Оставшись взаперти, у тебя не всегда есть силы выбраться наружу – порой тебе нужна помощь, и это нормально.
– … Узлы… Змея… Тяжело…Больно, – с трудом раздавалось в непроглядной ночи; звуки неотчетливо висели в пространстве. – Воздуха… Дышать… Ааах! – напугано сделав глубокий вдох, нечто неизвестное очнулось во тьме. – Где я?.. – оно быстро зашуршало. – Темно, – шум прекратился. – Почему темно? Что со мной?.. – нечто снова сделало шаг. – Пол. Раз, два, три, – послышалось от него заглушенно. – Подо мной что-то есть, да…– с замедлениями шептал кто-то. – Раз, два, три, четыре – по сторонам тоже. Стены. Да. Это стены… Где же я? – не мог понять неизвестный. – Раз, два… Нет… – с испугом прозвучало во тьме, и быстро повторилось. – Нет. Раз, два, три, четыре, пять, ш-ш… шесть, – чье-то тело звучным ударом упало на распознанный минутой раннее пол. – Я заперт, – чуть слышно заключил неизвестный в черном безвестном саркофаге вчерашнего завтра.
В кромешной тьме едва стал заметен его извилистый силуэт.
– …Ладно. Ладно. Надо понять, что произошло… – неизвестный напряженно проглотил слюну. – Но – что? Я не помню… Ах! – вдруг жалобно прозвенело во мраке. – Больно! – вскричал неизвестный. – … Больно? – удивленно повторилось. – Отчего? Отчего мне больно? – вторил он. – И… где? Не понимаю… – в его голосе звучало отчаянье. – Стоп! – вдруг вскрикнул некто. – Стоп. Я помню! – с надеждой заявил он. – Я знаю, что мне больно. Я помню, что мне было больно до того, как я проснулся, – набирая темпы, мыслил неизвестный. – Я помню, что уснул, чтоб мне… не было больно. Да, чтоб не было больно. Что что-то…Кто-то… Нечто причинило мне боль – я помню…
Кромешный мрак окутывал неизвестного не первые сутки – он не помнил, как давно оказалось тут. Но так было лучше: его тело бездыханно тлело здесь уже не первый год…
– …Помню, кое-что мне было очень дорого. И это что-то… забрали? – будто стая пугливых кроликов возвращались к неизвестному воспоминания. – Да. Резко, жестоко, не предупредив меня об этом… Я помню, что почувствовал сильную боль, – он осторожно приложил запястье к тому месту, где должно было быть сердце, но ничего не билось; он вздохнул. – Меня разрывало от нее. Болела каждая клетка моего отвратительного тела… Отвратительного? – удивился неизвестный. – Да… Я не мог ни есть, ни спать, ни жить… Но вдруг – я привык, – вспомнил он. – Я привык и стал забывать, что мне сделали больно… Я привык, и там, где раньше болело, вдруг стало пусто. Я помню, было по-странному пусто. Словно поместили в одно место целую вселенную, а меня – в нее. И я ничего не ощущал более: было очень пусто; ничего рядом.
В то время я поначалу мало изменился. Да, вроде бы, все оставалось также. Ничего особо не поменялось: я продолжал быть сильным, однако части меня не было. Видимо, от этого не было больше и моей радости. Может быть, на лицо пропажа и не заметна оказалась (я не хотел, чтобы об этом узнали), но во мне она ощущалась. Помню: это единственное, что ощущалось за последнее время, кроме той пугающей, безграничной пустоты. Да-а, она поглощала. Все, как черная дыра: без шанса вернуть назад. И потому – было очень страшно. Однако страшно было лишь думать об этом – ощущения вовсе пропали. Но появились боли: мое тело изнемогало от них. Начиная с головы и заканчивая желудком, болело все; изнывая, переворачиваясь, что-то непонятное происходило во мне… Странно было, но для меня это уже не имело значения. Тратить время на такой пустяк – не хотелось. Я стал все чаще задумываться над своей ничтожным образом в этом громадно маленьком мире.
Я думал над всем; пытался что-то делать, что-то изменить, но мне становилось все тяжелее: временами я не мог вставать с кровати и идти; я больше не умел плакать… Может, я действительно был ничтожен и лишь надумал все
Трудно говорить об этом, но, помню, боялся засыпать. Помню, потом и вовсе не мог уснуть, даже если хотелось (очень хотелось). Днем, вроде бы, было еще ничего: днем получалось задремать – часок-другой. Днем и жить было терпимо. Ночью же – нет. По ночам я жить больше не мог: слишком много отчаянья; слишком крепко оно стискивало меня в своих удушающих объятьях. Горло не желало дышать; сердце переставало биться… Я умирал, долго умирал и мучительно. Я многое путал, постоянно ошибался – я не мог себя больше любить: у меня выходило всегда ненавидеть. Это было несложно, но больно. Больно жить, когда твое существование отвратно самому себе… Больно. Очень.
Я пытался заглушить это чувство, но ничего не получалось – я вновь путался и ошибался. Я слишком много ошибался, а это недопустимо…
Я был сильно расстроен. Дома лежали лезвия. На столе стояли ножи. Я часто смотрел на них. Ночью, перед тем, как засыпать, мне виделось, что они скользят по моей белесой коже, впиваясь своими остриями глубоко внутрь; чувствовалось, как медленно, но осторожно – по-мастерски – железо проникает внутрь меня; мнилось, что я беру их и совершаю то, из-за чего перед сном я крепко удерживал руки. Было страшно причинить боль моим близким. Было страшно исчезнуть.
Как оказалось, во мне все еще не померкла душа, и она винила меня даже в этом.
Было сложно.
Мне снилось много ужасов, но удивительная способность забывать не давала им надолго задерживаться в моей голове. Удивительная способность не давала задерживаться там ничему: она стирала все до конца. И кадры жизни, и эмоции. С тех пор я не мог долго помнить важную информацию, с тех пор для меня сложно было отличать реальность ото сна.
Я очень этого боялся. Мне было страшно сойти с ума.
Я и сейчас боюсь. Очень многого. Мне крайне страшно представить, что будет дальше; бескрайне пугает неизвестность; непонятно, где лежат ответы. Но самое главное – я боюсь, что все, что теперь с трудом начинает заново ощущаться мной, окажется вдруг ложью. Очень боюсь, что попаду в ловушку собственных фантазий.
Мне страшно и до боли одиноко.
Я просто хочу любви.
Сумрак рассеивался – воздушное пространство мягко раскутывало из своих двуличных объятий небольшого поясохвоста вида cordylus meculae – неизвестный сбрасывал мрак.
– Да… – едва ли усмехнулся он, рассматривая чешую на своем едва поблескивающем от солнечных лучей теле. – Сколько себя помню, всегда был таким. – Но… что это? – удивился неизвестный. – О, ужас-с, – растянул он, оглядываясь назад. – Однако… – добавил равнодушно, – мы нашли остатки нашей пропажи – уже неплохо.
На том самом месте, где по правилам природы должен был находиться длинный, благородный хвост невеликой ящерицы, сейчас мелькало ровно ничего: только кровавое пятно, поднакрытое свисшими чешуями.
– Отвратно, конечно, – подметил неизвестный, – но и забавно: все исключительно из-за него, ах-ха-х. Даже то, что я здесь… – он хотел напыщенно продолжить свою мысль, но остановился. – Однако где
Он попытался встать, но обнаруженная рана, как непрошенный гость, заявила о себе в самый неподходящий момент новым потоком алой, быстро струящейся, неостановимой крови. Неизвестный свернулся в клубок: он не знал, чем и как залатать пробоину в его теле.
– Ого, как больно, – словно заворожённо проговорил поясохвост. – Но ничего и не сделаешь… Вот что удивительно! Разве можно исправить прошлое? – спрашивал в березовом помещеньице у стиснутого воздуха неизвестный, и тут же отвечал сам: – Нет. А можно ли тогда винить и ненавидеть так долго того, кто совершил это обидное злодеяние?.. –пытаясь вспомнить лик злоумышленника, перебирал свои коротенькие воспоминания крохотный поясохвост, чья исчезнувшая часть переставала кровоточить, и на ее месте появлялся маленький отросточек длинною в одну чешуйку. – Разве так вернется мой хвост? – удивлялся он. – Не-ет. Ему уже спокойно не вилять из стороны в сторону как прежде: он навсегда стал другим; его беззаботные дни бессмысленно канули в лету…
Прошлая жизнь неизвестного вся основывалась на тех ощущениях, что передавал ему хвост. Хвост для него был словно лучший друг в самую худшую промозглую погоду – лучик солнца, что светит, не прекращая, изо дня в день. Поэтому так больно расставаться с хорошими друзьями: больно разрывать детские снимки.
– Ладно, – вставая на крохотные, кривоватые лапки, говорил неизвестный, – думаю, все эти рассуждения бессмысленны: не важно, кто забрал мой хвост; гораздо важнее, что тот, кто это сделал, получил хороший опыт межличностных взаимоотношений, – неизвестный горько ухмыльнулся, – надеюсь, он сделал правильные выводы… – поясохвост замер, размышляя внутри себя о чем-то действительно важном. – Да и у него, – продолжил он минуту спустя, – мне кажется, должны были быть на то причины, а может, ему просто не повезло, и ситуация сложилась так, как она сложилась, ведь так бывает?.. – поясохвост не хотел спрашивать этого, но нечто странное озадачило вдруг неизвестного – он осторожными шагами подошел к стене. – Я должен попытаться понять его, – на лице поясохвоста читалось непонимание, но он уверенно продолжал мысль,– …в мире нет ничего такого, что совершалось бы без причин, – его глаза тщательно перебегали из одного угла в другой, – нам следует быть более внимательными к деталям… – неизвестный аккуратно провел лапой по стеклянной стене. – Не может быть… – будто в забвении произнес неизвестный: впервые его взору открылись нетронутые километры пушистых нежно-розовых облаков, освещенных лучами восходящего солнца. – Что? – вырвалось с содроганием у него.
Поясохвост стоял взаперти небольшого стеклянного куба, по дну которого растекались темно-алые лужицы крови: его рана не заживала так долго, что он давно уже не замечал, что измазан из-за нее весь.
Поясохвост прислонил лапу к стеклу – на нем остался кровавый след, но неизвестный не придал этому значения: его внимание сосредоточилось на том, что ранее было за границами доступного, на том, что поражало и вдохновляло его, на том, что дарило жизнь и само являлось жизнью – Природа, она заставляла поясохвоста дышать, она взращивала в нем начала чувств и ощущений, она давала ему силы жить, и она вырастила его таким, каким он был и будет еще долгие годы… Годы! Как хочется жить! Как прекрасна жизнь! И природа… Почему временами Ты так незаметна, но так нужна нам постоянно? Почему ни дня без Тебя нельзя прожить счастливым? Почему Твое отсутствие так печально для нас?.. Природа…
– Как я люблю Тебя, дорогая! Продать тысячи тонн золота, чтобы спасти Тебя. Отдать миллиарды алмазов жадным побирателям земель твоих, чтобы сохранить Твою первозданность… Природа… Спасибо, что сберегла меня в столь темные времена. Спасибо, что одна была со мною рядом, что понимала меня и не покидала никогда. Спасибо, что заставляешь жить меня каждый удивительный день – я так тебе благодарен, Природа!.. – поясохвост надолго был разлучён с ней.
На мягких облаках нежно-розового цвета аккуратным касанием судьбы росло могучее дерево со свежей зеленой листвой; на нем сидели стаи птиц – и слышалось их негромкое пение; пред деревом распускались цветы, а вокруг – благоухали плодовые сады с приятным запахом весенней свежести. Где-то журчал ручей.
Поясохвост хотел вновь почувствовать радость от прикосновения к бутонам, хотел ощутить запах утренней росы, вблизи рассмотреть жучков и каждой клеткой своего несчастного тела ощутить дуновение теплого майского ветерка… но поясохвост все еще был заперт.
Он попытался постучать: вдруг кто-то ответит, кто-то придет к нему на помощь – но никого не было рядом… Он попытался вновь, не теряя надежды до конца, но и снова – ничего. Ни единой души не показалось на горизонте.
Поясохвост воспротивился такому повороту событий и стал вонзать свои остро наточенные когти в толстые слои непобедимого стекла. Он бил по нему, царапал непреодолимую стену, стачивал роговые конусы до основания, но никак не мог выйти.
Он пытался, долго и уверенно, однако вновь и вновь ничего не выходило.
– Хорошо, – говорил себе неизвестный, – это лишь очередное испытание – еще чуть-чуть и все получиться, – но раз за разом ему приходилось терпеть поражение.
Временами он отпускался на все свои четыре лапы и думал, что это последняя попытка – больше он стараться не может. В такие минуты ящик, в котором оказался заперт поясохвост, мутнел, заключая в свои темные стены теплые солнечные лучи восходящего и заходящего солнца. Так ящик безоговорочно отделял поясохвоста от любования облачной природой. Без нее неизвестный мимолетно тускнел.
Это могло продолжаться днями. Однако, к удивлению самого поясохвоста, силы возвращались к нему; не целиком, как хотелось бы ото всех остатков маленькой души зверька, но и этого хватало, чтобы продолжать бороться за единственную возможность побыть счастливым.
В один из дней, когда надежда более чем когда-либо превращалась в незаметную точку на огромном холсте отчаянья, неожиданно со стороны расплывчатых серых садов помутневшего стекла послышалось льющееся пение благородной флейты.
Поясохвост не помнил о ее существовании, но, услышав, мгновенно распознал ее журчащий, живой голосок. Он, осунувшись за недели истязаний, по зову знакомой издавна мелодии в долю секунды сбросил всю усталость и разочарование. Он подпрыгнул, побежал к толстому, чистейшему как слеза стеклу ящика и застыл в небывалом исступлении. Что же он увидел? Что так поразило его измученный взор? В семи великих шагах от него предстал прекрасный образ играющего на флейте молодого человека.
Он шел уверенно, небыстро, так, как ходят люди, преодолевшие на своем пути множество пугающих невзгод, как люди, сохранившие несмотря ни на что свое человеческое достоинство. Его взор был кроток, а игра прекрасна: флейта оживала в его руках; все приобретало благой вид, будучи рядом с ним. Он шел не спеша, и время от времени взглядывал на клетку крохотного поясохвоста. На лице этого нежданного человека читалось понимание, а при взгляде на него – в душе устанавливался мир.
Он был чем-то удивительным.
– Кто вы? – хотел спросить один неизвестный у другого, но вместо этого сказал: – Почему вы? – растерялся в смущении.
Флейтист успокаивающим, низким голосом осторожно ответил ему, присаживаясь на колени:
– Я пришел спасти тебя, – и плавно провел взглядом по исцарапанным и измазанным кровью стенам ящика, – но, вижу, ты старался и сам.
Поясохвост слегка дернулся: ему было неудобно перед человеком за следы своих жертв.
– Не переживай, – сказал тот, – это то, что делает тебя собой. Все хорошо, – и тепло улыбнулся маленькому другу.
Большой человек предложил поговорить поясохвосту о чем-то простом и не навязчивом, о чем-то добром и прекрасном – они говорили о жизни. Долго, рассудительно. Большой человек порой шутил, а ящерка всегда радостно смеялась ему в ответ. Он вспоминал прекрасные сады и дальние берега – ящерка проявляла истинный интерес и обещалась обязательно побывать там с ним вместе. Они говорили не один час, и поясохвост впервые почувствовал себя как дома.
– Твой хвост, – ласково указал большой человек ящерке на ее возродившуюся пропажу, – ты заметила, что он снова здесь?
Ящерка радостно улыбнулась, закружилась на месте и вдруг остановилась.
– Удивительно, – прошептала она, – я будто заново родилась…
– Родилась? – с умиленной улыбкой повторил большой человек. – Разве уже?
Ящерка не поняла.
– Ты все еще стоишь на одном месте, – дополнил тогда большой человек. – Разве можно переродиться, не двигаясь вперед? – ящерка непроизвольно покачала головой. – Ну вот видишь, – заверил он, – так что пошли.
Большой человек, аккуратно взяв флейту, лежавшую все это время рядом с ним, немедля встал и, поправляя свою воздушную рубашку, сделал пару шагов вперед.
– Ты идешь? – окликнул он ящерку.
Та смутилась.
– Я хочу, – нерешительно произнесла она, – но я заперт.
Большой человек нежно улыбнулся и сказал:
– Закрой глаза.
Ящерка, было хотела спросить что-то у прекрасного флейтиста, но, посмотрев на него, решила поступить так, как попросил он.
– Хорошо, – заверила ящерка.
По окутанным облаками полям зазвучала любовная песнь флейты.
– Вслушайся в звук, – говорил ей человек, – проникнись им и пойми, что ты давно не взаперти, милая ящерка…
Слова юноши расплывались в ее голове, тянулись и долгое время не могли сойтись для конечного понимания, но вдруг ящерка открыла глаза.
– Клетки нет, – поняла она. – Я свободен…
Ее пушистые ресницы точно порханием бабочки взметнулись вверх, губы содрогнулись, из глаз побежали горячие слезы. Ящерка впервые услышала биение своего потухнувшего сердца. Она впервые почувствовала, что жива.
– Так странно, – улыбаясь, заметила ящерка, – оно такое робкое, но притом очень сильное – звуки так слышны… Вы слышите их? – неуверенно прошептала она.
Большой человек утвердительно кивнул.
– Удивительно… – мечтательно протянула ящерка, и точно опомнилась: – Но как? Как вы слышите, если вы так высоко и далеко от меня?.. – в ее глазах все еще стояли слезы. – Вы… – она побоялась спросить что-то пугающее ее, однако большой человек помог ей.
– Нет, я действительно здесь, рядом, – отвечал он. – И ты вправду больше не заперта, – юноша подошел чуть ближе. – Пойдем со мной, – предложил он и протянул руку в сторону ящерки, уже больше не садясь на землю.
– Я бы пошел, – начала в ответ ящерка, но большой человек нежно поправил ее.
– Ты бы пошла…
– Что?.. – усомнилась ящерка. – Но я…
– Женевьева, – умиротворяюще говорил большой человек, – ты мелодия, которую я слышал годами, но никак не мог найти тебя. А ты здесь. Тут вот сидела все это время, забитая и истерзанная. Я пришел помочь тебе. Я слишком долго искал тебя, Женевьева, чтобы позволить тебе забыть, кто ты на самом деле! – он с сердечным теплом посмотрел на нее и сделал еще один шаг навстречу. – Пойдем со мной, миру уже давно пора открыть твое существование.
Большой человек аккуратно посадил маленького поясохвоста на руку и нежно поцеловал в лоб.
Они шли вместе. Долго или коротко они вели речь о чем-то космическом, неземном, далеком. Он, в свободной, точно воздушной одежде, с карими, глубокими глазами, она, хрупкая, но сильная, беспредельно счастливая, с прекрасной улыбкой, – они шли вместе и говорили. Он спрашивал:
– Ты замечала, насколько прекрасен мир, даже там, где живут миллионы людей?
Она отвечала:
– Да-а-а, мне кажется, миллионы людей вместе со всем – прекрасны.
Он говорил:
– Тогда я покажу тебе все красоты мира, не обойдя каждого, кто заслужит твоей улыбки.
Она подмечала:
– Тогда нам придется побывать в каждом уголке вселенной.
Он радостно восклицал этому:
– И это чудесно! Ведь теперь мне есть с кем разделить жизнь до самого конца!
Она смеялась и любила. Любила так сильно, как казалось, не любил еще никто и никогда до нее. В ней было много любви к этому удивительному большому человеку, пришедшему со стороны просыпающегося солнца. Она понимала, что ее ждет огромная работа, множество ненастий и бед, но ничего не пугало ее больше, ведь живое человеческое сердце юной девушки неожиданно, но ожидаемо долгими годами затрепетало рядом с этим благородным флейтистом и еще нескончаемое количество лет не прекращало учащенно биться – до самого конца.
Они шли вместе – их вел зов небесной флейты.