятнадцати милях друг от друга, и быть одного возраста, но при этом не пересекаться.

Так что я не знал Ренди, когда он впервые пришел в школу в Уэллпините. Он был мелкий. Но казался злым и крутым. Как борцы. Помните, как мы друг дружку колошматили? Мальчишки дрались с мальчишками. Девчонки с девчонками. Девчонки с мальчишками. А меня так и вовсе били почти все. По крайней мере, мне так казалось. Я знаю, многие из вас были хорошими ребятами. Я знаю, многие были такими же напуганными и ранеными, как я. Но в детстве этого не замечаешь. Собственная жизнь кажется такой огромной, что в другую заглянуть сложно.

И вот Ренди вошел в класс. Вошел вразвалку на своих коротких ногах семьи Пеоне. И по виду готов был драться с любым. Даже с погодой. И я подумал: «О, чудненько, еще один пожаловал, чтобы издеваться надо мной».

Я весь день избегал его. Даже спрятался в кабинете логопеда, чтобы не выходить на перемену и не получить в лоб.

А вышло так, что дразнить начали Ренди, а вовсе не наоборот. Хуже всех издевался Стиви. Помните, каким он бывал жестоким, Стиви? Он прикопался к Ренди, новенькому парню, новенькому индейцу. Стиви толкал его, толкал, толкал, а потом Ренди толканул его в ответ и сказал: «Будем драться после уроков».

И после уроков все побежали на старую спортивную площадку смотреть на драку. А я побежал домой, потому что знал: кто-нибудь непременно раздухарится от первой драки и втянет меня во вторую. Старую спортивную площадку я видел из своего окна, так что сел и стал наблюдать, что там происходит.

Все окружили Стиви и Ренди.

Я видел: Стиви что-то сказал, но не слышал что, – вероятно, предложил Ренди бить первым. Помните, как мы это делали? Мы всегда предлагали противнику бить первым. Почему мы так поступали? Если хочешь драться, то ты и должен ударить первым, верно? Короче, Стиви говорит: «Бей первым», и Ренди немедля отвечает: «Ок», – и бьет Стиви в лицо, и сбивает с ног. Отправляет в нокдаун. Какой двенадцатилетний пацан обладает ударом такой силы? Только Ренди.

Поначалу я был в восторге, потому что Ренди одолел самого злобного забияку в школе. А потом сильно сник, потому что это означало, что Ренди злее самого злобного забияки. Вот вам доказательство. И это значило, что я в большой беде.

Так что на следующий день я боялся идти в школу. Однако пошел. Все судачили об этом ударе Ренди, даже старшеклассники. Я сидел за партой и трясся от страха. А потом Ренди вошел в класс и сел рядом со мной.

Он спросил: «Тебя как зовут?»

Я хотел дать деру. Я знал, что он станет издеваться над моими речевыми дефектами – заиканием и шепелявостью. Знал, что он станет издеваться над моей башкой гидроцефала и бесплатными очками. И над тем, как легко заставить меня реветь, и над самими слезами.

– Привет, – сказал он. – Тебя как зовут?

– Младший, – говорю.

– А меня Ренди Дж. Пеоне, – сказал он и улыбнулся.

И тогда это произошло. Все мы знаем, как это – влюбиться с первого взгляда. Большинство из нас, скорее всего, так в кого-нибудь влюблялись. Может, даже в человека, с которым вы сейчас в браке. Любовь с первого взгляда всегда романтична, правда? Но доводилось ли вам слышать, чтобы люди становились лучшими друзьями с первого взгляда? Чтобы два индейских пацана в мгновение ока стали лучшими друзьями с первого разговора? Перекинувшись друг с другом от силы десятком слов?

Ну так вот, это случилось со мной и Ренди. Не знаю, как это объяснить. Но мы с Ренди внезапно стали лучшими друзьями. Мы никогда этого не обсуждали. Даже не признавали этого. Мы просто знали. Оба знали. Именно так оно и должно всегда случаться.

И, должен вам сказать, после того как Ренди стал моим лучшим другом, дразнить меня стали поменьше. Ренди стал моим телохранителем.

Это он сделал из меня хорошего баскетболиста. Помните, я был болезненным ребенком. Хилым. Ребенком с эпилептическими припадками. Но Ренди притащил меня на баскетбольную площадку и убедил, что я стану хорошим игроком. Он был абсолютно уверен, что я хорош. Столько в нем было этой самой уверенности, что и я поверил в себя.

Вот так, благодаря Ренди, в одно мгновение я стал хорошим баскетболистом. Как по волшебству. В том сезоне мы с ним сделали нашу команду шестиклассников непобедимой и привели к участию в чемпионате. Но нам и команда была несильно нужна. Думаю, мы с Ренди могли бы выиграть и вдвоем против пятерых.

Однажды на тренировке мы с Ренди играли против семерых членов нашей команды и победили со счетом 21:6. Кое-кто из этих ребят здесь. Спорим, вы до сих пор злитесь, что продули команде из двух человек?

Ха!

Да, это хорошо – смеяться на похоронах. Хорошо быть одновременно счастливым и печальным.

Но вы все знаете: Ренди был великим спортсменом. Просто не верится, сколько у него наград. Попав к нему в дом впервые, я перетрогал и оглядел каждый кубок. Во всем он был хорош. Футбол, бейсбол, легкая атлетика, борьба, бокс. Я всем этим даже не пытался заниматься. Но баскетбол у него стоял на первом месте. Здесь ему не было равных.

И мне жаль говорить это на его похоронах, когда он не может даже обругать меня в ответ, но в конечном счете я стал играть в баскетбол лучше него. Думаю, он это тоже знал. Но не признавал. Ренди бы никогда такого не признал. Друг против друга мы играли всего два раза. В восьмом классе. Я уже за Риардан, а он – за Уэллпинит.

В той первой игре в Уэллпините Ренди победил, когда рефери были Билли Шоун и Марти Эндрюс. Они даже и судьями-то не были – те же ученики, только старшеклассники. И они присудили мне фол в третьей четверти.

Но в Риардане, где у нас были настоящие рефери, мы разбили Уэллпинит в пух и прах. Победили с перевесом в тридцать очков. Я сдерживал нападение Ренди, и ему удалось выбить только два очка. И то лишь потому, что член моей команды случайно подставил мне подножку и Ренди вырвался из-под моей защиты и сделал бросок из-под кольца. Они продули на тридцать очков, но Ренди все равно хвастался, оттого что ему удался этот последний бросок.

Он хвастался этим много лет.

– Помнишь, как я тебя тогда обманул и ты упал, а я провел бросок из-под кольца? – говорил он.

– Я споткнулся, – отвечал я. – и это был единственный раз за игру, когда ты прорвался к кольцу.

– Этого я не помню, – говорил он.

– И мы обогнали вас на тридцать очков.

– Этого я тоже не помню.

Вечно мы соревновались друг с другом – я и Ренди. Но связывал нас не только баскетбол.

Дело в том, что Ренди стал первым, кто по-настоящему меня слушал. Я часто оставался у них ночевать. Он спал на нижнем ярусе кровати, я на верхнем. И разговаривал в основном я. Где бы я ни бывал в жизни – везде я разговаривал больше всех. Говорю, говорю, говорю – я такой. Так что мы с Ренди всю ночь не спали, и я болтал о девчонках, в которых был влюблен.

Некоторые из вас, девчонки, сейчас в зале. Сейчас вы женщины, но кое в кого я все равно немножечко влюблен.

Ха!

Не-а, не скажу в кого.

Но, слушайте, ни одна из вас не любила меня. Как парня не любила. И сердце мое было вечно разбито. Я говорил о вас, девчонках, в которых влюблен без взаимности, и плакал. Ревел как белуга. Ренди никогда не высмеивал меня за плач. Он слушал, слушал, и слушал, и говорил, что вы, девчонки, не заслуживаете моей любви. Говорил, что любовь всей моей жизни где-то есть в этом мире и что мы найдем друг друга. Ренди было всего двенадцать, а он уже мыслил так здраво и романтично.

Но и советами снабжал. Наставлял меня. В тот раз он сказал: «Младший, ты слишком легко влюбляешься».

И был прав, ох как прав.

Видите ли, о чем бы у нас ни шла речь – баскетбол, девочки, или школа, или что другое, – Ренди был первым, кто всегда, всегда, всегда давал мне почувствовать, что меня любят. Что мне радуются. Что меня понимают.

Ну да, а вскоре он шел и колошматил, задирал всех остальных. Ребят и взрослых.

Но ко мне он всегда был добр.

И поэтому скоро я начал верить, что я хороший. Даже замечательный. Более того, вскоре я поверил, что маленький индейский мальчишка вроде меня может мериться силой с белыми.

Помните, каково это – быть таким индейским, таким нищим и таким бессильным? Чувствовать, что с белыми тебе не сравниться. Что ты всегда будешь им проигрывать.

Ну так вот, Ренди в это не верил. И мне не позволял. Не позволял верить, что я более низкого сорта, чем белые. Или другие индейцы.

Ренди в меня так верил! Это было поразительно.

Странно говорить это. Может, это прозвучит обидно. Но думаю, что его вера в меня придала мне силы уйти из школы в резервации и перевестись в Риардан.

Я думаю о своем старшем сыне. Он родился очень больным, а когда подрос, ему пришлось много работать с логопедом и психологом. И проходить иппотерапию.

Знаю, это звучит так, будто ему пришлось ездить на гиппопотамах. Ха!

На самом деле ездил он на лошадях – есть такой способ улучшить состояние мышц и придать человеку уверенности.

И однажды, когда он катался, тренер сказал, что мой сын «заимствует силу у лошади до тех пор, пока не обретет собственную».

Не то чтобы я тут называл Ренди лошадью, но думаю, что я заимствовал у него силу. Думаю, мне просто необходимо было заимствовать его силу в Уэллпините, в резервации, до тех пор пока я не обрел собственную за ее пределами.

И в основном все вы, ребята, знаете, что произошло в старшей школе. Я стал баскетбольной звездой в Риардане. А ведь и Ренди ушел из Уэллпинита через пару лет после меня. Он вернулся в школу Спрингдейла и тоже стал звездой баскетбола. Больше мы никогда не играли друг с другом, потому что его команды были кошмарные, а мои – хорошие.

Ха! Я должен еще одну гадость сказать.

Дело в том, что в Риардане я был в команде с белыми ребятами, которые отлично играли в баскетбол. А Ренди в Спрингдейле был в команде с белыми ребятами, которые играли паршиво.

Ха!

Мы с Ренди снова сдружились, в основном благодаря баскетболу. На турнире для звезд старшей школы. А после – на турнире для звезд среди индейцев.

Помню, как я сделал два переломных штрафных броска – и мы победили на турнире для звезд среди индейцев в Спрингдейле. Он жутко злился, что они продули, но был счастлив, что я привел свою команду к победе. Смеясь, он взвалил меня на плечо и пробежал круг по всему спортзалу. Потом выволок на улицу и бросил в сугроб.

Когда учились в колледже, мы виделись с ним всего раз или два. Однажды вечером во время последнего семестра в Вашингтонском государственном университете я плелся домой в резервацию, в Уэллпинит, по дороге надираясь. Я был в депрессии. И страдал от биполярного психического расстройства.

Я тогда не знал, что у меня биполярное расстройство. Только спустя двадцать лет мне поставили официальный диагноз. Я просто напивался каждые выходные. И разваливался на части.

Не помню, как мы с Ренди встретились в тот вечер. Но мы шатались пьяные по резервации по каким-то вечеринкам – в пять, шесть, а то и во все восемь мест забрели.

Тот вечер у меня как в тумане.

В какой-то момент в чьем-то доме я встал и принялся читать стихи по памяти. В те давние дни я знал все свои стихи наизусть.

И вот я стоял и пьяно декламировал стихи о жизни в резервации. Спустя полтора года я издам свою первую книгу стихов «Занятия публичными танцами». А еще через несколько недель на первое чтение этой книги в Спокане придет моя будущая жена, любовь всей моей жизни.

Еще в марте 2001-го я бросил пить и с тех пор не притрагивался к спиртному.

Но в тот мутный вечер в резервации я был пьян почти до беспамятства. И читал стихи! Короче, вел себя глупо и высокомерно! Может, кто-то из вас даже при этом присутствовал. Помню, кто-то из индейцев пытался прервать меня. Но Ренди, всегда меня защищавший, утихомирил их сердитым взглядом. А потом он, мой вечный слушатель, сидел передо мной один на один и слушал. Не знаю, сколько я читал, но знаю, что он выслушал всё.

Помню, в тот вечер я плакал и говорил Ренди, как боюсь снова оказаться в ловушке. Я боялся стать местным пьяницей. Я говорил, что хочу стать профессиональным поэтом, настоящим писателем, но этого никогда не случится. Говорил, что обречен на провал.

Но Ренди встал и схватил меня за плечо. Он был почти так же пьян, как я. Он был молод и силен и держал меня крепко, было больно. Он больше не был моим лучшим другом. Мы перестали быть лучшими друзьями, когда я бросил школу в резервации. Когда я оставил Уэллпинит.

Буду с вами честен. Когда я оставил Уэллпинит, я также оставил и своего лучшего друга. И это похоже на предательство, правда? Нет, это непохоже на предательство. Это и есть предательство. Я предал моего лучшего друга. Я предал свое племя. Но иногда это необходимо сделать. Я прожил прекрасную жизнь. Думаю, что я изменил мир к лучшему. Хотя бы немного. И я знаю, что мои книги, мои романы помогли множеству людей. Множеству других индейцев. Ничего этого не было бы, не брось я Уэллпинит. Благодаря этому со мной случилось много чудесного. Но и страданий это принесло мне много. Я знаю, это и вам доставило боль. Знаю, некоторые из вас до сих пор обижены на меня за то, что я ушел. Это нормально. Я вас понимаю.

Но и вы должны понять, что ушел я не потому, что хотел вас обидеть. Я ушел, потому что хотел спасти самого себя. Я счастлив, что покинул резервацию. Моя жизнь стала волшебной. Но я также знаю, что много потерял. Я потерял много красоты, когда ушел.

Но, слушайте, большинство из вас этого не знают. Почти всё развалилось. Я и сам почти развалился. И кончилось тем, что в тот вечер я напился в резервации, и читал стихи, и был готов сдаться. То есть я и сдался.

Но Ренди, мой прекрасный голубоглазый индеец, посмотрел на меня пристальным взглядом и сказал:

– Младший, у тебя отличные стихи. Ты станешь знаменитым.

– Нет, – говорю, – это не про меня.

– Ты будешь путешествовать по всему миру, читая свои стихи, – сказал он.

– А как же ты? – спрашиваю.

– Я всегда буду здесь, – ответил он. – а ты всегда будешь где-то в других местах. В местах побольше этого.

– Это нечестно, – говорю. – Нечестно по отношению к тебе.

– Просто обещай присылать мне открытки, – сказал он. – Ты должен стать Индейцем, присылающим открытки. Должен присылать мне открытки со всего света.

Ну, я сомневаюсь, что послал Ренди Дж. Пеоне хотя бы одну открытку. Но я написал про него роман. И увидел, что миллионы людей любят эту художественную версию Ренди.

Ренди, не знаю, понял ли ты, как Рауди важен для людей. И я так и не сказал тебе, как важен ты был для меня. Мы о таких вещах не говорили. Мы не говорили о нас.

Но я знаю кое-что хорошее.

Что я стал писателем, потому что ты меня слушал.

Что я жив, потому что ты жил.

Как я уже говорил, я не верю в чудеса. Я и в Бога не верю. Но все равно благодарю Бога за тебя. Я благодарю Бога за то, что ты вошел когда-то в кабинет шестого класса и спросил, как меня зовут.

Дорогой Ренди Дж. Пеоне, дорогой Рауди, я так тебя люблю. И мне всегда будет тебя не хватать.

Арнольд – мой старший брат, две сестры-близняшки – Ким и Арлин, а я карабкаюсь на отца – Шермана Алекси Старшего. Фото сделано мамой в 1971 году в нашем доме XIX века в резервации индейцев спокан. В то время мы все жили в доме с одной спальней вместе с нашей старшей сестрой Мэри, а еще с нами проживали папина бабушка Лиззи и его двоюродный дедушка Стабби, плюс пять взрослых кузенов: Джонни, Тинкер, Билл, Юджин и Сэм.

Мы со старшим братом и отцом изображаем Брюса Ли. Мама сделала этот снимок в 1975 году в доме, построенном Департаментом жилищного и городского строительства. Отец только что вернулся после десятидневного запоя, и мы радуемся, что он дома.

Это я – ростом 189 сантиметров и весом 65 килограммов выполняю бросок из-под кольца в матче со старшей школой Харрингтона в год моего выпуска. Мы были тогда хилой и малорослой командой, но выиграли в районном финале у Ритцвилля и Давенпорта, которые закончили сезон вторыми и третьими в классе «Б» на соревнованиях штата. Но две игры мы продули, и мне до сих пор снятся кошмары про это поражение.

Покойный Ренди Дж. Пеоне, лучший друг моего детства и прототип Рауди. Мне его будет всегда не хватать.

Ежегодная встреча выпускников старшей школы Спрингдейла, 1985

Это я и мои лучшие друзья: Рик Уильямс, Том Бейти, Дуг Фесс и Гордон Тис в день выпуска из старшей школы Риардана. Все мы окончили школу и колледж с наградами. Можно сказать, что я водил дружбу с четырьмя белыми парнями-гениями. Том умер в 1991 году, но остальные трое живы-здоровы. Мы особо не общаемся, но я их вспоминаю с любовью и уважением.

Шерман Алекси: Всем добрый день, я Шерман Алекси. Я сижу в студии Джесса Уолтера, и мы собираемся поговорить о десятой годовщине издания «Абсолютно правдивого дневника индейца на полдня». Я смеюсь, потому что только что провел такую же встречу в Орегоне, где местная библиотекарь не смогла вспомнить название книги и произнесла что-то вроде «Частично правдивая история работника на полставки», типа того… (Смеется) Ну и поделом мне за такие длинные названия.

Джесс Уолтер (смеется): А я Джесс Уолтер, давний друг Шермана и соведущий передачи «Крошечное чувство выполненного долга», самый труднонаходимый подкаст в мире, как нам нравится думать. Для меня большая честь говорить с тобой о твоей неудачно названной книге, которая за последнее десятилетие потерпела фиаско.

Шерман Алекси: Да-а, жаль, конечно, что я не написал книгу, которая продавалась бы лучше и привлекла к себе побольше внимания.

Джесс Уолтер: И так печально, что она мало повлияла на нашу культуру. Не знаю, сколько раз я видел, как мои дети ее читают, потому что в школе задали.

Шерман Алекси: Ах ты боже мой. Мой сын читал ее по школьной программе, и это жуть до чего странное ощущение. Бедный парень. Это было в шестом классе, в первой четверти, и он по-своему пытался бунтовать. Согласился прочесть с тем условием, чтобы никто не донимал его расспросами обо мне или о книге, ни учитель, ни ученики. Но получил трояк. Причем явно с натяжкой. Такой вот у него был бунт.

Джесс Уолтер: Необычный вид бунтарства – получить трояк по книжке своего отца. Думаю, с таким мятежом можно как-то смириться.

Шерман Алекси: Я очень им гордился.

Джесс Уолтер: Тебя, наверное, многие спрашивают: «Какая из ваших книг самая любимая?» У авторов принято отвечать примерно так: «Все мои книги мне как дети, все люблю одинаково». Но на десятой годовщине выхода «Дневника индейца» тебе придется признать, что по популярности она отличается от тех, что ты написал ранее.

Шерман Алекси: Книг, которые остаются на плаву и к которым я продолжаю относиться хорошо, не так много, и «Дневник» среди них на первом месте. Я, честно говоря… не знал, что получится. Я и до «Абсолютно правдивого дневника» был довольно успешным. Я ведь заполучил Премию Питера Пэна – награду за литературу для подростков в Скандинавии. И знаешь, на мне отлично смотрелось зеленое трико на церемонии награждения.

Джесс Уолтер: Такую награду, наверное, получают те, кому удается не повзрослеть.

Шерман Алекси (смеется): В общем, это международный успех, и теперь книгу читают в тысячах школ… Я до сих пор получаю письма. Десять лет прошло, а письма от школьников и студентов всё идут. Я встречаю выпускников колледжей, которые читали ее в средней школе.

Джесс Уолтер: Да, спустя десять лет помнить книгу, которую прочел в детстве, – это, конечно, говорит о силе ее воздействия. Наверное, это поразительно – получать такие отзывы.

Шерман Алекси: Я вспоминаю книги, которые мы читали подростками и как сильно они на нас повлияли. «Оно» Стивена Кинга или, когда был младше, – «Снежный день», книжка с картинками Эзры Джека Китса. Я не завел себе воображаемого друга, как некоторые дети, у меня были книги. Они и стали моими воображаемыми друзьями, моими братьями и сестрами, а иногда – лучшей версией родителей, которых я мог бы иметь. Представляю, каково было бы читать в детстве книжку, хотя бы чуточку похожую на «Дневник» по воздействию.

Джесс Уолтер: Надо видеть, как дети носятся с твоей книжкой. Наверно, ты получаешь умопомрачительные письма.

Шерман Алекси: Самые эмоциональные письма приходят от учителей или от самих ребят, которые раньше сопротивлялись чтению. Все время слышу: «Это первая книга, которую я дочитал до конца». С одной стороны это весьма печально, и ответственность за это несет наша система образования, но с другой стороны, может, моя книга – портал, целебный портал. Врата, которые приведут этого ребенка к другим книгам. Но как это здорово – иметь такое сильное влияние на того, кто не любил книги, не любил читать, и вдруг – такие письма: «Это первая книга, которую я дочитал». «Я украл ее из библиотеки». И от учителей: «Я не могу держать ее в классе, ее все время утаскивают».

Джесс Уолтер: Это здорово.

Шерман Алекси: Один из самых замечательных моментов был лет шесть-семь назад. Я проводил чтения в Нью-Йорке, и вдруг заявляется целый класс ребят из Бронкса. Это была государственная школы в Бронксе, поэтому все ребята были из разных этнических групп, разных рас, из разных стран, знаешь, многие – эмигранты первого поколения. Потрясло меня, что такая разношерстная компания подростков идентифицируют себя с индейским пацаном из резервации. Знаешь, ведь мы, индейцы, все примерно из одного места на земле – я имею в виду Спрингдейл и Уэллпинит, Восточный Вашингтон – те, кто живет в резервации или рядом. И разве можно было представить, что мы кому-то важны, что мы имеем влияние хоть на кто-нибудь, не говоря уж о каком-то подростке из Бронкса? Поразительно. Никогда не устану удивляться.

Джесс Уолтер: Но, мне кажется, у книг, написанных для подростков и молодежи, есть одно универсальное качество… с ними отождествляешься. Помню, я читал «Трещину во времени», и, знаешь, мой отец не профессор, но я идентифицировал себя с этими ребятами. И с Чарли, который отправился на шоколадную фабрику. Ты становишься героем, и, на мой взгляд, именно это делает твою книгу такой удивительной. Я выступал в одной альтернативной школе, и первый вопрос от ребенка был: «Вы знаете Шермана Алекси?» Нет, говорю, не встречал. «Это единственная книжка, которую я читал. Обожаю эту книжку».

Шерман Алекси: (смеется)

Джесс Уолтер: И это книга о трудном детстве. Наверное, это тоже повторяющаяся для тебя тема, к которой ты обращаешься последние десять лет.

Шерман Алекси: Книги меня спасли, поэтому, думаю, «Абсолютно правдивый дневник» может входить в набор для экстренной помощи. Вот что еще я частенько слышу: «Благодаря этой книге я решил стать писателем», «Из-за вашей книги я записался в баскетбол».

Джесс Уолтер: А ты помнишь, как впервые услышал голос Арнольда Спирита? Книги звучат голосами героев, и его голос очень силен, поэтому я думаю, что он явился тебе в виде голоса.

Шерман Алекси: Ну, герой, конечно, автобиографический, но он гораздо увереннее меня в его возрасте. И гораздо добрее.

Джесс Уолтер: Забавно, я читал ее и думал: ведь ты стал отцом, и ты смотришь на отцовство глазами своих мальчиков. В книге есть добрый, сметливый взгляд двух твоих сыновей.

Шерман Алекси: Мои дети – городские индейцы, причем очень городские. И навыки у них городские. И еще они принадлежат к поколению, у которого гораздо больше осознанности и понимания мира, и они в самом деле добрее. Они гораздо добрее, чем был я в их возрасте, – во многом оттого, что их выживанию ничто не угрожает, а моему угрожало. Так что, думаю, у Арнольда Спирита Младшего меньше каннибалистских инстинктов, чем было у меня. Его жизнь меньше напоминает путешествие группы Доннера[19], чем моя.

Джесс Уолтер: Мне кажется, иногда мои дети, слушая рассказы о моей жизни, сомневаются, что реальность, в которой я жил, была сродни реальности «Повелителя мух»[20]. Автобусная остановка была самым страшным местом в мире. Как четвертый круг ада у Данте.

Шерман Алекси (смеется): Остановка школьного автобуса. Да уж.

Джесс Уолтер: Это трудно объяснить. Но кажется, что голос главного героя, хоть и автобиографический, – все же другой, самостоятельный. Нет никаких сомнений в том, какой он – Младший. Он кажется совершенно осознанным с самого начала.

Шерман Алекси: Думаю, в какой-то мере я создал идеализированную версию себя. Исполнил разные мечты: каким бы я хотел быть в том возрасте, какие решения принял, как поступил бы… Я бы мог быть лучше, хоть немного лучше. А создавая других героев, я намешал разных людей: взял их реальные черты, встряхнул хорошенько и создал из этого коктейля других героев. Они реалистичны, эти герои, потому что в людях есть и расизм, и классовое превосходство, и сексизм, и злоба, и доброта, и смешное в них есть. Думаю, благодаря тому, что я писал с реальных людей, мне легче было создать эту реальность – вернее, вымышленный мир, оставляющий ощущение реальности.

Джесс Уолтер: А реальный мир воспринял эту книгу так же, как другие твои книги?

Шерман Алекси: Знаешь, почти никто из Риардана не откликнулся. Ну, то есть существует настоящий Горди – прототип белого паренька-гения Горди из книги. В более ранних версиях у него было другое имя – кажется, Генри.

Джесс Уолтер: Вот как… И наверное, было ощущение, что с этим именем что-то не клеится, да?

Шерман Алекси: Да, и я послал рукопись реальному Горди, а он ответил: «Да, всё хорошо, но почему ты зовешь его Генри? Пусть будет Горди». Он захотел, чтобы в книге было его настоящее имя. И до сих пор он единственный, кто прочитал «Абсолютно правдивый дневник», насколько мне известно. Он живет в Аризоне, и я приезжал в Аризону выступать. Он собирался прийти, но у меня не было в то время мобильного, и мы не связались, а на встрече я решил прочитать главу – хоть мы еще и не увиделись, – где Горди поучает Арнольда насчет книг и возбуждения, говорит, как нужно читать и о важности образования… Вот о чем еще интересно писать: о позитивном отношении к образованию. Для героя книги, коренного американца, это была довольно революционная идея – хотеть учиться.

Джесс Уолтер: Да, получить наилучшее образование из доступного – тот еще квест.

Шерман Алекси: Это «Илиада» государственного школьного образования, «Одиссея». Я читал главу и волновался, думая, что Горди где-то здесь, и не видя его, а потом вдруг поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Он был там, в толпе, и он плакал… Реально: у него вздрагивали плечи, слезы катились по щекам. Видеть того, о ком я написал, того, кто значил для меня так много в прошлом, кто стал частью сообщества, в которое я попал, – сообщества, для которого образование было неимоверно важно, где считалось, что образование проложит дорогу в жизнь, где почиталось героизмом желание пойти в колледж, стремление к интеллектуальности, к академической успеваемости… Стать успешным писателем, выбрав эту дорогу, – и взглянуть на публику, и увидеть старинного друга, который тоже состоялся в жизни… Стать взрослым – и поймать его взгляд в толпе, и вспомнить, какими мы были в детстве, – это невероятный опыт.

Джесс Уолтер: Это желание и способность бороться за свое образование – вот еще одна универсальная вещь. Гляди, какие мы стали… Детям нужно собрать всю свою воинственность, всю ярость – все, что у них есть, – и направить на собственное образование.

Шерман Алекси: Помнится, однажды я целое лето провел, собирая жестянки, чтобы оплатить подготовительные курсы университета. Собирал жестянки из-под пива по всей резервации!

Джесс Уолтер: А теперь у тебя две машины. (Смеется.)

Шерман Алекси: Я построил машину из пустых пивных банок. (Смеется.) Так что, думаю, как в тексте, так и в подтексте этой книги прославляется обучение в целом, причем с юмором, и потому она с этим неплохо справляется. Прославляет учебу в старшей школе с шуточками ниже пояса.

Джесс Уолтер: Верно, верно. Эдакая подрывная деятельность. (Смеется.) За десять лет, разумеется, многое изменилось в образовательной системе. В книге есть еще один герой, Рауди, и его прототип – тоже реальный человек. Кажется, я тебе уже говорил, что перечитал концовку, и она такая пронзительная – где Младший и Рауди гадают, увидятся ли они в старости.

Шерман Алекси: Да. И те из вас, кто читает юбилейное издание, знают из послесловия, что прототип Рауди – мой лучший друг детства, Ренди Пеоне. Как видите, я основательно изменил его имя: с Ренди – на Рауди…

Джесс Уолтер: Целых две буквы!

Шерман Алекси: Ага, всю резервацию обманул. (Смеется.)

Он погиб в автокатастрофе в декабре 2016-го. И этот вопрос – увидимся ли мы в старости… Когда ты прислал мне имейл, сказал, что перечитал книгу (я вот не перечитывал, конец – так уж точно), и задал мне вопрос, который они задали друг другу: «Когда мы станем стариками, мы еще будем дружить?»… Так вот, в 2006-м, работая над книгой, конечно, я всегда представлял, что мы с Ренди будем дружить и в старости. И я все еще его оплакиваю. Прошло всего несколько месяцев с его смерти. Я оплакиваю не только его самого и не только нашу дружбу. Я оплакиваю то, как мы могли бы снова воссоединиться, примириться – стать сильно ближе или несильно. Я оплакиваю утраченные возможности.

Джесс Уолтер: Есть что-то такое в дружбе одиннадцати-двенадцатилетних. Вы в том возрасте, когда видите и самые прекрасные, и самые ужасные стороны друг друга, и вместе проходите через испытания. Такая дружба – огромная поддержка.

Шерман Алекси: Да, именно это он и делал. Не считая моей семьи, он больше всех поддерживал меня: дал разрешение на уход и праздновал этот уход. Никогда не наказывал меня за это – ну, кроме того первого года. В первый год наказывал, но после примирился. И даже сейчас, и особенно сейчас, когда его нет, стоит мне засомневаться в избранном пути – я вспоминаю, что он всегда меня поддерживал, хоть и не находясь рядом физически, без открыток или телефонных звонков. Но я знаю: он был рад за меня.

Джесс Уолтер: И эта поддержка послужила тебе разрешением уйти и узнать, кто ты, выразить себя, жить.

Шерман Алекси: Я не был смельчаком, когда он перешел к нам в Уэллпинит, но я покидал Уэллпинит уже смелым. И за эту смелость я в огромном долгу перед Ренди.

Джесс Уолтер: Талант Младшего – его рисование – это аллегория твоего таланта писателя? Как ты решил, что он будет рисовальщиком шаржей?

Шерман Алекси: Я едва сел писать – и тут же сделал его карикатуристом. С первого абзаца, с первого рисунка, с первого часа работы над книгой я сделал его карикатуристом. Частично оттого, что, работая над сценарием своей книги «Занятия публичными танцами» я сошелся с членом режиссерской команды, который дружил с Эллен Форни – она и стала художником книги. Я сделал его карикатуристом и подумал: ну да, конечно, Эллен Форни, эта тридцати-с-чем-то-летняя женщина бисексуальной ориентации из Филадельфии сможет передать душу пятнадцатилетнего паренька из индейской резервации. Конечно, конечно, конечно. И когда я слышу от коренных американцев, почему я не взял иллюстратором художника из индейцев: «Почему вы не выбрали художника-индейца? Почему вы не выбрали художника-индейца?», я и сам начинаю сомневаться. Но, возвращаясь мысленно в прошлое, понимаю, что художник-индеец замучил бы меня собственными идеями. (Смеется.) у него на все было бы свое мнение!

Джесс Уолтер: Иллюстрации Эллен идеальны, но они рождены из самого текста. Смотришь на них – и словно наблюдаешь, как великий актер вживается в роль.

Шерман Алекси: Так оно и было. Первую треть книги я диктовал ей, что рисовать. И по имейлу, и по телефону, и при личных встречах. Я поначалу чувствовал себя ответственным за иллюстрации. А потом постепенно это превратилось в сотрудничество. А к концу, к последней трети книги, уже Эллен подавала идеи. Она вжилась в характер героя, погрузилась в него извне, так что ее видение снаружи плюс мое изнутри создали в результате то, что получилось.

Джесс Уолтер: А в конце Арнольд снова говорит о разных племенах, к которым мы можем принадлежать. И, встретив Эллен, ты…

Шерман Алекси: Она одновременно принадлежит тысяче племен.

Джесс Уолтер: Вот именно!

Шерман Алекси: Я никогда не думал в эту сторону… Мое сотрудничество с белым человеком, с белой женщиной отражает взаимодействие Младшего в романе. Надо же, мне и в голову не приходило, Джесс.

Джесс Уолтер: Не может быть.

Шерман Алекси: Да, не приходило. Никогда. Не приходило в голову, что моя совместная работа с Эллен Форли как в зеркале отражает то, как Младший вживается в мир белых ребят из Риардана.

Джесс Уолтер: Еще я знаю, что последние десять лет ты задумываешься о кино. Будет ли оно?

Шерман Алекси: Ну, книгой сразу же заинтересовались, но я сказал: нет. Вместе с тем я злился на себя, что отказался, и злился, что фильма нет, потому что нас, коренных американцев, Голливуд изображает так однобоко, так криво. Столько расизма в этих дрянных киношках, что я не хотел через всё это проходить. Вообще-то я уже сотрудничал с Голливудом со времени съемок фильма «Дымовые сигналы»[21]. Работал над собственными проектами, которые так и не пошли, и над проектами других людей, которые тоже так и не сложились. Так что постоянные деморализующие неудачи в попытках иметь дело с Голливудом, и лицемерие всех этих голливудских либералов, которые ведут себя как хищные акулы с Уолл-стрит, расизм, сексизм и гомофобия голливудского сообщества, которое, казалось, должно быть самым либеральным в мире, – всё это побудило меня сказать «нет». Ни за что. Дважды мне предлагали. Мне нужно было только подписать контракт – и фильм состоялся бы. А я отказался. Ни один контракт в жизни не казался мне более заманчивым, чем контракт на экранизацию с Голливудом. Никогда в жизни подписание контракта не ощущалось таким сомнительным и ставящим под удар моральную сторону, как с Голливудом.

Джесс Уолтер: Ты защищал саму книгу, Младшего и его историю – правильно? Ты боялся, что ее не сделают или сделают и испортят?

Шерман Алекси: Да, боялся, что всё обернется пустышкой, – это же фабрика по производству пустых обещаний. Боялся, что история навеки застрянет в этой голливудской стиральной машине, будет крутиться и крутиться – и всё без толку.

Джесс Уолтер: Так что изначально ты говорил «нет» из-за того, что Голливуд тебя разочаровал, и из желания защитить историю.

Шерман Алекси: И себя защитить, и героя романа. И так я десять лет отнекивался и отнекивался. А недавно меня снова принялись умасливать, и я согласился. (Смеется.) И пока мы записываем это интервью, пока разговариваем, у меня на руках подписанный контракт.

Джесс Уолтер: Так что ты снова в процессе подписания?

Шерман Алекси: Я снова в процессе подписания. Мне нравятся продюсеры – они классные. Мне нравится их уважительный подход. Ощущение, что Голливуд изменился… для меня. Ненадолго. А там посмотрим, кто знает.

Джесс Уолтер: Всегда есть чего бояться. А вдруг Младшего будет играть ирландский парнишка? Ты не знаешь?

Шерман Алекси: У меня в контракте есть пункт, что коренных американцев в фильме должны играть только коренные американцы. И только я буду определять, коренной американец актер или нет, потому что на пробы приходят такие коренные – в жирных кавычках – американцы! Кто только не объявляет себя индейцем ради роли. Так что как автор и исполнительный продюсер фильма «Абсолютно правдивый дневник индейца на полдня» только я имею право решать, кого брать на роль.

Джесс Уолтер: И сценарий ты пишешь сам, да?

Шерман Алекси: Сценарий пишу я. И продюсер тоже я. И, возможно, режиссер.

Джесс Уолтер: Значит, насчет этого мы можем быть спокойны. Только подумать, сколько жизней затронула книга, а ведь сколько еще детей не приучены читать. Ты, наверное, знаешь по «Дымовым сигналам», какую популярность приобретает фильм. Писатели в этом смысле не оптимисты – что уж говорить о тебе, индейце из резервации. Но мысль о том, что из книги получится кино, которое увидят настолько больше людей, особенно молодых, наверно, радует невероятно.

Шерман Алекси: Двадцать лет прошло с тех пор, как вышли «Дымовые сигналы» – первый фильм, который я сделал. И как-то в Чикагском аэропорту слышу – окликают меня: «Эй, Виктор!»

Джесс Уолтер: «Эй, Виктор!» (Смеется.)

Шерман Алекси: Так что я прекрасно понимаю, что кино обладает гораздо более мощной культурной и политической силой, чем книги. Особенно в наш век интернета. Фильмы потом возьмутся ставить театры, а уж когда до них доберется «Нетфликс»… Неважно, как это пойдет в театрах, но в конце концов окажется на «Нетфликс» – или что там вместо него появится – и начнет с ним конкурировать…

Джесс Уолтер: Написание сценария книги, которая так популярна, – дело очень ответственное. Ее любят, и тебе придется постараться не отходить от оригинала, отразить сюжет в полной мере и сделать всё как надо. Понимаешь, о чем я?

Шерман Алекси: У меня хроническая тяга к переписыванию. Продюсерам приходится меня сдерживать, чтобы я не отходил от текста. Я бы всё менял и менял без конца. В первом варианте сценария действие происходит в общине амишей.

Джесс Уолтер (смеется): Боюсь, если Младший станет джедаем, мы будем несколько озадачены.

Шерман Алекси: Да, я бы всё поменял, только дай мне волю. Но меня держат в узде, и сценарий получается очень близким к тексту книги.

Джесс Уолтер: Ох, ну хорошо. А то, представляешь, приходят к тебе первые читатели книги и говорят…

Шерман Алекси: …И говорят: «Паршивое вышло кино, вы разбили мне сердце».

Джесс Уолтер: «Вы испортили собственную книгу, мистер Алекси».

Шерман Алекси: Так и будет. К тому же в мире коренных американцев интернет еще усилил стремление сохранить племенной строй и обособление. Кино станет крупным культурным событием. Мне даже трудно представить, с каким пристрастием его будут оценивать интеллектуалы из числа коренных американцев, как будут придираться. Вспоминаю свою опубликованную книжку с картинками «Гром Младший». Там на одном развороте была картинка, где мальчик мечтает поучаствовать в пау-вау, и ее раскритиковали: мол, это неточная информация, потому что там три барабана, на которых играют звери. На пау-вау не бывает трех барабанов.

Джесс Уолтер: Представляешь, как трудно научить животное барабанить, чтобы держать верный ритм?

Шерман Алекси (смеется): Так что на выступлениях я высмеивал этих критиков, этих фанатиков-фундаменталистов. Я обратился к толпе: «Должен предупредить собравшихся неиндейцев, что если из-за моей книжки вы соберетесь поехать на пау-вау, чтобы увидеть медведя, койота и змею, играющих на барабанах, то ваши ожидания не оправдаются. То есть вы можете там увидеть трех барабанщиков по прозвищу Медведь, Койот и Змея, но не животных. Так что простите, что ввел вас в культурное заблуждение. И простите, что привел вам пример стереотипного расизма». «Правдивый дневник» тоже вызвал подобные обвинения десять лет назад. Но культура сильно изменилась, и теперь мы судим не только неиндейцев за неверное изображение аборигенов, но и индейцев за изображение самих себя. Это моя история, это случилось со мной на самом деле, и меня осуждают за рассказ о реальных решениях, принятых мною в жизни.

Джесс Уолтер: Интересно, изменилось ли за прошедшие десять лет изображение коренных американцев в фильмах, или подобные баталии идут до сих пор?

Шерман Алекси: Мы все еще недостаточно представлены во всех видах искусства. Знаешь, недавно я давал интервью в Нью-Йорке – оно проходило в Музее современного искусства. Я прошелся по залам и сказал, что к названию каждого музея страны можно добавить: «Музей, исключающий искусство коренных американцев».

Так что факт остается фактом: нас не учитывают, не рассматривают как современников. И самое поганое в этом – что слишком многие туземные народы и сами не чувствуют своей принадлежности современному миру. Честно говоря, они слишком романтично относятся к своему прошлому. Они зависли, застряли в ностальгических воспоминаниях. В своих книгах, фильмах, во всей моей работе я надеюсь стать самым большим врагом туземной ностальгии. Надеюсь, это напишут на моей могиле. Хочу, чтобы так и написали.

Джесс Уолтер: Хочу поговорить о том, сколько раз «Правдивый дневник» попадал в список запрещенных книг. Он наконец из него вышел?

Шерман Алекси: Девять лет он был в первой десятке, но никогда не выходил на первое место. Всегда получался вторым. Меня постоянно обгоняли две книги. «Капитан Подштанник»… В один год все консервативные книжные цензоры страны посчитали «Капитана Подштанника» более опасной книгой, чем «Правдивый дневник». А в другой год меня обставила книга «С Танго их трое» – она о пингвинах-гомосексуалистах в зоопарке Бронкса. Так что, очевидно, пингвины-гомосексуалисты и Капитан Подштанник политически более опасны, чем мальчик-индеец из резервации, жаждущий образования.

Джесс Уолтер: Во многом это дало тебе шанс громко заговорить об интеллектуальной свободе и о детях – о том, что они читают, и о свободе слова. В каком-то смысле цензоры построили тебе трибуну для выступлений. Всякий раз, когда они забанивают книгу…

Шерман Алекси: Всякий раз, когда они забанивают книгу, она попадает в заголовки всей прессы страны. Я продаю больше книг, так что в конечном счете это меня обогащает. Дома мы называем Неделю запрещенных книг Неделей толстозадых гонораров.

Это в домашнем кругу, но и на публике меня часто просят высказать мнение о цензуре. Видишь ли, сильнее всего я чувствую себя туземцем, когда меня спрашивают о вещах нетуземных или не совсем туземных. Поэтому когда меня, писателя из среды индейцев спокан, просят высказать мнение о цензуре, я чувствую себя совсем индейцем, потому что спрашивают меня не об индействе. Мой мозг, которому привили культуру индейцев спокан, которому привили культуру коренных американцев, которому привили культуру современных туземцев, профильтрованных через сито всего американского опыта, – это и есть я. И когда мои книги запрещает цензура, меня как будто самого запрещают. И меня это так радует! Меня преследуют!

Джесс Уолтер: Интересно, а дети говорят о таких взрослых вещах? Это же взрослые боятся, что дети могут увидеть слово «стояк» или прочитать о мастурбации или о чем-то таком, о чем ребенок из старшей школы, разумеется, никогда и слыхом не слыхивал и не думал.

Шерман Алекси: В некоторых школах дети пытаются бороться с цензурой. В Бойси, штат Айдахо, одна девушка развернула неслабую деятельность. Она раздавала экземпляры «Правдивого дневника», тем самым протестуя против запретов в ее школе. Много писем я получал от ребят, которые бунтуют против родителей. Да вот хотя бы вчера вечером в школе моего сына был человек, либерал, – это очень либеральная школа – и мы говорили о влиянии культуры на наших детей. И он начал ворчать, что надо, мол, вообще избавиться от телевидения, а я только головой покачал. Ну, то есть это же клише номер один. И это так по-цензорски, по-менторски. Этот человек даже не осознал, что последовал собственному цензорскому импульсу. Что он выразил желание избавиться от внешнего мира. От всех изображений, всех идей, всех историй, от всех мыслей, которые могут его огорчить, которые могут вынудить его поговорить с собственным ребенком. Типа: «Боже мой, в этом ящике могут показать то, с чем я несогласен. Боже мой, я должен остановить это». Книжная цензура наносит урон воображению. Книжная цензура наносит урон диалогу. Книжная цензура превращает несогласие в нечто зловредное, нежелательное. Превращает несогласие в грех. Книжная цензура сродни радикализму в религии. А я вечный, бессменный воин за свободу слова.

Джесс Уолтер: Кстати, книги дали тебе столько возможностей говорить об этом с обществом.

Шерман Алекси: О да, это чудесно, и так мило, и так странно. Еще и за это я так люблю книги. За то, что люди до сих пор настолько их боятся, что готовы запретить. Их отпрыски не выпускают из рук айфоны, получая доступ к любому порносайту в мире, к любой порнографии, которая была создана, – и при этом родители готовы запретить книгу за то, что подросток в ней дважды упомянул слово «мастурбация». Думаю, это говорит о том, что книги до сих пор имеют огромную силу. Что печатное слово действует сильнее, чем люди думают.

Джесс Уолтер: Как будто дети не только увидят в книгах изображение, но и напитаются зловредными идеями.

Шерман Алекси: Да-да-да. Страшные книги, пугающие книги.

Джесс Уолтер: Это была твоя первая проба пера в литературе для подростков. Она заставила тебя посмотреть на жанр по-другому? По-другому читать?

Шерман Алекси: «Дневник» написан для молодежи. Вот «Гарри Поттер» сначала был книгой для детей. Погляди на хронологию «Гарри Поттера». Я считаю, что это пример такого невероятного взлета автора, когда писатель становится сильнее, неимоверно сильнее прямо у нас на глазах. Первые два романа «Гарри Поттера» были детскими, но по мере того как герои взрослели, а Дж. К. Роулинг набиралась опыта, книги становились… ну не знаю, библейскими. Господи, да это прямо-таки Библия! Я готов поспорить, что книги и фильмы о Гарри Поттере более значимы для американской культуры, чем любая другая книга или ТВ-шоу, любой другой культурный феномен. По-моему, в них больше духовной и политической силы, да в них всего больше. Первая часть вышла в 1998 году, и это невероятное совпадение, что моя карьера и мои замыслы обратиться к литературе для молодежи как раз в это время набирали обороты. А потом случился небывалый взлет в этом жанре: появились «Голодные игры», Джон Грин, «Тринадцать причин почему», которые сейчас вовсю ставятся «Нетфликсом». И я случайно стал частью этого удивительного нового феномена: молодежная литература стала почитаемым и обожаемым всеми жанром. И таковой остается. Если хотите, чтобы ваши книги продавались, пишите для молодежи.

Джесс Уолтер: И кажется, границы между возрастом читателей совсем стерлись, причем в обе стороны. Потому что к молодежной литературе обратились взрослые читатели, но еще оказалось, что и дети могут осилить шестьсот страниц и справиться с диалогом о мастурбации. И пятнадцатилетних, и тринадцатилетних нельзя недооценивать как читателей.

Шерман Алекси: Литература перестала снисходить до читателя.

Это приобрело форму политической революции. Молодые читатели становятся политическими повстанцами, требуя для себя собственного жанра. Когда опубликовали «Изгоев», никто не причислял этот роман к жанру молодежной литературы. И «Над пропастью во ржи» не причисляли. «Повелитель мух», «Том Сойер», «Гекльберри Финн»… Эти великие книги прошлого сейчас отнесли бы к молодежной литературе. И прекрасно.

Мы становимся писателями из-за того, что прочитали в двенадцать лет. В моем случае точно так и есть. И это прекрасно.

Как давно вы рисуете комиксы?

Я рисую сколько себя помню, но именно за комиксы взялась только в старшей школе. Одна моя подруга уволилась из кафе-мороженого, где мы вместе работали, и я нарисовала для нее полностраничный комикс под названием «Как непросто жилось Тине-Бине». Там были короткие истории о том, как девушки из Южной Филадельфии произносили название «Орео», о том, как она однажды поругалась с покупателем, ну и всё в таком духе. Подруге очень понравилось, и она повесила мой комикс на кухне под пленкой.

Как проходила ваша с Шерманом совместная работа?

Шерман давал мне по несколько глав рукописи со списком идей о том, что можно нарисовать, а я на основе этого списка делала наброски, которые мы потом обсуждали. Примерно треть иллюстраций придумал Шерман, треть – мы с ним вместе, и еще треть придумала я сама, читая текст.

Каково было заглянуть в мысли Арнольда Спирита?

Мне пришлось прочувствовать его очень остро. Шерман подробно описал Арнольда в книге, и мне казалось, что я хорошо представляю, кто он такой. Но чтобы рисовать и придумывать шутки от его имени, я должна была глубоко погрузиться в его личность, вообразить себя на его месте, а ведь это не так-то просто – быть Арнольдом.

Например, последние эскизы я создавала в кафе, разбросав по всему столу рукописи и рисунки. Работала много часов, долго не ела и перебрала с кофе. Я окунулась в разум Арнольда с головой и просто не могла остановиться. В истории происходило столько мрачных событий, и как раз тогда я придумала некоторые из самых черных шуток Арнольда – например, комикс о последнем глотке вина или обложку «Горящей любви», которую он нарисовал, когда умерла его сестра.

На улице уже почти стемнело, когда я дошла до конца рукописи, где Арнольд с Рауди играли в баскетбол. У меня вдруг защемило в груди, и я поняла, что вот-вот разрыдаюсь. Будто это я сама играла в баскетбол с Рауди, испытывая светлую грусть. У меня была всего секунда, чтобы решить, рыдать ли прямо в кафе. Я закрыла руками лицо, всхлипнула один раз и заставила себя отвлечься на другие мысли. Я до того уже не раз читала эту главу, но только тогда по-настоящему глубоко погрузилась в разум Арнольда.

Что в ходе работы над иллюстрациями заботило вас больше всего?

Важнее всего было сделать так, чтобы комиксы Арнольда выглядели правдоподобно. Я опасалась, что получится слишком профессионально и безукоризненно или же слишком нелепо, но ни упрощать, ни усложнять результат мне не хотелось. Сначала я попыталась подражать моим ученикам-подросткам, но ничего не получилось – было очень заметно, что я слишком стараюсь, и стиль вышел явно не мой. Поэтому я обсудила этот вопрос с Шерманом, и он решил, что я вполне могу просто рисовать в своем стиле.

Что для вас сложнее – создание наброска или обрисовка?

С этой книгой всё сложилось не так, как у меня обычно бывает. Чаще всего наброски делать сложно (описывать и переносить на бумагу всё, что родилось во время мозгового штурма), эскизы – уже проще (рисовать карандашом, а затем полировать заложенное в набросках), ну а легче всего дается обрисовка (я использую кисть и тушь).

На этот же раз создавать наброски было сложно, потому что приходилось мыслить как Арнольд, изображать чужую работу. Делать эскизы – странно и непривычно, потому что следовало не забывать о небрежности набросков. А обрисовывать было ОЧЕНЬ СЛОЖНО! Картинки должны были выглядеть так, будто Арнольд просто сел и нарисовал всё это. Как ни странно, чтобы рисовать быстрыми и резкими штрихами, нужно куда больше уверенности и сосредоточенности, чем для медленной и тщательной работы. Кроме того, Арнольд в альбоме кистями не рисовал, поэтому я выбрала фломастер. Выходит, что я не только использовала непривычный для себя инструмент, но еще и пыталась придать рисункам небрежно-спонтанный вид. Руку у меня сводило часто.

Почему вы использовали так много разных стилей рисования?

Я использовала три. В моих собственных альбомах (и на обрывках бумаги, и на конвертах) я применяю разные стили для разных целей, и мне подумалось, что и Арнольд поступал бы так же. Работы Арнольда должны были передавать различные настроения и события его жизни, а потому и его стиль рисования должен был меняться.

По самым небрежным иллюстрациям и комиксам Арнольда можно понять, что он следовал за сиюминутной мыслью: ему пришло что-то в голову, и он тут же это запечатлел. Большинство его работ выглядят именно так.

Второй тип рисунков, чуть более реалистичный – например, портреты родственников с подписями, – предполагает, что Арнольд трудился более вдумчиво. У него в голове зрели определенные мысли, и к тому времени, как он перенес их на бумагу, они уже успели как следует оформиться.

Третий тип – карандашные портреты – говорит о довольно интимных обстоятельствах двух видов. На детальные, более реалистичные рисунки может уйти немало времени, и по ним мы понимаем, как долго трудился над ними Арнольд и насколько он был сосредоточен на процессе.

Карандашные же наброски друзей Арнольда предполагают, что он много времени проводил с друзьями и внимательно их рассматривал, а они против подобной интимности не возражали. К примеру, я представила, что Арнольд рисовал своего друга Горди, когда тот делал уроки в библиотеке. Он пристально наблюдал за тем, как странно Горди подпирает рукой щеку, изучал его напряженное выражение лица и изгиб плеч. По-своему Арнольд использовал альбом, чтобы выразить любовь к Горди.

По другим карандашным наброскам, вроде портрета Юджина на мотоцикле, можно предположить, что их Арнольд рисовал с фотографий. Ему хотелось бы побыть рядом с этими людьми, но по неким причинам это было невозможно.

Еще один детальный стиль Арнольд использовал для птицы Пенелопы. Рисуя ее, он думал о том, как любит Пенелопу и как им обоим хочется улететь прочь. Я решила, что он наверняка подолгу размышлял об этом, и представила, как он сидит в школьной библиотеке и срисовывает птицу из учебника, очень медленно, монотонно, задумчиво вырисовывает каждое перо, используя светотень, штриховку и даже точечные мазки.

Вы не могли бы объяснить, почему портрет Рауди, поначалу такой искусный, был изуродован?

Собственно говоря, я несколько лет назад в одном из своих альбомов поступила так же. Я была в кошмарном настроении и решила нарисовать автопортрет, чтобы выпустить пар. Где-то на половине я решила, что выходит ужасно, поэтому прямо на лице нацарапала огромный крест. А когда потом посмотрела на результат, то поняла, что он отражает мое настроение куда лучше, чем получилось бы, если бы я всё-таки закончила рисунок.

Этот набросок Рауди служит зарисовкой о том, насколько интимна их дружба с Арнольдом. Рауди нередко отгораживался от Арнольда, то тянул его к себе, то отталкивал, зачастую одновременно. Я представила это так:

Рауди расслабленно лежит на полу, а Арнольд украдкой его рисует. Но тут Рауди вдруг поднимает голову и рявкает: «Что ты там рисуешь?!» Интимность мгновенно сменяется враждебностью, Арнольд перестает рисовать и поверх лица Рауди выводит рожицу с облачком, в котором пишет его резкие слова.

Когда я только начинала работать над наброском, то всего этого еще не задумывала, но в процессе поняла, что Арнольд не смог бы рисовать Рауди долго. Я взяла кальку, нацарапала поверх лица Рауди злобную рожицу и решила, что это очень уместно.

В чем, по вашему мнению, кроется главная ценность ваших работ для книги?

Арнольду нужны его рисунки, чтобы самовыражаться, помогать другим людям его понять, чтобы спасаться от жизненных невзгод и выживать в мире. Он сам говорит, что это – его «крохотные спасательные шлюпки». Читатель должен понимать, о чем речь.

Рисовать в собственном альбоме – всё равно что вести дневник, это очень личное. И творческие люди наедине с собой могут выражать чувства очень искренне. Арнольд даже не осознает в полной мере всего, что переносит на бумагу, потому что очень многое идет из подсознания.

Всё, что Арнольд писал от руки, тоже писала я. Рукописный текст вообще может иметь особое очарование и эмоциональную силу. Как и рукописное письмо, это нечто куда более личное и оригинальное, чем печатный текст. Присутствует здесь и некая насущность, поскольку вырезать и вставить ничего нельзя и удалить тоже: всё написанное уже никуда не денется.

С помощью дизайна «смятых клочков бумаги» мы отделили рисунки от основного текста, чтобы они не выглядели как простые иллюстрации. Таким образом читатель понимает, что у Арнольда вовсе не красивый глянцевый альбом – нет, он собирает свои работы на обрывках бумаги.

Что подарил вам этот проект?

Мне довелось расширить свой художественный арсенал и поработать с материалом, который сама я бы не придумала. Мне очень хотелось воздать должное истории, Младшему, Шерману и тем непростым темам, о которых так красиво написал Шерман. Эта история – очень яркая и насыщенная, и, когда я читала ее, на ум снова и снова приходила мысль: «Вот так задачка!». Работая над этой книгой, я будто бежала марафон, пировала на роскошном празднестве и ходила со свечкой по страшным подвалам.

Когда книга вышла, мой папа купил один экземпляр. Он прочитал отзыв, где говорилось, что над этой книгой ему предстоит смеяться и рыдать, и, разумеется, не воспринял это всерьез – подумаешь, реклама. А на следующий день позвонил мне и рассказал, что к концу успел не раз похихикать и прослезиться. Папа был потрясен.

«Дневник индейца» во многих отношениях нашел отклик в душе очень многих людей. Любой человек любого возраста может найти в этой истории что-нибудь близкое. Мне довелось поработать над произведением, в котором нашли вдохновение множество читателей, и это – большая честь.

Rowdy – (англ.) буян, скандалист, хулиган, бузотер, бандюган, шумный, разнузданный, упрямый, грубый, скандальный, головорез, громила, беспредельщик, отморозок. – Здесь и далее – примеч. перев.

Индейская резервация Спокан находится в штате Вашингтон. Здесь проживают 600 человек из 1500 членов этой резервационной общины племени спокан. Существует с 1881 года.

KFC – это и есть аббревиатура Кентуккийского жареного цыпленка, Kentucky Fried Chicken.

Пау-вау – собрание коренных американцев, от слова powwaw, значащего «духовный лидер». Современный пау-вау – специфическое мероприятие, на котором собираются танцевать, петь, общаться, обсуждать культуру, там проходят танцевальные соревнования, зачастую с денежными призами. Праздник может длиться от нескольких часов до трех дней.

Исполнители «птичьих» танцев имитируют движения птиц и носят красочные костюмы с перьями.

Старшая школа в Америке – с 9-го по 12-й классы.

Happy, Happy, Joy, Joy – песня из шоу Рена и Стимпи, одного из самых популярных в 1990-х годах на американском телевидении.

«Джекил и Хайд» – фильмы, снятые по фантастической новелле «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона.

Финальная игра в американский футбол по окончании сезона.

Сидящий Бык – вождь и шаман из общины хункпапа, один из почитаемых героев народности сиу.

Тонто – вымышленный персонаж, спутник Одинокого рейнджера, вместе с ним появлявшийся в американских вестернах.

Шутер – игрок, специализирующийся на трехочковых бросках.

Строчка из рождественской песни The Twelve Days of Christmas (Двенадцать дней Рождества), в которой каждый куплет построен на повторе предыдущих и речитативом повторяются слова «и куропатку на грушевом дереве».

Гром-птица – в мифах ряда индейских племен сверхъестественное существо; вызывает грозу и сражается с водяными змеями.

Салиши – группа индейских народов на северо-западе США и юго-западе Канады, делятся на две группы: внутренние и прибрежные.

«Темная ночь души» – стихотворение христианского мистика и католического святого Иоанна Креста, жившего в XVI веке. Сегодня под темной ночью души понимают любую черную полосу в жизни, которая как-то затрагивает внутренний мир человека.

Романы соответственно Джона Стейнбека, Джерома Дэвида Сэлинджера, Келли Луис Гоинг, Рэя Бредбери, Миры Грант, Брайана Эвенсона, Герберта Уэллса, Джеймса Уэлша, Джейсона Люта.

Подбор (англ. rebound) – прием «кражи» мяча, при котором игрок овладевает мячом после неудачной попытки двух– или трехочкового броска или последнего штрафного броска.

Группа Доннера – группа американских пионеров, возглавляемая Джорджем Доннером и Джеймсом Ридом, которая отправилась в Калифорнию в мае 1846 г. Из-за серии неудач и ошибок она задержалась в пути и провела зиму 1846–1847 гг. В горах Сьерра-Невада. Чтобы выжить, некоторым членам группы пришлось прибегнуть к каннибализму.

Роман английского писателя Уильяма Голдинга, лауреата Нобелевской премии по литературе.

Фильм 1998 года по книге Шермана Алекси «Драка Одинокого Рейнджера и Тонто в небесах».