Солнце уже опускается за горизонт, когда «Санта-Терезия» входит в бухту Лабуанбаджо.

Море спокойно. За белым песчаным пляжем, усеянным остовами рыбачьих баркасов, изъеденными солью досками, веревками и обрывками сетей, тянется окаймленный мангровыми деревьями пустырь. А дальше над черепичными крышами домишек и бамбуковыми хижинами, вкрапленными в купы кокосовых пальм, возвышается крутобокий холм, облезлый и каменистый, похожий издали на глыбу известняка.

На пустыре щиплют редкую травку и прыгают через рыбачьи лодки черные козочки.

На бреющем полете проносится большой белобрюхий орлан, усаживается на верхушку кокосовой пальмы и застывает, зорко вглядываясь разом в морскую даль и берег.

Тарахтенье мотора сменяется глубокой тишиной; слышно лишь сварливое карканье ворон, бранящихся на исхудалых шелудивых псов, рвущих внутренности большой акулы, которую разделывают двое рыбаков. Их седеющие волосы кажутся совсем белыми рядом с кирпичными, задубевшими на солнце, изрытыми морщинами лицами, будто вырубленными из обломков разбросанных кругом деревьев.

Первым поднимается на борт маленький круглый улыбчивый человечек, увенчанный традиционной индонезийской шапочкой из черного бархата, из-под которой во все стороны лезут тугие кольца шевелюры. Это Ансельмус Манах — чиновник лесного ведомства, смотритель всех островков вокруг Флореса. Он будет нашим проводником по этому краю.

По его совету мы оставляем груз на борту и отправляемся с визитом вежливости к старосте Лабуанбаджо в одну из свайных хижин в центре деревни.

В большой общей комнате с бамбуковыми стенами, завешанными предвыборными плакатами и портретами политических деятелей, на полу, застланном циновками из пальмовых листьев, сидят на корточках несколько человек и жуют бетель[9]. Наш приход проходит незамеченным, и приветствия повисают в общем молчании. Вежливо осведомляемся, кто глава деревни.

— Вот он, но у него болят глаза, — говорит подросток, указывая на мужчину со вспухлыми слезящимися веками.

— Погляди, что с ним, — говорит мне Ги, возложивший на меня обязанности фельдшера экспедиции.

— Вы разрешите осмотреть его? — спрашиваю у молодого человека.

— Как хотите.

Беру голову пациента, поднимаю ему веки и выворачиваю их наружу, при этом тот не проявляет к происходящему ни малейшего интереса, ни даже признаков жизни, как будто все это его не касается.

— Ничего страшного, пришлите кого-нибудь к нам в лагерь: мы дадим ему капли и он поправится.

Второй визит наносим китайцу. В индонезийских деревнях китаец — это обычно «серое святейшество», которого слушаются все мелкие местные чиновники. В его руках сосредоточена вся торговля, умело сделанные подарки обеспечивают ему всеобщую благосклонность, культура его, как правило, выше, чем у окружающих, так что его советы всегда принимают к сведению и его лавка представляет нечто вроде местного салона или, вернее, бистро этих краев.

Преисполненные всяческого уважения, мы входим гуськом в лавчонку столь влиятельной персоны. Лет пятидесяти, высокий, худой, он выглядит в своей полосатой пижаме — униформе всех индонезийских китайцев — только что вставшим с постели интеллигентом.

Лавка его завалена самым разнообразным товаром, от керосина и размякших от жары карамелек до акульих крючков, липовых драгоценностей и пачек жевательного табака.

На полке дожидается покупателя серая фетровая шляпа, дожидается, должно быть, немало лет, ибо успела уже покрыться паутиной. Петер легонько приподнимает ее, и оттуда с испуганным писком выскакивает мышонок.

Проспект на стене, составленный на китайском и малайском языках, расхваливает достоинства некоего чудодейственного снадобья под названием «Носорожий бальзам».

«Это лекарство, — читаем мы, — готовится из рога носорога, рога оленя, тигриного жира, сала из крокодильего хвоста, камня из мочевого пузыря обезьяны, сока белого дерева и прочих дорогостоящих веществ, издавна применяемых в медицине. Благодаря своим достоинствам этот бальзам особенно подходит для лечения следующих болезней:

1. Как наружное лекарство — при чесотке, нарывах, укусах насекомых, змей и скорпионов, при болях в суставах и мышцах, а также при болях в пояснице.

2. Как внутреннее лекарство — при зубной боли, мигрени, лихорадке, малярии, болезнях печени, поносе, запоре, сухом и кровавом кашле и бесплодии».

Впечатляющие иллюстрации с большим реализмом изображают держащегося за бока человека, другого — со вздувшейся щекой, третьего — сидящего на табурете и истекающего крупными каплями пота, а также еще несколько персонажей, схватившихся за живот, с перекосившимся лицом либо же согнувшихся пополам и выпускающих в таз фонтаны крови.

Думается, это спасительное снадобье не продают в парижских аптеках лишь из-за возражений врачебного мира, который оно способно вконец разорить своей ценой — 7 рупий, то есть около 0,7 франка.

Китаец предлагает сесть и угощает нас смесью пальмовой водки с каким-то химикатом, придающим ей розовато-конфетный тон и вкус, средний между виски и духами «Шанель № 5». Это, однако, не мешает нам оценить напиток, особенно под разговор с хозяином, знания и культура которого поразительны для человека, вот уже тридцать лет живущего в одиночестве в чужой деревушке.

Наконец, когда уровень немыслимого пойла в бутылке опускается до дна, мы покидаем своего нового друга, не лишенного, как мы убеждаемся, коммерческой сметки: он предлагает нам для дальнейших передвижений услуги своей моторки.

Выгрузив свои девяносто девять ящиков снаряжения (не считая бесчисленных свертков, клеток, котелков и т. д.), размещаемся в хижине для приезжих. Во время распаковки вокруг теснится народ и из толпы несутся иронические комментарии, которые становятся особенно хлесткими, когда мы начинаем переодеваться и являем на свет белесые анемичные части тел, обычно скрытые от солнца. Наши кулинарные приготовления вызывают не меньший интерес: консервные банки и пакетики супа переходят из рук в руки, и люди принюхиваются к ним с таким же недоверием, с каким мы разглядывали в армии коробки «обезьяньей» тушонки.

Местных жителей зовут баджо; кстати, Лабуанбаджо переводится буквально как «порт баджо». Это потомки малайцев, осевших много веков назад на этом архипелаге; занимаются они в основном рыболовством и ловлей дикого жемчуга, который очень красив в водах, омывающих эти острова. Отдельные лица отмечены ярко выраженной печатью папуасского происхождения — это метисы малайцев и папуасов, населяющих гористый центр острова. Они анимисты либо христиане в отличие от прибрежных малайцев, принявших магометанство.

Холмы вокруг Лабуанбаджо, покрытые лугами и рощицами, полны крупной дичи, особенно много здесь оленей и кабанов. Встречаются также и буйволы, и одичавшие лошади, потомки животных, завезенных сюда португальцами в XV веке; местные жители ловят их и дрессируют для верховой езды.

Естественно, в первый же вечер я отправляюсь на охоту с Манахом и еще одним лесником — Нарунгом, здоровенным парнем, говоруном и отчаянным браконьером. На голове у себя вместо тюрбана он приспособил серое мохнатое полотенце.

Проходим словно вымершую деревню и тропинкой над бухтой доходим до глубокого оврага, на дне которого булькает поток. Мостик через овраг рухнул, остались лишь два параллельных бревнышка, в метре одно от другого.

— По этой слеге не ходите, — предупреждает Нарунг, — она прогнила; вторая ничего, вроде целая.

Сняв обувь, он с ловкостью канатоходца переходит через овраг. Следую за ним, осторожно ступая по «вроде целому» бревну, опираясь как можно легче на второе прикладом ружья. С большим облегчением перевожу дух на том берегу, как вдруг из темноты доносится стон. Наводим фонари и видим нашего милого Манаха, вцепившегося руками и ногами в середину бревна. Округлившимися глазами косится он на дно оврага, где весело резвится ручей. Нарунгу удается извлечь Манаха из этого унизительного положения, протянув ему одной рукой конец ружья, пока я крепко держу его самого за вторую.

Начинаем охоту. Я цепляю на лоб лампочку, а Нарунг проходит вперед, высвечивая горизонт пучком своего фонаря. Местность сильно волнистая: крутые долины сменяются каменистыми холмами, высокая трава скрывает глубокие ямы, в которые мы то и дело проваливаемся по очереди, ругаясь на соответствующих языках.

Мы бредем так уже больше часа, как вдруг Нарунг застывает на месте: шагах в пятидесяти впереди на нас смотрят два больших желтых глаза, а рядом два других глаза, поменьше.

— Олени! Стреляй, туан! — шепчет мне Нарунг.

Я впервые охочусь на оленей со светом, но у меня есть опыт подобной охоты на других зверей в Африке.

— Это не могут быть олени — такие громадные глаза…

— Точно олени, я их хорошо знаю. Стреляй!

Не очень уверенно я пробую подойти поближе и разглядеть силуэты животных. И хорошо поступаю, ибо, едва делаю несколько шагов, «олени», громко заржав, галопом уносятся прочь, не оставив никаких сомнений на предмет своей подлинной «личности»! В гневе поворачиваюсь к Нарунгу, что, однако, не мешает мне обратиться к нему в третьем лице, как того требует индонезийская вежливость:

— Слава богу, я не послушал Нарунга, хорош бы я был, убив лошадь!

— Ты прав, туан, и мне стыдно. Мне тоже с самого начала эти глаза показались странными, — находчиво признается он.

Продолжаем путь, прерывая его падением в ямы, и я, не очень полагаясь теперь на проводника, решаю впредь внимательно смотреть, в кого стреляю. Накрапывает мелкий дождичек, вначале нерешительно, а затем зачастив, насквозь пронизывает одежду и застилает глаза. Но он приглушает шум шагов, что немаловажно для ночной охоты.

В темноте вновь загораются два желтых глаза, на сей раз поменьше, и пляшут на уровне человеческого роста. Навожу прицел между двумя светящимися точками.

— Стреляй, стреляй! — больше кричит, чем шепчет, мне Нарунг, дрожа от возбуждения.

— Тихо, он убежит.

Вам! Огоньки погасли. В тревоге бежим к тому месту, где они только что были, и с большой радостью находим там прекрасного оленя, задравшего копыта к небу.

— Молодец, туан, я уж думал, он убежал, — говорит Нарунг и, вытащив из кармана нож, перерезает нашей жертве горло, затем поворачивается ко мне:

— Оставим его пока здесь и попробуем найти еще одного.

И мы вновь бредем под дождем. Попадаем в болото, с трудом выбираемся оттуда, как вдруг под ноги кидается какая-то черная масса и с рыком шарахается мимо нас. Это превосходный кабан, которому я на всякий случай адресую выстрел, теряющийся во тьме. Кабаньи глаза не отражают света фонаря, потому-то мы едва не наступили на него. Чуть дальше в пучке света зажигаются два глаза, но одним прыжком вскакивают на дерево и быстро перемещаются с ветки на ветку. Это не древесный олень, как мне показалось вначале, а пальмовая циветта — пятнистый зверек величиной с кошку, питающийся плодами и мелкими животными.

Так мы идем еще с час, как автоматы переставляя ноги; внезапно со всех сторон нас окружают десятки пар желтых глаз: благоприятный ветер позволил нам войти прямо в гущу оленьего стада, пасущегося в высокой траве. Мы вспугиваем их, и они большими прыжками уносятся прочь, однако один, к своему несчастью, пробегает мимо меня и падает, сраженный выстрелом. Нарунг удовлетворен:

— Хорошо, туан, на сегодня хватит.

Оставив на месте добычу, отправляемся в обратный путь и вскоре добираемся до небольшой свайной хижины, затерянной на краю болота. Внутри на корточках кружком сидят две женщины и мужчина. В центре горит жирник. В глубине на циновке лежит старик.

Садимся рядом, предлагаем закурить. Мужчина зажигает сигарету, а одна из женщин кладет ее целиком в рот и с видимым наслаждением принимается жевать. Все они очень худы, очевидно от недоедания, кожа имеет нездоровый малярийный оттенок. Лежащий старик, не переставая, кашляет.

— У него туберкулез, — говорит Нарунг.

Мужчина с интересом разглядывает меня, затем берет мое ружье, долго целится и щелкает языком, как бы стреляя.

— У нас здесь недалеко два убитых оленя, — говорит Нарунг. — Принесете их в Лабуанбаджо, получите свою долю мяса.

— Я не могу есть это мясо, потому что оленей зарезал не мусульманин.

— Нет, их резал Манах, а он мусульманин.

— Хорошо, тогда завтра утром мы принесем их.

Когда мы выходим, я поворачиваюсь к Манаху:

— Вы же сказали мне, что вы крещеный…

— Он крещеный, — перебивает Нарунг, — и я крещеный, но если бы он узнал это, то ни за что не пошел бы за мясом.

— А когда завтра он узнает правду…

— Тем лучше, он не возьмет своей доли, — замечает этот разбойник Нарунг, довольный своей шуткой!

Наутро, едва рассвело, четверо крестьян приносят на шестах наших оленей. Начинается самый щекотливый момент — дележ. Охотников в округе немного, и мясо ценится высоко. Не следует забывать при дележе и старосту деревни, и китайца, ни тем более единственного полицейского или единственного почтмейстера и т. д… Мы предоставляем Нарунгу выбрать для них лучшие куски, и он великолепно справляется с этим делом, в результате нам достается порция, которой едва-едва хватит на один обед. Когда мы замечаем ему, что это не больно жирно, он отрезает:

— Много мяса есть вредно, и потом ночью мы набьем себе еще.

Но следующая ночь выдается светлой, дождя нет, трава скрипит под ногами, вспугивая дичь, и я лишь впустую выпускаю пару патронов по маячащим в отдалении оленям. К тому же Петера, вызвавшегося пойти со мной, кусает ядовитый паук, но он, несмотря на страшную боль, стоически шагает с нами всю ночь.

Наутро мы грузимся в моторную шаланду китайца, который должен высадить нас в Сокнаре, на западном берегу Флореса. Китаец недоволен: он запросил с нас всего сто рупий за дорогу, ибо рассчитывал захватить с собой товар для продажи. Но несколько сот килограммов «крайне необходимого» снаряжения плюс мы сами и наши любимые животные (попугай, обезьяна и две циветты) не оставляют ни вершка свободного места.

— Нет, вы только представьте себе: обманули китайца! Да это же подвиг! — восклицает Жорж.

Однако дурного настроения нашему другу хватает ненадолго: сделав усилие, он принимает свою обычную улыбку и дает сигнал к отплытию. Оказывается, он еще превосходный навигатор и ловко ведет перегруженную шаланду между скалами и коралловыми рифами, проходя неровными течениями, снискавшими себе дурную славу среди местных моряков и рыбаков. И уже безо всяких приключений мы бросаем к вечеру якорь перед Сокнаром.

На первый взгляд Сокнар полностью соответствует общепринятому представлению об островном селении. Брешь в нескончаемой стене растительности открывает вид на белую бухточку, окаймленную кокосовыми пальмами, с двумя десятками бамбуковых хижин, взобравшихся на высокие сваи и дружно пригнутых господствующими ветрами в одну сторону.

Сразу воображаешь, что обитатели этого райского уголка должны жить безмятежной счастливой жизнью, состоящей из бесконечной цепи будничных радостей.

Однако первый контакт с действительностью довольно болезнен. Поскольку бухта мелководна и лодка не может подойти к берегу, нам приходится брести метров сто по коралловому дну с адски острыми выступами. Зная к тому же, что коралл ядовит и порезы от него вызывают опасные воспаления, мы с сожалением думаем о том, что купание в такой теплой и кристально чистой воде из наслаждения может обернуться подлинной пыткой.

В конце этого мучительного путешествия, прерываемого ругательствами французского происхождения, стонами и гримасами, которые, казалось, переполняют радостью высыпавшее на берег население, нас встречает староста деревни в окружении своего штаба. Все они одеты в саронги — многоцветную хлопчатобумажную ткань, которой можно обернуть себя любым способом; на голове у всех черные бархатные шапочки — традиционный головной убор индонезийских мусульман.

Женщины одеты тоже в саронги, но коричневых тонов, более строгие, чем у мужчин, и кебайю — нечто вроде блузки с длинным рукавом и квадратным вырезом. Этот костюм — традиционный на Яве. Как у всех яванок, длинные волосы женщин Сокнара собраны в пучок, поддерживаемый сеткой.

На детях, если на них вообще что-нибудь надето, то это обычно шорты у мальчиков и коротенькие платьица у девочек.

После обычных приветствий все гурьбой провожают нас в хижину для гостей. Судя по ее развалинам, туризм не процветает в селении. Едва мы заходим внутрь, как бамбуковый пол проваливается под тяжестью Петера, и тот оказывается верхом на одной из поперечных реек, к счастью еще не сгнившей. Крыша в «доме» напоминает недоплетенное кружево.

— Не волнуйтесь, сегодня еще не будет дождя, — успокаивает нас староста.

— А завтра! — возражаем мы.

Сраженный столь неопровержимой аргументацией, он обещает завтра же с утра починить крышу. Впрочем, свое обещание он будет повторять каждый день все три недели, что мы пробудем в селении, и лишь накануне отъезда под проливным дождем, превратившим наши спальные мешки в губки, он пошлет несколько мужчин наскоро залатать самые крупные дыры свежесрезанными пальмовыми ветвями.

Все же хорошо, что нам достался именно этот домик, потому что он стоит чуть в отдалении от села на небольшой очень чистой песчаной косе. Однако скоро выясняется, что изоляция наша мнимая, потому что, хоть сами мы и не ходим в деревню, ее жители с утра спешат к нам в дом. Столько визитеров у нас еще никогда не было!

Да, очевидно, Сокнар действительно рай, по крайней мере для его мужской половины. Они не рыбачат, не охотятся, не знают никаких ремесел, не сеют и не жнут. Они даже не нянчат младенцев, как это принято в некоторых африканских деревнях.

Женщины одни надрываются от зари до зари, ходят за дровами и по воду, стирают белье, готовят и возделывают жалкие участочки кукурузы и бананов.

А их бравые мужья, с зари и до глубокой ночи, радуясь возможности найти в нашем лице хоть какое-то развлечение, плотной стеной обступают нас, пристально следя за каждым движением. В конце концов это доводит нас до белого каления, и Петер, не в силах больше быть мишенью этих островных зевак, кричит на них:

— Неужели так интересно смотреть на нас с утра до вечера?

— Нет, туан, — простодушно отвечает один, — просто нам нечего делать.

— Так отправляйтесь на рыбалку или поработайте в саду!

— Ками малас (нам лень)…

Сколько раз нам еще придется выслушивать здесь на островах это признание в лени, сделанное с немного смущенным вздохом, который явно должен означать:

«Может это и плохо, но ничего не поделаешь, зато нам хорошо!»

Другая особенность данной, кстати очень радушной, деревни — это страсть (трудно подобрать более точное слово) ее жителей, особенно мужчин, к прививкам. Мы, европейцы, стараемся всегда увильнуть от укола, а вот жители Сокнара почитают за высшее счастье вогнать себе в ягодицу какое-нибудь лекарство!

С первого дня они осаждают нас просьбами о сунтик (уколах), в которых мы отказываем им под самыми разными предлогами. На горе себе, я, ответственный за аптечку, проявляю слабость и делаю две инъекции антибиотиков мальчугану, покрытому огромными нарывами, после чего тот быстро поправляется.

С этого момента с утра до вечера во всех углах хижины меня ловят здоровенные детины, которые просят жалостливыми голосами, показывая себе на зад:

— Сунтик, туан (укол, господин)!

Напрасно мы разъясняем им, что уколы делают только больным, а здоровым они во вред. Деваться некуда! Эти помешанные на инъекциях воображают, что они «от них становятся сильными».

Эта слепая вера в фармакопею распространяется, правда несколько в меньшей степени, абсолютно на все наши остальные лекарства. На счастье, мы запаслись внушительным количеством витаминов и прочих безвредных пилюль, которыми щедро одариваем счастливчиков!

Быстро соображаем, что таблетку можно давать только самому «больному», иначе, едва выйдя из хижины, человек тут же проглатывает всю дозу, предназначавшуюся якобы для ребенка или больного родственника. Но у попрошаек в запасе еще бездна всяких хитростей, как выудить у нас вожделенную таблетку.

Так, вдруг является мужчина с дочкой (как он утверждает!), у которой чудовищно раздута лодыжка от влезшего туда червя, известного под названием «нитчатка». Единственное пока лекарство против него — это таблетки нотезина, которые нужно глотать по четыре штуки в день в течение десяти дней. Наученный горьким опытом, я не даю девочке сразу всю дозу, зная, что она будет тут же» проглочена всеми членами семьи, такими же больными, как вы и я. Поэтому даю ей лишь четыре таблетки и объясняю, что она должна приходить сюда каждое утро в течение всего срока лечения. В этот момент папаша, или тот, за кого он себя выдает, берет таблетки, вроде чтобы взглянуть на них, и, прежде чем мы успеваем шевельнуться, разом заглатывает их.

В бешенстве я кричу, что он умрет от отравления, но он не обращает на это никакого внимания, довольный своей удачей. Когда же я тщетно пытаюсь доказать ему бессмысленность этого поступка, то получаю великолепный ответ:

— Если бы ты дал мне лекарство, когда я просил тебя, ничего не случилось бы. Но ты жадный, ты даешь только больным!

Все эти посторонние происшествия, конечно, не отвлекают нас от главной цели — поисков дракона. Сокнарцы уверяют, что их «полно» на каменистом холме, что возвышается над селением. Но увидеть его не так-то просто: для этого придется положить туда тушу какого-нибудь животного, и, когда она «дойдет до кондиции», то есть когда ее запах начнет щекотать, как говорят, очень чувствительные ноздри дракона, чудовище вылезет из логова и соблаговолит явиться.

Первая ночь, таким образом, проходит в охоте на оленя. Я убиваю одного оленя плюс еще дикобраза. Но все мясо приходится отдать местным жителям, так что нам едва-едва достается дикобраз, и, тушенный в оленьем жиру, он оказывается одним из лучших яств за все время нашего путешествия. Однако это не разрешает вопроса с приманкой.

Жители советуют нам взять обезьяну, до которых, опять же по их словам, дракон большой охотник. Совет этот отнюдь не бескорыстен, ибо окрестности кишмя кишат макаками, которые страшно досаждают сокнарцам. Они не только разоряют скудные посевы кукурузы или бананов, но и лакомятся кокосовыми орехами, основной пищей местных жителей, едва появляются почки. Кстати, вопреки распространенному мнению, ни одна обезьяна не в силах расколоть спелый кокосовый орех.

Обезьяньи орды не довольствуются тем, что обирают Сок-нар, — они еще объявили настоящую войну его жителям, наверное в отместку за отвращение к себе, ибо обезьяны, равно как собаки и свиньи, «нечисты» в глазах мусульман.

С присущим их породе умом макаки быстро сообразили, что опасность для них представляют лишь мужчины, да и то относительную ввиду общей пассивности населения. Поэтому всю свою неистощимую выдумку они обращают против женщин. Едва кто-нибудь из бедных тружениц пристраивается стирать на берегу реки, как со всех сторон сбегаются макаки, чтобы всласть поиздеваться над ней!

Они прыгают вокруг, визжат и гримасничают, с явным удовольствием увертываясь от летящих камней. Наконец, пока одни отвлекают внимание, другие хватают белье и уносят на соседние ветви, где белье в мгновение ока превращается в лохмотья, которыми они затем весело перебрасываются!

Обезьяны не ограничиваются, однако, подобными невинными забавами: эти разбойники часто нападают и жестоко кусают детей, поставленных сторожить посевы. Так что, несмотря на все наши симпатии к этим далеким предкам человека, мы решили как следует проучить их.

Дождавшись, когда «шайка» рассядется на верхушке кокосовой пальмы, что посреди селения, и начнет отвечать ужимками на крики прогоняющих, выстрелом из «лонграйфля-22» я убиваю наповал здоровую обезьяну, и она валится к ногам обрадованных жителей. Среди обезьян поднимается паника. Стар и млад, они начинают носиться по деревьям, подняв от ужаса оглушительный визг.

Но добраться до чащи на краю селения беднягам можно лишь по тропинке, которую я держу под прицелом. Переход заканчивается для них столь же плачевно, как для наполеоновских войск переправа через Березину: они оставляют там еще троих!

Урок жестокий, и оставшиеся в живых, все еще многочисленные собратья, изливают свою ярость в пронзительном концерте, еще более громком, так как теперь они чувствуют себя в безопасности под покровом леса.

Операция «макаки» уже в который раз позволяет нам убедиться в поразительном уме этих животных. Вплоть до нашего отъезда из Сокнара они продолжают демонстративно разгуливать под носом у местных жителей, но при одном моем появлении, как солдаты во дворе казармы, завидя ефрейтора, бросаются врассыпную метров за сто!

Поэтому, когда макаки становятся уж чересчур предприимчивыми, островитяне прибегают ко мне, а мне моя роль обезьяньего пугала доставляет приятное и в общем-то довольно редко испытываемое чувство быть кому-то полезным.

Тем не менее ни одна из них не попадается мне больше под пулю, так что в Сокнаре мы оставляем лишь четыре жертвы. Самую молодую, от которой разит меньше других, мы берем себе для котла. Когда с нее сдерут шкуру, она станет похожей на новорожденного, но рагу из нее может принять лишь очень непривередливый желудок.

Остальных трех мы развешиваем гроздьями на нижней ветви дерева, что на вершине холма, где, говорят, бродят драконы. Метрах в тридцати от этого места мы оборудуем наблюдательный пункт и по очереди дежурим там.

Первый день проходит впустую. Были замечены лишь два маленьких варана, кажется относящиеся к виду лесных варанов, распространенному по всей Индонезии, которые, конечно, не идут ни в какое сравнение со своим комодским кузеном.

Утром отправляемся поглядеть свою приманку и констатируем, что обезьяны исчезли. Чья это работа — драконов, как уверяют жители, или же их изголодавшихся псов, неизвестно. Как бы там ни было, вновь встает вопрос приманки, и разрешить его можно единственным способом — охотой.

Оленя, понятно, бить бесполезно, ибо лакомые до его мяса островитяне оставят нам при разделке кусок, которого еле хватит на один обед. Староста советует нам попытать счастье в охоте на буйволов:

— Если вы убьете двух-трех, вам хватит даже после того, как мои люди заберут свою долю.

Водяные буйволы, или, как их здесь называют, кербау, в обилии водятся на Малых Зондских островах. Это потомки животных, завезенных сюда индийцами в VIII веке для работы на рисовых полях. Но в отличие от домашних буйволов, которых держат на тяжелых работах и плохо кормят, отчего они своими размерами не превышают европейскую корову, их дикие собратья процветают и достигают веса до 1000 килограммов при росте 1,7 метра от земли до плеча. Иными словами, своими размерами и размахом рогов они превосходят самых знаменитых буйволов Восточной Африки. Кстати, о здешних буйволах ходит дурная слава, и местное население предпочитает жить с ними в мире ввиду отсутствия оружия достаточной убойной силы. Обычно стадо диких буйволов состоит из двадцати — тридцати голов; они беззастенчиво грабят плантации, особенно рисовые поля, когда стебли еще зелены и наполнены сладким соком. Случается, они уводят в джунгли своего домашнего сородича, и тот уже никогда не возвращается к хозяину. Обычно это бывают самцы, которые дают себя соблазнить диким самкам и выбирают таким способом свободу.

Наш проводник — один из деревенских «стариков», то есть ему около сорока пяти лет, уважаемый возраст в здешних местах, где средняя продолжительность жизни не достигает 30 лет! К нам присоединяется Жорж, решивший заснять охоту и нагрузившийся посему кино- и фотоаппаратурой. Я же беру лишь один восьмимиллиметровый карабин; он слабоват, конечно, для таких громадных животных, но, надеюсь, его точность компенсирует недостаток калибра.

Таким образом, нас идет трое; поселяне не побеспокоятся до тех пор, пока буйвол не будет убит! К чему таскаться в такую даль? Опять же поверхность этих вулканических островов с бурной геологической историей на редкость камениста и обрывиста. Ходить по ней нелегко, особенно под экваториальным солнцем. Нам предстоит продираться сквозь непролазную чащу бамбука и крутые склоны, поросшие высокой травой, скрывающей повсюду предательские ямы.

Мы натыкаемся на множество свежих следов, на еще теплый навоз, но буйволов так и не встречаем. Они только что прошли и не могут быть далеко, но где? «Сейчас слишком жарко, должно быть, они поднялись выше», — уверяет проводник. Но едва мы добираемся туда, с превеликими трудностями продравшись через частокол бамбуковых зарослей, он с не меньшей уверенностью заявляет, что они спустились на водопой или решили попастись в саванне!

И вот на четвертый день после полудня, когда мы выбираемся из колючей рощицы, нас внезапно окружает треск ломаемых ветвей и тяжелый топот десятков копыт.

— Кербау! Стреляй! — кричит старик.

В просвете листвы, не шире полуметра, показывается, как мне кажется, плечо буйвола. Бах! Показывается второе плечо (или то же самое). Бах! И еще одно. Бах!

Треск стихает как по мановению волшебства. Бросаемся вперед.

— Ну и ну!

На траве рядком, как сигареты в коробке, лежат три мертвых буйвола. Никак не приду в себя. Жорж тоже.

— Встань сюда, сниму тебя, в позе Тартарена, — говорит он.

В тот же миг раздается хриплый рев, и кусты трясутся под напором стада. А у меня последний патрон. С ним не сдержать стада, тем более что в этой чащобе, где в двух шагах ничего не видать, трудно определить, сколько их. Во всю прыть мы несемся прочь и, отбежав на приличное расстояние, долго еще слышим, как эти огромные животные ходят вокруг тел своих собратьев и нюхают воздух. Через полчаса вновь воцаряется тишина.

— Ушли, — говорю я. — Идемте.

Сцена повторяется в точности до мельчайших подробностей. Едва доходим до места и успеваем перекинуться парой слов, как кустарник трещит от бешеного натиска невидимых буйволов, недвижно поджидавших нас в засаде. Несомненно, один из подстреленных буйволов — вожак, и стадо не хочет уходить без него.

На сей раз мы удаляемся и долго пережидаем в стороне. Буйволы, кажется, ушли совсем, но, чтобы убедиться в этом, несколько раз еще громко кричим. Листва неподвижна.

— Можешь идти, их нет! — зовем мы старика, осторожно держащегося на расстоянии.

Он подходит, улыбается при виде здоровенных зверей, склоняется к ним и вдруг вскакивает, заикаясь от волнения.

— В чем дело?

— У него… у него… там! — и он показывает черным от резания табака пальцем на ухо самого меньшего.

На ухе у буйвола явственно виден надрез, который часто остается у зверей от зубов после драки.

— Ухо немного надорвано, ну и что? Ничего удивительного, гляди: вон у большого самца то же самое, — отвечаю я.

— Нет, туан, это не случайный порез, а клеймо хозяина! Ты убил домашнего буйвола!

— Ну знаешь! Это уж слишком! Мало того, что четыре дня ты нас таскаешь по джунглям, ты еще наводишь нас на стадо домашних буйволов! Ты сам во всем виноват, мы же не знаем местности…

— Нет, туан, я не виноват. Остальные дикие, а этот буйвол принадлежит одному человеку из нашей деревни, он убежал от него года два назад.

В самом деле, названный буйвол не только меньше по размерам, но и светлее двух других — те почти черные. Может, старик и прав. Но мы очутились в хорошеньком положении! Я пробую поразмыслить:

— Ничего не поделаешь, раз этот буйвол все равно потерян, уж лучше мы вернем его хозяину мертвым, чем…

— Нет-нет, туан. Ни в коем случае не говорите об этом в деревне — это будет такой позор для меня, ведь мы с его хозяином на ножах, и тот подумает, что я подговорил вас застрелить буйвола, и начнет мне мстить.

Вот тебе и раз! Ни с того ни с сего оказываемся втянутыми в местную вендетту! Однако не заставлять же три тонны мяса гнить под солнцем. Но старик умоляет нас ничего никому не рассказывать, крупные слезы текут по его обветренным щекам, и он предсказывает нам тысячу неприятностей с хозяином этой проклятой скотины. Но главный козырь он приберегает к концу:

— Вот увидите, он заставит вас заплатить за него…

Вот как! Это он должен заплатить за то, что мы нашли его буйвола. Тем не менее старик прав: зная обычаи жителей Сокнара, не приходится сомневаться, что владелец животного не упустит случая содрать с нас денежки.

— А сколько стоит буйвол?

— Такой большой что-нибудь около пяти тысяч рупий…[10]

Этого только не хватало. У нас всего рупий на семьсот пятьдесят тысяч старых франков, рассчитанных на два года пребывания в Индонезии вчетвером. Самое время бросаться деньгами! Старику лучше знать своих земляков, и в конечном итоге, наверное, для всех спокойнее замять это дело.

Наше возвращение отнюдь не напоминает триумфальный марш, а когда стали подходить к деревне, проводник вообще исчезает. Ги и Петер набрасываются с расспросами, как прошел день, и мы выкладываем им все как есть. Они находят это страшно забавным; вспоминая по порядку события минувших дней, мы соглашаемся с ними.

В некотором смысле это для нас же лучше. Разумеется, жаль, что жителям не достанется столько мяса, но, с другой стороны, три буйвола, гниющие на солнце, представляют вожделенную приманку, на которую непременно сбегутся все окрестные драконы.

Но и здесь нас ждет разочарование. Хотя три буйвола распространяли по меньшей мере на километр вокруг запах падали, единственным посетителем — и то спустя несколько дней — оказывается маленький варанчик обыкновенной породы.

За три недели, что мы живем в Сокнаре, мы практически не увидели ни одного дракона, если не считать огромной ящерицы, которую мы мельком заметили, гоняясь за буйволами. Мораль ясна. Что дальше делать? Вечером мы долго обсуждали это, склонившись над картой при свете ацетиленовой лампы.

Отсюда до Комодо двое суток пути на лодке. Нам понадобятся по крайней мере две лодки, даже при «минимуме» снаряжения.

Таким образом, дорога нанесет большой удар по нашему бюджету, особенно если учесть, что мы должны будем, как водится, оплатить гребцам обратную дорогу.

А почему не Ринджа? Если выйти на рассвете, днем мы уже будем на месте, а Манах, наш проводник, заверяет, что драконов там не меньше, чем на Комодо, и таких же больших. Я разглядываю карту острова. Сразу же привлекает взор одно название: Лохо Буайя — Крокодилова бухта.

Здесь кроется, думаю, доброе предзнаменование. Ведь дракон по-индонезийски, кажется, буайя дарат (земляной крокодил).

Спутники мои того же мнения. Манах тоже согласен, что это вполне приемлемое место для лагеря: километрах в полутора от бухты есть источник, а проблема пресной воды — едва ли не главная на здешних островах, особенно сейчас, летом, отличающимся затяжной засухой — с февраля по октябрь. Кстати, дожди здесь тоже необычайной силы и льют не переставая остальные четыре месяца в году.

Приняв решение, мы обращаемся к старосте, и тот, хотя и огорчен нашим отъездом, видя, как уплывает последний шанс получить пару лишних уколов, выделяет нам две лодки с балансиром и парусом из рафии, а с ними — экипажи.

В день отъезда, назначенного на семь утра, мы приходим на берег в назначенный час, но гребцы, следившие, сидя на корточках, за нашими сборами, начинают лишь к этому моменту прощаться со своими близкими, собирать вещи и наконец садятся завтракать. В итоге мы выезжаем лишь в полдень, и, вместо того чтобы добраться до Лохо Буайя к концу дня, попадаем туда глубокой ночью!

Чернильная тьма этой безлунной ночи как бы нарочно осложняет разгрузку. После ухода лодок мы проглатываем, больше по необходимости, чем из-за голода, несколько холодных шариков риса, оставшихся от завтрака, и, стараясь укрыться от насекомых-кровососов, наспех раскладываем походные койки с москитными сетками в ожидании утра, чтобы при свете выбрать место для лагеря. Но едва мы забираемся в спальные мешки, начинается дождь, хотя сейчас разгар сухого сезона!

Это, конечно, никак не улучшает впечатления от Крокодиловой бухты. С трудом извлекаем часть снаряжения, рассованного по ящикам, и принимаемся ставить палатки. Но колышки не держатся в зыбком песке; когда же нам удается с грехом пополам воткнуть их, ставить палатки уже нет необходимости: дождь прекращается, а спальные мешки так и так вымокли! После заключительной порции пререканий, имевших целью определить степень виновности каждого в создавшемся положении, мы все же решаем немного вздремнуть.

Утром все видится в ином свете. Поднялось солнце, и кусачие насекомые скрылись в тени ветвей, а морские змеи уползли в открытое море.

При свете дня место, где мы выгрузились, выглядит гораздо веселее, чем в момент прибытия. Ближе к середине бухту окаймляет подковообразный холм, отделенный от побережья негустым поясом высокой травы.

Перевалить с нашим грузом через холм — об этом не может быть и речи, так что окончательно решаем разбить лагерь у его подножия. Для этого придется расчистить от кустарника площадку для двух палаток; едва приступаем к делу, как из травы молнией выскакивает великолепная зеленая змея и свертывается в оборонительную позу. Она принадлежит к ядовитому виду, близкому к американским гремучим змеям с дурной славой. Я с превеликой осторожностью ловлю ее рогатиной и сажаю в полиэтиленовый мешок, за неимением пока более комфортабельной клетки.

— Может, попытаешься подстрелить кого-нибудь на завтрак, — подсказывает мне Ги.

Я с радостью соглашаюсь на эту маленькую разведку острова, беру охотничье ружье, горсть патронов и карабкаюсь на холм. С вершины открывается панорама, от которой захватывает дух.

Справа внизу вьется узкая долина, на дне ее — галерейный лес[11] с большими деревьями, поднимающимися среди густого низкого кустарника. Слева у подножия холма расстилается саванна, несколько напоминающая кенийскую своей высокой жухлой травой и редкими купами колючих деревьев, дальше тянется цепь холмов, усеянных большими обломками скал и стройными пальмами лонтарами, верхушку которых венчает букет широких листьев. А дальше предстает во всей своей экзотической красе бухта Лохо Буайя — зеленая вода, окаймленная плотным поясом мангров, небольшие листочки которых отливают глянцем на солнце.

При виде такого великолепия неприятный осадок вчерашнего дня мгновенно улетучивается, и я в радужном настроении углубляюсь в галерейный лес, следуя по высохшему руслу какой-то речушки.

Кустарник колышется от воркованья тысяч горлиц и голубей. Первые — таких же размеров, как наши обычные горлицы, вторые — с оранжевыми, обведенными синевой глазами и нежно-серым оперением, по которому разбросаны белые капельки, кажутся не больше зяблика. Малые Зондские острова образуют как бы связующее звено между Явой и Австралией, так что там не редкость встретить птиц с обоих материков. Первые распространены в основном на Яве, а родина вторых — Австралия.

Немного дальше еще две птицы — австралийские славки — опять напоминают мне о близости Австралии. Внешне они похожи на больших синиц. Самец сидит на низком кусте, держа в клюве кузнечика. Им он кланяется серенькой самочке, испуская каждый раз нежный свист в расчете на ее благосклонность. Но красотка, не удостоив внимания, улетает, вконец озадачив ухажера, и тот остается сидеть с уже ненужным подношением, свисающим по обе стороны клюва, как усы.

Над моей головой, шурша крыльями, с оглушительным криком пролетает стайка белых попугаев какаду с зелеными хохолками и опускается в листву фигового дерева, усыпанного крупными белыми цветами.

Вдруг я подпрыгиваю: впереди, на белом речном песке, правильной синусоидой змеится след. С обеих сторон на равных промежутках видны большие отпечатки, будто оставленные человеческой ладонью с огромными когтями. Никаких сомнений, это может быть лишь след комодского варана — того самого дракона, на поиски которого мы отправились за три-девять земель! И, судя по расстоянию между следами, здесь гулял экземпляр солидных размеров. Без сомнения, это окрыляющее известие должно поднять настроение нашей группы. На сей раз мы попали на настоящий остров драконов! Теперь уже от нас зависит, сумеем ли мы довести до конца свою задачу и привлечь чудовище к объективам наших камер.

Осторожно идя по следу, я надеюсь втайне увидеть его автора и наталкиваюсь на стаю макак, трудившихся над стручками тамариндового дерева. Они тут же бросаются на землю и, вопя от ужаса, исчезают в чаще. Лишь один малыш нескольких недель от роду не в силах присоединиться к всеобщему бегству и остается на ветке, дрожит от страха и жалобно пищит.

Я подхожу ближе, он смотрит на- меня боязливо и с удивлением. Но вот по ветке медленно пополз какой-то жучок, и в тот же миг, позабыв про свой страх и отчаяние, детеныш макаки хватает его, аккуратно отрывает крылышки и лапки, затем целиком запихивает в рот и выкатывает на меня свои беспокойные глаза: эта большая белая обезьяна не собирается отобрать у меня лакомство?

Я в растерянности. Если мать не вернется за ним, детеныш обречен. Взять его с собой на воспитание? Это нетрудно, и я по собственному опыту знаю, что мучения начинаются, лишь когда пытаешься затем отделаться от своего слишком докучливого иждивенца. После двухдневных забот обезьянка окончательно привыкает к вам, и, что бы вы ни пытались сделать тогда — отпустить ее или потерять в лесу, бесполезно, она от вас не отстанет. Опять же это не редкий вид, который стоит везти с собой во Францию. А мы купили себе уже маленькую обезьянку Титину, с которой не оберешься хлопот, но о ней мне придется непременно рассказывать отдельно, поскольку в нашей жизни она занимает довольно видное место.

Так я продолжаю стоять в раздумье, как вдруг из зарослей слышится мелодичный посвист. И тотчас же детеныш, узнав голос матери, начинает пищать еще сильнее. Крики все приближаются, и вот, раздвинув ветви, показывается самка. Заметив меня, она не решается приблизиться, а лишь громче повторяет призыв, пытаясь уговорить малыша подойти к ней. Но дурачок не двигается с места, и закатывается детским плачем.

Не спуская глаз с этой сценки, я постепенно отхожу, пятясь назад, шагов на двадцать, и тотчас же обезьяна в три огромных прыжка добирается до ветки, где надрывается ее дитя. Косясь на меня, она бесцеремонно срывает его с ветки и ныряет в заросли.

Я рад, что не разрушил счастье столь дружного семейства. Продолжаю свой путь и метров через сто буквально натыкаюсь на двух здоровенных буйволов, улегшихся в тени тамариндового дерева. Разумеется, нечего и думать идти на этих громадин с дробовиком! А они, удивившись не меньше моего такой встрече, с необыкновенным проворством вскакивают на ноги и исчезают в чаще, откуда еще долго слышится треск и топот.

Наш остров поистине райский уголок для диких животных. Повсюду видны следы оленей и кабанов, значит, здесь водится крупная дичь. Драконам не грозит голодная смерть!

Внезапно над землей вспархивает какая-то большая темная птица. Я стреляю и подбираю курицу с фиолетовым оперением и длинными лапками с непомерно большими когтями. Научное название ее «мегапод», что по-гречески означает как раз «большие ноги»; она одна из самых любопытных представителей местной фауны. Эта птица с неяркой окраской, ведущая скромное существование в глубине леса, является «изобретателем» инкубатора, причем эта идея пришла ей в голову на много миллионов лет раньше, чем человеку.

Вот он: в нескольких шагах впереди на идеально ровной, очищенной от травы площадке я вижу холмик перегноя высотой около метра и четырех метров в диаметре. Это и есть инкубатор сорных кур[12], иначе большеногой. Ко времени откладки яиц десять — двадцать самок собираются вместе и без каких бы то ни было приспособлений, кроме как собственные лапки и клювы, тщательно расчищают участочек, удаляют малейшую травинку, малейший камешек. Затем наскребают земли, как это делают куры, когда ищут червяков, и собирают кучу перегноя, достигающую иногда десяти метров в диаметре и полутора метров в высоту.

Когда эта титаническая в сравнении с их собственными размерами работа закончена, сорные куры отрывают небольшую воронку в верхней части насыпи и откладывают туда яйца размером с утиные. Затем заделывают дыру и разлетаются, предоставляя природе «высиживать» птенцов. Инкубация, продолжающаяся дней сорок, происходит за счет тепла, выделяемого перегноем, а птенец, сирота от рождения, едва вылупившись из яйца, должен сам заботиться о своем будущем.

На всех островах, где водятся эти птицы (а их существует множество видов), — от Сулавеси до Новой Гвинеи — местные жители ищут яйца и выгодно продают их. А поскольку самки имеют привычку откладывать яйца каждый год в одном и том же месте, все холмы давно замечены, и у папуасов, скажем, таковые закреплены из поколения в поколение за определенными семьями. Сорные куры в большинстве районов исчезли в результате такого систематического и планомерного сбора яиц, однако на практически необитаемых островах, как, например, наш, они еще сохранились в значительном количестве.

Ну вот у меня есть дичь, которой хватит на хороший бульон. Солнце уже высоко, пора возвращаться в лагерь. Выхожу из галерейного леса и напрямик через саванну иду к бухте.

Хотя я и не иду с намерением охоты (употребляя милое сердцу составителей протоколов выражение), я все же стараюсь шагать как можно тише, надеясь выглядеть какое-нибудь редкое животное. И судьба вознаградила меня: характерное шуршание травы выдает чье-то присутствие. Тихонько подкрадываюсь и вижу черную кабаниху в окружении трех довольно больших уже поросят. Конечно, мамашу убивать ни к чему: поросята без нее пропадут, к тому же она слишком велика для пяти ртов. Зато кабанчик, который потянет добрых двенадцать килограммов, будет желанным «гостем» у нас в лагере. Один как раз подходит поближе, и заряд крупной дроби укладывает его на месте, а мать и двое других отпрысков метеорами уносятся прочь, оставив волнистый след в траве.

Как и предполагалось, мои трофеи встречены овацией, и поросенок на вертеле не единожды, думаю, украсит наш обед.

Это в теории, а в действительности не знаю уж почему — возможно, свежий воздух удесятеряет наш аппетит, — но к вечеру от поросенка остается лишь кучка дочиста обглоданных костей!

А вот сорная курица, хоть и варилась полдня, оказывает нашим челюстям такое сопротивление, что нам приходится признать себя побежденными; так что женам, заботящимся о продвижении своего мужа по службе, я ни в коем случае не рекомендую готовить эту птицу в тот день, когда они пригласят на обед начальника мужа.

И пока мы так сражаемся — кто с поросячьей лопаткой, кто с окороком, — на стоянку является нежданный гость. Вытянув туловище с волочащимся сзади хвостом, покрытый безволосой шершавой шкурой, перед нами стоит, приподнявшись на четырех крепких лапах и высунув вперед беспокойный длиннющий раздвоенный язык, собственной персоной дракон! В Сокнаре мы впустую гонялись за ним три недели, а здесь он, как вежливый хозяин, первым наносит визит!

Мы кидаемся врассыпную. Хватаем каждый свой фотоаппарат и с величайшей хитростью начинаем подбираться к ящеру. Можете представить себе, наш первый дракон! Его никак нельзя спугнуть: кто знает, когда еще подвернется подобный случай…

Но ящер отнюдь не собирается бежать, он упрямо кружит вокруг. Ну конечно, как это мы раньше не догадались: ему хочется мяса.

— Киньте ему скорей поросячей печенки!

Здоровый кусок печени с шумом плюхается перед мордой ящера. Удивленный, он на мгновение останавливается, ощупывает предмет кончиком языка, убеждается, что «это едят», и заглатывает его. Та же участь постигает второй кусок, затем потроха и ноги поросенка.

И пока он ест, мы вертимся в нескольких метрах вокруг и… щелк, щелк. Спасибо, дракоша! Он с удовольствием позирует, а мы меняем ракурсы:

— Погоди, щелкни-ка его с палатками фирмы «X…» в глубине, представляешь, какая реклама!

— А теперь со мной…

— И со мной…

Вообще-то дракончик невелик, каких-нибудь полтора метра, но это наш первенец. Он удовлетворенно облизывается, явно ожидая, что за закуской последует остальное. Но дать ему больше нечего, кроме собственного жаркого, лишаться которого нам не хотелось бы. И потом незачем кормить его досыта: так он наверняка вернется еще раз, а если объестся, то может заснуть где-нибудь на природе и позабыть про нас.

Видя, что ничего больше не подают, наш гость принимается разгуливать по лагерю, разглядывая каждую вещь, и в конце концов засовывает морду в валяющийся на земле котелок. Он, к сожалению, пуст. Тогда ящер опять принюхивается к нашему жаркому и продолжает крутиться возле грубо сколоченного стола.

— Клянусь богом, он полезет сейчас на стол, — говорит Жорж.

К счастью, он этого не делает и, как бы презрев нашу холостяцкую пирушку, с достоинством удаляется в лес. А мы, собравшись за столом, проводим летучку.

Это посещение и следы, виденные сегодня утром, ясно говорят, что варанов на Риндже довольно много, во всяком случае выбор Лохо Буайя оказался неплохим. Как мы только что убедились, дракон с удовольствием ест мясо и издалека чует его запах. И это совсем не свирепый зверь. А поскольку окрестности лагеря богаты разнообразной дичью, самое простое будет положить приманку перед засадой в том месте, где он обычно ходит.

Тропа, где я видел следы крупного дракона, вполне подходит для засады: кусты там рядом, снимать тоже удобно, света на высохшем русле достаточно, а растительность не будет закрывать ящера.

И пока товарищи устраивают по обе стороны выбранного места две засады с расчетом, чтобы ракурсы перекрещивались, я отправляюсь за приманкой. Удача сопутствует мне, и через полчаса замечаю среди хаоса камней прекрасного оленя. Ветер дует в нужную сторону, и после терпеливого подхода я укладываю его выстрелом в шею.

С превеликими трудностями дотаскиваем мы этого красавца до места засады и привязываем к колышкам, глубоко воткнутым в землю. Теперь все готово к достойной встрече звезды нового цветного фильма:

«Дракон острова Комодо».

С рассветом мы уже сидим в укрытиях. Первое, у кромки зарослей, представляет собой хижину из ветвей, незаметную среди кустарника; второе, со стороны саванны, — ров глубиной около метра, прикрытый сверху решеткой из бамбука и замаскированный дерном. Непосвященный наблюдатель не заметил бы ничего в нескольких шагах. В обоих укрытиях проделаны амбразуры для кинокамер, откуда просматривается маленький песчаный пляж с положенной посредине приманкой.

Петер и Ги сидят в засаде у леса, Жорж и я — во рву. Аппаратура подготовлена, светосила смерена уже в который раз. Сменные объективы под рукой. Жорж навел три наши камеры таким образом, что они одновременно могут снимать варана под разным углом. Мне он дает последние наставления.

— Ты ждешь, пока я не кончу снимать своей камерой, и включаешь свою, лишь когда я тебе дам знак.

— Понятно, шеф, как сказал бы сапер Камамбер. — Мне и так уже страшно надоело возиться с фотоаппаратом, не говоря о заметках, которые я веду в специальной записной книжке под заглавием «Наблюдения за комодским вараном».

— Ладно, давай. Готово? Тогда тишина.

Начинается напряженное ожидание. Дракон может появиться с минуты на минуту. Тщательно проглядываем в бинокль склоны холмов, задерживая взгляд при малейшем волнении травы или трепете кустарника.

Над тушей оленя беспрестанно кружат большие белобрюхие орланы и рыжие с белыми головами коршуны. Не видя нас, они смелеют и пикируют на приманку. Самые отважные даже садятся на соседние деревья, поводя вокруг своими желтыми глазами.

Голуби, замолчав было, вновь продолжают свой воркующий концерт, а зелено-золотистые щурки, вытянув по ветру длинные клювы, затевают бесконечную возню над нашими головами, хватая на бреющем полете больших мух, которые тысячами летят на уже довольно крепкий запах нашей приманки.

На опушке галерейного леса показывается стая макак голов в тридцать. Прежде чем двинуться дальше, они рассаживаются на самом краю леса и внимательно исследуют окрестности. От группы отделяется крупный самец, входит в долину, на минутку присаживается, оглядывается еще раз и лишь затем, окончательно успокоившись, издает властный рык. Тотчас к нему идет второй самец, а затем приходит и вся стая в строго установленном порядке — по старшинству и соблюдая интервал в три метра. Во главе шествуют три взрослых самца, затем несколько старых самок, кое-кто тащит уцепившихся за шею малышей и, наконец, следуют более молодые самки и самцы.

Добравшись до опушки мангровых зарослей, все разбегаются в разные стороны и под присмотром старых самцов принимаются ловить маленьких оранжевых и голубых крабиков, которые кишмя кишат меж корней пальм. В бинокли отлично видно, как макаки хватают их точно так же, как дети ловят мух, и с аппетитом уплетают, оборвав им предварительно клешни.

Я с интересом наблюдаю все, что можно высмотреть сквозь наши окошки, но мои товарищи теряют терпение: дракон заставляет себя ждать. Надо сказать, меня тоже начинают обуревать сомнения. Какого черта этот варан не идет есть приманку, которую мы ему приготовили? А вдруг вчерашние следы оставил ящер, который случайно прошел здесь и не намерен больше возвращаться в эти места? Или, может быть, он затаился где-нибудь в кустарнике и не решается выйти, почуяв нас? Да, но ящер, заявившийся к нам на стоянку, держался весьма свободно и, казалось, совсем не боялся нас. Что же делать? Ждать, другого выхода нет.

Но у любого терпения бывает предел, и любой энтузиазм, даже самый пылкий, надо время от времени подогревать, иначе он окончательно угаснет. Скоро полдень. Мы сидим в засаде уже шесть часов, неподвижно и безмолвно, перебрасываясь шепотом лишь короткими фразами. «Дерзать возможно без надежды, упорствовать — и в неудаче», — говорил Вильгельм Оранский. Что ж, остается применить его высокие принципы к охоте на дракона! Нет, это уж слишком. Чудовище не покажется сегодня, — это ясно, иначе оно давно было бы здесь.

К тому же пора перекусить; кстати, это нас развлечет. Провизией мы запаслись вдоволь: гроздь бананов на четверых и по два кокосовых ореха на каждого. Раскалываем их ударами мачете и делимся с соседней засадой своими впечатлениями и разочарованием.

И вдруг в разгар всей этой возни из-за большого кактуса показывается отвратительная плоская голова и, недвижно уставившись на нас, высовывает раздвоенный язык длиной не меньше сорока сантиметров. Голова вылезает дальше и дальше, вот уже видна громадная шея, морщинисто-складчатая, как шкура старого слона, затем появляется внушительная нога с пальцами, заканчивающимися крючкообразными когтями, как у орла. Чудовище на секунду замирает, внимательно осматривается кругом, останавливает взгляд на укрытиях и, как нам кажется, видит нас.

К счастью, наши опасения напрасны: удовлетворенный обследованием, ящер направляется дальше; из зарослей наподобие всплывающей подводной лодки показывается его огромное туловище, покрытое шкурой-броней, а за ним тянется нескончаемый хвост.

Подойдя чуть ближе к приманке, он опять останавливается и поднимает голову: становится видно пульсирующее при каждом вздохе горло, а в полураскрытой пасти — пленка липкой слюны. Заметив наконец оленя, он осторожно обходит его, ощупывая со всех сторон раздвоенным кончиком языка. Затем упирается передними ногами и, резко двинув шеей, кусает бок туши. Хруст костей, шкура рвется так, будто это игрушечный олень из бумаги.

Все это время безостановочно жужжат камеры и щелкают фотоаппараты. Но чудовищу не до нас. Действуя своей страшной челюстью, как кусачками, он с неимоверной быстротой проделывает отверстие в грудной клетке оленя и залезает туда с головой.

О, как хотелось бы мне не быть зоологом, чтобы суметь описать весь наш восторг от первой встречи с крупнейшим на земле ящером. К сожалению, я не в силах сбросить с плеч груз своей профессии и вынужден смотреть на гигантского дракона глазами человека науки.

Большинство путешественников, которым довелось столкнуться с ним до нас, описывали его словами, взятыми из учебника палеонтологии, а вдохновение черпали из научно-популярных диафильмов. Игуанодон, бронтозавр, тираннозавр — вот первые приходящие им в голову сравнения. В этой связи я всегда поражался, сколько людей, не способных отличить зяблика от синицы или пуделя от спаньеля, берутся авторитетно рассуждать о динозаврах и разных там диплодоках!

Мои менее пристрастные товарищи ликуют. Надо признать, этот закованный в броню ящер-гигант, рывками перебрасывающий свое уродливое тело на коротких негнущихся ногах, невольно уводить мысль в минувшие тысячелетия, когда наш только что родившийся мир населяли подобные страшилища, многие из которых были в десятки раз больше этого. Но они вымерли, пав жертвами неведомых катаклизмов или неумолимых законов эволюции. Один лишь комодский варан выжил, и мы сейчас видим его собственными глазами здесь, на этом крохотном островке, затерянном где-то на стыке Индийского и Тихого океанов.

Проникнув внутрь оленя, ящер вытаскивает оттуда печень с легкими и одним залпом их проглатывает. Затем тщательно облизывается, хватает тушу и пытается утащить ее в заросли. Но колышки держат крепко, и после нескольких безуспешных попыток ящер решает продолжить трапезу на месте, перед нашими камерами.

Он отрывает от оленя заднюю ногу весом в добрых шесть килограммов и примеряется проглотить ее целиком, ибо, как и у всех рептилий, челюсти у него не приспособлены к жеванию. Кусок по меньшей мере раза в четыре шире горла ящера, и мы почти уверены, что он подавится. Но пасть чудовища раскрывается, как пароходный трюм, голова судорожно дергается, как у угря на крючке, шея раздувается так, что, кажется, вот-вот лопнет, и огромный кусок исчезает, втянутый внутрь сверхъестественной силой.

Все же этот подвиг, похоже, лишил его сил, ибо довольно долго он стоит с открытым ртом, отдуваясь, как тюлень. Видно, оленья нога закрыла доступ воздуха в глотку, и он чуть не задохся. Но страшилище скоро приходит в себя и, с видимым удовольствием еще раз облизав морду, принимается за очередной кусок.

Наше присутствие по-прежнему не беспокоит дракона. Вот он снова упирается передними ногами в землю и раздирает свою жертву; когда он дергает шеей, видно, как под толстенной кожей выступают мощные мускулы. Через десять минут от нашего оленя остается лишь голова и несколько разрозненных кусков.

На сей раз, кажется, у нашего ящера «глаза больше желудка»: он решает заглотнуть голову животного, как бы пристально следящего за ним вылезшими от жары глазами. Но величественные оленьи рога никак не лезут ему в глотку; смущенный этим неожиданным сопротивлением, ящер с сожалением оставляет вожделенный кусок и набрасывается на привязанную к колышку лопатку. Он без труда заглатывает ее, причем следом в пасти исчезает и веревка. Мы в ужасе. Что мы станем делать с этим чудовищем на удочке?

К счастью, ящер сильным рывком вырывает из земли колышек и, довольный трапезой, удаляется тем же путем, что и пришел, но только с полуметровым концом веревки, свисающим с губы. Хорошо, что мы не примотали приманку проволокой, как собирались поначалу. Дракон бы наверняка погиб: металлические концы продырявили бы ему кишки, а веревка без труда выйдет после пищеварения вместе с копытами и костями оленя.

Едва наш гость скрывается из виду, мы бросаем камеры и аппараты, выскакиваем из укрытий и с жаром начинаем комментировать этот нежданный визит. До чего ж все-таки симпатичный зверь, несмотря на отталкивающую внешность! И хоть бы чуточку испугался! Он даже вроде бравировал тем, что видел, как мы его снимаем, и провел свой доисторический номер с большой «жизненностью». Судя по тому, как иронически он поглядывал на нас каждый раз, когда ему удавалось заглотнуть особенно огромный кусок, он, честное слово, ожидал от нас похвалы.

Теперь попробуем прикинуть его размеры, сравнивая наблюдения из разных укрытий. Мы сходимся на том, что длина его 2 метра 65 — 2 метра 70. Это, конечно, не рекорд для варанов, но уже неплохо, тем более что по ширине и по весу он соответствует длине. Да, он должен весить что-нибудь сто тридцать — сто пятьдесят килограммов — солидная тяжесть для животного, на спину которого он обрушится. Дело в том, что один голландец, Аве Лаллемант, утверждает, будто ящеры нападают на ослабевших или больных лошадей и что он сам однажды видел, как дракон стоял на задних лапах над оленьей или кабаньей тропой, готовясь прыгнуть на первого, кто пробежит мимо.

Ну и аппетит! От нашего оленя остается на следующий раз лишь легкая закуска, так что, если мы хотим собрать у приманки несколько варанов, нам понадобится по меньшей мере буйвол. К счастью, местные власти разрешили нам охотиться на крупную дичь при условии, что жители рыбацкой деревушки на этой стороне острова тоже будут иметь свою долю.

И на следующее утро мы с Манахом — служащим лесного ведомства, которому поручили помогать нам, а также следить за сохранностью варанов, — отправляемся на поиски буйволов. Весь день бороздим остров вдоль и поперек, шагая по каменистым склонам холмов среди фиговых рощиц и бамбуковых зарослей. И за весь день не находим ничего. Манах — человек нежный: больше всего на свете ему нравится сидеть на циновке с зеркалом в руках и умащивать свои красивые кудри либо выщипывать подбородок; сейчас он беспрестанно жалуется, и, хотя несет лишь бинокль, мне приходится часто останавливаться и ждать его.

Когда мы выходим наконец к Лохо Буайя, солнце садится за горизонт, заливая медно-красным покровом морскую гладь, усеянную бесчисленными рифами и островками, кажущимися против солнца черными. Ветер стих, и тишину нарушает лишь кудахтанье дикой курицы, созывающей цыплят, да болтовня стайки какаду, затеявших на ночь глядя перебранку.

Так, шагая в вечерней тиши, мы приходим на место, где в первый день я убил поросенка. Внезапно раздается разноголосое мычание, и на склоне появляется великолепное стадо буйволов. Во главе шествует большой черный самец. Через короткие промежутки он поднимает голову и, не останавливаясь, низко ревет. Остальные вразброд следуют за ним и тотчас же откликаются на зов вожака.

— Стреляй, туан! — кричит Манах, на всякий случай облюбовывая дерево, на которое можно было бы взобраться.

Зарядив карабин, я бегу навстречу животным, стараясь быть незамеченным. Через минуту буйволы проходят мимо. Стушеванные сумерками, они похожи на движущиеся силуэты в ярмарочном тире. Я задерживаю дыхание и стреляю в черного самца с большими загнутыми рогами, но он даже не оборачивается и исчезает за холмом. Что происходит? Я вроде тщательно прицелился. Решаю больше не стрелять и бегу за удирающими буйволами к вершине холма, перезаряжая на ходу карабин.

Добравшись туда, замечаю метрах в десяти в высокой траве своего буйвола, который, опустив голову, вглядывается в меня. Значит, я все-таки ранил его и теперь второй пулей в голову укладываю наповал. Бросаюсь к упавшей туше и натыкаюсь еще на одного буйвола — он лежит буквально у меня под носом, невидимый в траве.

Все понятно. Перевалив через вершину, подстреленный буйвол рухнул наземь, а я убил второго! Да, два буйвола — это уже может навлечь на нас неприятности. Что же теперь скажет лесник? Зову его, но он не торопится: большой вожак все еще стоит невдалеке и косит на нас недобрым взглядом. Лишь когда последний буйвол исчезает из виду, уходит и он, несколько раз оглянувшись на нас. Я объясняю Манаху, что произошло, но он успокаивает меня:

— Ничего страшного, что ты убил двух буйволов. Их здесь не убудет, зато варанам достанется мясо. Одно плохо: староста Ринджы узнает об этом и рассердится, потому что никто из жителей не сможет попробовать второго буйвола, ведь они мусульмане, а зверь был заколот не по закону, да и не мусульманином.

— Что же делать?

— Очень просто. Пойдем завтра утром к старосте и предложим убить одного-двух буйволов для деревни.

Мои товарищи встречают весть с радостью. Раз никто не возьмет мясо, кроме куска, нужного нам для котла, то две туши весом каждая в тонну должны привлечь целый полк драконов. Заранее представляем себе это пиршество и сенсационные кадры, которые можно будет отснять. На невысоком дереве в нескольких метрах от убитых буйволов можно устроить прекрасное укрытие, и с рассветом мои спутники затаскивают туда съемочную аппаратуру, а я с Манахом отправляюсь в Лохо Бару, где живет староста острова Ринджа.

От Лохо Буайя до Лохо Бару (Новая бухта) два часа ходьбы, и все два часа я не устаю восхищаться чудесными видами острова. Сверху открывается цепь поросших травой холмов, на которых тесными рядами стоят стройные пальмы лонтары, а между холмами, разделенными глубокими долинами, видны темно-зеленые галерейные леса. А еще дальше, за поясом мангров, расстилается морская гладь голубее сказочного тропического неба, усыпанная до горизонта звездочками зеленых островков и красных рифов, окаймленных белой бахромой прибоя.

Лохо Бару — песчаный заливчик, окруженный обрывистыми вулканическими скалами. На пляже лежит десяток лодок с балансирами и несколько сот метров сетей, которые хлопотливо латают мужчины.

Три-четыре хижины под пальмовыми крышами, внутри устланные циновками, тоже из пальмовых листьев, несколько орудий рыбной ловли да кухонная утварь — вот и все селение. Долгими неделями ждут рыбаки икан лури — небольших рыбок, близких нашей хамсе, которые ежегодно проходят у этих островов. Высушенные на солнце, они становятся едва ли больше земляных червей, и их продают китайским торговцам в Лабуанбаджо, которые отправляют эту рыбу на Яву, где из нее готовят весьма вкусную приправу.

Манах объясняет мне, что рыба — единственное питание островитян. Так что не пропустить благоприятный момент, когда сыплется эта манна, для них вопрос жизни и смерти. Наблюдатели неотрывно следят за морем, высматривая птиц, которые идут за косяками, и держат наготове лодки. За короткое время надо выловить как можно больше рыбы, и успех здесь зависит от координации движения всех лодок, тянущих длинную сеть.

Зато результаты часто бывают впечатляющие. Двадцать тонн, то есть несколько миллионов рыбешек, за час лова здесь обычное явление, и лодки, до краев наполненные шевелящейся массой, идут к берегу, едва-едва но переворачиваясь.

Однако в этом году миграция лури задержалась на несколько недель. Мужчины помалкивают, но я-то знаю, что для них, как и для их семей, будущее многих последующих месяцев целиком зависит от капризов движения косяков рыбы. Почти все уже залезли в долги к торговцу-китайцу, надеясь расплатиться после продажи рыбы. Но пока нет ни рыбы, ни денег. А нет денег — нет риса, значит, год будет голодным для всей деревни.

На циновке, жуя бетель, в окружении старейших рыбаков сидит староста. Он дружелюбно встречает нас, сажает рядом и приказывает двум парням вскрыть для нас зеленые кокосовые орехи, освежающее молоко которых весьма кстати после долгой ходьбы. Когда мы попили и пустили по кругу сигареты, завязывается разговор в третьем лице по традиции индонезийской вежливости:

— Туан сделал укол старосте Сокнара, мне бы тоже хотелось получить его.

Поистине на островах ничего не скроешь. Но на сей раз я твердо решил приберечь наш драгоценный пенициллин для настоящих больных, а этот староста выглядит крепким как дуб. Я даже не пытаюсь доказать ему бесполезность укола, ибо заранее знаю, что это бессмысленно. Нечего делать, придется ступить на кривую дорожку лжи:

— У меня больше нет уколов…

— Ну-ну, туан не станет же уверять, что он не оставил пары уколов для настоящих друзей…

Старика не проведешь! Я вяло торгуюсь, но он «заражен» уколами в той же степени, что и его соотечественники из Сокнара. Вот уже Манах склоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Придется уступить, иначе нельзя, а то он потеряет у своих всякое уважение. Сделайте ему какой-нибудь укольчик подешевле.

— Дело же не в деньгах! Разве мы когда-нибудь брали деньги за лекарство? Он совершенно здоров, на что ему укол?

Но западная логика, похоже, не в силах убедить чиновника лесного ведомства, даже если он и «прошел школу», о чем не устает повторять по нескольку раз в день. Мой отказ явно расстраивает собравшихся, под пальмовой кровлей воцаряется смущенное молчание. И я сдаюсь. Для спокойной работы необходимо наладить отношения со старостой. А раз единственный путь к этому укол в ягодицы, пожалуйста! Я припоминаю, что у нас осталось несколько ампул физиологического раствора, идеально подходящего для всех этих мнимых больных.

— Да, ты прав, бапа (отец — почтительное обращение, принятое в Индонезии), у меня осталось несколько уколов, самых лучших: я приберег их для друзей и для себя на случай тяжелой болезни. Пусть бапа приходит, завтра к нам в лагерь, я ему сделаю укол.

Лицо старика мгновенно озаряется. Его престиж восстановлен, и он приказывает тут же вскрыть нам еще два кокосовых ореха. Затем переходим к цели нашего визита. Манах рассказывает ему о вчерашней охоте, о моем невольном дуплете. Но староста настроен великодушно:

— Ничего страшного, наоборот, я буду очень рад, если туан-туан перантийс (господа французы) снимут хороший фильм. А если туан смог бы убить для нас еще двух буйволов, это разнообразило бы рис и маниоку, которыми мы питаемся уже много недель. Кроме того, мы смогли бы отнести немного мяса оставшимся в деревне женщинам и детям.

— Я всей душой рад помочь своим братьям с Ринджы, и завтра же, если бапа даст мне в помощь одного-двух человек, чтобы прирезать буйволов…

— Незачем ждать до завтра. Мой помощник Хазинг хорошо знает всю округу, к тому же он наш хаджи (мусульманин, совершивший паломничество в Мекку).

— Сейчас я не могу: у меня с собой только три патрона, да и из них один, кажется, негодный.

Как на грех, я забыл перезарядить магазин карабина после вчерашней охоты. Я стреляю боевыми патронами «маузер» и только сейчас заметил, что один из трех оставшихся патронов весь проржавел, пуля еле-еле держится в гильзе, на которой выбита дата изготовления: «1916». Порох вполне мог отсыреть за эти сорок пять лет. Я собирался попробовать этот патрон в охоте на оленя. Если патрон разорвется тогда — это полбеды. Но в охоте на буйволов…

— Два патрона — два буйвола, как раз то, что надо, — отрезает староста, по всей видимости неплохо разбирающийся в арифметике.

Остается лишь склониться — в который уже раз — перед этой неопровержимой логикой. Тем более что меня не приходится особенно долго упрашивать, когда речь заходит об охоте.

Манах отправляется назад в Лохо Буайя, а старик Хазинг, двое парней и я выходим на поиски буйволов. Во главе с большим достоинством шествует старик в черной бархатной шапочке, зажав под мышкой, как книгу, свой паранг[13]. Шагах в трех сзади иду я, а два молодца, также вооруженных парангами, замыкают процессию.

Солнце уже высоко, и к изнуряющей жаре добавляются сотни жирных слепней и мух, настолько твердых, что убить их можно не иначе, как оторвав им голову. Несколько часов кряду мы взбираемся и спускаемся с холмов в долины, прочесывая по очереди все рощицы, где могли укрываться от жары буйволы.

К концу дня, высунув высохший от жары язык и тая, как леденец на палочке, я предлагаю Хазингу, поскольку нет никаких надежд обнаружить хоть какую-то дичь, повернуть к Лохо Буайя.

— А мы и так идем туда, — отвечает он, — осталось уже немного.

И тут же оба поворачиваемся на легкий свист. Один из парней присел на корточки у опушки рощицы и властным жестом подзывает нас. Подходим. И нам открывается фантастическая даже в этих богатейших охотничьих угодьях картина. Метрах в ста впереди, под сенью больших фиговых деревьев, видна красная, без единой травинки, прибитая сотнями копыт земля. И на этой гладкой размером с теннисный корт площадке пасется десяток диких лошадей, штук пятнадцать самцов-оленей и оленух, а чуть поодаль — стадо буйволов из двадцати двух — двадцати трех голов.

— Помни, туан, два! — шипит Хазинг.

Держа палец на спусковом крючке, начинаю подкрадываться к ним, как вдруг — катастрофа: меняется ветер и я явственно ощущаю его дыхание на своем затылке. Реакция зверей не заставляет себя ждать. Лошади поднимают ноздри, шумно втягивают воздух и мелкой рысцой, беспокойно поблескивая глазом, удаляются прочь. Олени вскидываются и, тревожно тявкая, срываются в галоп. Воспользовавшись неповоротливостью буйволов, стоящих к тому же не совсем по ветру, я выбираю на отшибе двух крупных самцов, стреляю в одного. Он падает. Затем, лихорадочно перезарядив ружье, посылаю вторую пулю вдогонку удирающему стаду. Еще один буйвол спотыкается, шарахается в сторону, но продолжает бежать.

Мы устремляемся к первой жертве, двое парней приподнимают за рога голову, и Хазинг перерезает парангом буйволу горло, вознося хвалу аллаху за его щедрость.

Затем, не теряя времени, отпускаем одного парня в Лохо Бару за людьми для разделки туши, а сами бросаемся за вторым буйволом. Выходим из рощицы и сразу же замечаем вдали бегущее стадо. Раненый буйвол отделился от группы или его вытолкали из стада, как это часто бывает в таких случаях.

Он спускается в долину, в бешенстве сметает своими огромными рогами низкий кустарник и даже наскакивает дважды на пальму, вертится волчком, как на арене, останавливаясь иногда, чтобы бросить взгляд в нашу сторону.

— Он гневается, туан, стреляй лучше отсюда, — советует Хазинг.

Об этом не может быть и речи: у меня остается последний патрон, и к тому же весьма сомнительный. В этого буйвола надо бить в упор и наверняка. Спускаемся в долину и тут сразу же теряем его из виду из-за неровностей почвы и высокой травы.

Зато нам отлично слышно его сопение. Хазинга озаряет гениальная идея:

— Сейчас мы залезем на пальму и оттуда будем тебе говорить.

Ловкие, как обезьяны, они мигом взбираются на две пальмы до половины ствола, и здесь начинается сцена, весь юмор которой в ту минуту ускользнул от меня. Мне это почему-то напоминает школьные уроки по истории Франции: «Отец, берегись справа! Отец, берегись слева!» На беду мои спутники, как выяснилось, имеют смутное представление о том, где право, а где лево, или же просто им не видно в траве, как я стою: спиной или лицом к зверю. Как бы там ни было, указания я получаю самые противоречивые. Ко всему еще я сам патологически не способен отличить в нужную минуту право от лево, из-за чего в бытность мою в армии имел массу неприятностей. Однако в конце концов буйвол не страшнее старшины, и я, решив сразу взять быка за рога (извините за нагромождение рогатых), сам иду навстречу своему партнеру по затеянной мной охотничьей игре в кошки-мышки.

Почуяв меня, буйвол несколько раз шумно вдыхает воздух и бьет копытами землю.

— Осторожней, он идет справа! — кричит Хазинг.

— Слева! — поправляет его второй, которому вся сцена видна под другим углом.

И мне приходится во все глаза глядеть в обе стороны, вместо того чтобы смотреть себе под ноги, отчего я поминутно проваливаюсь в скрытые травой рытвины. А буйвол, возбужденный криками наблюдателей, сопит и возится в траве с напористостью собаки-крысолова. Несколько раз подряд раздается такой звук, будто рядом вдребезги разлетаются глиняные горшки.

— Он крошит камень! — сообщают наблюдатели.

Мне тоже хочется поскорее увидеть зверя, но желательно впереди себя. Осторожно приближаюсь к месту, откуда доносится шум. Услышав или, вернее, почуяв меня, буйвол кидается в мою сторону, сопение уже слышится совсем рядом, но вдруг останавливается как вкопанный и нюхает воздух. Мертвая тишина. Зверь, которого я чувствую совсем рядом, не движется. И наблюдатели тоже замолкли. А сейчас-то как раз их подсказка была бы кстати. Но окликнуть их не решаюсь, ибо по опыту знаю, что звери чаще всего бросаются на голос. Почему же они замолкли, дуралеи!

Как выяснилось позже, в тот момент я стоял буквально нос к носу с буйволом и нас разделяла лишь тонюсенькая стена травы. Поэтому наблюдатели на своих деревьях, уверенные, что я прекрасно вижу зверя, затаили дыхание, удивляясь, чего я медлю! Буйвол же, не видя, но чуя меня, замер с поднятыми ушами, готовый броситься на малейший звук.

Пауза затягивается; по-прежнему я не слышу ничего, кроме сопения буйвола. В такой игре проигрывает тот, кто шевельнется первым, и я стою окаменев. Внезапно зверь кидается в сторону, по-видимому обманутый порывом ветра, и я едва успеваю заметить, как мимо проносится его черный хребет.

Оба «наводчика» разражаются воплями:

— Авас канан! Авас кири (берегись справа, берегись слева)!

Мне очень хочется дополнить свои воспоминания известным кратким словом по их адресу. Но я не знаю, как оно звучит по-индонезийски (впоследствии я выяснил, что в данном вопросе этот язык, столь богатый во всем остальном, имеет досадный пробел).

И вновь начинаются эти страшные прятки. Я стараюсь незаметно приблизиться к тому месту, откуда раздается сопение, но буйвол сам идет мне навстречу и вновь проходит совсем рядышком. Так слыша, но не видя друг друга, мы несколько раз описываем концентрические круги в травяном море. В конце концов мы оказываемся по обе стороны большого обломка песчаника. Я решаю обойти его.

— Сзади, туан!

Буйволу, как видно, пришла в голову та же мысль, и он идет следом за мной. Из охотника я превращаюсь в дичь, но зато теперь могу не искать, а поджидать своего противника. Прижимаюсь боком к скале, так, чтобы видеть зверя, и в то же время оставляю себе место для бегства, если, не дай бог, проклятый патрон не выстрелит.

Подняв ружье, я замираю, стараясь различить волнение травы сквозь пот, который застилает мне глаза и собирается каплями на концах ресниц. По-прежнему никого. Он вслушивается в малейший звук, и я едва дышу, уповая лишь на то, что ему не взбредет в голову огибать скалу с другой стороны. Люди мои тоже замолкли, возможно, потому, что не видят нас. У меня подводит живот точно так же, как когда-то проказником-лицеистом меня отсылали к директору, и я стоял, не решаясь постучать, перед дверью кабинета.

И вдруг зверь делает рывок вперед, вернее, собирается кинуться, ибо стоял так близко, что едва сделал пару шагов, его голова пробивает тонюсенький травяной барьер, разделяющий нас. Взгляды наши встречаются, и он пригибает голову, чтобы страшнейшим ударом смести все на пути. Но я успеваю вскинуть к плечу карабин и с единственной мыслью о патроне (только бы сработал) поспешно направляю ствол ему в лоб, что категорически запрещается всеми специалистами по охоте из-за толщины костей в основании рогов.

Вам! Немецкие трофеи, оставшиеся от первой войны, еще раз подтверждают добротность изготовления, и огромная черная масса рушится наземь, поверженная десятью граммами свинца, что ударили в мозг сквозь крохотную дырочку над глазом. Один из рогов с хрустом ударяет о скалу. Все кончено.

Оба наводчика с радостными криками бросаются на жертву и старательно начинают пилить ей шею затупленными парангами. Наконец выбивается струя крови, особенно красная на черной шерсти животного, заливая траву и белые камни.

Открываю затвор карабина и в раздумье гляжу на гильзу: 1916. Пуля, которая могла бы убить отца, теперь спасла сына…

— Диа джахат бетуль, — комментирует старик.

Ну что ты, Хазинг, вовсе он не «совсем плохой», напротив, он храбро сражался: коррида длилась добрых двадцать пять минут. И этого благородного зверя мне жаль гораздо больше, чем многих его собратьев, подставлявших себя под пули, как коровы. Ханжество, скажут мне те, кто не понимает, что единственное оправдание охоте в нынешних условиях — это риск, которому время от времени подвергается охотник.

— Какую часть ты возьмешь? — спрашивает Хазинг, не склонный парить в небесах.

— Оставьте мне хороший кусок филе, — говорю я, словно перенесясь в свою парижскую мясную, — а остальное отнесите в деревню.

— Хорошо, туан, можешь возвращаться в Лохо Буайя, вечером, как разделаю, я принесу тебе мясо.

Но в тот вечер, также и в последующие дни, мы будем напрасно ждать своей части буйволятины, а нашему шеф-повару Петеру ничего не останется, как убрать изумительную алюминиевую кастрюлю, которую мы специально привезли из Парижа и хотели обновить по этому случаю. И когда староста Ринджы приходит за своим уколом, я первым делом наскакиваю на него:

— Что ж это такое! Я убиваю двух буйволов, прошу лишь крохотный кусочек для себя и своих друзей, а вы отказываете даже в нем!

— Я не забыл, туан, и велел сразу отложить вашу часть.

— Почему же ее не принесли?

— Мы собирались как раз это сделать, но она успела протухнуть, и ее пришлось выбросить…

Ну что можно возразить на этот неопровержимый довод? Что не следовало дожидаться, а прислать ее в тот же день?

Но мне не хочется продолжать спор, и мы предлагаем старосте чашку чая. Потягивая чай, он с интересом пробегает взглядом по нашим вещам и останавливается на мотке стальной проволоки для охоты на акул:

— Отдай мне эту проволоку…

Я решаю воспользоваться случаем:

— Это особая леска, очень дорогая, так что, если бапа желает ее, я не смогу ему сделать укол, придется ему выбирать — либо то, либо это.

Лоб старика морщится. Жестокая дилемма: укол, который, как он думает, возвратит ему юношескую силу, или стальная проволока, которая стоит добрых пару сот рупий у китайца на Лабуанбаджо? Наконец он вздыхает:

— Лучше проволоку.

Чудесно! Вот мы и отделались разом от укола и от стальной проволоки, которая нам совершенно ни к чему. И староста тоже уходит в восторге от удачной сделки.

Теперь, когда в результате моего невольного дуплета нам достались две буйволовые туши, мы можем целых десять дней посвятить внимательному изучению образа жизни драконов. С высоты площадки, устроенной в развилке грудной ягоды — колючего дерева с желтыми плодами — и выстланной пальмовыми ветвями, можно наблюдать, как драконы приходят брать пищу перед объективами наших камер.

От обоих буйволов, раздувшихся, как бурдюки, на жарком экваториальном солнце, на сто метров вокруг распространяется тлетворный запах. С первого дня вокруг двух громадных туш собираются легионы стервятников: большие белобрюхие орланы, рыжие белоголовые коршуны, большеклювые вороны ожидают, когда разложение или драконы сделают свое дело, то есть разорвут буйволовую шкуру, слишком толстую для их когтей и клювов.

Неожиданно все снимаются с места и начинают описывать большие круги у нас над головой. Причина волнения ясна: идет дракон. Как грифы уступают место тигру или льву, так и они оставляют добычу крупнейшему хищнику здешних островов. Что не заметил человеческий взор, не ускользнуло от их цепкого глаза: где-то поблизости в траве извивается огромное тело дракона.

Его приближение мы распознаем по характерному жесткому скрипу шершавой шкуры о траву и равномерному стуку длинного хвоста. Временами он останавливается и, как мы догадываемся, настороженно прислушивается, стараясь определить, где же лежит мясо, чей запах щекочет ему ноздри. Пожухлые стебли раздвигаются позади нашей засады, и на вершине холма вырисовывается его массивный силуэт.

Вот он: тело приподнято на 45 градусов, неподвижный, если не считать равномерных пульсаций горла и нечастого подергивания век над желтыми глазами. Тщательно оглядев окрестность, он опускается и продолжает идти своим неправдоподобно отрывистым шагом заводной игрушки или картонного чудища из допотопных фильмов. Его огромный живот покоится на длинных почти прямых ногах, и идет он, опустив нос к земле, ощупывая тропинку раздвоенным кончиком розового языка.

Подойдя к первой туше, он останавливается, долго-долго облизывается, подозрительно оглядывается — мы в это время застываем в укрытии — и величественно обходит ее кругом. В действительности, как станет ясно потом, он ищет слабое место. Зубы варана, как мы уже видели, грозное оружие, он откусывает кусок буйволовой шкуры с такой же легкостью, как мы — кусочек печенья; но для этого ему нужно захватить ее челюстями. Поэтому наш гость безуспешно пытается ухватить шкуру на боках, где она гладкая и упруго натянута. В результате он отказывается от своего намерения и вновь принимается описывать круги.

Это самец, его можно распознать по массивному телу, коричневой окраске с кирпичным оттенком, вислым складкам на шее и росту — около двух метров шестидесяти сантиметров. Самки потоньше, в длину не превышают двух метров, и окраска их шкуры коричневая с прозеленью, у основания головы и на горле желтые пятна.

Наконец он останавливается у головы буйвола, словно загипнотизированный уставившимися на него большими глазами, вылезшими из орбит под давлением газов. Он подбирается поближе и… хоп — втягивает глаз, как виноградину. Довольный облизывается и… хоп — второй отправляется вслед за первым в пищевод. После этого он прижимается мордой к стиснутым в предсмертной судороге зубам буйвола и, действуя головой, как рычагом, втискивается между челюстями ему в глотку. Несколько секунд огромная буйволовая голова вздрагивает, длинные рога его раскачиваются взад-вперед, а затем дракон появляется наружу с буйволовым языком, вырванным с корнем. Заглотнув его, он тут же принимается за морду, изо всех сил налегая на кровоточащие ноздри.

В это время вновь раскрывается стена травы и появляется второй дракон — вылитый близнец первого. Решительным шагом он направляется к задней части буйвола и, сухо щелкнув зубами, отсекает ему хвост, который втягивает в себя, как спагетти. Лишь волосяная кисточка успевает качнуться в воздухе, но тут же исчезает.

Мы с нетерпением ждем, когда оба дракона столкнутся нос к носу. Что произойдет? Они подерутся? Вот был бы кадр!

Наконец оба ящера начинают свой зловещий марш вокруг буйвола и понемногу сближаются. И вот они оказываются друг против друга, их морды разделяет расстояние не больше метра.

Несколько минут они пристально вглядываются друг в друга. Потом один медленно наклоняет голову и дотрагивается мордой до спины буйвола. В тот же миг второй резко бросается на него. Чудовища сплетаются в ужасный клубок, рвут друг друга и катаются по земле, впустую царапая огромными когтями крепчайшую броню шкуры и хлопая с треском ружейного выстрела хвостами. Но это продолжается лишь мгновение. Противники расходятся; один удаляется, не претендуя больше на свою долю, второй после короткого преследования останавливается и несколько минут бурно дышит, раздувая бока, как мехи горна. Затем, удовлетворенный победой, постепенно успокаивается и возвращается к горе мяса, полновластным владельцем которой он пока остается.

Подобные сцены разыгрываются и в последующие дни. Со всех сторон к убитым буйволам тянутся драконы всех размеров, молодые и старые, самцы и самки. Постепенно я убеждаюсь, что при разделе добычи у них соблюдается строгая иерархия.

Взрослый самец, к примеру, никогда не станет есть одновременно со зверем одних размеров с собой. Часто видя, что место уже занято, он терпеливо ждет в сторонке, пока первый закончит трапезу. А если он крупнее первого, то тот немедля уступает ему место и ждет своей очереди. Стычки, подобные той, что мы видели в первый день, редки и происходят обычно, когда драконы по неведению сталкиваются нос к носу.

Если два дракона разных размеров одновременно подходят к приманке, как правило, меньший уступает большему. Но случается, что кто-то из молодых и нетерпеливых лезет за своей порцией без очереди. Однажды, когда варан длиной примерно в два метра тридцать сантиметров был занят едой, подошел второй, длина которого была едва метр двадцать, и нагло полез к столу. Однако при каждой его попытке куснуть приманку второй раздувал шею и делал вид, что вот-вот набросится на него. Был момент, когда меньшему показалось, что второй поглощен едой, и он чуть не схватил кусок мяса, но свирепый удар хвостом вынудил его отойти. Затем он еще несколько раз упрямо подходил, но каждый раз получал шлепок.

А один раз мы были свидетелями попытки маленького дракона оказать сопротивление большому. Первый уже устроился у приманки, когда появился второй. Боясь за свой обед, он раздул шею и закатил незваному пришельцу удар хвостом, который выстрелом отозвался на его толстенной шкуре. Но пришелец, у которого был вид типичного «доброго дядюшки», не обратил на это внимания, довольствуясь своим куском буйволового мяса. Тогда первый успокоился, и оба стали есть рядышком, как послушные дети.

Самки дракона, наоборот, обладают весьма мирным нравом и спокойно едят вместе с другими, не выказывая никаких признаков недружелюбия. То же относится и к молодым, за исключением нескольких драчливых самцов, которые начинали нервничать в присутствии своих сверстников. И наконец, даже самые старьте самцы показывали себя галантными кавалерами, позволяя самкам есть рядом с собой, не обращая, правда, на них ни малейшего внимания.

Наблюдения из засады и мои долгие странствования по острову убедили меня, что у всех драконов есть свои определенные тропы и что у каждого, особенно у взрослых самцов, существует свое «жизненное пространство», по которому они обычно ходят. Каждый день, таким образом, старый джентльмен совершает обход своих владений, проходя за раз по два-три километра — не так уж много, если принять во внимание его размеры и сравнительно большую скорость передвижения.

На своей тропе он движется решительным шагом, не останавливаясь и не оглядываясь по сторонам, петляя по местности, осматривая и обнюхивая все препятствия, залезая носом во все подозрительные извилины.

Наблюдая каждый день драконов, обитающих в данной местности, мы научились их распознавать и даже дали каждому прозвище в зависимости от характера или особенности: у Меченого на боку длинный шрам, у Обжоры громадное брюхо и так далее. Это даже позволяет мне набросать схему их «жизненного пространства» и их основных тропинок.

Изучение привычек варана и его троп позволяет нам опровергнуть целый ряд искаженных представлений, распространенных о нем даже среди ученых.

Так, местные островитяне утверждают, будто дракон находит добычу благодаря своему обонянию и что, следовательно, чем сильнее пахнет приманка, тем больше шансов увидеть дракона. Они даже утверждают, что свежеубитая дичь не пользуется у них успехом. Эту мысль повторяли все, кто побывал «в гостях» у варанов. Один зоолог из Богорского музея (Ява), который до нас провел месяц на этих островах, писал, что приманку нужно класть с таким расчетом, чтобы ветер дул в ту сторону, откуда обычно приходят ящеры, иначе их можно и не увидеть. Он называет подветренную сторону эффективной зоной: вне ее пределов драконы не замечают падали.

Однако мы убедились, что вне зависимости от направления ветра и состояния приманки драконы приходят с любой стороны, иногда все разом и очень часто в определенные для себя часы, настолько укоренились у них привычки. Главное — положить приманку в том месте, где ходят драконы, а там уж, если она даже совсем свежая и практически без запаха, они ее быстро обнаружат. Но иногда очень пахучие туши остаются целыми днями нетронутыми по той простой причине, что лежат вне пределов «жизненного пространства» варана или вдали от его привычной тропы.

Обоняние, конечно, играет роль, но в последнюю очередь и на близком уже расстоянии — чтобы точно определить местоположение приманки. Так, варан даже может пойти по следу оленя, которого тащили по траве. Но если бы запах имел столь большое значение, то, разумеется, такая приманка, как два буйвола, должна была привлечь толпы драконов — ошибка, в которой мы убедились на собственном опыте.

В действительности все обстояло по-другому, и к приманке являлись одни и те же ящеры, не больше четырех за раз.

Другое, не менее ошибочное утверждение: варан предпочитает свежему мясу мясо с душком. На самом деле ящер отличается несравнимой прожорливостью и поедает все, что попадается, в каком угодно виде. Лишний раз мы убеждаемся, что зачастую люди строят представление о животном не на основе наблюдений, а опираясь на предвзятое мнение. Поскольку большинство тех, кто видел дракона, принимали за постулат то, что он ищет пахнущую, то есть уже тронутую разложением, падаль, то они возвели в принцип свой домысел о любви дракона к мясу с душком. Однако нам неоднократно приходилось наблюдать, что в случае, когда он мог выбирать между свежим, то есть еще красным, мясом и протухшим, часто уже почерневшим, он начинал с первого. А если на приманке оставалась шкура, он принимался за нее с особой охотой.

Помимо обоняния наиболее обостренное чувство у дракона — осязание. Причем, конечно, не через посредство толстенной шкуры, прошитой роговыми пластинами, а через язык, поверхность которого густо усеяна чувствительными сосочками. Ориентируясь среди окружающих предметов, он беспрестанно водит в тридцати — сорока сантиметрах впереди себя этой раздвоенной «приставкой» бледно-розового цвета, покрытой липкой слюной.

Зрение у него довольно приличное, но, как и у большинства пресмыкающихся, позволяет замечать лишь движущиеся предметы или же находящиеся на очень близком расстоянии, о чем свидетельствует следующее забавное происшествие. Однажды я шел по кабаньей тропе через галерейный лес, окаймляющий пересохшую речонку, как вдруг заметил легкое колыхание кустарника. Прямо на меня своим заводным шагом движется крупный дракон. Решаю проконтролировать его реакцию: сажусь на корточки и замираю. Ящер все еще не видит меня и продолжает уверенно шествовать по той же тропе — очень часто вараны идут по следам, проторенным в густой растительности крупными травоядными.

Не дойдя какого-нибудь метра, он замечает на своем пути препятствие, останавливается и внимательно вглядывается в меня. Я сижу не шелохнувшись, надеясь, правда, что ему не понадобится брать пробу на зуб! Язык его несколько раз проносится так близко от моего лица, что я чувствую движение воздуха. К счастью, через несколько минут, показавшихся вечностью, чудовище, не сводя с меня глаз, огибает мою фигуру, причем так близко, что мне явственно видны черные точки на его радужной оболочке глаз, а затем мирно продолжает свой путь по тропе.

Но самый спорный вопрос, чтобы покончить с органами чувств дракона, — это слышит он или нет. Уши у него есть, как и у остальных пресмыкающихся, но наш опыт показал/ что он не обращает никакого внимания на любой шум. Даже выстрел, произведенный в нескольких шагах от ящера, когда он рвет добычу, не производит на него ни малейшего впечатления.

Маленькие варанчики не так туги на ухо, как их родители, и частенько убегают после сильного хлопка в ладоши. И все ящеры пугаются, если сильно топнуть ногой: в этом случае они воспринимают, пожалуй, земные колебания, а не звуковые волны.

Похоже, что вараны рождаются не глухими, но постепенное ороговение покровов внутреннего уха с возрастом полностью лишает их слуха.

Местные жители, напротив, утверждают, что варан прекрасно слышит. Они даже уверяют, что ящеры-исполины сбегаются на ружейный выстрел, предвещающий для них вкусный обед.

Со временем мы устраиваемся в нашем лагере у подножия холма Лохо Буайя с большим комфортом: смастерили стол, скамейки и даже буфет, привесили гамаки, приволокли камни для очага.

Самой острой проблемой по-прежнему остается вода. Ближайший источник — в километре, да и тот едва-едва цедит тоненькую струйку меж камней. На земле эта вода собирается в лужу диаметром в метр и глубиной сантиметров десять. Нужно осторожно брать воду с поверхности, стараясь не поднять ила, иначе он не уляжется и за несколько часов. Так стаканчик за стаканчиком мы наполняем два ведра по двадцать литров каждое и несем их в лагерь, подвесив на концах толстой палки.

По воду ходим по очереди и, надо признать, без особого энтузиазма ждем приближения «своего дня». Зато дров вокруг лагеря полным-полно, но их тоже нужно собирать. В итоге один день из четырех у нас целиком уходит на прозаические домашние заботы. Чтобы помыть пару кастрюль или (крайне редко!) постирать рубашку, приходится, естественно, идти к ручью. То же самое и для того, чтобы принять душ. Поэтому ничего удивительного, что мы не злоупотребляем омовениями: по возвращении с источника мы неизменно оказываемся мокрыми от пота, как и прежде.

Можно представить теперь, с какой радостью встречаем мы Манаха, ушедшего со старостой Ринджы и вернувшегося в сопровождении молодого парня, которого он представляет как своего подручного и добавляет, что тот жаждет, разумеется за соответствующую плату, обслуживать нас. Похоже, что он умеет делать все, так как воспитывался у миссионеров Флореса, окрестивших его звучным именем Паулус. Парню лет двадцать, лицо у него, как у всех горцев Флореса, ярко выраженного папуасского типа, сам он среднего роста и атлетического сложения. Первое впечатление самое благоприятное, и мы безудержно благодарим Манаха за проявленную инициативу.

Однако очень скоро нам приходится сбавить пыл. Как все воспитанные миссионерами молодые азиаты или африканцы, которых мне доводилось встречать, он тоже представляет собой смесь женственности, медлительности и других различных комплексов.

В лагере он проводит большую часть времени за чтением карманной библии, которую держит в своей коробке вместе с остальными сокровищами. Сморщив от усилий лоб и водя пальцем по строчкам, он часами бубнит по слогам текст, причем достаточно громко, чтобы показать нам, что он «интеллигент» и не опустится до презренных работ, которые надлежит выполнять женщинам! То, что мы выполняем эти работы, отнюдь не разубеждает его, напротив, он явно считает нас обездоленными белыми, которым самим приходится таскать и готовить себе все!

Не стоит говорить, с какой радостью через две недели смотрели мы, как Манах усаживается со своим протеже в случайно завернувшую рыбачью лодку. Мы остаемся одни, так в общем-то спокойнее. Тем более что наше одиночество частенько нарушают рыбаки, которые привозят нам в обмен на леску и крючки рыбу, кокосовые орехи и красный пальмовый сахар в виде маленьких палочек, завернутых в листья. Мы обожаем эту разновидность нуги и объедаемся ею, несмотря на понос, регулярно следующий за этим излишеством.

Нас навещают жители соседних островов с женами и детьми. Они являются за лечением, как правило привозя нам маленькие подарки: рис или привязанных к носу лодки цыплят. Но нам вполне хватает дичи и рыбы, так что мы приберегаем этих цыплят на «черный день». Они свободно бродят по лагерю и удаляются только на поиски насекомых, а с наступлением темноты собираются на деревьях вокруг палаток. Один здоровый петух даже выбрал себе ночным насестом ветку, нависшую как раз над нашим походным столом, и нередко за ужином к нам в тарелку попадают «осадки» специфического происхождения.

К концу первых недель у нас уже настоящий птичник из двадцати кур и петухов. Теперь первое, чем я занимаюсь после пробуждения, это раздача с помощью «цып-цып-цып» всей этой квохчущей массе ежедневной порции риса и маиса.

Гнезда эти куры устраивают где попало в зарослях кустарника, и целый день слышно, как они кудахчут, возвещая о яйцах, но найти их среди колючек и шипов в густой траве случается нечасто. Вполне возможно, что большую часть гнезд разоряют вараны и крысы.

Крысы кишмя кишат в Лохо Буайя и ставят передо мной проблему научного порядка. В 1941 году один голландский ученый впервые описал гигантскую крысу, пойманную как раз в Лохо Буайя; по форме зубов, похожих на клеверный лист, она напоминает вид, водившийся в этих же местах и вымерший миллионы лет назад. Это живое ископаемое представлено в настоящее время лишь двумя экземплярами, принадлежащими голландскому музею. Естественно, мне очень хочется поймать хотя бы еще одну.

Уже трижды я замечал крыс величиной с кролика, которые, как мне казалось, питались красными плодами фигового дерева. Каждый вечер теперь я ставлю ловушки, а приманкой вешаю кусок печенья, огрызок мякоти кокосового ореха или корень маниоки. Однако утром в половине ловушек оказываются самые обычные крысы, а в остальных торчат клешни земляных крабов.

Эти крабы диаметром с блюдце — наш бич: они накидываются на все съедобное, а так как они одинаково хорошо себя чувствуют в воде, на суше и на деревьях, то уберечь от них провизию страшно трудно. В Лохо Буайя они чуть не стали причиной судебной ошибки. Дело в том, что несколько дней подряд мы обнаруживаем систематическую пропажу мыла и полотенец, причем пропадают они из самых разных мест.

Поначалу мы, естественно, обвиняем друг друга в неряшливости и кричим, что вещь после употребления нужно класть на место. Затем подозрение падает на нашу домашнюю обезьяну — вертихвостку Титину. Обыск в ее любимом тайнике, устроенном в дупле дерева, не дает никаких результатов, если не считать кружки и авторучки Петера, считавшихся давным-давно потерянными.

И лишь спустя много времени совершенно случайно мы находим ключ к этой загадке. Однажды утром, когда я, как обычно, развожу огонь под нашей ежедневной порцией риса, я замечаю вдруг одного краба, которому почему-то взбрело рыть себе логовище посреди остатков вчерашнего костра. Склоняюсь и вижу, что оттуда торчит что-то белое, тяну за край и на свет появляется целехонькое махровое полотенце! Разрываю логово лопатой и достаю неначатый кусок душистого мыла. Тут уж мы принимаемся методически обследовать все ходы, которыми крабы избороздили лагерь, и обнаруживаем постепенно все пропавшие тряпки, полотенца и куски мыла.

Спрашивается, зачем этим ракообразным понадобилось красть совершенно несъедобные предметы? В похвальных целях гигиены? Маловероятно, хотя картина краба, шествующего принимать свой утренний душ с полотенцем и мылом в клешне, сама по себе достаточно живописна.

Как видите, мы живем в окружении целого зоосада, ибо помимо диких животных — коренных жителей Лохо Буайя — у нас есть еще собственный зверинец. В нем кроме пойманной в день приезда змеи и Титины живет пара ручных циветт и пара белых с желтым гребешком какаду.

Один из попугаев с оригинальным прозвищем Коко, хотя ему следовало зваться Кокоткой, ввиду того что это самка, был куплен у бродячего торговца с Явы за умопомрачительную, по общему мнению, цену — двенадцать франков. Все наше «беспокойное хозяйство», кроме попугая, распихано по клеткам; по прибытии в Лохо Буайя мы представляем Коко полную свободу, и все свои дни он проводит на нижних ветвях дерева, что нависают над нашим столом.

Каждый раз, когда над лагерем, отчаянно вереща, пролетает стая диких какаду, Коко кисло кричит и трепыхается на своем шестке. Он не может последовать за своими собратьями, поскольку у него подрезаны крылья, и тогда те сами рассаживаются рядом с ним у нас над головой. Всякий раз я говорю себе, что нужно подстрелить одного-двух попугаев для коллекции птиц острова, которую я как раз собираю. И каждый раз я отказываюсь от этой мысли: до того мне жалко убивать попугая — самую умную и привязчивую из всех птиц. Но однажды вечером я все же преодолеваю в себе это чувство, беру карабин «лонграйфль-22» и стреляю в попугая, усевшегося на верхушке высокого дерева. Он штопором падает вниз, а когда я подхожу подобрать его, храбро защищается, щелкая острым клювом. Когда я наконец беру его в руки, оказывается, что он слегка лишь подранен в крыло. Он быстро поправляется и, оказавшись самцом, составляет теперь компанию нашей Коко. Оба они последуют за нами во всех странствиях вплоть до Калимантана, когда мы покинем Малые Зондские острова.

Две наши циветты — зверьки величиной с кошку, с пятнистой мордочкой, остренькой головкой, подрагивающими ушками и прелестными золотистыми глазами. Когда в прошлом веке знаменитый натуралист Жофруа Сент-Илер получил впервые одного из этих маленьких хищников, его поразил длинный хвост в форме штопора, и он назвал этот вид парадоксурами — парадоксальными хвостами. И так как, помимо всего, он с трудом обнаружил пол у попавшего к нему экземпляра, он присовокупил к названию прилагательное «гермафродитный»: отныне зверек был наречен латинским именем «парадоксурус гермафродитус».

С тех пор ни разу не было найдено парадоксуры с закрученным хвостом; у всех циветт хвост является продолжением хребта так же, как у кошки. Из этого следует, что описанный Жофруа Сент-Илером тип, который должен был стать образцом для всех зоологов, оказался по иронии судьбы отклонением от нормы. И коль скоро слепо следовать букве таксономии, все остальные животные этого вида должны рассматриваться как анормальные, поскольку не соответствуют типу.

Циветты во множестве водятся во всех индомалайских районах. Они поселяются даже в больших городах, и ночное топанье их лапок по железным кровлям — один из самых характерных шумов тропической Азии. Питаются циветты как плодами, так и насекомыми, ящерицами, мелкими млекопитающими и птицами. Яванцы приписывают «музангам» грабеж курятников, но эти зверьки крайне редко отваживаются нападать на взрослую домашнюю птицу. Обычно они довольствуются яйцами.

Парадоксуры прекрасно приручаются, и малайцы за время своих многовековых мореплаваний завезли их на все островки этого района. Пойманные малышами, они очень ласковы и игривы, как котята. Среди циветт встречаются совершенные альбиносы с белой шкуркой, высоко ценимой любителями.

Первая наша циветта была просто-напросто куплена на птичьем рынке в Джакарте. Там можно найти любых индонезийских животных — от питона до орангутанга, включая обезьян всех видов, мангуст, попугаев и бесконечное разнообразие птиц со всех островов. Вся эта живность содержится в весьма плачевном состоянии: распихана по темным тесным клеткам и все, как один, получают лишь рис и маниоку вне зависимости от того, чем они питаются в естественных условиях.

Там можно часами стоять и торговаться, и цены в конечном итоге спускаются до трети первоначальной суммы. Так, все наши яванские друзья рвали на себе волосы, узнав, что я заплатил за детеныша циветты фантастическую по их представлениям сумму в пять франков.

А на Флоресе к ней добавился в компанию еще один зверек. На этом острове находится одно из самых удивительных чудес природы — гора Кели-Муту, три кратера — озера, которые заполнены водой разных цветов: голубой, белой и красной. Своей поразительной окраской озера обязаны присутствию в каждом различных минеральных солей.

Мы не могли пропустить подобное зрелище и в сопровождении нескольких жителей близлежащей деревни предприняли восхождение на вулкан. К вершине мы добрались лишь поздно вечером, так что пришлось на ночь разбивать лагерь на месте. Но с рассветом мы уже стояли среди трех кратеров и любовались восходом солнца, лучи которого окрашивали воду озер в необыкновенные цвета. До того мы считали, что рассказы были явным преувеличением и нам предстанут три озерца, наполненные бледно-голубоватой, коричневой и беловатой водой. Однако нам не пришлось строить из себя пресыщенных диковинками туристов: трудно было удержать возглас восхищения. На дне каждого кратера с абсолютно ровными вертикальными стенами покоилось круглое озеро метров шестидесяти в диаметре: одно — бирюзовое, другое — белоснежное и третье — кроваво-красное.

Засняв на кино- и фотопленку это удивительнейшее явление природы, мы начали долгий спуск, быстро превратившийся под проливным дождем, какие бывают лишь на экваторе, в подобие соревнования по тобоггану. Перед нами неслось стадо диких лошадок, потомков животных, оставленных здесь в XV веке португальскими мореплавателями. Внезапно сбоку появилось стадо великолепных черных буйволов голов в двадцать. Они мчались прямо на нас, вернее, на приотставшего Жоржа. С безопасного расстояния мы всласть повеселились, глядя, как он улепетывает от них со своим громоздким киноаппаратом, провожаемый недобрым взглядом этих громадных животных.

Когда наконец мы выбрались к подножию вулкана, вымокшие и облепленные грязью, нас ожидал сюрприз. Селяне устроили в нашу честь прием. Староста, одетый в длинную черную мантию, расшитую крестами — дар какого-нибудь миссионера, и мягкую черную шляпу, повел нас в свою хижину, где был накрыт огромный стол, уставленный яствами. После пиршества и многочисленных речей староста, узнав, что я интересуюсь животными, подарил мне двух молоденьких циветт, живших у него на привязи. Одна была тихой и ласковой, зато вторая — злюка, которая так и норовила укусить, едва к ней прикасались. Ночью, когда мы оставили их на столе в деревенской школе, одной удалось убежать, и, как нарочно, ею оказалась тихая и ласковая. Так мы стали обладателями второй; характер ее со временем немного улучшился, но она так и не стала совсем ручной.

В Лохо Буайя они избрали себе жилищем развилку дерева, под которым мы поставили стол, и показываются теперь лишь к обеду, чтобы выклянчить банан, кусок кокосового ореха или мяса. Лишь та, что была куплена на Яве, привыкла к нам и часто теперь спит у ножки моей походной кровати.

При отъезде с Ринджы, поскольку нам предстоят еще два года путешествий, мы оставим наших циветт на острове. Я уверен, что им здесь понравилось и они обзаведутся потомством. Кстати, недавно один датский натуралист, побывавший в том районе, объявил мне как о большом научном открытии, что он обнаружил парадоксурус гермафродитус на Риндже, где, по его мнению, они никогда не водились. Можете представить, как я ликовал.

За пять недель, что мы обосновались в Лохо Буайя, весть о нашем приезде разнеслась по всем островам в радиусе трех дней пути на паруснике. Вошло даже в традицию, проходя на траверзе Ринджы, завернуть к нам в Крокодилову бухту, перекинуться парой слов и обменять кое-что из товара. Некоторые визиты проходят в высшей степени оригинально.

В один из дней, когда мы занимались перестройкой своей засады на опушке галерейного леса, откуда ни возьмись появляются два юных малайца:

— Селамат паги (здравствуйте), вас хочет видеть капитан.

— Что за капитан?

— Капитан нашей прао, она на якоре у входа в бухту.

Решительно нам нигде не найти покоя, даже на пустынном острове.

— Сходи узнай, что они хотят, — говорит мне Ги, — управимся и без тебя.

В лагере я с удивлением обнаруживаю необычайное сборище: человек двенадцать малайцев, хотя экипаж нормального рыболовного судна состоит из трех-четырех человек, не больше. Все одеты в саронги, у каждого на поясе висит крисс — грозный малайский кинжал с лезвием в виде сплющенного штопора. На голове — черные шапочки, только у самого старшего странная фетровая шляпа цвета хаки. Это явно начальник, поскольку он сидит на наших ящиках, а остальные почтительно стоят вокруг. На вид ему лет сорок, передние зубы сплошь золотые, в углу рта приклеен окурок, что не принято в Индонезии, где сигарету держат всегда в руке. Мне сразу бросается в глаза его костлявое лицо с умным, но очень жестким, даже ледяным выражением, и, вглядевшись, я соображаю, что такое выражение ему придают светло-коричневые, почти желтые, глаза, как у варана.

К тому же капитан не улыбается. Он изысканно вежлив и просит извинить его за вторжение в лагерь во время нашего отсутствия. Закурив новую сигарету от окурка, он излагает цель своего визита:

— Я хочу купить у вас крючки и леску.

— Но мы не торговцы, поезжайте лучше к китайцу на Лабуанбаджо, — отвечаю я.

Совет явно вводит его в замешательство, и он пускается в путаные объяснения, приводя множество странных причин, по которым он не может войти в порт, хотя тот расположен недалеко. Я не могу отделаться от впечатления, что ему нежелательно показываться в людных местах, и прихожу к выводу, что наши странные гости либо контрабандисты, либо пираты с Бужиса.

Этот остров, лежащий к югу от Сулавеси и к северу от Флореса, — родина знаменитых малайских мореплавателей, которые на своих двух-, трехмачтовых прао веками занимаются более или менее легальной торговлей и пиратством, процветающим, как никогда, с послевоенного периода.

Капитан не отступает от своего предложения:

— Дай мне лески, а я достану тебе, чего ты захочешь.

— Но предупреждаю, у нас нет ничего особенного…

Все же я раскрываю наш ящик «рыболовных принадлежностей», все бросаются к нему, но жест странного капитана удерживает их на месте. Сам он со знанием дела разглядывает наши сокровища:

— Нейлоновых у вас нет больше? Эта слишком тонкая, обычно мы пользуемся 0,9 мм.

— Да, в этой только 0,5, но она значительно прочнее немецкой или японской, которые есть в Лабуанбаджо.

Он с недоверием щупает леску и пробует ее на разрыв. Один из людей, похоже его помощник, склоняется к нему, и оба долго совещаются. Наконец он соглашается:

— Чем хороша ваша леска, так это тем, что прозрачна и невидима в воде, а у китайца она белая, но мне все же кажется, она не очень прочная. Однако я возьму, пожалуй, для пробы на одну снасть.

— Ладно, сколько вы хотите?

— Пятьдесят саженей. А что нужно вам?

Я объясняю, что у нас нет риса. Он поднимает бровь в сторону трех парней, которые тотчас вскакивают в одну из крохотных лодок.

Начинаю отсчитывать сажени под пристальным взглядом капитана. Неожиданно он проявляет беспокойство:

— У тебя выходят слишком короткие сажени, туан.

— Тогда меряй сам, капитан! — шутя говорю я.

И он действительно начинает широкими взмахами разматывать нить, причем каждый раз вытягивая около двух метров вместо полутора — обычной длины сажени. Надувательство режет глаз, и я заливаюсь смехом. Видя, что меня не проведешь, он впервые улыбается, обнажая золотые зубы.

Тут возвращаются трое парней с десятикилограммовым мешком риса и большой копченой рыбой. Капитан берет ее и подает мне. Я благодарю. Неожиданно он становится болтливым:

— У вас много вещей!

— Похоже. Но в основном это походное снаряжение и химикаты для препарирования животных.

Поясняя на ходу, я нарочно показываю ему содержимое всех наших ящиков, чтобы не подумал, будто там есть что-нибудь ценное. Когда он все тщательно высмотрел и получил подробное объяснение о назначении каждого предмета, он благодарит, и я провожаю всех к лодкам.

Затем я возвращаюсь к засадам и рассказываю друзьям о визите, описываю им странную и впечатляющую фигуру капитана.

— Это наверняка пираты, — говорит Петер.

И он вспоминает, что несколько месяцев назад один из его знакомых, англичанин, журналист из Сингапура, который хотел написать репортаж о пиратах, наводящих страх на здешние острова, где они, кстати, надежно укрываются от редких патрулей береговой охраны, был убит во время стычки между прао, на который ему удалось попасть, и судном соперничающей банды.

Спустя три дня, возвратившись в лагерь, мы застаем весь экипаж в сборе. Должно быть, они ждут нас довольно долго, но не притронулись ни к одному ящику, хотя это было бы легко сделать. Капитан встречает нас улыбкой:

— Леска потрясающая! Она такая же прочная, как 0,9, но цвета морской воды, и рыбы ее не видят. Мы пришли взять у вас весь остаток!

Он выкладывает привезенные с собой подарки: тридцатикилограммовый мешок риса, копченую рыбу, кокосовые орехи и красный пальмовый сахар. Я начинаю отсчитывать сажени нейлона, но он останавливает меня.

— Вы предпочитаете отсчитывать сами? — вопрошаю я.

— Нет, пусть лучше этот туан, — отвечает он, показывая на Петера.

Мы смеемся: Петер самый большой в нашей группе и его сажени будут по меньшей мере на десять сантиметров длиннее моих. У капитана, деловая сметка.

В итоге весь наш ящик нейлоновой лески «Родиасета» и крючков морвилларских заводов переходит в руки пиратов. Ибо это действительно пираты, как подтвердит нам впоследствии Хазинг, который хорошо знает их.

Как бы там ни было, они оставляют прекрасное впечатление, и мы с нетерпением ожидаем их следующего посещения Лохо Буайя. Но нам никогда больше не доведется увидеть капитана с ослепительной челюстью и его экипаж в черных шапочках. Через два-три дня после их отъезда я раздавал кукурузу нашему птичнику, как вдруг услышал за лесным занавесом звуки флейты. Что это, слуховые галлюцинации или голос сирен, заманивающих моряков в ласковые воды Южных морей? Окликаю товарищей, и все вместе устремляемся к узкому илистому пляжу, где состоялась наша печальной памяти ночная высадка.

И точно, бойкая мелодия тростниковой флейты все ближе, ближе, и неожиданно в просвете мангров нам открывается незабываемое зрелище. В середине большой лодки с балансиром возвышается фигура — живое воплощение шерифа из ковбойских фильмов нашего детства. Высокий широкоплечий блондин в необъятной шляпе конной полиции, одетый в хаки, с патронташем через плечо небрежно опирается на карабин, а вокруг него восседает самый удивительный в мире экипаж, который нам доводилось встречать: шестеро или семеро малайцев, выряженных в такие одеяния, что их не найти при всем старании даже на парижской барахолке! Один истекает крупными каплями пота под высокой меховой шапкой с опущенными ушами, второй завернулся в доверху застегнутое черное пальто, третий с трудом ворочается в кожаной летной куртке на меху, остальные явно одевались у того же портного. А человек в русской шапке, похожий на монгола, сидит на носу судна и издает в утреннем воздухе отрывистые нотки на своей свирели.

В растерянности мы переглядываемся. Что за наваждение? Во Франции мы бы приняли это за веселый студенческий карнавал, но здесь, на почти необитаемом острове, посреди моря Флорес! Здесь даже нет в окрестностях сумасшедшего дома, откуда могли улизнуть его обитатели. Во всяком случае вид у них самый мирный, подождем, пока эти затейники пристанут к берегу!

Лодка останавливается вблизи пляжа, и вся труппа во главе с «шерифом» бредет к суше. Дойдя до берега, он обращается к нам по-индонезийски:

— Селамат паги! Я патер Якобус из католической миссии Флореса, а это мои ученики. Я прослышал, что сюда приехали французы, и решил съездить к вам в гости.

Мы радостно здороваемся с патером, столь мало похожим на богослужителя, и ведем его в лагерь, а юные семинаристы, одетые заботами заморских дам-патронесс, выгружают жестяной ящик проповедника и свои вещи. Петер готовит ему яичницу на кабаньем сале, а ученики набрасываются на оленью ногу килограммов на шесть-семь, и через четверть часа от нее остается лишь тщательно обглоданная центральная кость!

За едой патер рассказывает: он живет на Флоресе восемнадцать лет! Во время минувшей войны был заключен японцами на три года в концлагерь на Целебесе[14]. Наблюдая за птицами, регулярно прилетавшими в лагерь и гнездившимися на деревьях по соседству, он пристрастился к орнитологии[15] и с тех пор рьяно занимается ею.

— Я и приехал главным образом потому, что услышал, будто один из вас интересуется птицами, — говорит он.

Тотчас же мы затеваем вдвоем разговор о крылатой фауне здешнего края и, поскольку еще довольно рано, решаем совершить небольшую прогулку по острову и обменяться впечатлениями. Патер Якобус — впервые на Риндже, и я демонстрирую ему свои «владения».

По правде говоря, хотя наш остров и настоящий рай для натуралиста и птиц здесь великое множество, они представлены довольно ограниченным числом видов. Постоянно здесь живет их около шестидесяти и примерно столько же прилетает из Азии и Австралии, когда на этих континентах наступают зимние холода.

Кроме множества горлиц и голубей нам встречаются гусеницееды — серые птицы величиной с дрозда, яванские жаворонки, стайки пятнистых бенгалок, которыми торгуют у нас, и карликовые трехперстки, черные, с оранжевыми хвостами, известные также под названием бойцовых, ибо именно это их качество используют на островах Малайского архипелага, причем пари на этих петушиных боях достигают астрономических сумм.

Несколько раз в траве раздается звонкое «ку-ку», да так близко, что мы заглядываем себе под ноги. Но автора знакомого крика искать бесполезно — это земляная кукушка, большая птица, необыкновенно быстро передвигающаяся по земле на своих длинных ногах.

Еще одна шумливая птица медосос — «кока» по-местному, чуть больше дрозда, наполняет лес своим «о-кока! о-кока!», и тогда кажется, что звенят десятки детских голосов.

В фиговой рощице мы вспугиваем хлопотливую стайку мускатных голубей, у которых оперение нежно-пастельных серых топов и только крылышки бронзового отлива. В лагерь решаем вернуться по руслу высохшей речки. На ней четко отпечатались следы многих варанов, и патер Якобус вспоминает в этой связи свою единственную встречу с ящером:

— Однажды, где-то в самом конце войны, приезжает ко мне в Лабуанбаджо епископ Флореса и говорит: «Я хотел бы взглянуть на дракона». Поскольку сам я тоже никогда его не видел, решаю воспользоваться случаем, велю подготовить большую лодку, и наутро мы ставим парус на Комодо. Приезжаем на остров, я начинаю искать приманку. К счастью, там полно кабанов, и мне тут же удается уложить одного в пересохшем русле реки Вае Лианг. Затем мы с епископом строим укрытие и отсылаем назад проводников, которые провожали нас от деревни до места.

Ждать пришлось меньше часа; откуда ни возьмись появляется дракон, да такой громадный и страшный, что мы оба в панике. Слышу, как епископ стучит зубами, а сам я дрожу с такой силой, что, несмотря на все старания, никак не могу остановиться.

Что делать? Бежать? Но ведь страшно пошевелиться и, не дай бог, привлечь внимание чудовища, занятого пока кабаном. Самое разумное, думаем, замереть на месте и молиться, чтобы ящер не заметил нас. На всякий случай заряжаю карабин и решаю стрелять сразу, как он сделает шаг в сторону нашего укрытия. Но нам повезло: он удовлетворился кабаном и, покончив с едой, спокойно уходит в лес. Незачем, наверное, говорить, что мы не засиживаемся на месте и во все лопатки несемся к деревне!

— А каких размеров был он, ваш дракон? — спрашиваю я патера Якобуса.

— На мой взгляд — монсиньор со мной солидарен — в нем было не меньше четырех с половиной метров, а может, и все пять!

— Да, действительно страшное чудовище, — вежливо поддакиваю я.

Тем не менее цифры, названные добрым патером, я склонен воспринимать скептически, ибо по всем нашим наблюдениям и свидетельствам серьезных ученых, побывавших на месте, комодский дракон не достигает подобных размеров. До сих пор самый крупный известный дракон был подарен в 1928 году султаном Бимы одному немецкому зоологу: в нем было ровно три метра пять сантиметров и весил он столько, что несли его восемь человек. В том же году голландец Аве Лаллемант убил варана точно трех метров в длину.

Но рядовой наблюдатель, особенно в сильном волнении, нередко допускает ошибку в размерах, разумеется всегда в сторону преувеличения. А на глазок между тремя и четырьмя, да и четырьмя и пятью метрами разница невелика! Опять же, как заманчиво рассказать или написать, что тебе попадался дракон рекордных размеров. Это случается даже с людьми, отправившимися в путь с добрыми намерениями, как это произошло с одним молодым английским зоологом, приехавшим вскоре после нас на три дня на Комодо. Ему повезло больше, чем нам: мы четыре месяца выслеживали драконов, а он тут же встретил зверя длиной в двенадцать футов, то есть три метра семьдесят. Но достаточно повнимательнее взглянуть на фотографию монстра, чтобы убедиться, что это даже не взрослый ящер. И в масштабе с остальными предметами на снимке в нем не больше двух метров тридцати в лучшем случае.

Я не ставлю под сомнение добросовестность милого патера или епископа, но совершенно очевидно, что при виде чудовищного ящера оба достопочтенных священнослужителя бессознательно прибавили, да простит им господь, пару лишних метров к хвосту дракона.

Идя по речному руслу, мы замечаем вскоре меж камней большую желтую змею, которая пытается скрыться в траве. Окружаем ее и готовимся придавить палкой к земле, как внезапно она встает на треть длины и раздувает вокруг головы капюшон с блюдце величиной. Это плюющаяся кобра, та, что выбрасывает на расстояние капельки яда, который, попав в глаз, вызывает тяжелое заболевание.

Дракон, как видите, отнюдь не единственный представитель рептилий на острове — змеи здесь тоже достаточно многочисленны. Кроме кобры или плюющейся нахи, а также зеленой змеи, пойманной в день приезда в Лохо Буайя, нам встречались еще три-четыре ядовитых вида, в частности знаменитая цепочечная гадюка, гроза всей тропической Азии. Неядовитые змеи представлены главным образом змеей-хлыстом, живущей в основном на деревьях, где она охотится на ящериц. Змея похожа на тонкую зеленую лиану, и шея у нее не толще вязальной спицы, хотя общая длина превышает метр.

Из ящериц на острове наиболее распространены кадалы или мабуя[16] с цилиндрическим блестящим телом, которые скользят, как угри, среди палых листьев, устилающих землю. На скалах и деревьях живет множество крохотных гекконов четырех-пяти видов.

Но самая удивительная из всех ящериц — это, конечно, летающий дракон длиной двадцать — двадцать три сантиметра, у которого с обоих боков на пяти необычайно развитых ребрышках натянуты наподобие зонтика кожные складки. Эти «крылья» позволяют маленькой ящерице, живущей исключительно на деревьях и питающейся красными муравьями, взлетать и свободно парить на расстоянии до тридцати метров. На Риндже летающих дракончиков, похоже, заворожил цвет хаки моей рубашки, и, когда я иду среди лонтаров, они пикируют со своих насестов и больно приземляются мне на спину или на плечи.

Возвращаемся в лагерь; патер Якобус, который хочет составить себе коллекцию местных птиц, просит меня показать семинаристу, тому, что в меховой шапке, как потрошат и препарируют птиц. Милый патер, оказывается, еще и заядлый охотник и после ужина возгорается желанием пройтись с ружьем по острову. Я даю ему свою налобную лампочку и предлагаю себя в проводники, надеясь навести его на оленя или кабана. Ночь, к сожалению, слишком светлая, и звери видят нас издалека, так что мы понапрасну прошагали до трех часов ночи.

Следующий день — воскресенье, и патер Якобус меняет свой костюм землепроходца на облачение священника. Он надевает рясу и с помощью двух семинаристов служит мессу на импровизированном алтаре из двух наших ящиков. Все это он проделывает так же естественно, как если бы находился в церкви, и вне зависимости от своего отношения к католической религии мы проникаемся сочувствием и уважением к этому человеку, который посвятил свою жизнь служению идеалу и, несмотря на одиночество и бесчисленные трудности, всегда сохраняет хорошее настроение.

Мы замечаем ему это, и он просто отвечает нам:

— Что вы хотите, вы отправились в экспедицию на два года, а я в экспедиции всю жизнь, поневоле приходится приспосабливаться!

Мы бы с удовольствием побыли с ним подольше, ибо чувствуем себя так, будто знакомы с ним уже давным-давно. Но ему нужно быть утром на Флоресе, а посему, несмотря на все наши уговоры, сразу же после обеда он садится в лодку. Мы еще долго будем вспоминать эту прощальную минуту, когда патер Якобус в своей широкополой шляпе, с патронташем через плечо, по всей вероятности очень взволнованный, с подчеркнутым безразличием стоял в полный рост в лодке, а юные семинаристы в карнавальных одеждах работали тяжелыми веслами, а парень в меховой шапке, усевшись на носу, наигрывал на своей флейте веселенький мотивчик.

Очевидно, жителей «необитаемых» островов навещают чаще всех: в тот же вечер, только я собирался лечь и уснуть после бессонной охотничьей ночи, появляется наш друг Хазинг, тот самый, что водил меня на буйволов. С ним его внучек восьми лет, но тем не менее уже заправский рыбак и мастер гребного дела. Он часто ходил с нами на охоту, и всякий раз я поражался его выносливости: не было случая, чтобы он пожаловался, не раздумывая лез в самые колючие заросли, причем нагишом и, разумеется, босиком.

Мы уже заранее знаем, что Хазинг будет просить убить для его семейства оленя. И верно:

— Туанэ сайя минта толонг (мне нужна твоя помощь).

— Понятно, бапа! Ты хочешь, чтобы я опять пошел на охоту. Но ведь ты уже получил целого оленя несколько дней назад!

— Да, туан, но случилось несчастье: деревенские псы утащили все мясо. Помоги мне, взгляни на малыша, он совсем голодный…

— Пусть поест, и ты тоже. У нас много мяса и риса.

При этих словах мы протягиваем до краев наполненную тарелку малышу, чьи глаза загораются голодным блеском. Но старик, до ужаса привередливый во всем, что касается религии, тут же вмешивается:

— Не смей трогать это мясо, оно нечисто, ты же знаешь, оленя резал не мусульманин.

Бедному мальчугану явно плевать на это, но он не смеет ослушаться приказа сурового старика. Мы приходим ему на помощь:

— Пусть тогда поест риса!

— Нет, его варили в одной кастрюле с нечистым мясом!

Настаивать бесполезно, и, чтобы хоть чем-то покормить ребенка, мы даем старику сушеную рыбу и рис, который он сам сварит в одной из наших кастрюль, причем сначала добрый час будет драить ее морской водой с песком, чтобы снять с нее малейший след «нечисти».

Когда оба расправляются со своей скудной порцией, хотя у нас пропасть всякой еды (старик воспротивился даже, чтобы мальчик взял печенье, ибо в нем могло оказаться свиное сало), ребенок засыпает, завернувшись в одно из наших одеял, поскольку ему нечем даже укрыться от ночной прохлады, а старику Хазингу все же удается вытянуть меня на охоту.

Едва мы выходим в саванну, как я сталкиваюсь нос к носу с кабаном. Ослепленный близостью лампы, он с шумом нюхает воздух, пытаясь определить, что это за странный предмет. Стрелять бессмысленно: ведь это «нечистое мясо»! Продолжаем путь, опускаясь и поднимаясь с холма на холм, спотыкаясь и проваливаясь в бесчисленные рытвины, цепляясь за безжалостные шипы карликовой грудной ягоды.

Мы идем уже целый час, и безостановочное вращение головой, которой я раздвигаю верхушки трав, чтобы посветить вперед, вконец погружает меня в состояние опьянения. Не знаю, право, что за блажь после почти бессонной ночи вновь тащиться куда-то из-за старого фанатика! Мог бы есть то же мясо, что и мы: мы же не собаки! Хотя я-то знаю, что в его представлении мы немногим отличаемся от них.

Спускаемся в долину и шагаем вдоль галерейного леса. Внезапно тишину разрывает рев, со всех сторон раздается треск ветвей. Буйволы. Не знаю уж почему, но свет лампочки приводит этих зверей в ярость, и в одном случае из двух они всегда бросаются на человека.

— Гаси, туан! — кричит старик.

Я гашу, но от этого не легче. С лампой я хоть мог выстрелить в нападающего, а теперь ничего не видно, и я лишь слышу, как они топчутся и сопят вокруг. А где же старик? Такое впечатление, что он исчез. Ах негодный! Заманил меня сюда и в критический момент бросил! Ну ничего, пусть только попросит еще раз настрелять мяса для своего семейства! И вообще, черт возьми, буйволы не буйволы, а я зажигаю лампу.

— Не надо, туан, загаси! — раздается голос, как мне кажется, с небес, настолько он далек и слаб.

Каков гусь! Сам забрался на дерево, а мне теперь хладнокровно советует лечь под копыта этих разъяренных животных.

— Нет уж, я оставляю свет!

В тот же миг возобновляется страшный концерт «тум-тум-тум», земля дрожит, кусты шевелятся, но свет не пробивает листву, и мне видны только прыгающие со всех сторон тени. Вновь гашу лампочку. Тяжелые звери проносятся так близко, что мне слышно, как скребут ветви по их толстой шкуре, и меня окутывает густая волна конюшенных запахов. Затем все стихает.

— Они ушли, зажги свет, чтобы я слез, — требует старик.

В отместку я иронизирую:

— Тебе не нужен был свет, когда ты забирался туда, спускайся так же, как залез.

— Не надо, туан, касихан (сжалься)!

— Касихан! А ты жалел меня, когда вытащил из постели и поволок сюда! Я расскажу всей деревне, как ты меня бросил, а сам залез на дерево, это будет малу бесао (большой стыд) для бапы Хазинга.

— Нет, туан, не надо никому говорить, мне и так уже стыдно.

Так мы обмениваемся репликами в темноте, пока он нащупывает ствол, а я стою внизу и посмеиваюсь как дурачок. Наконец я зажигаю свет, чтобы помочь ему, не преминув заметить, что буйволы не лазают по деревьям и вполне достаточно было сесть на нижнюю ветку, а не карабкаться на вершину.

— Туан добрый, но буйволы — они очень злы, — вздыхает старик, ступая наземь.

И вновь продолжается наша монотонная нескончаемая прогулка. Но аллах всемогущ, и верный его слуга, старик Хазинг, получает вознаграждение. Неожиданно на опушке леса зажигаются четыре желтенькие лампочки. Я стреляю, шум бегства, но один олень — самец с великолепными рогами — падает замертво. Старик ликует и перерезает ему горло своим парангом, приговаривая: «Смотри, жив еще!» Я смеюсь, делая вид, что верю этой святой лжи, ибо ислам велит резать животное, пока оно еще действительно живо. И всякий раз, как старик идет со мной на охоту и я убиваю оленя, он кидается на него, крича без тени сомнения: «Жив еще!», даже если зверь уже испустил дух.

Он принимается разделывать нашу добычу, а я закуриваю, сидя на большом камне, еще сохранившем дневной жар. Вокруг благодатная тишь, если не считать шелеста трав под освежающим ветерком. Что-то поделывают в этот час драконы? Спят в своих норах, где их еще никто не видел, либо просто забрались куда-нибудь в заросли, или скользят в густой траве в надежде схватить кого-нибудь из спящих зверей? Сколько неведомого еще в жизни этих удивительных рептилий и сколько работы для меня, раз я задался целью узнать все про них.

Старик уже успел забыть о злоключении с буйволами. Он весь светится радостью при виде горы свежего мяса, от которого, я знаю, семейству его перепадет немного: большую часть он продаст и накупит себе сигарет с гвоздикой, жевательного табака и, быть может, несколько крючков, хотя последние он старается выпросить у нас.

— Когда охотишься ночью, можно, того и гляди, напороться на вео, — доверительно сообщает он.

— Вео? Это еще кто?

— Страшный зверь. Сам с лошадь, голова длинная, но без рогов, брюхо в шерсти, как у оленя, а спина и бока в чешуе. Лапы с пальцами, а на них длинные когти, у самки грудь, как у женщины. Днем он сидит в горах, а вечером спускается в банко (мангры), ест крабов и раковины и кричит: уг-у-у…

— Это дюгонь[17], я уже слышал его кряк.

— Нет, это не дюгонь, я его тоже хорошо знаю. Вео гораздо больше, один раз я был на охоте с полицейским из Лабуанбаджо, как раз в Лохо Буайя, и видел его. Не сказать тебе, как мы напугались! Оба бросились на землю, да так и лежали, пока он не ушел. Если б он нас увидел, нас бы уже не было на свете.

— Если твой вео попадется нам, я застрелю его.

— Не сможешь, туан. Шкуру его не пробить никакой пулей, а если ты выстрелишь, от тебя ничего не останется.

Еще одна легенда — сколько их на островах! Но что породило ее? Может, она пошла со времен первых португальцев, высадившихся пять веков назад на своих лошадях, покрытых доспехами? Теперь я понимаю, почему наш экипаж поспешил убраться в ту ночь, когда мы прибыли в Лохо Буайя: из-за вео! Повезло нам тогда! Но даже вео не помешает мне заснуть как убитому, когда старик кончит разделку и мы вернемся в лагерь, навьюченные кусками кровоточащего мяса.

В галерейном лесу в обилии водятся кабаны. В чащобе непролазного кустарника они протаптывают четкие тропки и ходят по ним, отыскивая круглые плоды дикого фигового дерева и длинные стручки тамариндов. Случается, они забредают даже в саванну, обходят по очереди высокие пальмы лонтары, крупные спелые орехи которых напоминают кокосовые и окружены толстой мякотью желтого цвета, схожей по вкусу с абрикосовым вареньем.

Однако, несмотря на эти укоренившиеся привычки, кабанов трудно застать врасплох: осторожные, наделенные тонким чутьем, они, несмотря на свой неповоротливый вид, отличаются большим умом. Зрение у них не лучше, чем у остальных травоядных, но зато слух и в особенности обоняние развиты великолепно. А главное, встретившись с незнакомым любопытным предметом, они не задаются бесполезными вопросами — что бы это могло быть, а тут же удирают во всю прыть, помахивая хвостиком. Вот олени со своими рогами и представительной внешностью, те всегда норовят пойти поглядеть, что происходит, и часто падают жертвами собственного неуемного любопытства. Поэтому охота на оленей быстро приедается, настолько эти животные лишены сообразительности. Мне даже кажется, именно поэтому они считались во все времена благородной дичью.

Один кабан здорово попортил мне кровь в Лохо Буайя. Буквально на следующий день по прибытии я столкнулся с ним нос к носу в густых зарослях, окаймлявших русла высохшей речки. Это был старый самец, огромный, черный и косматый, на шее у него явственно выделялось несколько белых волосков. Удивленный бесшумным моим появлением и не в силах 88 за отсутствием ветра распознать по запаху, кто я, он уставился на меня, сморщив рыло и вздыбив загривок. И до того он напомнил мне знаменитого политического деятеля Третьей республики, что я с ходу окрестил его Эдуардом! Тем не менее я взял на мушку его массивную шею и… щелк! Курок иронически стукнул по патрону (все из тех же немецких запасов), но, увы, сохранившемуся хуже, чем тот, который я истратил позже на воинственного буйвола. Итак, пуля не вылетела, зато Эдуард не заставил себя ждать и, как бульдозер, врезался в заросли.

Через несколько дней, когда мне понадобились хищные птицы для коллекции, я засел в засаду возле убитого оленя с маленьким карабином «лонграйфль-22». Но вместо ожидаемых коршунов и белобрюхих орланов явился здоровенный кабан и накинулся на падаль, помахивая хвостом и ворча от удовольствия.

Я тотчас же узнал Эдуарда по космам, нависшим над низким морщинистым лбом, по вздернутой морде и массивной шее, однако нечего было и думать стрелять в него из моего смехотворного ружьишка! В лучшем случае я бы только ранил его. Ну до чего жаль, что я не захватил с собой фотоаппарата! Пришлось удовлетвориться наблюдением. Восхищаясь его аппетитом, я мысленно прикидывал число котлет из его кругленьких боков и думал, сколько добрых услуг оказало бы нам его сало: дело в том, что мы использовали для готовки оленье сало, которое мгновенно застывает, как воск, на языке и нёбе.

В это время подоспел дракон и, увидя, что место занято, остановился в нескольких шагах от приманки, по всей видимости не собираясь нападать на кабана. Так я стал свидетелем необыкновенного зрелища: заметив ящера, отнюдь не исполина, длиной примерно два метра двадцать сантиметров — два метра тридцать, Эдуард встрепенулся, щетина на спине встала торчком, и, как кот, окруженный собаками, он стал потихоньку, не отрывая глаз от дракона пятиться назад, дошел так до зарослей, и я еще долго слышал оттуда его возмущенное ворчание. Чего он опасался со стороны ящера? Вряд ли тот мог ему сделать что-нибудь, поскольку был весьма средних размеров, а он, Эдуард, весил больше ста килограммов и был вооружен внушительными клыками. Очевидно, он просто встретил своего кровного врага, который крадет поросят и даже ослабевших взрослых животных, и, объятый неосознанным страхом, предпочел уступить место.

Вскоре после этого, шагая руслом реки с полными руками крысиных ловушек, я вновь столкнулся с Эдуардом, который с отвращением понюхал меня и нырнул в кустарник. Решительно судьба благоволила ему, и его салу еще не скоро предстояло заполнить наши бидоны!

И все же слабостью большинства животных остается то, что они всю жизнь верны одному месту, так что охотнику, хорошо знакомому с округой, нетрудно в конце концов найти замеченную дичь. На следующий день я уже шел против ветра по Эдуардовым тропам, держа в одной руке ружье, а другой убирая с пути малейший сучок, чтобы не спугнуть своего противника.

В первый день мне попадаются лишь дикий петух, предок нашей домашней птицы, и пара сорных кур, вспорхнувших с хлопаньем крыльев и шумом, вполне достаточным, чтобы встревожить всех кабанов Лохо Буайя.

Назавтра, продвигаясь с той ясе осторожностью, я замечаю вдруг подозрительное шевеление. На небольшой прогалинке, покрытой травой и кустарником, видны появляющиеся и тут же исчезающие черные мохнатые ручонки. Оправившись от удивления, соображаю, что это всего-навсего стадо макак, поглощенных сбором крохотных сухих плодов и охотящихся за кузнечиками.

Застыв, слежу за этим забавным зрелищем, как вдруг раздается хриплый крик, и все стадо направляется ко мне. Я узнаю многих обезьян, в частности старого самца и двух его помощников, которые верховодят группой.

Они приближаются плечом к плечу ко мне, крича и гримасничая, невольно напоминая толпу людей. Ни с того ни с сего буквально у моих ног все разом останавливаются, и пронзительные вопли сменяет полная тишина. Я совершенно потрясен: обезьяны практически лишены обоняния и не замечают меня, как если бы на моем месте стоял пень!

Я разглядываю их, полузакрыв глаза, чтобы они не заметили движения век. Два крупных самца сидят по обе стороны моих ног и обстоятельно почесываются. Один сидит, наверное, сантиметрах в двадцати от левого башмака и ствола карабина, свисающего у меня с плеча! Чуть дальше вижу двух самок с малышами, прицепившимися к груди. Остальные просто стоят, как солдаты, в ожидании приказа выступать.

Так продолжается несколько минут, во всяком случае мне так кажется. Догадавшись, что обезьяны вряд ли намерены долго рассиживаться, я не могу отказать себе в искушении дотронуться дулом до ближайшего самца, что сидит у моих ног. Однако едва я шевельнулся, он делает огромный скачок с воплем, выражающим весь его ужас при виде того, что предмет, который он принял за дерево, оказался человеческим существом!

Чтобы нагнать на обезьян побольше страху, я принимаюсь громко кричать и топать ногами так, что макаки в панике разлетаются во все стороны. Через мгновение я остаюсь один и хохочу до упаду, а возмущенные взвизгивания, правда с почтительного расстояния, свидетельствуют о том, что четверорукие мои сородичи отнюдь не оценили этой шутки.

Лишь на третий день, тихонько пробираясь вдоль тропы, я натыкаюсь на Эдуарда, вынырнувшего из кустарника в трех шагах впереди. Его удивление так велико, что он, пронзительно хрюкнув, инстинктивно отшатывается, чтобы пропустить меня, но я успеваю вскинуть ружье, и патрон на сей раз не дает осечки: Эдуард падает, убитый в упор.

Кабан оказывается еще больше, чем я думал: весу в нем никак не меньше полутораста килограммов. Оставить его здесь до завтра не может быть и речи: сожрет дракон. Бегу в лагерь, и, хотя уже становится темно, мы больше волокем, чем несем, в лагерь его здоровенную тушу, спотыкаясь о камни и проваливаясь во все ямы.

Конечно, назавтра нечего и думать идти в засаду или вообще заниматься чем-либо посторонним. Весь день посвящен «мясницкой» работе! Прежде всего с Эдуарда тщательно соскребаем щетину, затем снимаем толстый слой сала, тут же режем его на маленькие кубики и топим в двух кастрюлях. Туша делится на части в зависимости от назначения: котлеты, рагу, бульонка, сушеное мясо и т. д.

Петер и Ги решают приготовить окорок, каждый по собственному рецепту — «посмотрим, у кого выйдет лучше». До чего же приятно состязаться в кулинарном искусстве! В лагере разложено несколько костров из зеленых веток, и в течение дня окорока, куски сала и мы сами пропитываемся густым дымом, который вызывает слезы, но необходим, по общему мнению, для предохранения ветчины от порчи. Представляем себе лица наших парижских друзей, воображающих, что мы помираем с голоду на необитаемом острове. Если бы они смогли увидеть эту груду снеди, которую в столичной мясной можно наблюдать лишь перед рождественскими праздниками!

После полудня мы разыскиваем для наших коптилен специальные дрова, чтобы изделия, принимающие постепенно аппетитный золотистый цвет, не пропитались неприятным дымом. Все в восторге от этого дебюта в новой, совершенно незнакомой для нас профессии, и мы совершенно серьезно подумываем использовать приобретенные познания по возвращении к цивилизованной жизни.

— Жаль, выбросили кишки, — вздыхает Ги, — можно было бы сделать колбасу.

Главное теперь — продолжать копчение несколько дней без перерыва. Посему вечером перед сном мы уговариваемся вставать по очереди и поддерживать огонь. Но усталость берет верх над добрыми намерениями, и мы погружаемся в глубокий сон.

Вскоре после полуночи оглушительная возня будит нас, мы вскакиваем из палаток как раз в тот момент, когда последняя собака убегает с куском сала в зубах. Застигнутая врасплох, она выпускает добычу и исчезает в ночи. Кстати, этот кусок — все, что остается от наших кулинарных ухищрений. Пока мы спали, огонь погас и свора диких собак, привлеченных дразнящим запахом, что разнесся по ветру на километры вокруг, потихоньку забралась в лагерь и дочиста разграбила наши коптильни! Если бы не торопливость последней, опрокинувшей сложенные котелки, мы бы даже не проснулись, настолько бесшумным был налет.

Дикие псы этих островов были завезены сюда людьми и лишь впоследствии сделались дикими, как и знаменитые австралийские динго. Рост у них средний, шерсть рыжая и короткая, уши торчком, удлиненная морда и живые глаза. Они встречаются по всему району от Калимантана до Новой Каледонии и Австралии, включая цепь Малых Зондских островов.

По всей вероятности, они были завезены древними малайскими мореплавателями, которые на своих крохотных лодках с балансирами смело отправлялись на огромные расстояния, совершали набеги на Мадагаскар и, быть может, добирались даже до Полинезии (если только полинезийцы сами не достигали малайского района; во всяком случае в исторический период эти народности общались между собой). С тех пор собаки ведут полудикое-полудомашнее существование, но в отличие от других животных ищут всегда соседства с человеком, в чем мы только что убедились на своем горьком опыте.

Голландец-зоолог, с которым я встретился на Яве, просил меня перебить как можно больше диких собак, ибо они уничтожают оленей, нападая главным образом на молодняк. Но я хоть и встречал этих псов на охоте, всегда откладывал свое обещание на потом: уж больно тяжело для меня убить собаку, даже дикую. И правильно поступил, ибо любовь к собакам спасла нас от ужасной трагедии.

Дикие собаки частенько наведываются к приманкам, предназначавшимся дракону. И вот однажды, возвращаясь с охоты и проходя метрах в ста мимо нашего убежища, безусловно пустого в этот полуденный час, я заметил вдруг в траве в нескольких шагах от падали дикую собаку. На солнце явственно выделялись ее торчащие ребра и плоская бедренная мышца.

Вспомнив наставление голландского ученого, я взвел курок карабина, тщательно прицелился ей в бок чуть дальше того, что мне показалось ребром. На таком расстоянии боевым патроном я уложил бы ее на месте. Я уже совсем хотел нажать на спуск, как меня вновь охватили угрызения совести: «Черт с ним, с этим X… (голландским ученым), не стану я стрелять в собаку!» — и со спокойной совестью опустил ружье.

В этот момент «собака» выпрямилась, и я увидел, что это был Ги! С меня ручьем хлынул пот. Движение пальца — и мой товарищ был бы мертв или по крайней мере тяжело ранен, что никак не слаще на этом острове, где единственное средство сообщения с внешним миром — случайные визиты рыбаков!

Как же я мог принять его за собаку? Оказалось, просто: мы все четверо сильно загорели на солнце и наша кожа приобрела цвет хорошо выпеченного черного хлеба, точно такой, как шерсть у диких собак. Ги был без рубашки, и мне были видны лишь его ребра и плечо; потом не удивительно — дикие собаки без конца крутились вокруг приманки, так что было немудрено спутать его плечо с бедром животного. Ошибка моя была простительна, тем более что в этот час товарищи должны были сидеть за столом.

Ги не заметил меня, я тихонько пошел в лагерь, а когда он появился, удивленно осведомился, почему он не был с остальными.

— Пришлось вернуться к приманке: оставил там заглушку объектива, — объяснил он.

Разумеется, он и не подозревал, какой опасности подвергался только что, а я помалкивал. Дело в том, что напряжение внутри нашей группы в то время достигло предела, и по любому пустяшному поводу часто возникали жестокие споры, вызванные, без сомнения, длительной изоляцией и усталостью. Возможно, убей я, к несчастью, или рань Ги, ни Петер, ни Жорж не поверили бы в случайность. И я не ошибся, потому что, когда много времени спустя я рассказал им эту историю в Париже, где мы все вновь были лучшими друзьями, они без колебания ответили:

— Мы бы ни за что не поверили в несчастный случай. Конечно, вряд ли бы мы решили, что это преднамеренное убийство, но в том состоянии это вполне могло сойти за вспышку гнева.

Короче, в лучшем случае я мог бы рассчитывать на смягчающие обстоятельства!

Однако вернемся к нашим окорокам. Собаки так здорово подчистили наши запасы, что мы вновь оказались без мяса и мне опять пришлось отправиться на охоту. Поздно ночью я возвращаюсь на стоянку, и на меня набрасываются с расспросами:

— Куда ты дел Титину?

Приходится признаться, что я потерял Титину, и вытерпеть град упреков. Ведь наша обезьянка Титина — самый главный член экспедиции, и мы все не чаем в ней души. На Флоресе, вскоре после восхождения на вулкан Кели-Муту, двое мальчишек принесли нам на просмоленной бечевке это тщедушное созданьице с едва прикрытой реденькими волосками бледной кожицей, местами в лишаях.

Первым движением было отвергнуть несчастное, дрожащее существо, которое вот-вот должно было сдохнуть, к тому же мальчишки просили за него дикие по местным масштабам деньги — два франка! Но ее грустный, удивительно человеческий взгляд и жалость к ожидавшим ее страданиям толкнули нас на непоправимую ошибку, заставили проявить слабость: в обмен на несколько бумажек мы приобрели право держаться за свободный конец веревки, захлестнутый вокруг этого заморыша.

— Она еще поправится, вот увидите, — сказал я товарищам, принявшим мои заверения явно скептически.

Но факт: она поправилась, и с чудесной быстротой, что мы успели почувствовать. За несколько дней болезненное, тщедушное и дрожащее от страха созданьице превратилось в избалованного, деспотичного и беспощадного тирана. Отныне все наше внимание поглощено Титиной, а наше существование превращается в утомительное и, надо признать, безрезультатное бдение, ибо, едва мы на миг отворачиваемся, как вступает в действие ее злой и — даже трудно представить себе насколько — изобретательный гений.

За едой ей предоставлена полная свобода, она ест из персональной тарелки абсолютно то же, что и мы, и тем не менее считает своим долгом непременно залезть всеми четырьмя лапами к нам в блюда. Хуже всего, если на нее закричишь: она тут же делает под себя, то есть на стол! Сколько трагедий разыгрывается из-за этого:

— Если бы ты с самого начала дал ей лапши, она бы не написала тебе в тарелку…

— Но у нее же есть!

— Зато у чужих, как известно, всегда вкуснее.

— И вообще, надо лучше смотреть за своей скотиной…

— Она такая же моя, как и ваша. И потом, я же не нарочно.

— Раз ты с ней возишься, значит, твоя, — и т. д. и т. п.!

Тяжелее всего вечером, когда ее нужно укладывать спать. Она засыпает, уцепившись за меня, а когда я хочу положить ее, орет так, что нас засудило бы самое снисходительное общество защиты животных. Естественно, начинаются новые пререкания:

— Оставь ее, что она, мешает тебе!

— Благодарю покорно, пусть она на тебе виснет с утра до ночи! Я не собираюсь сидеть так до утра.

Однако хуже всего бывает, когда я собираюсь на охоту. Поначалу я прошу товарищей присмотреть за Титиной, что они и делают, пока я не скрываюсь из виду. Но уже в километре от лагеря в зарослях за спиной раздаются жалобные крики. Я прихожу в ярость:

— Титина, пошла вон!

Бросаю в нее камнем (мимо, конечно) и делаю страшные глаза. На мгновение воцаряется тишина, и я наивно полагаю, что она возвратилась на стоянку. Но через двести метров новый душещипательный концерт! Я не обращаю внимания и продолжаю идти, но крики делаются все более отчаянными. Что происходит? Может, она выдохлась или увидела змею?

— Титина, иди сюда!

Она не заставляет себя просить дважды и молниеносно усаживается на шею, держась за мои уши или за волосы. Лучше не придумаешь для охоты! Но это еще что! Едва я подкрадываюсь к дичи и поднимаю ружье, как Титина, в полной уверенности, что этот шест я принес для нее, прыгает на ствол и, усевшись на конце, страшно довольная, начинает гримасничать! Если я пытаюсь ее согнать, она начинает скулить, и тут уж самый глупый олень, не дожидаясь, чем кончится спор, убирается прочь.

В тот день Титина тоже пошла со мной поохотиться, и мне после долгих поисков, затянувшихся до сумерек, все же удается уложить оленя. Пока я отрезаю от туши ногу, она забирается на тамариндовое дерево полакомиться его кислыми плодами. Но тут с обычной для тропиков неожиданностью падает тьма, и, сколько я ни зову ее, она не слезает: макаки не способны передвигаться в темноте.

После нескольких бесполезных попыток я возвращаюсь в лагерь, где эта новость встречается горестными восклицаниями. Наутро мы с Жоржем отправимся на поиски Титины, но лишь впустую будем звать ее в рощице, где я оставил ее накануне: она исчезла, наверное прибившись к стае своих диких сородичей. И хотя лагерь теперь нам кажется опустелым без нашего маленького тирана, все четверо мы сходимся на том, что это лучший конец, какой можно пожелать в истории с Титиной.

Как-то утром, следя за двумя драконами, я вижу, как они входят в крохотную рощицу посреди саванны и там пропадают. Подойдя поближе, замечаю две большие норы, прорытые в склоне невысокой горки. Открытие это переполняет меня радостью: наконец-то нам удалось обнаружить логово дракона, которое безуспешно пытались отыскать столько натуралистов.

Обе норы настолько глубоки, что туда свободно входит до конца длинный шест. Нужно заметить, что земля в этом месте рыхлая, а главное — не видно больших камней. Однако о внутреннем устройстве нор нельзя сказать ничего определенного, нельзя также узнать, сообщаются ли они между собой.

Нам везет: буквально в тот же день мы находим еще одно логово варана. Эта дыра находится в основании большой скалы, почти на вершине холма, возвышающегося над Лохо Буайя. Петер собирался было обследовать ее поподробнее, но хриплый свист из недр логова склоняет его к благоразумию. Никаких сомнений: логово занято и его обитатель явно не в духе!

Немного спустя я возвращаюсь к этому логову, на сей раз оно пусто и в него можно заглянуть внутрь при свете фонарика. За входом тянется горловина длиной сантиметров в двадцать пять, которая переходит в почти овальную пещеру около полутора метров в диаметре и сантиметров сорок пять в высоту. Потолок образует свод, из которого выступают острые края обломков скал, однако видно, что хозяин постарался как можно лучше уровнять пол и стены.

Кстати, два дня спустя после первого осмотра я замечаю, что варан предпринял новые работы по благоустройству: снаружи прибавилось земли и камней. Принимая во внимание размеры и форму «помещения», дракону явно приходилось ложиться на спину или по крайней мере на бок, чтобы скрести потолок.

Итак, совершенно очевидно, что драконы строят себе убежища, причем не случайные, а настоящие, с «жилыми комнатами», которые они сами устраивают и обставляют. Теперь мне важно узнать, сколько времени ящер проводит дома и когда. Для этого устанавливаю слежку за обнаруженными логовами. Чтобы дать ясную картину образа жизни изучаемого животного, лучше всего, пожалуй, привести резюме десятидневных наблюдений, имеющиеся у меня в блокноте:

22 июня. Являюсь в 15.30 и констатирую, что убежище пусто. Кладу у входа дохлую макаку и маскируюсь в засаде метрах в пятнадцати. В 18.10, хотя солнце зашло уже минут двадцать назад, варана еще нет, и я ухожу, воткнув несколько прутиков у отверстия логова.

23 июня. Пришел в 7.30. Макака наполовину съедена, а на соседнем камне сидит небольшой варанчик (1 м 20). Заметив меня, он медленно удаляется, но не в логово. Это явно не здешний жилец, который так и не вернулся со вчерашнего дня, о чем свидетельствуют оставшиеся прутики.

24 июня. Пришел в 7.45. Замечаю, что прутики раскиданы, а некоторые втянуты внутрь логова. Там вновь проводились работы по благоустройству, о чем свидетельствуют кучи камней и свежевыброшенной земли. Значит, дракон вернулся вчера после захода солнца, затем снова ушел до 7.45.

25 июня. В 8 час. прутики вновь опрокинуты и логово пусто. Я ставлю их на прежнее место и в 17.30 отмечаю, что они не тронуты.

26 июня. Прутики стоят утром и вечером.

27 июня. Придя в 9.45, нахожу прутики опрокинутыми, а дракона в убежище. Оттуда он вылезает лишь в 16.30, и я тут же узнаю в нем одного из тех самцов, что регулярно наведываются к нашим приманкам. Ставлю прутики на место.

28 июня. В 7.30 прутики раскиданы, но логово пусто.

28 июня — 1 июля. Все на своих местах. Варана не было три ночи подряд.

2 июля. В 7.45 прутики опрокинуты и логово пусто.

В общем отсюда явствует, что из десяти дней дракон не ночевал у себя один раз, затем два дня подряд провел ночь в логове, потом вновь отсутствовал, вернулся еще на две ночи, не был три и вернулся на четвертую. Итак, наблюдаемый мною варан не дал возможности установить какую-нибудь закономерность в посещении логова.

В последующие дни мы еще несколько раз снимаем кадр с клеткой, чтобы Жорж имел «раккорды» при окончательном монтаже фильма. И каждый раз пойманный дракон благополучно уходит с той же легкостью, что и первый, хотя мы обвили прутья клетки крепкой нейлоновой веревкой.

Основная часть нашей работы закончена, по крайней мере та, что связана с кино. Что же касается изучения варанов, то мне предстоит еще выяснить множество вопросов, в частности связанных с его размножением, и установить приблизительно, сколько драконов осталось к настоящему времени. Для этого надо побывать хотя бы на Комодо, этой обетованной земле драконов. Однако наше финансовое положение отнюдь не блестяще, и, даже сведя до минимума снаряжение, нечего и думать заняться «пирогостопом». Понадобится по меньшей мере две посудины для возвращения на Флорес, куда через месяц должен прийти пароход-скотовоз, идущий до Явы, а оттуда нам предстоит еще добираться до Калимантана!

Сколько на первый взгляд непреодолимых препятствий. Но у нас есть ценный союзник — время, мы не торопимся, а со временем в тропиках все устраивается. Так что не стоит беспокоиться, дракон хранит нас, а что еще можно пожелать на этом благословенном острове. Рано или поздно случай представится. Будем смиренно ждать и проникнемся мудростью индонезийской пословицы, выражающей всю тщетность людей вмешаться в свою судьбу: «Что бы ни творилось, козий помет всегда будет круглым!»

И нам воздается за долготерпение: в один прекрасный вечер в бухту заходят три большие лодки, полные народу. В первой сидит, стараясь по возможности держаться прямо, маленький сгорбленный старичок в черной бархатной шапочке и визгливым голосом отдает приказы. Когда лодки останавливаются метрах в пятнадцати от берега, все быстро собираются вокруг него и двух женщин, сидящих у его ног, поднимают и несут их на берег.

Среди мужчин узнаем нашего друга Хазинга, часто навещавшего нас в Лохо Буайя. Он предупреждает:

— Это бапа Пенггава, староста всех островов, он хочет видеть вас.

Старичонка незамедлительно уточняет цель своего визита:

— Я приехал, потому что прослышал, будто среди вас есть охотник, а мне и моим людям нужно мясо. Моя жена и племянница приехали со мной, чтобы просить вас убить для нас несколько буйволов. Если я со своей стороны могу что-нибудь сделать для вас, не стесняйтесь, просите, потому что в этих краях я многое могу…

Мы все четверо понимающе переглядываемся — вот он, долгожданный случай. От имени всех я отвечаю гостю:

— Мои друзья и я будем счастливы оказать услугу бапе и его семье, но в свою очередь нам понадобится его помощь, ведь бапа может многое…

— Что вам нужно?

— Две большие лодки с экипажами до Комодо и дальше в Лабуанбаджо.

— И все? Будьте спокойны, никто не скажет, что верховный правитель всех островов отказал в услуге иностранным гостям.

— В таком случае мы бесконечно благодарны бапе за его великодушие, и я лично займусь буйволами. Правда, надо еще выпросить разрешение на охоту…

— На этих островах я хозяин, это у меня надо спрашивать разрешения, так вот, я даю вам право убивать буйволов.

— Тогда все в порядке, бапа, завтра с утра я иду на охоту.

— Мои люди пойдут с вами. Вот, кстати, Расси и Тайе, сыновья старосты Комодо.

Он представляет мне двух улыбающихся близнецов.

Пока мы разговаривали с бапой, его люди успели выгрузить с лодок невообразимую груду циновок, одеял, дырявых подушек, чугунных котелков, кастрюль, топоров. За несколько минут они устраивают из пальмовых ветвей небольшой навес, женщины кладут под него горку подушек, на них возлагается «верховный вождь всех островов», после чего нас приглашают занять место рядом с ним.

В то время как его жена и девушка торопятся приготовить нам кофе по-турецки, он разражается длиннющей речью на малайском языке, полной цветистых фраз, вылетающих с такой скоростью, что мы с трудом улавливаем суть. Временами посреди пышной фразы он бросает пронзительным голосом приказание жене или одному из своих людей, затем вновь изливает на нас поток слов, где перемешаны буйволы, драконы, войны, японцы, его болезни, болезни всех членов его семьи, тяготы его высокой миссии и т. д.

Когда словесный поток иссякает, оказывается, уже наступила ночь. Вокруг нас над кострами покачиваются пузатые котелочки. Адские песчаные мушки начинают свой вечерний налет, мы пользуемся случаем и прощаемся с велеречивым старцем.

На рассвете к нам является Хазинг с приглашением от верховного вождя. Мы устраиваемся на полувыпотрошенных подушечках, племянница застенчиво подает каждому эмалированный стаканчик, полный кофе со сгущенным молоком — высокоценимым лакомством в здешних местах, и китайские печеньица. Кстати, она очень хорошенькая, племянница Пенггавы: семнадцать лет, правильные черты, большие миндалевидные глаза с длинными загнутыми ресницами, великолепные черные волосы, ниспадающие волнами ниже пояса, и очаровательная улыбка, открывающая красивые белые зубки. Я пробую заговорить с ней, но, прежде чем она успевает вымолвить слово, несносный старикашка сухо отправляет ее к кастрюлям!

Откушав и поблагодарив старого вождя, мы выступаем гуськом в строго определенном порядке: впереди проводник и следопыт в лице старого Хазинга, затем стрелок, затем Жорж и Ги, пожелавший заснять охоту, за ним Петер, тоже с фотоаппаратом, и, наконец, остальные, среди них Расси, а также один атлет со свирепым оскалом зубов и густой перепутанной шевелюрой по имени Махаму, прозванный его товарищами «комодский мясник».

Все утро мы бредем под палящим солнцем, мучимые мириадами насекомых, не реагирующих на мои увещания в стиле Ламартина: о слепень, удались! Из животных удается встретить лишь диких лошадей, которых наше внезапное появление обращает в бегство, и они мигом исчезают среди пальм лонтаров.

К полудню люди просят меня убить на завтрак первого попавшегося оленя. К сожалению, жертвой падает оленуха. Махаму тут же разделывает еще теплое животное, а мы любуемся ловкостью, которой он обязан своим прозвищем. За пятнадцать минут он безукоризненно выпотрашивает оленуху на расстеленной шкуре, затем втроем они нарезают ее кусочками, которые мы нанизываем на палочки, пока старый Хазинг разводит большущий костер из сухих пальмовых ветвей.

За это время, что в парижском ресторане вам успевают принести закуски, мы уже обгладываем два-три шампура, на которых искусно нанизаны ломтиками мясо, печенка, сердце и почки. Вскоре от оленухи остается лишь шкура, кишки, ноги да несколько голых костей. Хазинг собирает все в кучу:

— Унтук буайя дарат (для дракона).

Увы, мы не взяли с собой воды, приходится пускаться в путь с пересохшим горлом и шершавым языком, без особой охоты подставляя голову взошедшему в зенит солнцу. До вечера мы поднимаемся и спускаемся по каменистым холмам, так и не встретив ни одного колодца и убив лишь двух оленей для стола Пенггавы и его свиты. Вид мяса, которое Махаму несет на своих плечах, слегка развеивает огорчение правителя всех островов, выбежавшего нам навстречу узнать результаты минувшего дня.

Должно быть, в самом деле оно приходится ему по вкусу, потому что после ужина он просит меня подбить еще одного-двух оленей для него и его свиты. И я вновь иду на охоту в сопровождении нескольких мужчин, но не тех, что были днем, — те отдыхают. Однако удача явно не сопутствует нам, и часам к двум ночи мы возвращаемся, так и не встретив дичи. Какое счастье забраться после всего в спальный мешок. Я еще пробую прикинуть, сколько же километров отмахал за минувший день, но погружаюсь в глубокий сон, лишенный всякого интереса для специалистов по толкованию сновидений.

Наутро, хотя вчерашние спутники, огорченные неудачей, предпочитают остаться в лагере, Хазинг, я и еще несколько мужчин отправляемся на другую сторону острова с твердой решимостью «добраться до этих тварей». Но по мере того как летят часы на подъемах и спусках, энтузиазм наш затухает и наша небольшая колонна все тает, оставляя отдельные подразделения в соблазнительной тени прохладных рощиц.

К концу полудня, не встретив даже и следов буйволов, мы останавливаемся на привале и делим сигареты между «старой гвардией» — Хазингом, Расси и Махаму. Сын старосты Комодо жалуется, вытирая лицо майкой:

— Ах, туан, земля здесь очень плохая: все вверх и вниз. У нас гораздо лучше…

— Почему? Разве Комодо плоский?

— Нет, но там только поднимаешься, — вполне серьезно отвечает он.

Помаленьку нас нагоняют кое-кто из отставших, просят закурить, но у меня больше нет сигарет. Тогда все приходят к общему выводу, что нам, пожалуй, лучше всего вернуться в лагерь, на сей раз опять не солоно хлебавши. Хазинг считает долгом подбодрить присутствующих:

— Завтра мы найдем их, туан, я уверен, теперь я знаю, где они. Раз мы не нашли их ни вчера, ни сегодня, значит, они все собрались в Лохо Гингго: там всегда остается вода, даже в сухой период.

— А далеко она, Лохо Гингго?

— От лагеря нет: час-два ходьбы.

Я вдруг, совершенно не знаю отчего, проникаюсь глубокой верой в старика и говорю, что, если мы сейчас же отправимся в Лохо Гингго, мы найдем их. Сколько у нас осталось времени?

Хазинг настроен скептически:

— Даже если мы пойдем очень быстро, не знаю, успеем ли до захода солнца. Лучше подождать до завтра.

Но я почему-то твердо уверен, что вечером нас ждет удача, и начинаю тормошить людей, расписывая им на все лады гнев Пенггавы, если мы опять вернемся с пустыми руками. Я даже лгу им, держа часы в руке, что сейчас полпятого (хотя на самом деле стрелка давно перевалила за пять), что у нас еще минимум полтора часа до захода солнца и если мы быстро пойдем, то увидим буйволов до темноты, и если все хорошо получится, разделаемся наконец с этой охотой и т. п.

В конце концов они сдаются перед моими аргументами, особенно после упоминания о гневе правителя, и, преисполнившись вдруг невиданной энергией, мы стартуем на марафонскую дистанцию по сильно пересеченной местности. Это уже не ходьба — это лихой галоп наперегонки с неумолимо опускающимся к горизонту светилом. Старый Хазинг, ловкий, как обезьяна, и прекрасно знающий все окрестности, тем не менее с грохотом проваливается в одну из скрытых ям и ранит себе колено. Никто даже не останавливается, он догоняет нас, припадая на ногу и охая, но не замедляет бега.

Через час этого сумасшедшего кросса, как раз в тот момент, когда солнце опускается в море, с пульсом не менее ста тридцати ударов в минуту мы выбегаем на последний холм, за которым открывается Лохо Гингго. Махаму хватает меня за плечо:

— Буйволы!

Метрах в восьмидесяти от нас по краю оврага бредут три буйвола: один большой черный, двое других поменьше серые, со слабо развитыми рогами, наверное двух-, трехлетки. Все еще не отдышавшись, я стреляю в старого. Он падает, пробует подняться, но второй выстрел, более точный, окончательно укладывает его.

— Бей остальных! — кричит Махаму.

Но я отказываюсь: они мне кажутся слишком молодыми. Разгорается бешеный спор — нужно учесть степень усталости и возбуждения. Мужчины кричат все разом:

— Ты сам затащил нас сюда, а теперь не хочешь стрелять!

Я стою на своем и заявляю, что, раз ружье мое, я поступаю как хочу. Видя, что дело добром не кончится, вступается старик Хазинг:

— Не спорьте с туаном, он нам и так помогает, пусть он делает, как считает нужным, и, даже если эти двое уйдут от нас. аллах непременно пошлет нам других!

И точно в ту же секунду, будто по пророчеству старика, раздается крик Махаму:

— Смотрите, буйволы, буйволы! Здесь полно буйволов!

В нескольких ста метрах от нас у подножия холма показывается стадо голов пятьдесят, не меньше. Они нас не видели и, похоже, не обеспокоены выстрелами.

— Я знаю, куда они идут, пошли туда, — кричит Хазинг.

И мы вновь пускаемся в галоп. Через несколько минут старик делает нам знак идти тише, а мне выйти вперед. Спускаемся в узкую долину, над которой отвесно высится утес метров восемьдесят. Выход из нее замыкает обломок скалы высотой метра два-три; мы молча взбираемся на него. И здесь нам открывается такое зрелище, что мы застываем пораженные. Точно под нами, у самых ног, в узеньком скалистом кратере, в центре которого образовался как бы естественный бассейн, сбилось в кучу все стадо, топчась на месте и проталкиваясь к воде.

— Стреляй, туан! — шипит Хазинг, настолько взволнованный, что впивается мне ногтями в руку, мешая стрелять.

Я поднимаю палец к губам и пытаюсь разглядеть в гуще зверей самцов, но тут один из мужчин сзади поскальзывается и приглушенно ругается; эхо в скалах подхватывает звук. Тотчас буйволы поднимают головы и замирают при виде людей так близко от себя. Затем в панике бросаются в узенький выход из кратера. Люди толкают меня и кричат, чтобы я стрелял.

Животные в таком ужасе, что, мешая друг другу, теснятся разом в проходе, где не разойтись двоим. В этой толчее я не могу отличить самцов от самок и старых от молодых. Стрелять же наугад не хочется: можно лишь напрасно поранить одной пулей двух-трех буйволов. Промедление, естественно, приводит моих людей в состояние, близкое к ярости, и они едва сдерживаются, чтобы не вырвать у меня ружье и не начать палить в мельтешащие черные бока.

Но вот звери по одному начинают выбираться из узкой горловины, я беру на мушку крупного самца и стреляю в момент, когда он собирается выйти. Тот падает и загораживает собой выход, так что остальным приходится перескакивать через его труп. Это позволяет мне выбрать еще одного зверя с большими, почти смыкающимися рогами. Пуля поражает его между лопаток, и он опускается, зарывшись мордой в передние ноги, как спящая собака.

— Дуа (два)! — считает Хазинг.

Я вскидываю приклад в очередной раз, когда он толкает меня:

— Смотри, там, наверху, два больших самца!

На вершине утеса ясно вырисовываются в лучах заходящего солнца два великолепных буйвола. Это два старых «паши». Пока стадо пьет, они стоят на страже, а теперь, когда остальные пускаются в бегство, поджидают опасность, наклонив голову, уверенные в своем доселе неоспоримом превосходстве. Увы, их мужество бессильно перед кусочком стали, вылетающим со скоростью 800 м/сек из жерла карабина.

После первой пули один из патриархов рушится вниз и застревает в расщелине. Еще выстрел — и оставшийся начинает скользить вниз, сначала медленно, затем быстрее по известному закону ускорения.

— Он катится, туан, он катится! — кричит Махаму…

— Он не катится, он летит!

— Правда! Он летит, буйвол!

Их возбуждение передается мне, я обнимаю их, хлопаю по спине:

— Теперь у вас вдоволь мяса!

— Да, мяса кербау-тербанг (летающего буйвола)! — смеясь, отзываются они.

А буйвол продолжает свой сумасшедший спуск по обрывистому склону, который заканчивается метрах в десяти от дна оврага узким карнизом. С него буйволова туша с добрую тонну весом планирует вниз и с адским грохотом обрушивается на одинокое дерево, считавшее себя в безопасности в этом недоступном ущелье.

Зрелище настолько взбудоражило моих спутников, что они с трудом карабкаются до первого буйвола, застрявшего в расщелине, и сталкивают его вслед за летевшим. Затем торопливо прирезают четырех животных, и я впервые вижу, как Хазинг забывает произнести свое ритуальное «еще живы».

Времени остается в обрез. Ночь падает, как обычно, а до лагеря еще идти и идти. Но предстоящая ночная прогулка нисколько не пугает, и мы весело пускаемся в путь. Стараясь не терять из виду светлое пятно — рубашку или майку впереди идущего, мы перебрасываемся шутками из конца в конец цепочки.

Люди предовольны. Четыре буйвола плюс тот, которого я уложил вначале, — это пять. Пять тонн живого веса, или две тысячи пятьсот килограммов чистого мяса, — будет что покушать и еще останется на денденг (сушеное мясо, нарезанное тонкими ломтиками и пропитанное солью или сахаром), за который китаец с Лабуанбаджо даст хорошую цену. Ну а я доволен своей стрельбой: шесть патронов на пять буйволов, и все как на подбор. На первый взгляд здесь нет ничего удивительного: ведь в буйвола трудно промахнуться — он как «корова в коридоре». Но нельзя забывать, что у буйвола, как у всякого крупного зверя, уязвимых мест очень мало, к тому же они скрыты под толстым слоем мяса, так что попасть в них гораздо труднее, чем в мишень того же размера. Ко всему еще крупные звери — мастера «заглатывать» пули. Все специалисты большой охоты знают случаи, когда буйволы и слоны падали лишь с десятого (а в одном случае с четырнадцатого) выстрела, поскольку все предыдущие пули, посланные второпях, попадали в толщу мяса. В приведенных случаях, кстати, охотники пользовались ружьями крупного калибра, а мое — 8 × 57 — мелковато для такой дичи.

Темнота еще больше сгущается, на каждом шагу кто-нибудь проваливается в бесчисленные трещины. И каждый раз находится шутник, чтобы крикнуть ему:

— Осторожней, не полети, как буйвол!

Через два часа этой прогулки впотьмах, удачно не свернув себе шею, мы выбираемся наконец на вершину холма, откуда замечаем далеко внизу среди деревьев огни лагеря. Начинается спуск, каждый мчится сломя голову первым сообщить радостную весть. Все свистят, кричат, чтобы привлечь внимание тех, кто находится внизу, толкаются, наступают друг другу на ноги, ругаются, но все же добираются до подножия, где нас поджидает человек с фонариком.

Весть уже облетела лагерь, и верховный правитель всех островов с женой и племянницей выходят нам навстречу. Старик на верху блаженства, его обрюзгший рот расползается в такой улыбке, и я с удивлением замечаю, что он еще не окончательно обеззубел: во рту у него торчит левый верхний клык. Однако, надеюсь, вы понимаете, что я с большим наслаждением гляжу на робкую улыбку его хорошенькой племянницы, которая благодарит меня за все, что я сделал для ее дяди, тети и для нее самой. Этого достаточно, чтобы улетучилось чувство усталости после тридцати шести часов беспрерывной охоты. И — о счастье! — она несет мне стаканчик кофе с молоком, и мы обмениваемся парой слов без того, чтобы не вмешался старик.

На следующий день с рассветом лодки отправляются в Лохо Гингго и возвращаются груженные до краев кровоточащим мясом. Два следующих дня женщины и мужчины режут его на тонкие ломтики, которые натирают серой солью местного производства и кладут сушиться на солнце. Десятки коршунов и белобрюхих орлов висят над этой чудовищной мясобойней и, едва кто-либо отвернется, с пронзительным криком пикируют вниз, чтобы тут же вновь взмыть стрелой с куском мяса в когтях.

Сидя на подушечках под навесом из пальмовых листьев, Пенггава не упускает из виду ни малейшего движения людей, ни малейшего кусочка мяса и ежеминутно бросает приказания. Ясно, что все питают к нему неприязнь, но страх перед ним велик.

Когда все было закончено, старый вождь приглашает нас к себе на чашку кофе. По обыкновению он не закрывает рта— по всей очевидности, чтобы не дать нам вставить слово, — и без конца благодарит за то, что мы сделали для него, его жены, его племянницы, его людей, его семейства и т. д. Под конец, поскольку он не заикается об обещанном, мы спрашиваем, собирается ли он дать нам две лодки для продолжения путешествия. Он принимает удивленный вид, затем заявляет:

— Я могу прислать вам, но за них придется заплатить, потому что они не мои!

Мы напоминаем ему о данных обещаниях, но он холодно отказывается от них. Племянница, бывшая свидетелем наших первых переговоров, стыдливо опускает голову. А жена, которая тоже прекрасно помнит все, начинает озабоченно переставлять стаканчики. У женщин нет голоса, им даже в голову не придет вмешаться. Переговоры становятся все более кислыми, и мы стараемся поскорее убраться в палатку, вежливо раскланявшись с этим островным Гарпагоном.

К нам приходят Расси и Тайе, сыновья старосты Комодо, и просят у нас курицу. Мы с удовольствием даем им. Они быстро режут, ощипывают ее, затем, вспоров ударом паранга, распластывают, как книгу, и кладут на палку, воткнутую под углом 45 градусов над костром. Минут через десять мы получаем превосходное блюдо, названное нами «цыпленок по-комодски».

С аппетитом уплетая его, они с горечью говорят нам про старого правителя островов:

— Он совсем плохой, туан. Уста его — сахар, но сердце — железо. Нам, право, стыдно за то, как он обошелся с вами после всего, что вы сделали для него. С нами он такой же: мы попросили свою долю, но он сказал, что дележ будет в Лабуанбаджо. А мы знаем, что это значит: он загонит все мясо по дикой цене и нам достанется несколько бросовых кусочков. Ведь у нас тоже жены и дети, они голодны и ждут мяса. У нас нет ни гроша, чтобы купить рис и уплатить налоги, а если мы не заплатим, будут неприятности…

— Налоги велики?

— От восьми до тридцати двух рупий[18] на семью. Это немного, я знаю, но у нас и того нет. Мы питаемся только рыбой, а в этом году, как на грех, икан лури прошли мимо Комодо. Теперь вот голодаем, женщины и дети ходят в горы рыть корни и луковицы, но этого не хватает. Вам-то мы можем сказать: отец наш, староста Комодо, послал нас сюда с дальней мыслью. Дело в том, что начальство разрешило забить десять буйволов, а у нас есть уговор с китайцем, который обещал дать по пятьсот рупий за сушеное мясо буйвола. Тогда хватит уплатить налоги и купить риса для семей. Мы попросили полицейских с Лабуанбаджо убить буйволов, но они боятся и стреляют не ближе, чем с полутораста метров, и только зря ранили пятерых. Тогда отец сказал нам: «Сходите посмотреть, не охотится ли оранг перанджис (француз) с Ринджы на буйволов, и если да, попросите его приехать на Комодо помочь нам, а мы поможем ему». У нашего отца слово твердое, если он пообещает лодки, вы их получите, это уж точно.

— Так что вы нам предлагаете?

— Вот что: мы поедем расскажем отцу о том, что видели, и спросим, может ли он прислать за вами две лодки, чтобы перевезти вас с Ринджы на Комодо…

— …А потом с Комодо на Лабуанбаджо!

— Хорошо, хорошо, мы скажем об этом отцу, и если он согласится, то приедем за вами дней через десять. И уж будьте спокойны, на Комодо у нас не лгут.

— Не сомневаемся. Селамат джалан (счастливого пути) и до скорого!

— Только, туан, не говорите ничего бапе Пенггава: он будет очень гневаться.

Обещаем им полное молчание. Да и после недавней стычки мы не намерены вновь встречаться со старым правителем островов. На следующее утро, однако, он сам приходит прощаться, любезный и веселый, как будто ничего и не случилось. Его талант лицедея растапливает нашу сдержанность, и мы, простив, расстаемся добрыми друзьями. Он садится в лодку, обложенный подушечками, в окружении жены и красавицы племянницы, пославшей нам последнюю улыбку.

Сыновья старосты Комодо сдержали слово: в один прекрасный вечер, когда мы готовим ужин у костра, они появляются в сопровождении еще трех парней. За нами пришли две лодки, по виду вполне просторные, чтобы вместить наш багаж. Я говорю «по виду», потому что наутро, когда все наше снаряжение погружено на борт, оказывается, что ватерлиния проходит почти по кромке бортов. А ведь мы еще не сели сами!

— Неважно, авось не потонем, — заявляют наши новые друзья, явно принадлежащие к разряду оптимистов.

Не менее явно и то, что к их числу не принадлежит лесник Манах, вновь появившийся три дня назад со своим неразлучным и по-прежнему скулящим другом Паулусом. Ясно, что эти двое ни за какие коврижки не полезут в лодку и вообще дорого бы дали за то, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте! Однако перед ними стоит альтернатива: либо остаться на острове в ожидании возможной, но весьма сомнительной оказии покинуть его с большим комфортом, либо отправиться с нами на свой страх и риск, как выразился затем Манах в отчете своему начальству, где мы обвинялись чуть ли не в намерении лишить его вместе с помощником жизни.

Чтобы подбодрить его, я прибегаю к помощи закона Архимеда и объясняю, что, чем больше загружают пирогу и чем больше она оседает, тем лучше опа будет плыть. Однако это блестящее доказательство звучит не очень убедительно, и по их лицам явно видно, что они отваживаются на переправу через Стикс.

Наконец все готово. Ящики, ружья, попугаи, кокосовые орехи и сушеная рыба погружены на борт…

— А цыплята? — спрашивает Расси.

Верно, цыплят остается еще семнадцать штук, и их жалко бросать на произвол судьбы. И вот по лагерю начинается беготня в лучших традициях классического фарса: мы с сачками, они со своими большими юбками, которые набрасывают на цыплят, как невод. Но у наших цыплят добрые крылья и крепкие ноги. Перья летят во все стороны, но домашние птицы, вчера еще такие доверчивые, удирают в джунгли или взлетают на самые высокие ветви деревьев, откуда смотрят на нас налитыми кровью глазами, полными немого упрека, и осыпают негодующим квохтаньем. Тогда мы меняем тактику. Расси насыпает на видном месте кукурузных зерен и кладет рядом петлю из лески. Однако уловка вызывает лишь дружное кудахтанье нашего бывшего птичьего двора.

— Ничего не сделаешь, бей их из карабина, — подсказывает мне Ги.

Мне удается снять двух кур из «лонграйфля-22», но наш петух Артур с подбитым крылом исчезает в лесу, увлекая вслед остатки своего гарема. Мы желаем им про себя удачи в колонизации острова и решаем поднять якорь, вернее, заменяющий его большой камень. И тут только, рассаживаясь по лодкам, мы замечаем отсутствие Жоржа. Причин для беспокойства нет, тем более что отлучка перед дальней дорогой вполне естественна. Но проходит четверть часа, затем полчаса, наконец час!

— Куда он делся? Когда ушел?

— Странно, его уже не было, когда мы гонялись за курами…

Может, ему стало плохо? Старательно обыскиваем окрестности лагеря, зовем его. Безрезультатно. Проходит два часа, и гребцы, до сих пор державшиеся спокойно, начали вдруг торопить с отъездом. Что ж нам, бросить своего киношника? Может, он решил выкупаться и с ним что-нибудь случилось в море? Но мы никогда не удалялись от берега из-за акул и особенно морских крокодилов. Тогда что же?

— Барангкали диа джади гиля (может, он сошел с ума)? — спрашивает Расси.

Мы дружно протестуем, но столь необъяснимое отсутствие… Битых два часа мы выдвигаем самые нелепые предположения, когда внезапно появляется наш Жорж, запыхавшийся, весь мокрый от пота, но вроде живой и невредимый.

— Где ты пропадал! Что случилось? Мы тебя ждем два часа!

— Я заметил в последнюю минуту, что забыл на холме объектив от камеры, и пошел за ним…

— Ты мог бы по крайней мере предупредить нас!

— Я не думал, что так задержусь.

Но мы догадываемся, почему он не предупредил. Дело в том, что Жорж постоянно называет нас растяпами, особенно Петера, так как он чаще других что-нибудь забывает или теряет. И конечно же, Жоржу не хотелось признаться, что он тоже пал жертвой естественной забывчивости, несмотря на уверения, что «с ним этого никогда не случается». Петер, конечно, не упускает возможности припомнить ему сейчас это, что тоже в порядке вещей; вспыхивает ссора, усиленная жарой и общей нервозностью. Мы обильно осыпаем друг друга оскорблениями под испуганным взором гребцов, которым невдомек, что в нашей компании это означает — все в порядке.

Как всегда довольно быстро успокоившись, мы вновь становимся «свойскими парнями» и рассаживаемся наконец по лодкам. Один из комодцев бьет в маленький медный гонг, второй трубит в морскую раковину — чтобы отогнать злых духов, если тем вдруг захочется отправиться в путешествие. Братья поднимают небольшой квадратный парус, и, подгоняемые легким бризом, мы выходим из Крокодиловой бухты. Остров, около двух месяцев служивший нам раем, предстает теперь как игрушечный среди морской голубизны со своими холмами, где на вершинах, словно флажки, торчат прямоствольные пальмы, со своими долинами и галерейными лесами, похожими на клочки крашеной ваты. И мы наперебой вспоминаем эпизоды пережитого:

— Вон на том холме, на вершине — логово варана…

— Да нет, оно дальше!

— А у подножия этой горы, помнишь, мы видели кабана, который ел плоды лонтара…

— Смотрите: дерево, где мы построили укрытие над буйволовой тушей!

Но прошлого уже не вернешь. Другие острова ждут нас, другие люди, другие драконы и другие буйволы…

В море легкий бриз, став крепким ветром, раздувает наш парус из рафии. Лодки задирают нос и мчатся как на регате, а экипажи и впрямь начинают криком и жестами подзадоривать друг друга. Волны, непривычные на масляной глади здешнего моря, без труда переливаются через низко сидящие борта. Мы вычерпываем воду половинкой кокосового ореха, а Расси и Тайе, каждый на своей лодке, ловко маневрируют парусом, склоняясь иногда под 45 градусов над водой, чтобы своей тяжестью уравновесить лодки.

Все потешаются над перекошенными от страха лицами Манаха и Паулуса, которые из осторожности сели в разные лодки, чтобы один по крайней мере остался в живых и засвидетельствовал, какой опасности подвергались их жизни. Не без садизма мы сообщаем Паулусу, что стая акул следует за лодкой, где пребывает сейчас его деликатная персона. Похоже, до него не доходит наш юмор, и, чтобы доконать его, мы объявляем вполне серьезно, перемигнувшись заговорщицки с экипажем, что в судне обнаружилась течь и мы со всем грузом отправимся вскоре на дно.

Короче, забавляемся как можем, стремительно несясь по морю, как внезапно… крак — отрывается балансир нашей лодки, и мы на самом деле рискуем перевернуться. Расси тут же свертывает парус, экипаж второго судна подбирает балансир, а мы, скучившись все на одном борту, чтобы как-то удержать лодку в равновесии, гребем к ближайшему островку.

Спасительный островок, метров пятидесяти в диаметре, представляет многоцветный коралл. Кораллы — белые и твердые, как цемент, красные и хрупкие — возвышаются на высоту одного этажа из моря. Песок и нанесенная ветром пыль стали почвой для нескольких залетевших сюда семян и дали жизнь зеленому ковру, расстилающемуся на уровне воды. Тихая неглубокая бухточка позволяет пристать, и, пока экипаж прилаживает отломившийся балансир, мы с восхищением следим за мельтешением живых существ в кристально прозрачной воде.

В узких коридорах в песке меж обломков кораллов, как в аквариумах, резвятся стайки рыбок. Одни похожи на серебристые стрелы с продольными черными полосами или коричневые с белыми полосами, другие плоские ярко-черно-желтые, третьи, словно пчелы, носятся голубоватыми роями. А на самом дне разбросаны большие бледно-фиолетовые и оранжевые морские звезды, голотурии, они же морские огурцы, офиуры, эти странные родичи морских звезд, чье пятиугольное тело заканчивается пятью тонюсенькими щупальцами, а сами они похожи на вытянутую сороконожку.

Но вот балансир прочно водворен на место, во всяком случае нам так кажется, и, натянув маленький парус, мы единым духом добираемся до бухты Комодо, к великому облегчению Манаха и Паулуса, которые все же отметят в своем докладе, что если они остались в живых, то лишь «благодаря божественному провидению».

Единственная деревня на острове насчитывает штук тридцать соломенных хижин на сваях, окруженных кокосовыми пальмами и выстроившихся вдоль белопесчаного пляжа, где сушатся большие сети, растянутые между старыми дырявыми лодками. Широкую бухту стерегут с двух сторон потухшие вулканы, чьи оголенные склоны кое-где покрывают пятна плешивой саванны.

Нас встречает широкой улыбкой староста Комодо, отец Расси и Тайе, высокий старик, одетый в рубашку и длинный саронг из шотландки, вокруг шеи у него обернуто махровое полотенце, на голове — черная бархатная шапочка. Он тут же распоряжается разгрузить лодки и сложить груз на краю деревни.

— Там будет ваш дом, — объявляет он.

Пока что мы видим на том месте лишь несколько воткнутых в песок шестов, кое-где соединенных меж собой нитями рафии.

— Если его обещания похожи на заверения старосты Сокнара, мы можем спокойно ночевать на пляже до самого отъезда, — посмеивается Жорж.

Но в это время показываются мужчины с длинными бамбуковыми шестами и охапками атапа — реек с пришитыми к ним пальмовыми листьями, которые должны служить кровлей. За два часа они сооружают нам просторную хижину с приподнятым полом для раскладушек и пристройкой — нечто вроде террасы, куда поставлен тесаный стол; эта часть дома должна служить гостиной. Староста руководит работами с властностью саперного офицера и деловитостью, которая поразительно контрастирует с неповоротливостью кепала кампунгс (старост деревень), с которыми судьба нас сталкивала до сих пор.

Конец дня проходит в распаковке имущества и, конечно же, уколах. Один укол я делаю подростку, больному пианом, превратившим все тело в сплошную гнойную язву, так что мне приходится долго искать квадратный сантиметр здоровой поверхности, куда вонзить иглу! При виде этого староста тут же просит, нельзя ли и ему получить один сунтик, на что нам приходится отвечать туманным обещанием.

Селение Комодо насчитывает двести семьдесят жителей, включая детей, которых обычно в этих краях не считают, разве что мальчиков, ибо девочки рассматриваются как лишние рты. Лица малайского типа, но — совершено необъяснимый факт — они говорят на языке, который не понимают даже на соседних островах. По рассказам старосты, Комодо в древности населяло племя, занимавшееся рыболовством и землепашеством: в те времена остров был менее сухой, чем сейчас. Затем пришли малайцы и вытеснили аборигенов в горы, где те построили деревни, следы которых сохранились доныне, в частности на горе Араб. Со временем местные жители и пришельцы стали жить в мире, смешались между собой, и оттуда пошло нынешнее население Комодо, сохранившее свой древний язык, но принявшее от малайцев мусульманство.

Проблема жизни и смерти здесь — вода. Сейчас разгар сухого периода, и единственный источник — лужа черноватой воды в центре селения. Поскольку отсюда не только берут питьевую воду, но здесь же стирают и совершают омовения, то абсолютно ясно, что она превратилась в великолепнейший рассадник всевозможных болезней и паразитов, в том числе амеб и филярий — длинных нитевидных червей, которые являются настоящим бичом здешних мест.

К несчастью, в течение всего пребывания на острове, не считая нескольких морских купаний, нам ничего не остается, как тоже умываться в луже под любопытными взорами местного населения, сбегающегося поглазеть на развлечение, редкое в этих краях, где ничего никогда не случается.

Единственный торговец — уважаемая персона в селении — принимает нас крайне дружески. Его лавка состоит из двух-трех досок, неуклюже прибитых к стене хижины, на которых выставлены несколько пачек сигарет и коробков спичек, горсть рыболовных крючков, леска для сетей, рубашки и саронги. «Больше не осталось ни риса, ни сахара, ни сгущенного молока, ни кофе, потому что у людей нет денег», — объясняет нам владелец. Лишь у богатеев сохранилось еще кое-что из еды, а все селение стоит перед угрозой голода из-за того, что в этом году не прошли их икан лури.

Вечером нас просят попытаться забить несколько оленей, и мы с Петером отправляемся на лодке охотиться со светом в бухте Летухо. Ночь темна, лодка бесшумно скользит по спокойному морю, фосфоресцирующему мириадами мельчайших организмов. То там, то здесь проступают более светлые круглые пятна — проводники говорят, что это стайки светящихся рыбок. Со всех сторон из воды выпрыгивают рыбы, а когда мы зажигаем лампу, то они падают даже в лодку.

Причаливаем. Часы показывают уже около десяти. Я прилаживаю налобный фонарь, и мы трогаемся цепочкой с ружьями наизготовку. Едва сходим с прибрежного песка и чувствуем под ногой сухую траву саванны, как вокруг зажигаются желтые глаза. Благодаря встречному ветру мы забрели прямехонько в середину оленьего стада. Я стреляю, торопливо перезаряжаю и успеваю выстрелить еще раз, прежде чем животные уносятся шумным галопом.

Кидаемся к трофеям: два убитых оленя, рядышком один возле другого. Довольные, мы с Петером собираемся вернуться в деревню, но люди, придя в восторг от удачного начала и видя наяву груды мяса, во что бы то ни стало хотят продолжать. Мы соглашаемся, и напрасно, ибо остаток ночи проходит в бесплодном хождении между лонтарами, чьи палые листья трещат под ногой не хуже ярмарочных пистолетов, распугивая всю окрестную дичь.

На рассвете, едва мы раскрываем глаза после почти бессонной ночи, староста уже тут как тут и требует обещанный укол. Мне ужасно не хочется делать этого, во-первых, потому, что не хочу тратить наш драгоценный пенициллин на этого старика, который куда крепче иного юноши, а во-вторых, у меня больше нет физиологического раствора. Но как откажешься? И я решаю сделать ему «холостой укол».

— Идите к себе, бапа, сейчас я приготовлю шприц и приду.

Едва он отходит, я наполняю водой пузырек из-под пенициллина: с остатками порошка на стенках она образует достаточно впечатляющую смесь. Потом все идем к старосте. Он ждет нас, кажется, очень взволнованный:

— Будет больно?

— О да!

— Ай-ай, туан, я боюсь…

— Прекрасно, бапа, мне же лучше не колоть вас.

— Нет-нет, давайте уж… А это правда больно? Чуть-чуть, наверное?

— Нет, в общем боль довольно сильная!

— О аллах, до чего страшно!

— Тогда давайте не будем. Это же грех: вы боитесь укола, он вам не нужен, и вы все-таки хотите его сделать.

С полчаса еще он колеблется между страхом и надеждой вновь обрести юношескую пылкость, но затем, устыдившись вдруг своей трусости перед именитыми гражданами селения и своими четырьмя женами, не считая соседок, жаждущих не пропустить подобное зрелище, он решается скрепя сердце на уколы, но, чтобы оттянуть хоть немного тяжкий миг, приказывает девушке приготовить нам кофе.

Выпив кофе и перекусив, мы укладываем его животом на пальмовую подстилку головой в подушки, которыми завалена комната.

— Спустите саронг!

Он повинуется, но смотрит круглыми от ужаса глазами на иголку:

— Погодите, погодите!

— В чем дело?

— Женщины… они подсматривают!

Он поднимается, счастливый, что выиграл минуту, и громовым голосом выгоняет приблизившихся женщин. Они, хохоча, убегают на кухню, а он с грохотом захлопывает дверь, затем неохотно занимает прежнее положение. Мы с товарищами радуемся от души:

— Ну что, вы готовы? Не шевелитесь!

— Нет, туан, постой! Они опять подглядывают.

В приоткрытую дверь просунулась гроздь лиц в тюрбанах с лукавыми глазами и красными от бетеля губами. Кепала кампунг вскакивает с живостью, свидетельствующей о никчемности наших уколов, и изо всех сил запускает в них подушкой. Женщины рассыпаются между хижинами, и он возвращается успокоенный.

— Теперь все?

— Нет еще.

На сей раз это мужчины — именитые граждане, коих мы попросили выйти, но которые украдкой подглядывают в окна и двери. Мы удаляем их, я уже готовлюсь приступить к врачеванию, но пациент вновь просит отсрочки. Я сержусь:

— Опять что-нибудь?

— Да, опять женщины, они смотрят сквозь пол.

Действительно, между циновками под домом показываются женщины, как раз под животом их мужа и повелителя. Теперь уже староста принимает строжайшие меры. Он выскакивает из хижины, выстраивает всех на пляже и приказывает своему помощнику не выпускать ни одного человека из строя до конца операции. Увильнуть больше нет никакой возможности, он смотрит, как на нож гильотины, на приближающуюся иголку, сжимается и инстинктивно отшатывается.

— Положи ему на голову подушку! — прошу я Петера.

Подушка обрушивается всем своим немалым весом на голову старосты, он пробует было закричать, но я звонко шлепаю его по ягодице и, воспользовавшись секундным замешательством, втыкаю иголку и как следует вращаю ее, чтобы он почувствовал! Затем быстро выливаю на пол мутноватую жидкость из шприца, протираю укол спиртом, и все.

— Можешь снять подушку!

Он приподнимается, весь всклоченный, и смотрит на пустой шприц:

— Все? Было вовсе не больно!

Потом кидается к дверям:

— Можете войти!

Мужчины, женщины, дети окружают его, поздравляют, засыпают тысячью вопросов, а он принимает позу некичливого героя и заверяет, что это пустяки, одно мгновение, не больше, что он ни капельки не испугался и т. п. Затем бесконечно благодарит нас и велит одной из жен принести большое блюдо оладьев из рисовой муки, приготовленных специально для нас. Мы уписываем их с ощущением честно исполненного долга, которое наутро укрепил сам старый глава селения, заверивший, что он никогда себя так хорошо не чувствовал, как после моего укола.

Вскоре после прибытия на Комодо глава деревни представляет нам сгорбленного старичка с длинным грустным лицом и седыми волосами, увенчанными колпаком в форме половинки кокоса. Зовут его Солтан, и, по единодушному мнению, он лучше всех знает остров. Кстати, это он водил всех путешественников-иностранцев, приезжавших взглянуть на знаменитых драконов, у него отличная память:

— Как раз перед войной были здесь две экспедиции: одна голландская, вторая американская. Среди голландцев была одна ниония (госпожа), они убили много-много драконов и забрали их шкуры и кости. Туан Америка было только двое. Они хотели охотиться на буйволов, и я повел их, но, когда мы нашли животных, они сняли с себя башмаки и залезли на дерево, чтобы стрелять без боязни.

— А во время войны?

— Три года на Комодо жил японец, совсем один. Однажды он уехал, и мы тогда поняли, что война кончилась.

— С тех пор приезжал еще кто-нибудь из иностранцев?

— Да, был один голландец с группой яванцев…

— Но ведь яванцы не иностранцы, они такие же индонезийцы, как и вы!

— Для нас они иностранцы, как все остальные, — отрезал старик.

Сам того не подозревая, он затронул жгучую проблему этой страны. На трех тысячах островов, рассеянных по территории, равной Соединенным Штатам, живут объединенные в нацию такие различные народности, как папуасы Новой Гвинеи, атьехи, минангкабау и батаки Суматры, яванцы (сами состоящие не менее чем из трех этнических групп), менадо Сулавеси, даяки Борнео (несколько десятков племен), амбоны Молуккских островов, балийцы, буги и прочие обитатели отдельных островов, не считая китайцев, малайцев, индийцев, арабов и метисов всех вышеназванных этнических групп.

Староста деревни назначает Солтана ответственным за предстоящую охоту на буйволов, и после долгих переговоров за традиционными стаканчиками кофе, к которому подаются рисовые оладьи, решено, что база наша будет разбита в местечке, называемом Поренг, между горой Араб и Саталибо, куда в это время откочевывают животные.

Выход обставляется со всей пышностью. Мы с Петером шагаем во главе воинства, вооруженного парангами и луками, кое-кто несет мешки с местной солью для обработки мяса. Женщины с порогов хижин с нескрываемым восхищением глядят на наш парад, а детишки путаются под ногами, как во время торжественного марша полка. Обстановка восторженная. Все смеются, шутят и от души желают нам успеха: ведь он должен принести прежде всего мясо, а затем рис и остальные необходимые товары.

Уже больше часа мы шагаем вдоль пляжа, как внезапно метрах в ста впереди показывается стадо кабанов, выискивающих моллюсков и крабов, нанесенных приливом. Расси, жаждущий продемонстрировать своим товарищам и в особенности старому Солтану, который явно невысокого мнения о снайперских способностях иностранцев, мою меткость, просит убить одного кабана.

— Будет приманка для твоих друзей, ведь они хотят увидеть дракона, — убеждает он меня.

Я прицеливаюсь в самого толстого кабана и нажимаю на спуск. Кабан падает на месте, остальные, обманутые эхом детонации, мчатся прямо на нас, но мы их не трогаем. Солтан ошеломлен и не скупится на похвалы, хотя выстрел, кстати, был очень легким. Последнее время, говорит он, ему приходилось наблюдать лишь стрельбу полицейских с Лабуанбаджо, которые без малейшего результата, к великому счастью для местной фауны, палили по всему, что движется.

Мои спутники, разумеется, не хотят даже притрагиваться к кабану. Однако я соблазняюсь его внушительными клыками и решаю взять их для коллекции вместе с куском окорока для нас с Петером. Для этого я беру у одного из островитян наш маленький топорик, но, когда, закончив работу, протягиваю его назад, он не желает больше брать его в руки, поскольку тот замаран прикосновением к нечистому животному, и мне добрых четверть часа приходится драить топорик с песком, прежде чем человек соглашается взять его кончиками пальцев с видом глубочайшего отвращения.

Повернув в сторону от пляжа, мы шагаем с час по песчаному руслу высохшей речки Вае Лианг, что вьется между высоченными фигами и низким кустарником. Это как раз то место, где патер Якобус и епископ Флореса, сидя в засаде, увидели огромного дракона, повергшего их в такое волнение. Кстати, варанов здесь довольно много. Двое из них буквально выскочили у нас из-под ног, исчезнув в дырах между корнями деревьев, размытых дождями.

Но что больше всего удивляет, так это обилие птиц. Над верхушками фиг водят хоровод стайки больших мускатных голубей, а воздух звенит от крика сотен какаду. Стремительно уносятся в заросли дикие куры, а на пути, звонко стреляя крыльями, вспархивают голуби.

Это богатство птичьей фауны на Комодо объясняется отсутствием макак — главных разорителей гнезд и выводков на всех окрестных островах. То, что макак здесь нет, хотя природные условия абсолютно одинаковы на Риндже и на Флоресе, можно объяснить лишь тем, что они никогда не были завезены сюда. По словам старого Солтана, до войны голландцы попытались сделать это, но, как видно, без успеха. Остается узнать, действительно ли была сделана подобная попытка, каким образом и сколько животных было завезено.

Выходя из галерейного леса в саванну, Петер вдруг застывает на месте, глядя на паука-краба величиной с блюдце в поперечнике, который качается на своей паутине, вытянув длинные клешни и готовый схватить первую неосторожную муху.

Так мы идем еще часа два, вытянувшись гуськом по пышущей жаром саванне, и выходим на крутой холм явно вулканического происхождения. Это гора Саталибо. На высоте 735 метров царит она своей оголенной вершиной над островом. Чуть ниже ее вершина окружена густым лесом. Над уровнем моря склоны кажутся особенно крутыми, и остаток дня наша маленькая колонна ловит ртом воздух, обильно истекая потом. Из самолюбия мы упрямо шагаем во главе группы, тая надежду, что вот-вот проводник даст сигнал к небольшому привалу. Но хотя все дышат одинаково тяжело и потеют наравне с нами, никто не желает остановиться, и мы в рекордное время взбираемся на гребень. Здесь наконец останавливаемся, чтобы обождать остальных, растянувшихся по всему склону. Солнце уже склонилось к горизонту, и тень от пальм лонтаров вытягивается до бесконечности среди травы и уступов скал. Вот и старый Солтан добирается к нам.

— Ах, туан, — задыхается он, — вы никак не жалеете нас!

— А что случилось?

— Мы надеялись, что вы хоть разрешите нам минутку передохнуть, но вы без оглядки лезли вверх.

Мы с Петером смеемся.

— Мы сами ждали, что бапа Солтан разрешит нам перевести дух.

Остальные тоже смеются. И тут Саид, которого мы прозвали «красавчик с копьем» — в своих коротких штанишках с буфами и кокетливом беретике, сделанном на манер португальских шапочек, он похож на маленького пажа — показывает мне на буйвола, выходящего из тени в сотне метров под нами. Первая пуля останавливает его, вторая укладывает замертво. Бросаемся вниз с восторженными криками, Саид впереди всех. С разгона он всаживает ему жестом победителя в бок копье.

Кто особенно доволен, так это Солтан: мою жертву, похоже, осенила счастливая мысль выйти под выстрел как раз в том месте, где мы собирались разбить бивак — рядом с источником.

Пока часть людей устраивает стоянку и приступает к разделке туши, Солтан, Саид и я отправляемся на поиски других буйволов. До полной темноты нам встречаются два зверя, и мне, чтобы прицелиться в густую черную массу, приходится ориентировать мушку по чуть более светлой полоске неба. Но покровитель охоты на сей раз с нами, и мне удается убить обоих с первого выстрела. Оставляем разделку на завтра и возвращаемся на бивак, где люди радостными восклицаниями встречают весть о новой порции мяса.

Мы устраиваем бивак на крохотной опушке под низкорослым деревом, усыпанным белыми орхидеями. Среди камней, шагах в двадцати, тихонько журчит ручеек и выплескивается на слегка вогнутую глыбу, образующую как бы естественную ванну, — здесь все, будто нарочно, предусмотрено природой для комфорта. Незачем строить шалаш: сейчас разгар сухого сезона, на небе ни единого облачка. Поэтому люди раскладывают прямо под деревом подстилку из пальмовых листьев, которая должна стать общей спальней — ведь нас больше тридцати.

Пока варится драгоценный рис, выделенный старостой из своих последних личных запасов, и обжариваются куски мяса, совсем рядом вдруг раздается рев. Это невидимые во тьме буйволы злятся на нас за то, что мы заняли их привычный водопой.

Махаму кроме основной работы но разделке мяса был еще специально назначен старостой ухаживать за мной и Петером. Почти с материнской заботливостью обносит он нас водой, приносит мясо, которого вполне хватило бы на полк солдат, ставит у ног тарелки с рисом, каждая из которых могла бы удовлетворить потребности средней французской семьи, и замечает, что в кастрюле осталось еще. Поскольку мы съедаем по мизерной порции, он доедает за нас под завистливым взглядом остальных, которым полагалась лишь строго определенная порция. Табака тоже чуть-чуть: на всех у нас четыре пачки сигарет. Каждый получает по одной сигарете и с благоговением смакует ее.

Помаленьку гаснут костры, замирают разговоры, люди засыпают возле тлеющих углей, завернувшись в саронги и положив голову на камень или кусок дерева. Старому Солтану не спится; ему-таки удалось вытянуть из меня вторую сигарету, и сейчас, присев на корточках возле нас, он рассказывает, что в пещере, совсем рядом от того места, где мы расположились, живет старый-престарый дракон, известный под кличкой Ненек (Дедушка).

— Ему уж сто лет. Я его знаю сызмальства, и мой отец тоже знал его. Это точно самый большой дракон на Комодо.

Мы, конечно, горим желанием увидеть чудище и предлагаем положить ему приманку.

— Не волнуйтесь, завтра наверняка увидите: мы легли как раз на его тропе. Вот здесь, совсем рядом, дракон убил моего брата…

— Вашего брата! Как же это случилось?

— Это еще до войны было, да и староста, тот, что сейчас, подтвердит вам. Вышли мы однажды с братом за бамбуком — из него делают сосуды для воды, — ну и его собака, как обычно, за нами увязалась. Пришли мы, начали рубить бамбук невдалеке отсюда, а собака в сторону отбежала; вдруг слышим: подает голос, как будто оленя учуяла, — она уже не раз так делала, и лучше ее не было собаки в деревне. Брат мой хватает копье и бежит на лай, но тут, слышу, как закричит и на помощь зовет. Бегу, конечно, со всех ног туда и вижу: лежит брат рядом с убитой оленухой, а кровь так и хлещет. Я его на плечи и скорей в деревню, но только успел спуститься с горы, он уже помер, кровь из него вся вытекла.

— А что произошло там? Вы знаете?

— Да, пока я тащил его, он мне все рассказал. Подошел он к тому месту, где собака лаяла, и видит: дракон задрал оленуху. Драконы, они всегда уходят, когда их припугнешь, вот брат мой и подошел поближе испугать его. Но тот, видно, очень голодный был и не ушел сразу, а бросился вдруг на брата и отхватил здоровый кусок от бедра, а затем все-таки испугался, потому что брат закричал, и исчез в бамбуковой чаще.

— Страшная история! Вы, должно быть, с тех пор возненавидели драконов?

— Я? Вовсе нет, наоборот. Мы их уважаем на Комодо, и, когда случается убить оленя, всегда оставляем им выкуп: шкуру и внутренности. Если мой брат погиб, значит, была на то воля аллаха, — философски заключает старик.

— А были еще случаи, когда драконы нападали на людей?

— Да, одного парня из деревни, когда тот спал днем под деревом, укусил за руку дракон, но парень остался жив. А потом еще несколько лет назад одному американцу, хотя мы его и предупреждали, детеныш дракона отхватил руку, когда он к нему подошел вплотную, но мы его сразу же отвезли на Сумбаву, а там за ним прилетел самолет.

Старик еще около часа рассказывает нам подобные истории, потом все же желает спокойного отдыха и, выкурив последнюю сигарету, заворачивается в свой саронг. Ночь проходит без происшествий, только мне за ворот с дерева падает какое-то существо. Хотя и в полудреме, я сразу же вспоминаю о желтом скорпионе, которые кишмя-кишат в древесной коре, и успеваю подавить желание прихлопнуть его, что автоматически вызвало бы укол. К несчастью, один из наших спутников не смог подавить в себе это инстинктивное желание, и мы просыпаемся от его крика: скорпион укусил его в щеку. Несмотря на то что ему тут же капают на укус «чудодейственное» снадобье, купленное у китайца, щека его раздувается и не проходит дня два.

С первыми лучами зари бивак понемногу пробуждается, люди откидывают свои саронги, лежат некоторое время так и, еще окончательно не придя в себя, зажигают бережно оставленные с вечера окурки. Затем все идут освежиться к источнику, собирают хворост; оживает огонь, булькает рис.

Поскольку у нас больше нет ни чая, ни кофе, заботливый Махаму приготавливает нам из красной коры какого-то деревца жидкость винного цвета, которую весело называет комодским чаем. Кстати, он не так уж плох на вкус, хотя и немного терпкий (сахара, разумеется у нас тоже нет); жидкость эта, кроме того, говорят, помогает от расстройства желудка.

Потом мы отправляемся проведать вчерашние трофеи. Это великолепные самцы с толстыми длинными рогами. А Махаму без особых усилий быстро и ловко, так что на него приятно смотреть, свежует животных и расчленяет их на куски, которые островитяне кладут себе на голову. По завершении этой операции от буйволов остаются голые скелеты, кои даруются драконам, за исключением одной головы, из которой Петер заказал себе на обед мозги.

Стоянка превратилась в настоящую скотобойню. На земле навалены горы мяса, каждый отрезает тоненькие ломтики, натирает их грубой солью вперемешку с морским песком и выкладывает на солнце на широких листьях лонтары. Большие буйволовые шкуры, которые китайцы покупают по сто восемьдесят рупий за штуку, тоже разложены внутренней стороной кверху и прижаты к земле деревянными колышками.

Ровно в 8.30 на лесную опушку является еще один персонаж — это дракон, самый крупный, которого нам доводилось увидеть на островах.

— Это он, Дедушка! — кричат комодцы.

И правда, беглым взглядом достаточно определить, что лучшего имени ему не придумаешь. У этого медленно надвигающегося чудовища и впрямь допотопный вид. Огромный живо г провис до земли и болтается как мешок, а шкура серая и бугорчатая, похожая на кору, собралась вся складками и стала похожей на броню старого носорога. Видно, действительно ящер очень стар, да и все вокруг подтверждают это: они его «знают всю жизнь». Длина его, как мы потом замеряем по отметкам, приближается к трем метрам, то есть почти равна зафиксированному рекорду для комодских варанов. А вес его, который трудно даже определить, настолько чудовищен зверь, что-нибудь около двухсот килограммов.

Игнорируя обращенные на него со всех сторон взоры, огромный ящер подходит мелкими шажками к одной из разложенных на солнце шкур, останавливается, выпрямляет шею, пристально всматривается в нас, и мне даже кажется, заговорщицки подмигивает. Затем нюхает свежую шкуру, облизывается и… хоп — отхватывает, щелкнув зубами, хвост, причем заглатывает его с теми же ужимками, что и нашедший червяка дрозд.

Войдя во вкус после легкой закуски, он осторожно захватывает челюстями толстый, почти в два сантиметра, край и без видимого усилия откусывает от него большой кусок, да так чисто, будто отрезал ножницами. На шкуре следы его зубов видны так же четко, как следы ребячьих зубов на бутерброде.

Мы с Петером в восторге, однако островитяне не разделяют его при виде, как их сто восемьдесят рупий исчезают в желудке чудища, и при повторной попытке на Дедушку обрушивается град самых разнообразных предметов. Куски дерева и камни, некоторые величиной с кокосовый орех, отскакивают от его огромного брюха, которое гудит при этом, как натянутый барабан.

Несколько озадаченный столь нелюбезным приемом, он слегка отстраняется и бросает на нас взгляд, полный разочарования, которое должен испытывать сей потомок гигантских рептилий мезозойской эры при виде такого неуважения со стороны этих «молокососов», явившихся на землю каких-то там 500000 лет назад!

— Бросьте ему ноги буйвола, — подсказывает Солтан.

Радуясь, как дети, мы закидываем Дедушку обглоданными лучевыми и берцовыми костями буйвола с копытами величиной с десертную тарелку. Застигнутый врасплох этими съедобными (для дракона!) снарядами, он ощупывает их кончиком языка и глотает с такой же легкостью, с какой избиратель глотает предвыборные обещания своего депутата. На сей раз вид у него удовлетворенный и брюхо уже не такое дряблое, как по приходе. Перед уходом он еще отправляет в пасть буйволовый желудок вместе с приставшей к нему большой веткой лонтары и гордо удаляется с пуком листьев, торчащим из глотки!

Пока суд да дело, Махаму успевает приготовить еду.

— Идите есть, туан!

Обедаем в тени: Петер заедает рисом груду мозгов, я — кусок филе в три пальца толщиной, не умещающийся на алюминиевой тарелке. Рядом островитяне, прервав свою засолку, жарят на палочках кусочки печенки и потрохов. После обеда все вытягиваются на траве, молча покуривая, и пересчитывают белые облачка на поразительно голубом небе, прорезанном ветвями нашего дерева-шалаша.

Я счастлив, причем вдвойне счастлив, от того, что сознаю это, а не, как часто бывает, ощущаю это потом, когда счастье уже давным-давно позади. Этот красавец-остров, эти пепельно-красные скалы, золотистые саванны и кивающие ветру лонтары, эти буйволы, драконы, эта здоровая усталость под свинцовым солнцем и нежнейший отдых в тени, — все это наше, на время конечно, но эти минуты как раз и остаются в памяти, тогда как все остальное погружается в забвение.

Саид, красавец с копьем, подходит своей танцующей походкой и шлет нам улыбку звезды экрана.

— Редко встретишь такого красивого мужчину: в Париже все женщины были бы без ума от него! — замечает Петер.

— Ты думаешь, он не знает!

Дело в том, что все свое время, кроме охоты, Саид проводит за разглядыванием своего лица в маленькое зеркальце, которое он носит при себе, любовно выщипывая подбородок, кстати гладкий, как у девушки, пока остальные мужчины заняты полевыми работами. Правда, Саид не упускает случая напомнить нам, что происходит из благородного семейства.

— Туан, — говорит он мне, — иди охотиться на оленя.

— К чему? Разве тебе плохо в тени?

— Мне не нравится буйволово мясо, у нас в знатных семьях (опять!) едят только оленину…

— Еще чего? Мы же вот едим буйволятину, хотя туан Петер — сын раджи нашей страны!

Он смотрит на Петера, не зная, шучу ли я, потом решает, что это россказни:

— Ну идем, туан, одного оленя только для сыновей старосты и меня. А там, глядишь, встретятся еще буйволы.

Поистине мы были слишком счастливы. Карабкайся теперь опять по уступам, истекай потом. И для чего? А здесь, в холодке, было так хорошо, гораздо лучше, чем гоняться как безумный под безжалостным солнцем… Кроме того, буйволы тоже, должно быть, скрываются в тени от мучителей-мух. Нам вновь предстоит преследовать, находить и читать на иссохшей земле их следы, подбираться и рисковать внезапным нападением, которого в глубине души ждет каждый настоящий охотник, ибо оно поднимает зверя над уровнем предназначенной на убой скотины.

— Повезло тебе, что ты попал на такого осла, как я! — говорю я Саиду по-французски.

Но он все понял без перевода и теперь улыбается во все свои зубы, которым знает цену и тщательно утром и вечером чистит особой палочкой.

Я завязываю шнурки успевших порваться парусиновых туфель и засовываю горсть патронов в единственный недырявый карман шортов.

— Ты идешь, Петер?

— Надо, раз уж пришли сюда!

Старый Солтан снова становится во главе, нос по ветру, как ищейка, за ним я, затем Петер и Саид, сейчас особенно похожий на пажа в своих штанишках с буфами и копьем, которое он держит, как тросточку, кончиками пальцев, и, наконец, трое мужчин, чьих имен мы не знаем.

Спускаемся в бамбуковые заросли долины, поднимаемся по травянистому склону, чтобы вновь спуститься в лес, па сей раз из фиговых деревьев и густых кустарников. Тут Саид, чьи глаза видят не хуже орлиных, хватает меня за плечо. Слежу за направлением его копья и различаю две тонкие оленьи ноги, похожие на тоненькие стволы деревьев, только чуточку светлее. Легкий свист останавливает Солтана, и на какую-то долю секунды все замирают — люди и звери. Но выстрел, как удар торнадо, разрывает тишину. Я целился сантиметров на восемьдесят впереди ног, которые принял за задние и которые мгновенно скрылись из виду. Саид, как кошка, ринулся вперед с копьем наперевес, и тут же сквозь заросли к нам доносится его голос:

— Мати, туан (он мертв, туан).

Оставляем одного из людей разделывать оленя, а сами продолжаем двигаться вперед, насторожив уши и внимательно оглядывая растительность. Идти нетрудно по тропке, протоптанной поколениями буйволов в гуще леса. Бесшумными тенями проносятся два оленя, но, прежде чем успевают исчезнуть в чаще, раздается выстрел из карабина, и один из них падает. В ту же секунду два поднятых со сна буйвола с грохотом железнодорожного состава начинают продираться сквозь чащу.

— Аду, туан! Они были под самым носом, а мы их не увидели! — сокрушается Саид.

— Увидим других, — утешает его Солтан.

Двое оставшихся парней свежуют оленя, привязывают его к палке, а конец перекидывают через плечо. У них сейчас вид паломников, отправляющихся в путь со своей котомкой. Старый Солтан тоже взваливает на себя оленью ногу, один Саид даже не шевельнул пальцем, чтобы помочь им.

— А ты почему ничего не несешь? — поддразниваю я его.

— Что ты, туан, я же знатного рода! — отвечает он, явно оскорбленный в своем достоинстве, и все в нем — начиная с гордой осанки и кончая тем, как он держит копье, словно скипетр, — призвано подтвердить его слова.

Еще один подъем по буйволовой тропе между бамбуковыми стволами — и мы выходим на совершенно голую вершину, если не считать редких пучков травы да грудной ягоды, покрытой плодами. Набиваем ими карманы, садимся и с наслаждением поплевываем косточками оранжевых бусинок с терпким привкусом.

У ног расстилается глубокая долина, здесь же начинаются густые джунгли, что покрывают противоположный склон сплошным ковром — коричневым, зеленым, желтым. Коричневые пятна куп старого бамбука с сожженной солнцем листвой, зеленые пятна островков диких фиг и желтые — молоденькой бамбуковой поросли.

— Пошли дальше? — спрашивает Солтан.

Никто не отзывается. Здесь так хорошо, а тот склон кажется таким крутым и заросли такими непроглядными… И потом, честное слово, этим видом можно любоваться до бесконечности. Внимание привлекает черное пятнышко, возникшее на крохотной опушке примерно в километре отсюда, похожее на дырку от сигареты в ковре зелени. Буйвол? Я не решаюсь сказать, потому что даже Саид ничего не заметил своим орлиным глазом, вполне возможно, это просто одна из бесчисленных глыб песчаника. Однако, кажется, точка переместилась и стала похожей на запятую. Может, это игра солнца? Все же я роняю безразличным тоном:

— Буйвол на круглой поляне, вон там.

Все следят за направлением моего пальца.

— Это обломок скалы, — заключает Солтан, но Саид подскакивает:

— Это буйвол! Буйвол! Идем скорей!

Он уже не стоит на месте, охваченный охотничьей лихорадкой. В этот момент он напоминает моего сеттера. То был послушный умный пес, но один запах куропатки превращал его в тайфун, и он несся по полю со скоростью восьмидесяти километров в час, не обращая внимания на мои окрики и свистки. Так и этот уже летит, а не бежит, и все мы, оставив старого Солтана догонять нас, кидаемся на приступ склона. Я при этом беспрерывно чертыхаюсь. Какого лешего, что он, не может подождать секунду? У кого ружье — у него или у меня? Вот спугнет буйвола до того, как я подойду, хорош тогда будет со своей опереточной пикой! И потом вообще, к чему мчаться сломя голову? Что он, улетит, ваш буйвол… Ведь если я добегу туда запыхавшись, разве смогу как следует прицелиться?

И когда я готов уже взорваться от ярости и послать ко всем чертям этого буйвола, то наталкиваюсь на виновника своего гнева: он сидит на корточках и делает мне отчаянные знаки. Мы вышли на поляну: вблизи она еще меньше, чем казалась издали; посреди стоит буйвол. Он откровенно повернулся к нам спиной, и отсюда отчетливо видны его массивные рога со стертыми концами. Мы стоим так близко под прикрытием благоприятного ветра, что в нос отчетливо бьет резкий запах конюшни и явственно слышен скрип шершавого языка, когда он срывает пучок травы.

— Стреляй! — шипит Саид, и я уверен, что если бы глаза его могли хоть чуть-чуть еще вылезти из орбит, они бы покатились к буйволовым ногам!

Но я решаю пооригинальничать и склоняюсь к Петеру, который тоже удивлен, чего я жду:

— Сейчас увидишь, как я подойду к нему!

Я подхожу по ветру настолько близко к зверю, что могу теперь при желании хлопнуть его по бедру, поворачиваюсь к улыбающемуся Петеру и вижу Саида, который, вероятно, спрашивал себя, не сошел ли я с ума. Бахвальство оборачивается против меня: так близко от массивного тела невозможно как следует выстрелить. Держа палец на спуске, я тихонько пячусь вбок, но тут он резко трясет головой, чтобы отогнать вьющихся у ноздрей мух, замечает меня и на миг застывает. Ничего не поделаешь, приходится стрелять поверх плеча; это не имеет значения, если карабин достаточно мощный, а тут он вскидывается как. ужаленный и целится своей огромной головой мне в живот. К счастью, в такие минуты подсознание действует лучше и быстрее, чем разум! Инстинктивно я сразу же после выстрела перезарядил ружье и теперь, не вскидывая, успеваю выстрелить ему в упор в массивный лоб. Он падает, не успев дотянуться до меня рогами.

— Молодец, — кричит Петер, подошедший, хотя и без оружия, на всякий случай поближе. — Это, бесспорно, лучший твой выстрел за все время, — добавляет он, щупая царственные рога.

Поднимаем животному голову, чтобы Саид смог произвести ритуальный обряд, и замечаем с сожалением, что пуля раздробила основание одного из великолепных рогов.

— Ладно, на сегодня хватит, — говорю я.

— Да и время уже возвращаться, — соглашается Саид.

Спускаемся в долину и находим там старого Солтана с десятком людей, которые, закончив в лагере разделку мяса, теперь идут нам навстречу. Мы рассказываем, где найти нашу последнюю жертву; в это время раздается топот, и стадо буйволов голов на двадцать пять — тридцать мчится прямо на нас по единственной тропе. Впереди несется, опустив голову, крупный черный самец, вот он замечает нас и круто тормозит четырьмя копытами. Остальные повторяют движение и останавливаются шагах в сорока.

Островитяне бегут к опушке леса, и я слышу, как они шепчут Петеру:

— Найк, туан, найк (лезь, лезь).

Как потом расскажет мне Петер, они успевают рассесться на нижних ветвях всех ближайших деревьев и бросают его одного у неприступной колючки. А между тем буйволы подошли вплотную и встали, задрав морды, полукругом, так что я очутился в центре. Торопливо дергаю затвор карабина, но лишь затем, чтобы удостовериться, что позабыл набить магазин. Начинаю лихорадочно шарить в заднем кармане шорт, вытаскиваю жалких три патрона вперемешку с раздавленными плодами грудной ягоды, табачной крошкой и тем мусором, который я всегда собираю, сам не знаю откуда, во всех карманах охотничьей одежды. Буйволы все еще стоят на месте, не собираясь поворачивать назад.

— Чего ты ждешь? — кричит мне Петер.

— Карабин пустой! — отвечаю я, в спешке засовывая в магазин три патрона, успев, правда, подуть на них, чтобы не вызвать осечки.

Звери чуть-чуть расступились, и я понимаю по их нервной дрожи, что они сейчас ринутся напрямик: другого выхода у них нет. На груди у вожака мишенью белеет пятнышко. Я беру ее на мушку и давлю на спуск. Буйвол отшатывается, но кидается вперед, за ним — остальные.

Выбрасываю пустую гильзу и, когда зверь оказывается в трех метрах от меня, стреляю второй раз; он падает на бок. Стадо разделяется на две части и обегает меня, что позволяет в упор застрелить еще одного. Затем они скрываются в зарослях, и дробный топот их постепенно стихает.

Как раз в этот момент в долину вбегают несколько человек во главе с Махаму. Они искали нас, чтобы сообщить об этом стаде буйволов. Животные испугались их, поэтому и кинулись прямо на нас, а не повернули назад.

Однако времени на пустые разговоры нет: солнце совсем уже зашло за гору и мы, срезая поле, прямиком через бамбуковые заросли торопимся в лагерь. Но должно быть, проводник наш сам заплутал, ибо добрых два часа мы кружим по кустарнику совсем рядом с лагерем, крича во всю мочь, пока наконец Расси не пришел за нами с фонарем. К этому времени мы успеваем окончательно озвереть от колючек, которые отцепляются от шорт только за тем, чтобы уцепиться за рубашку или, того хуже, за уши.

За неделю мы разделываемся со своим «контрактом»; теперь ежедневно цепочка носильщиков, груженных сушеным мясом, спускается в Комодо, на следующее утро поднимается, груженная солью, рисом и табаком, выменянными у китайца с Лабуанбаджо сыновьями старосты, снующими, как челнок, туда и обратно на своих лодках.

Прежде чем навсегда покинуть Поренг, мы с Петером жертвуем два дня на ловлю бабочек и съемку драконов, все таких же голодных и неосторожных, хотя люди, оставленные сторожить мясо и буйволовые шкуры, подвергают их яростным «бомбардировкам».

Наконец, когда последняя партия денденга спущена в деревню, мы тоже оставляем свой лагерь на горе, где было пережито столько незабываемых событий. С зарей наша колонна вытягивается по склону, уступая место драконам, оленям и буйволам, которые вновь теперь смогут вести свое мирное существование без риска оборвать его в грохоте молнии, пущенной белым человеком. Метрах в двадцати над землей под дуновением бриза пальмы лонтары колышут своими вершинами, усеянными овальными, размером с небольшой кокосовый орех плодами.

— Они сладкие, бу ах лонтар, — соблазняет нас Саид, высокий красавец с копьем.

— Кто знает, ведь они высоко, и Саиду ни за что не достать их, — подзуживаю я его.

Как я и ожидал, он вскакивает, уязвленный в своем самолюбии:

— Мне, туан? Да во всем Комодо не сыскать того, кто лазает лучше меня!

— Ну так покажи свои таланты…

— Нет, туан, сайя малас (мне лень).

— Так я и думал, — радостно объявляю я, — Саид не может!

Все смеются, бедняге, припертому к стене, ничего не остается, как лезть наверх. Но смех звучит недолго: воткнув в землю свое копье, он поднимается по гладкому стволу пальмы с такой ловкостью, что мы не в силах удержать возгласов восхищения. Чтобы забраться на вершину, ему понадобилось времени меньше, чем для того, чтобы описать это. Он срезает тяжеленную гроздь парангом, который держал в зубах, пока лез. Затем, бросив наземь и оружие и урожай, соскальзывает вниз; мне не остается ничего, как поздравить его, и он поглядывает на остальных, напыжившись, как павлин.

Плоды лонтары заключены в прочную скорлупу; когда ее вскроешь, показывается волокнистая мякоть ярко-оранжевого цвета. Саид профессорским тоном учит нас, как надо их есть. В мякоть втыкается расщепленная на конце палочка, вращая ее, образуют воронку, где скапливается пенистая масса, напоминающая на вкус абрикосовое варенье. Удивительно приятно; теперь понятно, почему кабаны так охотятся за этими плодами, обходя по очереди все пальмы в саванне.

Стайки какаду, тоже больших охотников до этих фруктов, садятся на верхушку и начинают ссориться с оглушающим шумом. Мне давно уже нужна хотя бы одна такая птица для коллекции, но я не решаюсь стрелять в них: эти роскошные попугаи слишком сильно связаны у меня с грезами детства. Саид, которому я давно уже обещал дать пострелять из ружья, просит дать ему выстрелить в «какатуа». Я великодушно протягиваю оружие, показываю, как надо целиться и где нажимать, хотя заранее уверен, что патрон будет истрачен зря, но надо же чем-то отблагодарить его за только что проделанный блестящий номер.

Прижавшись к стволу, он долго целится, а мы, затаив дыхание, неотрывно глядим на стаю белых попугаев, болтающих на вершине соседней пальмы. Однако ничего не происходит.

— Ну, ты стреляешь?

— Я боюсь, туан…

— Да ничего страшного, только прижми покрепче ружье.

Он продолжает целиться, дрожа от волнения, так что конец ствола раскачивается наподобие маятника. Неожиданно он весь сжимается, закрывает глаза и… бах! Ружье едва не вываливается у него из рук, но, к всеобщему изумлению, наземь падают два какаду, обагряя кровью свое снежное оперение.

Тут же опомнившись, Саид бросается к несчастным пернатым, хватает по одному в каждую руку и исполняет воинственный танец под аккомпанемент победных криков. Мы в восторге, но наш герой быстро оправляется от удивления и объясняет всем подряд, что он нарочно так долго целился, дабы получить этот эффектный дуплет. Восхищенные взоры наших спутников недвусмысленно свидетельствуют о том, что отныне он причислен к лику великих, а его подвиг, о котором он, не прекращая, говорил до нашего отъезда, войдет в летопись Комодо!

В полдень мы останавливаемся в тени лонтары, и Солтан разогревает на костре рубленое мясо пополам с оленьим жиром. Блюдо весьма приятно на вкус, хотя и сильно наперчено, но жир мгновенно застывает, покрывая язык и нёбо восковой пленкой. И конечно, поблизости нет воды. Тем хуже, вытянемся и переждем жару, смакуя последние крохи абсолютного покоя и свободы.

Ни Петер, ни я не в восторге от перспективы возвращаться в деревню, где ждут нас Ги и Жорж. Опять начнутся споры, и хотя они никогда не переходят в серьезную ссору, ибо мы в общем-то все четверо хорошие друзья и, едва сходит гроза, вместе смеемся над происшедшим, но тем не менее эти споры страшно действуют на нервы. Вновь предстоит впрягаться в адский воз быта: чистка и ремонт снаряжения, укладка коллекций и личных вещей, упаковка и предохранение от ударов и сырости, погрузка ящиков, возвращение на Флорес, потом на Яву, переезд на Калимантан, путешествие вверх по одной из крупных рек острова, по меньшей мере годичное пребывание в разных селениях и, наконец, возвращение через все острова до Сингапура и оттуда во Францию. И каждый раз неизбежная погрузка и выгрузка ящиков и палаток, нескончаемое развертывание и завязывание тысяч всяких узлов и пакетов, без которых никак не обойтись.

А ведь как хорошо лежать на этом крохотном пятачке тени от лонтары, насытившись олениной и наслаждаясь этой свежестью среди полуденного пекла. Опять меня охватывает жгучее желание схватить ускользающее мгновение, навсегда запечатлеть его и до конца дней своих ничего не делать, как только охотиться на буйволов в этих саваннах вместе со старым Солтаном, Махаму — тем, что смеется свирепым смехом, красавцем с копьем Саидом и остальными настоящими моими друзьями, не ведающими о существовании лихорадочной спешки, которая закрутит нас, едва мы покинем гостеприимный остров…

— Надо идти, туан. Солнце не так жжет, а до деревни еще идти и идти!

Так и есть! Солтан стирает все очарование. Опять надо возвращаться в суету, действовать, как говорят военные. Мы вновь занимаем свое место во главе колонны и скучно бредем по высокой траве, пытаясь навеки наполнить взор красотой этих холмов, покрытых колышущимися под ветром пальмами и зеленовато-желтыми рощицами фиг и бамбука. Староста поджидает нас на пляже в маленькой шапочке на макушке и с вечным полотенцем вокруг шеи, которым он утирает струящийся по лицу пот. Он весь светится радостью и благодарит от имени всех жителей Комодо за приезд. Торговец-китаец пришел на паруснике и забрал остаток солонины, заплатив по пятьсот рупий за буйвола и по сто восемьдесят рупий за шкуру, часть деньгами, часть рисом и другими необходимыми товарами. У селян теперь есть все, что надо, они смогут заплатить налоги и досыта поесть хоть какое-то время. По этому поводу вечером они приглашают нас в хижину старосты на ужин с песнями и танцами Комодо.

Сидя перед большими блюдами с кусочками жареной курицы, сладким рисом и пирогами, мы потягиваем черный кофе и слушаем, как мужчины поют песню явно арабского происхождения. Они аккомпанируют себе на тамбуринах — оригинальных инструментах, похожих на трехструнный кифар, и дудках из ветвей лонтары, издающих носовой звук тростниковой свирели.

Вокруг нас именитые жители селения и товарищи по охоте в полном составе в своих самых красивых саронгах без устали поглощают еду, питье и курят сигарету за сигаретой. Все счастливы, голод позабыт, вернулось изобилие, и надо им пользоваться, пока оно есть! Старый глава деревни возлежит на горе подушек, откинувшись на бамбуковую перегородку хижины. Держит он себя очень достойно и снисходительно поглядывает на пышную вечерю своих подопечных, ласково улыбаясь всякий раз, как мы встречаемся глазами.

С десяток юношей, часть одетых нормально, а часть переодетых под женщин, щедро набив корсаж тряпками, насурьмив и напудрив лицо, входят в круг и исполняют нечто вроде танца живота, который вызывает бурю хохота среди присутствующих. А настоящие женщины, которые по закону ислама не имеют права участвовать в празднестве, ни даже есть одновременно с мужчинами, толпятся в дверях и окнах хижины, чтобы хоть одним глазком взглянуть на происходящее.

В какой-то момент Жоржу и Ги приходит в голову злосчастная мысль принести магнитофон и фотоаппараты. Отныне ни танцоры, ни певцы уже не в силах сдерживаться и требуют проигрывать каждый кусок, узнавая себя с пронзительными криками радости. Вполне возможно, что, пользуясь нашим незнанием комодского диалекта, они наговорили в микрофон кучу всякой несуразицы, потому что, несмотря на все наши просьбы, наотрез отказываются перевести записанное!

И тут взгляд мой останавливается на календаре, выпущенном в Гонконге и украшенном прелестной рекламной китаянкой. Я едва сдерживаю крик:

— Сегодня же 14 июля!

В пятнадцати тысячах километров отсюда мои соотечественники танцуют на площадях городов и деревень. Бурлят людские толпы на теплых парижских улицах, если только не идет проливной дождь, что уже случалось не раз! А мы встречаем его здесь в обстановке, в которой жили наши предки — галлы, и все же ни один из нас не хотел бы перенестись сейчас со своего места на террасу какого-нибудь парижского бистро и не сменял бы чуть гнусавый звук дудки из лонтары на переборы гармоники где-нибудь на танцульке в парижском предместье.

Веселье затягивается далеко за полночь, у нас отнимаются поджатые под себя ноги. Староста уже давно заснул, широко раскрыв рот, но сидя все так же прямо и достойно, как подобает человеку его ранга. Временами, когда шум становится уж слишком сильным, он поднимает одно веко и окидывает присутствующих красноречивым взором, который означает, что гостям давно уже пора расходиться. Ссылаясь на его усталость, нам удается ускользнуть от рьяных меломанов, и мы добираемся наконец до своей хижины на пляже с краю деревни, на самом берегу этого теплого и безмятежного моря, светящуюся поверхность которого возмущает лишь несколько прыгающих рыб.

На рассвете новое развлечение: мы уходим с ловцами креветок, растягивающими сети в виду деревни. Скучившись в больших лодках, огибаем мангровые заросли, и я — в который уже раз — поддаюсь очарованию этих удивительных растений, так хорошо приспособившихся жить «ногами в воде». Отдельные разновидности мангров, в том числе манглии, можно различить лишь при очень детальном осмотре, настолько они похожи внешне друг на друга. У всех маленькие толстые листочки, вытянутые и слегка зазубренные по краям, а боковые воздушные корни, отходящие от ствола, образуют высоко над водой почти непроницаемое сплетение.

Бесспорно, самое удивительное в этих деревьях, вырастающих до пятнадцати метров высотой, — это то, как они обеспечивают себе продолжение рода. Они могут жить только в омываемой прибоями прибрежной илистой полосе. Главное для растений — чтобы их семена не были вынесены ни на сушу, где они не смогут прорасти, ни в открытое море. Манглия разрешила эту проблему наиболее простым и совершенным способом: она дает семенам прорасти на месте и сама сажает их рядом с собой. На кончике гибкой ветви из семени выходит заостренный корень, очень твердый и гладкий, сантиметров двадцать в длину. Держится эта естественная шпага на самом растении с помощью почки, окруженной двумя листочками, а когда «конструкция» созревает, манглия-мать бросает ее острием вниз. Если падение случается в отлив, живая стрела глубоко вонзается в ил и вполне способна сопротивляться напору волн. Ее будущее обеспечено. Но в прилив зародыш манглии уносится в море и, конечно, обречен на гибель.

Целая фауна копошится в полумраке мангровых зарослей, различаемая скорее на слух. Шум моллюсков, захлопывающих свои створки, плеск рыб, попавших в ловушку переплетенных корней, хриплый клекот маленьких цапель и реже нежный голос дюгоня — вот наиболее привычные голоса этого удивительнейшего водяного леса.

Наблюдателю самыми поразительными, конечно, покажутся маленькие рыбешки, похожие на нашего пескаря, которые карабкаются по корням до высоты одного метра над водой. Это периофтальмы, буквально «наружноглазые»: оба глаза у них покоятся на выступе, позволяющем рыбке видеть, что происходит над поверхностью, даже когда вся она в воде.

Если за ней гонится хищник, периофтальма может выпрыгивать на высоту до одного метра, но, как правило, она довольствуется тем, что развивает скорость порядка три километра в час, действуя грудным плавником и помогая себе резкими движениями хвоста. Прыгая по илу, периофтальмы ловят насекомых и небольших ракообразных, составляющих их основную пищу.

При виде опасности они прячутся в воде, но остаются там недолго, ибо, как показывает опыт, они тонут, если им не давать вдохнуть. Тем не менее легких у них нет, они дышат жабрами, увлажняемыми водой, которую рыба во время своих прогулок по поверхности держит внутри губчатых мешков, расположенных по обе стороны головы. Полная противоположность водолазам, дышащим воздухом под водой, периофтальмы могут дышать под водой и на земле, а один из их видов сумел достичь такой независимости от водной среды, что при погоне скрывается не в море, а убегает, перескакивая с ветки на ветку, в лес!

Размножение этих илистых прыгунчиков, как их еще называют, не менее забавно. Вначале самка роет в иле ямку и возводит вокруг ртом укрепленную слизью стену до двух сантиметров в высоту. Затем пробивает в ней отверстие и соединяет с водой узкой траншеей длиной до нескольких метров. В мутной, илистой воде, скопившейся на дне ямки, она откладывает несколько продолговатых икринок и сторожит поблизости, пока из них не вылупятся мальки. В отличие от общего правила периофтальмы — один из немногих видов рыб, заботящихся о своем потомстве, только за выводком здесь наблюдает не самец, а самка. Вылупившись из икринки, маленькие периофтальмы живут вначале в воде и, подрастая, выходят из своей родной стихии, чтобы приспособиться к наземной жизни.

Рыбки-прыгуны не единственная достопримечательность мангров. Тысячи ярко окрашенных крабов размером не больше однофранковой монеты еще издали привлекают внимание путешественника и, похоже, даже зовут подойти поближе, делая без устали своими клешнями жест «иди сюда! иди сюда!». Но если вы прельститесь этим приглашением и захотите подойти поближе, вас ждет разочарование, ибо, едва приблизитесь, красивые крабики мгновенно исчезнут в одном из бесчисленных ходов, вырытых в каждом сантиметре ила.

Только если присесть на корточки и ждать не шелохнувшись минут десять, вы отблагодарите себя за терпение забавным зрелищем: вначале в отверстии жилища появится на конце длинного черенка подозрительно глядящее око, а за ним и сам обладатель глаза. Перво-наперво он обходит вокруг логовище, тщательно исследуя окрестности двумя своими перископами. Не вздумайте пошевелиться, ибо это немедля повергнет в панику вашего краба. Зато, если вы останетесь недвижимы, он сам подойдет к вам, и тут вы сможете как следует разглядеть его.

Вы обратите внимание, что у него только одна большая клешня белого цвета, такой же величины примерно, как весь он. Вторая почти незаметна и служит лишь для отправки в рот пригоршней ила, из которого он выбирает кусочки водорослей и прочие органические остатки, составляющие его пищу. Причем тот, за кем вы наблюдаете, — самец с бирюзово-красным или ярко-оранжевым панцирем. У самки обе клешни маленькие, она светло-коричневатого тона без малейшей декоративной расцветки.

У каждого самца — собственная территория: небольшой участочек ила, который он отчаянно защищает от соперника. Когда крабы дерутся, они хватают друг друга своими большими клешнями и резким движением стараются сломать ее. Частенько случается, если один из врагов не успевает как следует уцепиться за землю, то другой откидывает его на метр в сторону!

В центре своего владения краб роет узкое логово длиной сантиметров сорок, беспрестанно улучшает его и укрепляет, наращивая в высоту и получая живую репродукцию знаменитой Пизанской башни. Наготове у него подобие пробки из вязкого ила, так что, когда начинается прилив, краб скрывается в убежище и плотно закрывает за собой дверь, отмыкая ее, лишь когда море отступает. Если ради опыта вы помешаете какому-нибудь крабу смастерить себе эту затычку, то с первыми волнами он начнет метаться и наскоро сооружать себе илистый шарик, чтобы закрыть нору.

Но то, что давно уже привлекало наблюдателей и чему эти существа обязаны своим именем крабов-скрипачей, — это однообразное, беспрестанно повторяемое движение. Дело в том, что жест предназначен не для привлечения любопытных, а чтобы обратить на себя внимание самок. Поскольку острота зрения у этих крабов изумительная, они сразу же замечают появившуюся в окрестностях самку и, вытянувшись как можно выше на своих ножках, начинают ритмично водить своей белой клешней, как настоящие музыканты, пока красавица не уступит приглашению одного из них и не даст себя увести в его подземную обитель.

Мы подходим к краю бухты как раз в тот момент, когда начинается отлив. Зацепив лодки за корни растений, рыбаки натягивают вдоль всей полосы мангров плотные, как мешковина, сети из рафии. Затем все вновь садятся в лодки, и мы весело пируем, поедая рис с буйволятиной, приготовленной на носу лодки в специально оборудованном для костра месте, которое служит кухней, пока люди находятся в море. На таких простых лодках с балансирами и парусами из рафии индонезийские и меланезийские племена задолго до европейских и арабских мореплавателей отваживались на тысячекилометровые путешествия, заселяя бесчисленные тихоокеанские архипелаги вплоть до Мадагаскара. Ничего удивительного после этого, что мальгашский язык входит в группу Индонезийских языков и что для обозначения одинаковых предметов служат одни и те же слова.

Когда воды под килем остается не больше десяти сантиметров, мы слезаем и бредем, хлюпая по липкому зеленоватому илу, а Жорж продолжает снимать. Рыбаки, кажется, довольны: раздувшиеся сети лопаются от креветок, безуспешно старающихся последовать за отходящей волной. Втянутые в лодки, сети выглядят кипящей розоватой прозрачной массой, от которой начинает кружиться голова. Там их миллионы или, точнее, миллиарды, поскольку каждая креветка не превышает одного сантиметра в длину и двух миллиметров в толщину!

Сейчас как раз период, когда совсем молоденькие креветки тысячами прибиваются к берегу, перед тем как уйти в открытое море и вести независимое существование. В каждый прибой рыбаки наполняют ими лодки, а по возвращении в селение выкладывают на солнце на подстилках из пальмы лонтары. Высушенные, они пойдут на продажу китайцам, которые отправляют их на Яву, где креветок перемелют в порошок, высоко ценимый как приправа в индонезийской кухне.

Но надо смириться с действительностью и уезжать. Последующие дни уходят на методичную упаковку всего нашего снаряжения и коллекций, на препарирование нескольких птиц, последние сеансы врачевания, уколы тем, кому это необходимо, и раздачу кое-каких сувениров. Кроме денег, ценимых на всех широтах, я оставляю по одной личной вещи каждому из своих друзей. Старый Солтан получает зажигалку, Саид — охотничий нож, Расси — маленький перочинный ножичек, украшенный Эйфелевой башней, а Махаму — предмет своих мечтаний — мои старые, разорванные со всех сторон парусиновые туфли, у которых резиновая подошва истерлась до такого состояния, что сквозь нее может свободно пролезть комар. С большим трудом Махаму втискивает в них свои ноги лесного жителя и, стоически превозмогая боль, проходит по деревне неловким шагом, как манекен на показе мод.

Староста получает остаток нашего рыболовного снаряжения, в частности сто саженей нейлоновой лески. Хотя он давно уже намекал на желание получить этот «сувенир», он тем не менее хорошо разыгрывает удивление и изливает свою радость потоком дифирамбов на малайском языке.

И вот, как ни хочется нам остаться, наступает утро отъезда. Устроившись по двое в лодке и разместив свой багаж на двух остальных, мы даем сигнал к отплытию. Все паши друзья вместе с селянами тоже здесь, улыбаются и просят поскорее возвращаться. Старый глава деревни стоит чуть впереди, кажется, он немного взволнован и дрожащей рукой вытирает лицо своим махровым полотенцем, принимающим все более серый оттенок.

При попутном ветре мы завтра же будем в Лабуанбаджо, если не придется идти на веслах. Впрочем, дни здесь не имеют значения, ибо, проходят они или нет, ничего нового не случается. Не стоит с тревожным наслаждением смаковать хороший солнечный день, ибо завтра небо будет такое же чистое, а море такое же голубое, и так на протяжении веков, и на горизонте никогда не покажется ни осень, ни зима. Самое худшее, что может с нами произойти, — это если мы пропустим пароход: тогда придется два месяца ждать следующего. Лично я почти хочу этого…

Но вот легкий ветерок, спустившись с гор, надувает паруса из рафии и нежно подталкивает нас к открытому морю. Одним взглядом мы еще можем охватить всю бухту, окаймленную белым песчаным пляжем, а сразу же за ним — потухшие вулканы, чьи склоны заросли густой высокой травой и пальмами лонтарами. Один из гребцов ревет в морскую раковину, второй ударяет в медный гонг, а третий уже торопится развести на носу огонь для первого утреннего риса. Неожиданно из воды показывается стайка дельфинов и несколько минут резвится среди лодок.

А там, на пляже, размахивая махровым полотенцем, мечется высокая темная фигура, и мне кажется, я вижу в манграх мириады крабиков, колышущих своими белыми клешнями в бесконечном прощании, которое мне так хочется считать за пожелание скорого свидания.

Млекопитающие

Буйвол

Bos bubalis

Buffle