Меня всегда поражает стремительный приход весны на Крайний Север. Кажется, еще вчера плели в небе свои затейливые узоры сполохи, тишину нарушал вой ветра да шорох снежинок на гребнях заструг. А сегодня уже нестерпимо светит солнце, там, где белели сугробы, журчат ручьи, и им вторит неумолчный птичий хор. В нем и гогот пролетающих гусиных стай, и вопли гагар, и нелепый хохот куропача — самца белой куропатки, звонкие трели куликов, пуночек, лапландских подорожников.

Но ручьи быстро умолкают, тише и как-то незаметнее становятся птицы, обремененные своими семейными заботами. А там подкрадывается осень, сначала с утренними, а потом и с дневными заморозками, за ней тайком наползает зима… Гаснет солнце, и земля и морской лед покрываются прочной снежной корой. До следующей весны жизнь замирает. Она, правда, не прерывается полностью. То встретишь в тундре ажурную цепочку песцовых следов, то попадутся на сугробе большие овальные отпечатки медвежьих лап либо бисером шитая стежка копытного лемминга — невидимки в его белой зимней шубке. Но конечно, все это ни в какое сравнение не идет с суетой и гомоном, что царят здесь весной.

Крайний Север разнообразен. Это ледники и каменистые пустыни Арктики, дрейфующие льды арктических морей, полоса тундр, то унылых, низменных и заболоченных, то сухих, покрытых летом пестрым ковром цветущих трав. Это заросли кустарников и одиночные деревья, рощицы лиственниц, елей, корявых изогнутых берез. Это и северные рубежи тайги, где деревья еще невысоки и отстоят довольно далеко одно от другого. Крайний Север — это и бесконечные вереницы озер, густая сеть ручьев, речных проток и рек, это и морские побережья — то крутые, сглаженные волнами скалы, то бесконечные пляжи с завалами плавника — выброшенных морем древесных стволов.

Есть ли во всем этом разнообразии что-то общее? Да, есть. Солнце здесь никогда не поднимается высоко над горизонтом и несет мало тепла. Только Крайнему Северу (как и крайнему югу) свойственны такие явления, как полярный день и полярная ночь, постоянно мерзлые грунты (вечная мерзлота). Ощущая недостаток тепла, живые организмы здесь направляют много усилий на его экономию, на борьбу с холодом. Словом, жизнь в этих районах развивается уже на пределе возможного, и отсюда хрупкость, неустойчивость, особая уязвимость местной природы.

Летом солнце непрерывно странствует невысоко над обтаявшей тундрой, над гладью морских вод, над ледяными полями. Человек, впервые попавший в высокие широты, к своему удивлению, замечает, что ночью здесь не только светит солнце, но, как и днем, с цветка на цветок перепархивают бабочки, басовито гудят шмели, летают, кормятся и поют птицы. Действительно, с приходом лета и полярного дня многие животные начинают вести здесь деятельную жизнь в течение большей части, если не круглых суток.

Пуночки, мелкие зерноядные птицы, что живут в каждом арктическом поселке, на каждой полярной станции, в середине летней ночи спят всего лишь один-два часа. Хотя, если быть более точным, арктическим пернатым свойствен так называемый диффузный сон. Они и в дневные часы, если позволяют условия, нет-нет да и задремлют на несколько минут. Кайры, как и другие обитатели птичьих базаров, вообще не отдают предпочтения какому-нибудь определенному времени суток. Круглосуточное солнечное освещение позволяет северным птицам использовать для добывания корма наиболее благоприятные периоды суток. Многие кулики, чайки, гаги, добывающие корм в приливно-отливной полосе моря, наиболее деятельны во время отлива, а в прилив (безразлично, происходит дело днем или ночью) они отдыхают.

Многие животные, особенно птицы, имеют поэтому на Крайнем Севере большие преимущества. Они удлиняют на несколько часов свой «рабочий день» и нередко получают здесь возможность откладывать больше яиц, выкармливать больше птенцов. Например, в гнездах сокола-сапсана (о нем речь впереди) в тундрах чаще встречается по четыре яйца, в средней полосе Европы — обычно по три, а в Средней Азии — по два яйца. Скорее всего именно в связи с более продолжительным «рабочим днем» у родителей птенцы северных птиц часто растут и оставляют гнезда быстрее, чем в средних широтах (жалко, что «механизм» этого явления пока еще изучен слабо). У того же сокола-сапсана молодые в тундре вылетают из гнезд примерно на десять дней раньше, чем в лесной полосе. У белой трясогузки рост птенцов ускоряется на Севере на одни-двое суток, но даже и этот «выигрыш» дает здесь птицам большие преимущества.

Конечно, для животных, ведущих ночной образ жизни, круглосуточный день представляет большие неудобства. Скорее всего именно по этой причине на Крайнем Севере нет летучих мышей (хотя корма — комаров и других мелких насекомых — для них здесь достаточно), так малочисленны совы. В высоких широтах обитает лишь одна белая сова, но и она пытается вести летом в какой-то мере «ночной» образ жизни и не удлиняет, а вынуждена укорачивать свой «рабочий день».

Но все эти «выгоды» (к ним можно отнести и пониженное содержание в атмосфере Крайнего Севера углекислого газа) большинство живых организмов получают здесь летом. Тяготы зимы — продолжительная полярная ночь, очень плотный снежный покров, замерзание, а иногда и промерзание до дна водоемов — сводят для многих видов эти «выгоды» на нет. Поэтому-то столь медленно растут в Арктике кустарники и кустарнички: чтобы стволик вырос толщиной в спичку, подчас нужно целое десятилетие. Многие виды‘бабочек завершают цикл своего развития не за год, как это бывает в средних широтах, а за два и даже за три года. Медленно растут и созревают многие северные рыбы (ведь они деятельны всего три-четыре месяца в году!). А значит, биологическая продуктивность суши и вод на Крайнем Севере не так уж высока.

Условия обитания, количество и доступность кормов в разные сезоны различны. Поэтому и меняется столь резко состав, весь облик арктической фауны по сезонам года. Поэтому-то большинство птиц и значительная часть млекопитающих высоких широт оставляют на зиму пределы Арктики.

Условия обитания живых организмов различны также в разных частях Арктики. Этим вызвано крайне неравномерное распределение видов и особей животных как на суше, так и в море. Жизнь летом здесь сосредоточена преимущественно в долинах рек и межгорных котловинах, где растительность наиболее пышна и разнообразна, где, следовательно, больше кормов для растительноядных животных, укрытий для гнезд птиц. Склоны речных долин весной первыми освобождаются от снега и зеленеют раньше, чем другие участки.

Крутые берега рек подчас единственные в тундре возвышения, необходимые для гнездования хищных птиц — сокола и мохноногого канюка. По склонам речных долин на большую глубину протаивает почва, песцам здесь легче рыть норы, а кроме того, этих хищников привлекает сюда обилие грызунов и птиц. И наоборот, большие участки, занятые ледниками, каменные россыпи почти безжизненны. Очень мало животных обитает в сухих, лишь местами покрытых чахлой растительностью пятнистых тундрах. При определении, скажем, возможных биологических ресурсов и путей их использования эти площади вообще нельзя принимать во внимание.

В арктических морях также есть и пустыни, и свои оазисы, в которых жизнь бьет ключом. Особенно богаты органической жизнью те области морей, где происходит усиленное вертикальное перемешивание вод, где водная толща насыщается необходимыми для развития жизни минеральными солями, поднимаемыми с грунта, и кислородом, захватываемым с поверхности. В первую очередь здесь бурно развиваются непосредственные потребители минеральных солей и кислорода — мельчайшие растительные организмы; их объединяют под общим названием «фитопланктон». Обилие фитопланктона делает возможным массовое развитие мелких ракообразных и других животных, образующих зоопланктон, которым в свою очередь питаются рыба и морские звери. В этих же областях обычно скапливаются и морские птицы.

Резко меняется облик животного населения Арктики и от года к году. На суше эти изменения обусловлены главным образом климатическими причинами. Если лету предшествует относительно теплая зима, разливы рек невелики, не было гололедиц, то обычны или даже многочисленны лемминги, а местами и другие мелкие грызуны. От их мельтешения, пока идешь по тундре, рябит в глазах. Ими кормятся здесь все хищные звери и птицы. Но не только хищники. Не упустят случая поймать и проглотить лемминга гага и стерх и даже такой, казалось бы, вегетарианец, как северный олень. Поэтому в годы массового размножения грызунов усиленно размножаются и бывают многочисленны питающиеся ими белые совы, хищные чайки-поморники, мохноногие канюки. В такие годы успешно размножаются гуси, куропатки, кулики и другие птицы: хорошо обеспеченные кормами хищники меньше обращают внимания на их яйца и птенцов.

Когда же климатические причины не благоприятствуют развитию грызунов, белые совы, поморники, канюки вообще не размножаются. Песцы переключаются на питание яйцами, птенцами, а при случае — и взрослыми птицами, чем сильно сокращают пернатое население. «Урожаи» леммингов обычно случаются один раз в два — четыре года; с такой же периодичностью меняется и весь облик животного мира тундр. Точно так же благополучие многих морских животных в высоких широтах Арктики определяется подходами и обилием полярной тресочки — сайки. Эти подходы зависят в основном от температуры воды в море. В те годы, когда сайка у берегов не появляется, не размножаются морские птицы, в прибрежных водах становятся редки тюлени; тогда здесь нечего делать и белому медведю.

Даже не очень наблюдательный человек может заметить, что по мере продвижения к северу суша в высоких широтах становится все негостеприимнее и беднее кормами, что жизнь все больше и больше тяготеет к водоемам. Уже на юге тундровой полосы количество кормов на суше становится ограниченным, в то время как многочисленные пресноводные водоемы и прибрежная полоса моря отличаются богатством жизни. Не случайно поэтому в местном птичьем населении преобладают водные или полуводные пернатые — чайки, утки, кулики. В высоких широтах Арктики в общем уже немногочисленные животные существуют в основном за счет моря. Например, пуночки, на юге Арктики вполне наземные птицы, на крайних северных участках суши прокормиться не могут и весной вынуждены вести «полуморской» образ жизни — собирают у полыней и разводий под берегами выплеснутых на лед рачков. Северные олени и те на островах Арктики кормятся зимой «дарами моря» — водорослями, выброшенными на берег штормом.

Большие изменения произошли в животном мире высоких широт за последние шестьдесят — семьдесят лет. Причиной было общее потепление Арктики. Оно оказало в общем благоприятное влияние на ее органический мир. За эти годы, как считают многие исследователи, к северу продвинулась кустарниковая и древесная растительность. Лето здесь хотя и не намного, но удлинилось, и по этой причине богаче и пышнее стала растительность, увеличилось количество насекомых и улучшились условия обитания многих зверей и птиц.

В связи с потеплением на Севере распространились животные, которых тут прежде не было. В тундрах все чаще видят лосей, а лисица за последние сорок — пятьдесят лет продвинулась к северу более чем на сто километров. Даже на далеких арктических островах появились и стали размножаться новые виды птиц, в том числе переселенцы из лесной полосы. Всего их вселилось в высокие широты не менее тридцати видов. Чаще всего «южане» проникали в тундру по речным долинам, где они встречали более благоприятные для себя климатические условия и где им было легче добывать корм. Лишь закрепившись здесь, новоселы распространялись и на водоразделы.

Однако «южане» при своем расселении нередко теснили и вынуждали отступать к северу местные виды животных. Например, там, где появлялись лисы, исчезали песцы: лисица, зверь более крупный и сильный, выживала песцов из их нор (места для их устройства здесь найти нелегко), а при случае просто загрызала своего арктического родственника.

Отступление «северян» и сокращение их численности было и прямо связано с климатическими изменениями. Особенно, конечно, это касалось видов, проводящих в высоких широтах зиму. Повышение температуры воздуха в зимние месяцы сопровождалось гололедицами, а это затрудняло добывание корма северным оленям, овцебыкам, куропаткам и нередко вызывало их массовую гибель.

Что же из всего этого следует?

Немногим более ста лет назад известный русский исследователь Севера А. Ф. Миддендорф писал: «Условия жизненных явлений в Сибири (т. е. на Крайнем Севере. — С. У.). гораздо проще, главные, друг друга обусловливающие климатические причины, от которых они зависят, проявляются там гораздо резче тем, что самый недостаток в разнообразии животных форм способствует лучшему пониманию общих законов жизни».

Лучше ответить на заданный вопрос, быть может, и нельзя.

До недавнего времени Крайний Север Евразии, как и Северной Америки, был слабо заселен и освоен человеком. Бытовало даже мнение о «никчемности» этих земель и вод, о том, что перспективы развития производительных сил здесь ничтожны. В плену гипноза оказался даже Карл Бэр, один из крупнейших русских естествоиспытателей прошлого столетия. Это он воскликнул, глядя на мрачные, пустынные скалы Новой Земли: «Здесь положен предел исканиям человека, никогда не сможет он укрепиться на этих суровых скалах!» Местные жители — саамы, ненцы, чукчи, эскимосы, хотя и поселились на Севере тысячелетия назад и жили за счет того, что давала им природа, лишь приспосабливались к ней, к ее капризам, не внося в нее больших изменений.

Однако в последние десятилетия взаимоотношения человека и природы на Крайнем Севере складываются иначе. В этих районах открыты и разрабатываются месторождения нефти и газа, каменного угля, руд, железа и цветных металлов. Особенно это относится к советскому Северу, где в последнее время интенсивно развивались и традиционные отрасли хозяйства — оленеводство, охотничий промысел, рыболовство. В советском Заполярье выросли большие города с широкими проспектами, многоэтажными зданиями, и их электрическое зарево виднеется в тундре за десятки километров; на сотни и тысячи километров протянулись от них шоссейные и железные дороги.

Именно в последние десятилетия и стало очевидным, что северная природа очень хрупка, что «нормальная» для более южных районов нагрузка, такие же формы и размах человеческой деятельности вызывают в ней глубокие, часто нежелательные и необратимые изменения. При этом особенно пострадавшим оказывается органический мир — животные и растительность. Поэтому не случайно в те же десятилетия так усилилась тревога о судьбе белых медведей и розовых чаек, стерхов, моржей, водоплавающих и хищных птиц, даже о судьбе оленьих пастбищ и лесов на северном пределе их произрастания.

Как эхо докатываются до Крайнего Севера последствия человеческой деятельности в других, более южных краях. Прежде всего потому, что там проводит зиму большинство здешних зверей и тем более птиц. В мире повсеместно растет число охотников, и это, конечно, ощущают на себе тундровые утки и гуси во время своих миграций и зимовок. А такие пернатые, как кулики, вообще считаются дичью только за пределами их родины. Даже значительная часть песцовых шкурок, несмотря на то что сами песцы размножаются только в тундрах, добывается в лесотундре и лесной полосе.

Еще сильнее «северяне» ощущают косвенное воздействие человеческой деятельности. Изменение ландшафтов на местах зимовок арктических птиц — распашка земель, осушение болот или, наоборот, обводнение земель, неумеренное применение здесь химических средств борьбы с вредителями сельского и лесного хозяйства нередко ведут к резкому уменьшению численности или даже к полному исчезновению пернатых. Так случилось, например, с эскимосским кроншнепом. Эти кулики из канадских тундр — со своей родины — улетали зимовать в Южную Америку. По пути, особенно в Соединенных Штатах, их нещадно истребляли охотники. Жирные, отъевшиеся на ягодах, они пользовались среди гурманов славой «сдобных птичек». К тому же с каждым годом сокращались и площади целинных степей в Аргентине — их зимних местообитаний. Еще в середине прошлого столетия эту дичь привозили на американские рынки фургонами. В конце прошлого века они стали редкостью, а в 1932 году на Лабрадоре была убита последняя одиноко летевшая птица. (Много лет спустя опять видели одиночных эскимосских кроншнепов, но это уже не меняет сути дела.) Очень может быть, что по этим же причинам сто — сто пятьдесят лет назад в материковых тундрах Сибири исчезли громадные колонии белых гусей, проводивших зиму в прериях Дальнего Запада Северной Америки.

Одно из последствий «хозяйственной» деятельности человека — гибель птиц от нефти, мазута и других загрязнений морских вод. Например, в 1957 году вблизи шведского острова Готланд в Балтийском море погибло, попав всего лишь в одно нефтяное пятно (а сколько таких пятен плавает сейчас на поверхности морских вод!), более тридцати тысяч зимующих морянок. Не удивительно, что в последующие годы заметно уменьшилось число этих тундровых уток на их родине, в шведской Лапландии.

Еще больший урон человек наносит животному и растительному миру непосредственно на Крайнем Севере. И не только потому, что здесь тоже растет число охотников (это обстоятельство, конечно, также следует принимать во внимание). Необходимо учитывать невольный ущерб, который наносят местным животным люди, даже полные самых добрых чувств к «братьям меньшим», но незнакомые с их нравами. Здесь особенно сильно проявляются вредные последствия так называемого «фактора беспокойства»: достаточно вспугнуть наседку, и гнездо пропало: ведь в тундре оно всегда на виду у хищников! Часто находятся любители сфотографировать вблизи лежбище моржей, вообще посмотреть на этих исполинов, потрогать их, Между тем не требуется больших усилий, чтобы вызвать панику на моржовом лежбище, а она нередко заканчивается тем, что животные давят друг друга и на месте залежки остаются десятки их трупов.

Человек двинул сюда могучую технику и использует ее, подчас не учитывая особенностей местной природы. Ведь даже след проехавшего летом трактора или вездехода оставляет в- тундре на десятилетия незаживающий шрам. Гусеницы сдирают с грунта моховую дернину, в колеях быстро протаивает мерзлота, в них зарождаются и растут овраги. С этого начинается эрозия почв. Подсчитано, что один вездеход или трактор, пройдя всего три километра, уничтожает гектар тундровой растительности. А если тракторов много?

Даже если в этом нет большой нужды, человек нередко сводит или изреживает северные леса. А ведь здесь, на северном пределе произрастания древесной растительности, эти леса не только украшают пейзаж, дают приют многим пернатым и четвероногим обитателям, но и смягчают климат. Срубить такое дерево — значит открыть доступ ветру и пурге. Пожары часто тоже плод человеческой деятельности. И они приносят тундре не меньший урон, чем лесу. Больше того, в отличие от леса сожженные здесь ягельники — важнейшая составная часть оленьих пастбищ — уже не восстанавливаются, и на их месте образуются скудные пятнистые тундры.

С развитием промышленности на Севере возникают неожиданные проблемы. Так, газо- и нефтепроводы иногда оказываются препятствием на пути мигрирующих стад северных оленей. Поэтому при их сооружении устраиваются специальные проходы для животных, более тщательно изучаются пути миграций оленьих стад.

Вот несколько хрестоматийных примеров — порой полезно бывает вспомнить о них лишний раз! В штате Висконсин в США местное орнитологическое общество установило бронзовую мемориальную доску с надписью: «В память последнего висконсинского странствующего голубя, убитого в Бабконе в сентябре 1899 года. Этот вид вымер из-за алчности и легкомыслия человека».

И не только странствующий голубь. Менее чем за триста последних лет в мире исчезло по крайней мере семьдесят пять видов одних только птиц. И это неповторимая утрата, поскольку любой вымерший вид исчезает навсегда, и никакими усилиями воскресить его нельзя. А между тем очень часто исследователи открывают в животных, казалось бы «бесполезных», нечто очень нужное и ценное для человека.

Особенно реальна опасность исчезновения тех видов, которые распространены на очень небольших площадях или представлены малым числом особей. Не случайно так сильно обеднели именно островные фауны: за короткое время, например, на острове Бонин вымерло не менее трети, а на островах Лайзсан и Мидуэй (все эти острова находятся в Тихом океане) — более половины местных птиц и млекопитающих. Гавайские острова потеряли около половины, остров Гваделупа (Малые Антильские острова) — около трети аборигенных видов пернатых. Да и дронт, нелетающий голубь, стоящий во главе траурного списка утерянных человеком животных (он был окончательно истреблен в 1681 году, и с него началась документально засвидетельствованная хроника потерь. Именно в связи с ним родилась английская поговорка «Мертв, как дронт», то есть мертв действительно, по-настоящему), тоже был ограничен в своем распространении лишь несколькими островами в Индийском океане.

Фауна Севера тоже понесла утраты, и они особенно тяжелы, потому что здесь вообще обитает относительно немного видов животных.

На Таймырском полуострове, возможно, еще двести — триста лет назад были истреблены последние из евразийских овцебыков, но подробности этой печальной истории остаются неизвестными. Известна зато и поучительна судьба стеллеровой морской коровы и очкового баклана. Они были открыты в 1741 году на ранее необитаемом острове Беринга (Командорские острова) участниками русской Великой Северной экспедиции. Особенно замечательными животными были морские коровы.

Судя по сохранившимся описаниям и рисункам, по нескольким скелетам, что хранятся в зоологических музеях, длина тела морских коров достигала девяти-десяти метров, окружность тела — пяти метров, а вес — четырех тонн. Передние конечности их были коротки и недоразвиты, задних конечностей не было; туловище, как у китов, заканчивалось плоским, расположенным в горизонтальной плоскости хвостом. «До пупа это животное похоже на сухопутных, — писал Георг Стеллер, натуралист экспедиции, — а далее до хвоста — на рыбу». Во рту у них помещались роговые пластины, выполнявшие роль терок.

Морские коровы держались стадами, оседло, по тихим морским заливам, особенно часто у устьев рек, причем в середине стада помещались детеныши. Корм их составляли бурые водоросли («морская капуста», отчего матросы экспедиции окрестили самих животных «капустниками»), густые заросли которых и теперь окружают Командорские и Курильские острова, значительную часть Камчатки. Коровы были малоподвижны, очень доверчивы и вовсе не обращали внимания на людей. Мясо их оказалось вполне съедобным. «Когда приготовлено оно, хотя его и приходится долго варить, удивительно сочно и почти неотличимо от говядины», — свидетельствует Стеллер. Какими бы они могли стать ценными домашними животными!

Вскоре острова стали посещать промышленники, и уже к 1768 году — всего за двадцать семь лет! — морские коровы здесь (а они, по-видимому, были распространены только на Командорских островах) исчезли. Правда, в 60-х годах нашего века появлялись сообщения о том, что у берегов Камчатки якобы встречали животных, напоминавших «капустников», но, к сожалению, эти слухи не подтвердились.

Очковые бакланы селились только на скалах острова Беринга. Это были большие птицы (они весили пять-шесть килограммов) в черном, отливавшем зеленью и золотом оперении. Крылья у них были невелики, и бакланы, по-видимому, летали плохо. Мясо их было съедобно, и, как пишет Стеллер, одного баклана «с избытком хватало на троих измученных голодом людей». Птицы лишь ненамного пережили морских коров и исчезли в середине прошлого столетия. Не исключено, что кроме человека в этом повинно и какое-то массовое заболевание. Памятью о них служат теперь шесть чучел, два из которых хранятся в музеях СССР.

Не менее печальна судьба бескрылой гагарки и лабрадорской гаги.

Бескрылая гагарка исчезла с лица земли примерно в одно время с очковым бакланом, однако, в отличие от него она была известна человечеству гораздо дольше. Эта очень крупная птица, достигавшая в высоту семидесяти — восьмидесяти сантиметров, не могла летать. Но зато ее крылья, короткие и узкие, похожие на ласты, помогали ей плавать и нырять в море быстро и маневренно. Внешне гагарка очень походила на пингвина (кстати, она так и называется по-латыни — Pinguinnus impennis), а образом жизни напоминала кайр. Как и кайры, гагарки не строили гнезд, откладывали по одному крупному яйцу и насиживали его стоя, на голых карнизах скал.

Когда-то колонии бескрылых гагарок встречались на Фарерских островах, в Исландии, Гренландии, на побережье Лабрадора, а в очень далеком прошлом были распространены на севере Атлантики еще шире. Охота на птиц не представляла труда, и бескрылых гагарок помногу добывали как местные охотники, так и моряки, которые специально приходили к гнездовьям птиц, чтобы запастись провиантом. «Матросы загоняют их по доске в шлюпку сразу по сотне, будто господь сотворил это жалкое существо столь простодушным, дабы оно служило человеку превосходным подкреплением его сил» — так рассказывает об «охоте» на них один из очевидцев.

Последним прибежищем гагарок была Исландия, но случившееся здесь в 1830 году вулканическое извержение приблизило их гибель. В 1844 году на острове Элдей, у побережья Исландии, была убита последняя пара бескрылых гагарок. Вот как пишет об этом событии американский зоолог Мак-Кланг: «Элдей, вулканическое нагромождение скал, встает из холодных зеленых вод Северной Атлантики как грозная крепостная башня. Только его западный склон в одном месте довольно полого спускается к морю — и лишь там к нему может пристать лодка. Именно туда на заре 4 июня 1844 года пристал вельбот, и трое исландцев начали карабкаться вверх по вулканическому склону в поисках бескрылых гагарок. В Рейкьявике некий коллекционер обещал сто крон за каждый доставленный ему экземпляр.

Вскоре охотники заметили впереди пару гагарок. Птицы неуклюже прыгали с камня на камень, балансируя крыльями. Быстро догнав драгоценную добычу, люди пустили в ход дубинки. Один из них нашел яйцо, но оно было надтреснуто, и он разбил его о скалу…»

Теперь сохранились скорлупа нескольких яиц и около семидесяти чучел этих птиц, два из которых хранятся в коллекциях зоологических музеев СССР.

В 1975 году исполнилось сто лет со дня гибели последней на земном шаре лабрадорской гаги. К ее несчастью, она принадлежала к числу самых нарядных на ее родине морских уток. Хотя в окраске оперения самца участвовали всего два цвета — черный и белый, сочетание их было необыкновенно изящно: на белой голове птицы красовалась узкая черная «шапочка», бархатисто-черный «галстук» кокетливо выделялся на белом фоне груди, на крыльях видны были белые «зеркальца». Поэтому, как пишет Мак-Кланг, «лабрадорские гаги были слишком соблазнительной мишенью, и никакой охотник не упускал случая подстрелить их. Хотя мясо этих гаг не было особенно вкусно, они постоянно появлялись на рынках Нью-Йорка и других восточных городов. Нередко они подолгу висели в лавках, пока не портились, и тогда их выбрасывали».

Об образе жизни, даже о распространении этих птиц мало что известно. Предполагают, что они гнездились на побережьях Лабрадора и, быть может, залива Святого Лаврентия, на зимовке же их встречали у большей части восточного побережья Соединенных Штатов и юга Канады. По-видимому, вплоть до середины прошлого столетия они не были особенно редки. Но в 1875 году выстрел охотника прервал жизнь последней из птиц. Убита она была совсем рядом с Нью-Йорком. Шкурка гаги попала в коллекцию Смитсоновского института в Вашингтоне: всего же в зоологических музеях мира сохранилось сорок восемь экспонатов, изготовленных из шкурок лабрадорских гаг.

Немного цифр. С середины XVI до середины XIX века, то есть за триста лет, на земном шаре исчезло по крайней мере сто тридцать видов диких млекопитающих и птиц. Иными словами, мировая фауна теряла тогда примерно по одному виду каждые три года. С середины XIX века до наших дней потери составили не менее ста видов (ежегодно исчезало по одному виду), причем только за последние пятьдесят лет вымерло не менее семидесяти видов (каждые восемь месяцев истреблялось по одному виду).

Большую группу животных сейчас красноречиво называют «ископаемыми завтрашнего дня». Это они признаны редкими и исчезающими, это их судьба вызывает особое беспокойство, это они внесены в Красные книги: международную, ту, что ведет Международный союз охраны природы и природных ресурсов, и Красную книгу СССР.

Международная Красная книга в 1971 году включала в себя 533 вида и подвида редких и исчезающих зверей и птиц (292 вида зверей и 241 вид птиц). В 1979 году количество внесенных в нее видов и подвидов млекопитающих возросло до 305, птиц — до 258. Включено в нее также 193 вида и подвида пресноводных рыб, 40 — амфибий и 98 — рептилий. В первое издание Красной книги СССР (1978) было внесено 126 видов и подвидов редких и исчезающих птиц и млекопитающих, а во второе (1983) — включены уже 174 таких вида и подвида, и среди них шестнадцать «северян» (в первом издании — четырнадцать), то есть животных, которые обитают только или преимущественно на Крайнем Севере.

Хотя в нашей стране все эти животные охраняются, нависшая над ними угроза далеко не одинакова. Особенно большую тревогу вызывает судьба исчезающих видов. Из «северян» это гренландский кит, атлантический морж, стерх. И численность, и область их распространения сократились уже до критического уровня. Чтобы сберечь их, необходимы неотложные и самые решительные меры: строгая охрана, а в тех случаях, когда это осуществимо, организация в местах обитания животных специальных заповедников и даже питомников для их разведения. Немногим лучшее положение угнетенных или сокращающихся в числе видов, к которым относится, например, краснозобая казарка. Они встречаются в природе еще в достаточном для размножения и существования количестве, однако их численность и область размножения склонны уменьшаться. Это ближайшие кандидаты в исчезающие виды, они нуждаются не только в более действенной охране, но и в специальных мерах по восстановлению.

Более устойчиво положение редких видов. К ним относят животных, которые всегда и везде были немногочисленны, например кречета. Как правило, для их охраны пока не нужны какие-либо дополнительные меры, однако за ними необходим постоянный надзор. Сюда же относятся виды, распространенные в очень ограниченных областях, такие, как розовая чайка, кулик-лопатень. И этих животных необходимо держать в поле зрения, а кроме того, особой заботы требует сохранение их местообитаний. Наконец, к категории редких относятся также виды, распространенные в СССР на небольшой территории, хотя они обитают, и подчас в значительном числе, за пределами нашей страны. Из «северян» таковы, например, белощекая казарка и единозуб (нарвал). Охрана этих видов должна осуществляться не только советским законодательством, но и международными соглашениями.

Зоологи называют даже количество особей вида или подвида, при котором вид еще может быть восстановлен. Таким рубежом считают две тысячи. Из «северян» этот рубеж между «жизнью и смертью», увы, перешагнули и атлантический морж, и гренландский кит, и стерх. Но это, конечно, не значит, что за них не следует больше бороться. Известно, например, что в 1945 году, когда началась работа по восстановлению зубров, их насчитывалось в СССР лишь шесть особей, а сейчас в нашей стране обитает больше пятисот зубров! Приступая в 1950 году к восстановлению численности гавайских казарок (йене), английские орнитологи располагали всего лишь тремя птицами, а в 1976 году их было уже 1170 особей!

Арктика в общем-то невелика, и при определении ее хозяйственных возможностей это обстоятельство обязательно нужно учитывать, поскольку здесь тоже кроется причина особой уязвимости арктической природы.

Однако, какую бы она ни занимала площадь, Арктика (вообще полярные страны) остается на Земле последним еще не исчерпанным земельным ресурсом. Население здесь растет и будет расти впредь. Но нельзя допустить, чтобы с увеличением на Севере числа людей его природа нищала; техногенные, антропогенные пустыни на земном шаре теперь не редкость, но на Севере они пустынны и безрадостны, как нигде. И как раз состояние органического мира, особенно редких и исчезающих видов животных, о которых пойдет речь дальше, может служить хорошим показателем того, насколько правильно, разумно хозяйничает пришедший на Север человек.

На нашей планете найдется не много видов животных, которые привлекали бы к себе такое большое внимание, как белый медведь. О нем пишутся многочисленные статьи и книги, ему посвящаются научные конференции и даже международные совещания, издаются специальные законы о его охране.

Замечателен уже сам факт, что этот крупнейший из современных наземных хищников (а вес его может достигать тонны) постоянно обитает в ледяной пустыне Арктики, что он сумел приспособиться к жизни в этих, казалось бы, невероятно тяжелых условиях, где климат* так суров и так трудно добывать корм. Он мало осторожен и, конечно, достаточно заметен. Однако, если учесть все те препятствия, которые встречает здесь естествоиспытатель: дрейф льдов, хаотические нагромождения торосов, бесчисленные трещины и разводья между ледяными полями, морозы и метели, темноту полярной ночи, — станет ясно, что вести наблюдения за белым медведем трудно, а часто и невозможно. Поэтому он изучен недостаточно. Но даже из того, что мы знаем о нем, ясно, что это не только один из наиболее характерных, но и один из «совершеннейших» представителей арктической фауны.

Он состоит в близком родстве с медведем бурым и в самостоятельный вид выделился относительно недавно — в течение ледникового периода (при совместном содержании в неволе эти медведи могут скрещиваться между собой и приносить вполне жизнеспособное потомство). Однако как сильно он успел измениться!

Белый медведь приспособился к питанию практически лишь одним видом корма — тюленями: ведь ничего другого здесь и не найдешь. Его когти хорошо служат ему для удерживания крупной живой добычи: они относительно коротки, слабоизогнуты и покрыты невероятно прочными роговыми чехлами. Закономерно, что коренные зубы у белого медведя мельче, чем у бурого, но зато клыки выдают в нем хищника: они более крупные и мощные. Как у типично плотоядного животного, у него короче кишечник и вообще пищеварительная система хуже, чем у его бурого собрата, приспособлена к перевариванию растительных кормов.

Арктика — это не только суша или лед, это еще и открытое море, и он в отличие от всех медведей земного шара вынужден вести полуводный образ жизни. Полярные летчики и моряки встречают белых медведей плывущими в десятках километров от ближайшей тверди.

Потребность в преодолении водных пространств не могла не отразиться на телосложении зверя. Узкое, обтекаемой формы туловище, узкая голова с высоко расположенными глазами, длинная подвижная шея, широкие лапы-«весла» — все это признаки хорошего пловца и ныряльщика. Не только взрослые животные, но и медвежата могут подолгу плыть со скоростью до пяти и даже шести километров в час. Ныряет он с открытыми глазами, но со сжатыми ноздрями и может пробыть под водой около двух минут, что для наземного зверя очень много. Кстати, и мех у него, как и у тюленей, бобра или выдры, равномерно густой на всем теле, а удельный вес туши близок к весу воды. Недавно было изучено строение его глаза. Установлено, что в отличие от чисто сухопутных животных белый медведь хорошо видит как в воздухе, так и под водой.

Конечно, особенно уверенно он чувствует себя во льдах — широкие лапы и прочные когти здесь тоже очень кстати. С необыкновенным мастерством звери преодолевают хаос торосов, карабкаются на отвесные скользкие стены ледяных гор, идя по гребням торосов, перепрыгивают с одной вершины на другую. Они прекрасно разбираются в особенностях льда, безошибочно находят самые легкие и проходимые пути среди, казалось бы, непролазных нагромождений. Мне не раз приходилось забираться в торосы. То проваливаясь по пояс в снег, то карабкаясь на скользкие ледяные кручи, я с надеждой смотрел по сторонам и, если замечал след медведя, путь которого хотя бы частично совпадал с моим, всегда выходил на медвежью тропу. Дорога эта была самой легкой.

В зависимости от времени года, поверхности и величины ледяных полей медведи охотятся на тюленей по-разному.

В ровных, сплоченных льдах медведи с удивительным терпением часами подкарауливают тюленей у их лунок. На фоне заснеженной льдины лежащий мишка сам выглядит большим сугробом снега; как и сугроб, охотник неподвижен и молчалив. Свой предательски чернеющий нос, как утверждают многие очевидцы, он тщательно прикрывает лапами. Стоит тюленю хотя бы на мгновение показать голову, как медведь схватывает его лапой или одновременно и когтями, и зубами. Зимой тюлень прилагает немало усилий к тому, чтобы поддерживать лунку открытой, и тем не менее это отверстие во льду обмерзает; подчас сквозь него проходит на поверхность только кончик тюленьей морды. Впрочем, это обстоятельство мало смущает медведя. Захватив добычу, он с такой силой тянет ее из лунки, что ребра и тазовые кости поднятого на лед тюленя оказываются раздробленными. Это и не удивительно: зверь, например, в состоянии поднять на высокий и крутой берег тушу моржа или белухи весом более тонны.

Весной и в начале лета нерпы, наиболее многочисленные в Арктике тюлени, не прочь понежиться на солнцепеке, но ложатся они на ровных, гладких ледяных полях, часто поднимают головы и осматриваются. При малейшей опасности, мелькнув в воздухе задними ластами, тюлень скатывается в лунку и исчезает. В таких случаях медведь высматривает добычу с вершин торосов. К намеченной жертве он бесшумно подкрадывается, искусно прячась за каждым небольшим укрытием (иногда охота длится много часов подряд), и настигает ее одним-двумя могучими прыжками. К тюленю, лежащему среди разреженных льдов, медведь нередко подбирается с воды, подплывает, глубоко погрузившись, ныряя или даже, по рассказам полярников, толкая перед собой для маскировки небольшую льдинку.

Всю свою жизнь белый медведь кочует среди льдов в поисках корма и по протяженности миграций соперничает с птицами. Так же как и пернатые, он безошибочно ориентируется в пространстве. Однако каков механизм этой ориентации, особенно зимой, полярной ночью (птицы при перелетах определяются благодаря свойственному им «чувству времени» и способности учитывать положение солнца и звезд), остается загадкой. А поскольку эти кочевки происходят среди дрейфующих льдов, можно предполагать, что белый медведь обладает способностью даже к навигации, он может вносить в свой путь поправки в зависимости от направления и скорости дрейфа ледяных полей.

Нельзя не вспомнить здесь и о поразительной способности зверя точно определять, где располагается ближайший участок открытой воды. Полярные мореплаватели в тех случаях, когда их суда оказываются затертыми среди льдов, стремятся проложить курс на «водяное небо» — к отблескам полыней на небосводе. Не исключено, что тем же ориентиром пользуется и белый медведь.

Белых медведей не страшат морозы, и они, за исключением беременных самок, не залегают на зиму в берлоги. Следовательно, у них весьма совершенная теплоизоляция, и достигается она сочетанием самых разнообразных приспособлений. Например, кожа у белого медведя немного толще, чем у бурого, и в ней могут накапливаться жировые клетки. У него более густой и длинный мех (особенно это относится к подпуши), а волос белого медведя имеет более толстый сердцевинный слой, содержащий воздух (а он-то и «греет»). К зиме белый медведь накапливает толстый слой подкожного жира. Густым мехом у него покрыты и уши, и подошвы лап. Уши его намного меньше, чем у бурого медведя. Это тоже показатель борьбы с холодом, один из путей сокращения теплоотдачи. Немалую роль играет здесь и поведение зверя: в холодную погоду спящий белый медведь сворачивается клубком, в жаркую — ложится на спину, брюхом вверх.

Белизна меха, наверное, облегчает медведю охоту на тюленей; считалось также, что она способствует уменьшению теплоотдачи, однако тут еще далеко не все ясно.

Ни в одном районе земного шара, кроме Арктики, не распространено так широко прилагательное «белый» (или «черный») в сочетании с названиями птиц и млекопитающих. Белая сова, белая чайка, белый гусь, белая и тундряная куропатки, песец и некоторые другие обитатели высоких широт, как и белый медведь, имеют круглый год или большую часть года белую либо почти белую окраску оперения или меха. Следовательно, «полярное побеление» теплокровных животных (или «почернение», как у некоторых гусей — казарок, чистиков) представляет собой общую закономерность. Но в чем же биологический его смысл? Например, белой сове цвет одеяния летом скорее в тягость, чем на пользу. За километр и дальше выделяется она на фоне бесснежной тундры. Демаскирующая окраска, надо полагать, затрудняет сове добычу леммингов — ее основного корма, требует от птицы дополнительных усилий, упорства и настойчивости в подкарауливании у нор осторожных зверьков. Трудно себе представить большее несоответствие общей гамме цветов летней тундры белого гуся или самца белой куропатки. Впрочем, в последнем случае польза демаскирующей окраски ясна. Самец куропатки словно нарочно привлекает к себе внимание хищников, он как бы жертвует своей жизнью ради сидящей на гнезде самки, ради продолжения куропаточьего рода.

Довольно распространенное до сих пор мнение, что светлоокрашенные животные, в том числе и белый медведь, излучают меньше тепла и не так быстро остывают, специально поставленными опытами не подтверждается. Лишь не так давно было установлено, что белая (либо преимущественно черная) окраска в какой-то мере обязательна для арктических птиц и млекопитающих: она отражает высокую интенсивность протекающих в организме окислительных процессов и вообще обмена веществ, служит суммарным выражением приспособленности этих животных к жизни в высоких широтах.

Тюлени распределены в Арктике очень неравномерно; не всегда они и доступны медведю, поэтому дни удачных охот нередко чередуются с неделями голодовок, и к ним медведь тоже неплохо приспособлен. Поражает объем его желудка: он может вместить колоссальное количество корма — пятьдесят и даже семьдесят килограммов жира и мяса. Очевидно, большую роль играет способность белого медведя очень быстро накапливать запасы жира, а затем медленно и экономно их расходовать. Сам жир белого медведя тоже необычен: ему свойственна очень высокая химическая активность, и он, следовательно, легко вовлекается в обменные процессы. Необычна его печень: витамина А, который способствует усвоению организмом питательных веществ, в ней содержится в десять, а то и в сто раз больше, чем в печени трески или акулы.

Ну а когда все эти ресурсы исчерпаны, а добыть корм так и не удается? Тогда у белого медведя в запасе еще одна удивительная возможность. Он может залечь в спячку независимо от времени года. Эта особенность его биологии недавно была выявлена канадскими зоологами. На побережье Гудзонова залива голодные звери, оказавшиеся на суше после летнего таяния льдов, залегают в ямы, вырытые среди песчаных обрывов или на прибрежных косах. Спят они чутко, и гул пролетающего самолета заставляет их покидать убежища. Несколько таких медведей осенью были пойманы. Шерсть на подошвах их лап сильно отросла, значит, они провели в «летней спячке» много времени.

Такой необычный это зверь. Потому-то исследователи и считают его хорошей «биологической моделью»; изучение белого медведя помогает им вскрывать общие биологические закономерности.

Что еще известно о белом медведе?

Звери обитают только в Арктике и в своем распространении почти не выходят на юге за пределы плавучих льдов и узкой полосы арктических побережий. Достигают они даже Северного полюса; в ближайших его окрестностях, по наблюдениям полярников с дрейфующих исследовательских станций, появляются не только взрослые медведи — как самцы, так и самки, по и медвежата в сопровождении медведиц.

Наиболее многочисленны они в тех районах Арктики, где чаще бывают участки открытой воды: здесь скорее можно встретить и легче добыть тюленя. По этой причине звери тяготеют либо к южной кромке дрейфующих льдов, либо к полыньям, круглый год существующим в высоких широтах Северного Ледовитого океана.

Основная масса льдов, среди которых проходит жизнь медведей, находится в почти постоянном движении, и скорость их дрейфа достигает иногда десяти — пятнадцати километров в сутки. Льды дрейфуют главным образом в направлении движения часовой стрелки и выносятся из Северного Ледовитого океана в Гренландское море. С той же скоростью и в том же направлении льды переносят белых медведей, хотя, конечно, звери кочуют и самостоятельно, разыскивая корм и задерживаясь там, где он более доступен.

Летом в Арктике, когда льды становятся разреженными, равномернее распределяются и медведи. К зиме большинство зверей вновь собирается к открытой воде. Странствуя, они не так уж редко оказываются на суше, а в том случае, если льды от берегов отходят, звери надолго задерживаются на островах или материке, питаются отбросами, которые им удается собрать у подножий птичьих базаров, у человеческого жилья, леммингами, даже веточками и корешками карликовых ив.

Поскольку размеры Арктики относительно малы, невелика и область обитания на земном шаре белого медведя. Собственно же родина зверей и вовсе мала. Это отдельные островки, гористые, слабо освоенные человеком и расположенные на путях обычных медвежьих миграций. На них осенью собираются медведицы. Здесь они залегают в берлоги, рождают медвежат, а весной пускаются с ними в привычное путешествие. Одиночные берлоги можно встретить во многих частях арктической суши и даже, как было недавно установлено, иногда на дрейфующем льду. Но некоторые острова оказываются особенно удобными для залегания зверей, и сюда, словно в «родильные дома», каждый год приходит большое количество медведиц. Эти места, где родилось подавляющее большинство белых медведей, в зарубежной Арктике находятся на востоке Шпицбергена, на северо-востоке и западе Гренландии, на восточных островах Канадского Арктического архипелага. В СССР это главным образом Земля Франца-Иосифа и остров Врангеля.

Замшелые остатки скелетов этих исполинов — их изогнутые трех-четырехметровой длины ребра, позвонки, похожие на чурбаки без малого в обхват толщиной, громадные кости черепа — разбросаны по побережьям почти всех арктических морей. А изредка можно увидеть и живого гренландского кита — его невысокие фонтаны, расцветающие на горизонте причудливыми пушистыми цветками, вспоровшую морскую гладь округлую черную спину, на мгновение мелькнувший могучий двухлопастный хвост.

Он тесно связал свою судьбу с Арктикой, приспособился к жизни в холодных ледовитых морях. Поэтому вполне оправдано и другое его название — полярный кит. С обитанием во льдах могут быть связаны общие особенности телосложения животного — гладкая, без выступов, спина, широкие, относительно короткие и закругленные передние плавники. Исследователей поражает необыкновенно мощный слой кожи на голове и на спине гренландского кита. Толщина кожи достигает здесь двух с половиной сантиметров, в то время как на горле и на животе она почти вдвое тоньше. Но наиболее наглядно о приспособленности кита к жизни среди льдов говорят некоторые черты его поведения. Он хорошо ориентируется в полыньях и узких извилистых разводьях среди ледяных полей, способен пробивать спиной молодой лед (во всяком случае толщиной до двадцати — тридцати сантиметров). Вообще, как рассказывают китобои, эти животные не только легко раздвигают льдины, но и любят заходить в заливы, покрытые нетолстым льдом, и без труда его ломают.

Длина тела гренландского кита может достигать двадцати и даже двадцати двух метров, а вес — ста пятидесяти тонн. Это, следовательно, одно из самых крупных животных, когда-либо обитавших на земном шаре или населяющих его в наши дни. Туловище кита необычайно массивно. Голова громадная (на ее долю приходится около трети длины тела); на вершине головы находится «дыхало» — два небольших дыхательных отверстия. Глаза очень маленькие, расположены у самых углов рта. Позади глаз открываются едва заметные ушные отверстия.

Зоологи относят его к подотряду усатых китов и семейству гладких китов. Два других семейства усатых китов составляют так называемые полосатики (на животе у них продольные складки или полосы) и серые киты; ближайший же родственник гренландского кита — южный кит, распространенный от севера Тихого и Атлантического океанов до Антарктики. Следовательно, «усы» — одна из характерных принадлежностей животного. Усы эти весьма своеобразны. Прежде всего они помещаются внутри ротовой полости, а образуют их триста — четыреста эластичных пластин, свисающих с верхней челюсти. Пластина достигает четырех с половиной метров длины, весит четыре-пять килограммов и оторочена по внутреннему краю волосовидной бахромой.

Кормятся эти гиганты, как ни странно, лишь крошечными рачками и другими планктонными организмами и используют усы как сито: отцеживают ими пищу, попавшую в рот вместе с водой. По приблизительным подсчетам, киту удается собрать таким путем за день до тонны корма.

Биология гренландских китов изучена плохо. Предполагается, что определенных сроков размножения у них нет. Известно, что длина китенка при рождении достигает трех-четырех метров, а через год — уже девяти метров. Самка рождает молодого (только одного, двойни не бывает) в арктических водах, с чем можно связать хорошую упитанность новорожденного: слой его подкожного жира составляет пятнадцать сантиметров. Продолжительность жизни животного, судя по находимым в их теле заросшим гарпунам, может достигать сорока и более лет.

Держатся гренландские киты поодиночке или небольшими группами. (В прошлом встречались их стада, состоящие из сотен голов, причем молодые обычно держались отдельно от взрослых.) Рядом с самками чаще плавают малыши, и матери к ним очень привязаны, при опасности прикрывают их своим телом, яростно защищают от лодок китобоев.

Животные находятся на поверхности и дышат, как правило, одну — три минуты, после чего уходят под воду на пять — десять, а иногда — на двадцать минут. Раненые же или сильно напуганные киты могут занырнуть на полчаса и даже на час. Иногда удается увидеть, как киты «резвятся» — выпрыгивают из воды, и тогда громадная туша вся оказывается в воздухе. Плывет кит обычно медленно, со скоростью до семи-восьми километров в час и только при испуге увеличивает скорость до тринадцати — шестнадцати километров. Моряки изредка застают китов на поверхности воды спящими. В таких случаях животные подпускают к себе лодку или корабль почти вплотную. Но вообще они чутки и осторожны. Испугать их может и шум, и, допустим, резкие движения гребцов в шлюпке; кит приходит в беспокойство, даже если на спину ему садится птица.

Характерный опознавательный признак каждого вида китов, его «визитная карточка» — форма и величина фонтанов (у усатых китов это вырывающийся при дыхании пар). Фонтаны гренландского кита не превышают в высоту четырех — шести метров и заканчиваются пушистой шапкой. Если смотреть на плывущего кита сзади или спереди, то видно, что фонтан двойной и струи его расходятся в стороны в виде латинской буквы V.

Случаи массовой гибели гренландских китов по каким-либо естественным причинам неизвестны. Установлено лишь, что на костях их скелета иногда развиваются опухоли. В отличие от близкого вида — южного кита гренландские киты не страдают так сильно от наружных паразитов (одно из преимуществ жизни в Арктике), хотя внутренних паразитов у них обнаружено немало. Возможно, некоторый урон они терпят от хищных китов — косаток. Наконец, несмотря на свою приспособленность к жизни в Арктике, оказавшись среди мощных ледяных полей, киты все-таки иногда задыхаются или погибают от голода: их вмерзшие в лед туши не раз находили местные жители Чукотки и Камчатки.

В наши дни пушистые, расходящиеся в стороны фонтаны чаще можно увидеть на севере Тихого океана и в примыкающих к нему морях — Чукотском и Бофорта. Встретить их можно также у западного побережья Гренландии и северо-востока Канады, в том числе в Гудзоновом заливе, и, наконец, совсем редко — в пространстве между Баренцевым и Восточно-Сибирским морями. Так и считается, что гренландские киты образуют три самостоятельных стада: берингово-чукотское, западногренландское и шпицбергенское. Принадлежат они к числу мигрирующих животных: осенью, по мере наступления льдов, движутся к югу, весной направляются к северу.

В те времена, когда еще была развита охота на гренландских китов, они подчас уходили от преследования, унося в своем теле гарпуны и пики, часто с обозначением имени владельца, а иногда даже места промысла и года изготовления. Рано или поздно, но эти киты все-таки доставались китобоям или их туши море выбрасывало на берег. Найденные на них метки позволяли узнать некоторые особенности их жизни. Именно так было выяснено, сколько лет киты живут. Эти же метки показали, что киты могут совершать громадные путешествия по Арктике, даже проплывать из Чукотского моря в Баренцево и обратно.

Главная причина исчезновения гренландского кита, конечно, истребление его человеком.

В глазах древних охотников, надо полагать, это была «живая гора» съедобного мяса и жира, не только желанная, но и относительно доступная. Кит настолько тихоходен, что его можно догнать на весельной лодке. В общем не так сложно его и добыть, владея простейшим оружием — копьями и ручными гарпунами. Наконец, убитый на воде, он не тонет (в отличие, скажем, от китов-полосатиков).

Сперва, наверное, человек использовал туши животных, которые находил на берегах. Однако очень давнюю историю имеет и китобойный промысел, причем наиболее вероятно, что он зародился на берегах северных морей и начался с добычи именно гренландских китов. Такое предположение возникает по двум причинам: эти животные когда-то были здесь очень многочисленны, местное же население составляли морские охотники, большие мастера своего дела. Во всяком случае эскимосам, чукчам, корякам киты с незапамятных времен давали пищу и корм для собак, материал для светильников. Один добытый кит нередко кормил и обогревал целый поселок в течение всего года.

Еще и сейчас северные охотники носят серебристые непромокаемые плащи и рубахи, сшитые из китовых кишок. В прошлом же из сухожилий кита вили веревки, рассученным китовым усом сшивали лодки; сани для лучшего скольжения подбивали китовым усом или пластинами кости, выпиленными из нижней челюсти животного. Из китового уса делали также луки, ловушки на белых медведей и песцов, плели «вечные» рыболовные сети. Ребра и челюсти служили стропилами в ярангах и полу подземных жилищах эскимосов и чукчей. Остатки этих землянок (чукотское название их — «валкаран», то есть «дом из челюстей кита») еще можно встретить на Чукотке и на Аляске. До сих пор кое-где у чукотских яранг и даже у деревянных домов стоят помосты, устроенные из китовых ребер; летом на них держат сани, зимой — байдары.

Китовый промысел до конца прошлого века играл большую роль в жизни эскимосов. Позднее, с истреблением животных европейцами, эскимосы переключились на добывание тюленей. И конечно, нет ничего удивительного в том, что кит занимал большое место в духовной жизни этого народа. Кит — один из главных персонажей в их фольклоре. До сих пор отмечаются в эскимосских поселках «праздники кита». Теперь это просто веселье, песни и пляски, которыми заканчивается удачная охота на морского исполина. В прошлом этим праздникам сопутствовали особые обряды — они должны были обеспечить успех в предстоящих охотах. Праздник завершался тем, что в море бросали остатки еды — куски китового мяса. Считалось, что так возвращается жизнь убитым животным и они снова станут добычей охотников.

Давно начали промысел этих китов и европейцы. Начало ему положили русские поморы. Еще в XVI веке они охотились на китов и у берегов Мурмана, и на Груманте (Шпицбергене). В XVII веке в шпицбергенские воды устремились китобои многих западноевропейских стран. В 1611 году тут появились англичане, в следующем году — голландцы, в 1615 году — датчане, за ними — испанцы, французы, немцы. Стада китов, по-видимому, были здесь в то время колоссальны. Об этом можно судить хотя бы по тому, что на промысел к Шпицбергену ежегодно стало ходить по пятьсот и даже по тысяче кораблей. Правда, каждое китобойное судно добывало за сезон всего несколько китов, а иногда лишь одного-единственного кита. Но и это была удача. Она с лихвой окупала расходы на снаряжение такой экспедиции. На пустынном островке Амстердам, у Западного Шпицбергена, за несколько лет выросла разгульная столица китобоев — Смеренбург (Ворванный город) с салотопнями и мастерскими, складами и жилыми домами, лавками и трактирами.

Через пятьдесят лет запасы китов в Баренцевом море стали заметно сокращаться, и китобои начали осваивать новые районы промысла, расположенные к западу от Гренландии. Но тем не менее еще в XVIII веке годовая добыча нередко составляла здесь две с половиной тысячи китов. Даже в XIX веке у одних только американских компаний доход от китобойного промысла в Баренцевом море превысил миллиард долларов. Еще в 1905 году здесь было добыто шестьсот китов, но уже в 1912 году — всего пятьдесят пять… В 20 —30-х годах нашего века гренландские киты в Баренцевом море считались уже полностью истребленными.

К западу от Гренландии запасы животных также быстро сокращались, и китобои в поисках добычи забирались все дальше к северу. В 1817 году они проникли в Баффиново море, а затем очистили от китов все проливы и заливы севернее Баффиновой Земли. Последнее промысловое судно заходило сюда в 1914 году. Киты и здесь были истреблены.

В северной части Тихого океана китобои появились лишь в середине прошлого столетия. Однако и здесь промысел развивался стремительно: только с 1846 по 1862 год американские компании выручили от продажи уса и жира китов, добытых в Охотском море, больше ста тридцати миллионов долларов. У берегов Чукотки, Камчатки и в Охотском море с 1854 по 1876 год американские китобои добыли почти двести тысяч гренландских и южных китов. Но с 1911 по 1930 год у северо-западного побережья Америки удалось убить только пять гренландских китов.

Как охотились на китов в прошлом веке, рассказывает один из очевидцев.

«Лишь только китоловы завидят кита, они тотчас же спускают как можно скорее лодки и на веслах идут навстречу чудовищу, сохраняя возможную тишину. Один из охотников — непременно одаренный верным глазом и сильной рукой — стоит в лодке с гарпуном в руке и ждет минуты, чтобы вонзить свое оружие в мягкие части зверя. Раненый кит ныряет вглубь с быстротой молнии, таща за собой бечеву, прикрепленную к острозубому гарпуну. Потребность дышать вызывает снова кита на поверхность, здесь его встречает второй гарпун, потом третий, четвертый, и после каждого удара кит ныряет вглубь. Беснуясь от боли, он делает невероятные усилия, чтобы вырвать из своего тела раздирающее его копье, — все напрасно. Из зияющих ран, хотя не слишком широких и глубоких, все-таки теряется достаточно крови, чтобы истощить даже кита. Все слабее и медленнее становятся его движения, и вот плывет он бесчувственной массой по воде, а китоловы обогатились двумя-тремя тысячами талеров.

Совершенно убедившись в смерти кита, ибо до последней минуты он может ударом своего сильного хвоста опрокинуть лодку, осмелившуюся к нему приблизиться, подводят труп его к боку корабля, к которому приковывают цепями. Матросы, одетые в кожу, в подкованных сапогах (чтобы не поскользнуться на гладкой слизистой коже кита) слезают на убитого зверя и режут толстый слой жира на длинные полосы. Потом снимают китовый ус, а остальной неценный остов предоставляют течению; на нем пируют морские птицы и рыбы…»

В общем так же охотились на китов эскимосы и чукчи, даже и древние охотники. Разница заключалась главным образом в том, что разделывали они зверя не в море, а на берегу и использовали не только жир и ус, но и все остальные части туши. Только коряки добывали морских исполинов иначе — особыми сетями. Плели их из прочных ремней, а вместо грузил подвязывали к ним большие камни.

Северные моря, особенно Баренцево море, дольше двух столетий слыли «жиротопнями Европы». В самом деле, трудно себе представить, как бы обходились многие страны Западной Европы без жира и уса и других видов сырья, полученных от гренландских китов. Один крупный кит давал до тридцати тонн (примерно двести бочек!) жира — столько, сколько дали бы приблизительно три тысячи свиней или шесть тысяч баранов, — да еще около полутора тонн уса. Отсюда легко рассчитать, что значила, допустим, тысяча китов для сравнительно немногочисленного в то время населения континента.

Как и чукчи, европейцы, не брезгуя, ели этот жир (а также и китовое мясо), но, кроме того, использовали его для приготовления мыла, выделки кож, а главным образом — для освещения улиц и жилищ. И уж совсем невозможно представить себе, как обходились бы европейцы без китового уса. Пластины его не только упруги и эластичны, но и легко расщепляются, размягчаются в горячей воде или на пару и пригодны в таком виде для штамповки самых разнообразных предметов; их легко пилить, точить, шлифовать. Чего только из него не делали! Рессоры для экипажей и кучерские кнуты, пружины для матрацев и для часов, кости для корсетов и вееров, спицы для зонтов и рыболовные удилища, парики и набивку для подушек. В общем это был универсальный материал, с успехом заменявший в то время и пластмассы, и металл.

Трудно сказать, что оказалось здесь первопричиной, но во всяком случае с исчезновением китов и падением их промысла совпало появление у китового жира и уса серьезных конкурентов. Керосин стал стоить дешевле, горел он ярче и не так коптил в лампах, как жир. Выяснилось, что пластмассы и металлы как материал не хуже, чем китовый ус. Не керосин ли и помог сохраниться гренландским китам до наших дней?

Так или иначе, но они, к счастью, еще существуют.

Важную, если не решающую роль в судьбе гренландского кита сыграла подписанная в 1946 году восемнадцатью странами, и в их числе Советским Союзом, Международная конвенция по регулированию китобойного промысла. Один из пунктов этого соглашения предусматривает запрещение ловить или убивать гренландских китов, за исключением тех случаев, когда мясо и другие полученные от них продукты используются исключительно для потребления местных жителей. В СССР поэтому охота на китов разрешается только коренному населению Чукотского полуострова, и в последние годы чукчи и эскимосы добывали здесь иногда одного, иногда двух китов, редко — больше. Аляскинские эскимосы добывают до пятидесяти китов в год. Китобойным промыслом занимаются здесь жители острова Св. Лаврентия, поселка Хоп, но главным образом — поселков Уэйнрайт и Барроу. Их добыча растет от года к году. В 20 —30-х годах нашего столетия они добывали в среднем по десять китов в год и даже в 60-х годах — лишь по пятнадцать. «Но так ли уж необходим эскимосам этот промысел?» — задаются на Аляске вопросом и ученые и администраторы. Не пора ли дать китам возможность восстановиться? Тем более что одновременно с ростом добычи увеличивается и количество раненых и вообще бесцельно погубленных исполинов.

Считается, что общее поголовье животных берингово-чукотского стада сейчас около двух тысяч голов (примерно двадцать процентов того, что было здесь сто лет назад). Запасы этих китов хотя и очень медленно, но, по-видимому, все же увеличиваются, чего, к сожалению, нельзя сказать о шпицбергенском стаде.

Гренландский кит включен в Красные книги как Международного союза охраны природы и природных ресурсов, так и СССР. Конвенцией о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения, предусматривается полный запрет торговли какими-либо продуктами промысла этих животных и перевозки таких продуктов. Все чаще и настойчивее раздаются призывы к полной охране китов, к восстановлению, пока это возможно, их запасов, а также важной роли в круговороте веществ в арктических морях.

Больше того, зоологи выдвигают интересное предложение — перейти к новой форме использования запасов китов, создавать своего рода морские фермы, где человек выступал бы в той же роли, что и пастух (а также зоотехник и ветеринарный врач) при стаде домашнего скота. И первыми кандидатами здесь называют гладких китов, особенно гренландских.

«Фонтаны на горизонте!» — когда-то это был традиционный клич китобоев. Он означал, что добыча замечена, означал суету, на корабле, лихорадочные приготовления к охоте, жадные подсчеты бочек жира и пудов уса, в которые можно превратить морского исполина.

«Фонтаны гренландских китов на горизонте!» — слышится этот клич изредка еще и сейчас. Но означает он другое — удивление, радость, надежду, что они не только сохранились, но и будут жить…

Надежда Николаевна Сушкина, профессор Московского университета, была удачливым натуралистом. На ее глазах просыпались давно уже молчавшие камчатские гейзеры, на океанических островках заполняли перед ней, словно по заказу, свои лежбища котики, а на Земле Франца-Иосифа Надежде Николаевне посчастливилось даже провести несколько часов в компании единозубов. Произошло это в конце июля. Был разгар лета, но судно окружили льды — событие в общем нередкое для высоких широт Арктики. Уже вечерело, когда с ближайшего разводья послышались странные звуки. Там кто-то тяжело вздыхал, фыркал, пыхтел, храпел. Иногда слышались свистки, похожие на паровозные.

«Первое время трудно было понять, что происходит, — пишет Сушкина. — Но, вглядевшись в воду, мы увидели, что вокруг нас плавают животные четырех — шести метров длиной, медленно, точно с трудом поводя толстыми бивнями из одной стороны в другую и издавая эти странные звуки…

Одновременно на воде и под водой можно было различить до тридцати — пятидесяти животных. В общем же создавалось впечатление, что подошедшее к нам стадо насчитывало не менее сотни голов. Звери находились в большом возбуждении и беспрерывно передвигались. Правда, иногда вдали можно было видеть, что некоторые довольно долго неподвижно лежали на воде, точно маленькие подводные лодки, выставив над ее поверхностью овальные спины и головы. Затем они начинали быстро плавать, рассекая воду наподобие небольших катеров. Иногда, выгибаясь дугой, они выпрыгивали из воды, как дельфины, или подныривали под кромку льда вниз головой, высоко поднимая хвост в воздух. Выплывая же из-подо льда на разводье, звери часто выбрасывались из воды с торчащим вперед бивнем».

Ночью и ближе к утру животные немного успокоились, и об их присутствии можно было судить только по неподвижно торчащим над поверхностью моря бивням — иногда одиночным, иногда же перекрещивающимся между собой наподобие мечей. Рядом с ними на разводье суетилось множество птиц — кайр, чистиков, чаек. Пролетали поморники и отнимали у чаек их добычу. Несомненно, что пернатых и зверей привлек сюда один и тот же косяк рыбы. Наутро разводье опустело, исчезли и звери, и птичьи стаи.

Древние скандинавы звали его нарвалом — «трупным китом», может быть, из-за серой окраски тела, а более вероятно потому, что в то время были известны лишь туши животных, выброшенные морем на берег, живых же китов никто и никогда не видел. Это скандинавское слово вошло затем во все европейские языки. В России его издавна зовут также единорогом, а иногда и единозубом. Последнее название, хотя и не самое распространенное, пожалуй, наиболее удачно. Действительно, главный отличительный признак животного — мощный, направленный вперед, спирально закрученный бивень. Это и есть единственный зуб кита.

Бивень единозуба — одна из загадок, до сих пор не разгаданных зоологами. Конечно, в наши дни могут вызвать лишь улыбку рассуждения средневековых авторов о его сверхъестественном происхождении, о том, что это — часть тела похожего на лошадь библейского существа — единорога, даже что это — «перст божий». Не удивительно, что в прошлом зуб нарвала ценился очень высоко и его считали чудодейственным. Бивни единозуба некогда украшали дворцы мирских и духовных владык, сильным мира сего их преподносили как драгоценный дар. Царь Борис Годунов отправил в подарок персидскому шаху Аббасу, которого хотел склонить к союзу против турок, несколько кусков такого бивня. Счастливой обладательницей бивня была королева Англии Елизавета Тюдор. Кстати, известна и история этого бивня. Джон Бест, помощник капитана корабля ее величества «Эйд» (капитаном был Мартин Фробишер), 22 июля 1577 года записал в своем дневнике: «Мы нашли огромную мертвую рыбу, вмерзшую в лед. Она была длиной около 12 футов, а из ее рыла или ноздрей торчал рог в два ярда, витой и прямой, похожий на восковую свечу. По всей вероятности, это был морской единорог». «Рыба» была найдена в заливе, носящем теперь имя Фробишера, на юго-востоке крупнейшего острова Канадской Арктики — Баффиновой Земли. «Рог по повелению ее величества будет храниться в ее гардеробе», — сообщает далее Бест, автор хотя и не слишком подробного, но одного из самых первых описаний единозуба.

Сорок лет спустя тушу единозуба нашли на побережье Британских островов. Тушу исследовал и на этот раз более тщательно описал английский натуралист О. Тульпиус. Животное он назвал морским единорогом — Unicorn marinum. А еще через сто лет великий шведский естествоиспытатель Карл Линней внес этот вид в свою «Систему природы» под названием «единозуб однорогий» — Monodon monoceros, и это название укрепилось за китом в научной литературе.

Теперь известно, что у детенышей единозуба в верхней челюсти есть зачатки двух зубов. У самок они обычно не развиваются и, как правило, не выступают из десен. У самцов же один из зубов, чаще левый, вырастает в бивень двух-трехметровой длины, похожий на закрученное копье. Не так давно было выяснено, как происходит такая «закрутка». Оказалось, что это результат сопротивления растущего бивня вращательному движению хвоста плывущего единозуба (хвост кита выполняет ту же роль, что и винт корабля). Поэтому спираль всегда закручивается в одном направлении — справа налево, хотя форма, глубина, количество нарезов на поверхности бивня у разных животных и неодинаковы. У взрослых китов совпадает даже количество ее оборотов: их бывает пять — пять с половиной.

Итак, зоологи изучили и описали многие подробности строения бивня, его физические свойства, даже химический состав. Однако по поводу назначения, биологического смысла этой странной части тела кита исследователи теряются в догадках. Предположения, конечно, существуют, и их не так уж мало. Считают, например, что единозубы, так же как и моржи, при кормежке распахивают бивнем морское дно. Предполагают, что своим «копьем» они прокалывают и убивают крупных рыб, которыми кормятся, что это — орудие защиты от нападающих хищников, что им они пробивают во льду лунки, сквозь которые дышат, что бивень служит теплорадиатором и с его помощью животные освобождаются от излишков тепла, тем самым поддерживая нормальную температуру тела. В последние годы, когда выявилось важное значение в жизни китов эхолокации — способности улавливать отраженные звуковые волны, биологи заподозрили, что дело здесь тоже не обходится без бивня: возможно, он играет роль звуковой антенны и единозуб использует его для передачи направленных звуков.

Однако все эти предположения шатки. Прежде всего бивень хрупок и легко ломается при ударе. Как рассказывают очевидцы, единозубы, оказавшись среди сомкнутых льдов, нередко гибнут от удушья, но так и не пытаются пустить в ход бивень, чтобы пробить лунку и добраться до воздуха. У наблюдателей создалось даже впечатление, что животные сами представляют, насколько непрочны, даже нежны эти «копья», и всячески опасаются их повредить. Бывает, правда, что единозубы проламывают лед, и иногда довольно толстый, но бивней при этом никто из наблюдателей не видел (может быть, звери продавливают продух спиной).

Защищаются ли они своим бивнем от врагов? Но этому тоже нет никаких доказательств. Самые страшные враги единозуба — хищные киты-косатки. Нападая на него, они не встречают сопротивления и, по-видимому, без труда справляются со своей жертвой, что в общем и неудивительно. Косатка почти вдвое крупнее единозуба, гораздо подвижнее, а главное — это «профессиональный» хищник (недаром его английское название — killer или killer whale, то есть «убийца», «кит-убийца»), обладатель страшных зубов и четко отработанных приемов нападения. При появлении косаток единозубы находят спасение лишь во льдах, куда «убийцы» заплывать не решаются. Называют его врагом также полярную акулу. Однако она очень медлительна и скорее всего ограничивается лишь тем, что объедает туши китов, пойманных в сети.

И наконец, главное возражение. Ведь бивнем владеют только самцы, причем взрослые. А как же в таком случае кормятся, охлаждаются, обходятся без локаторов, защищаются от врагов и спасаются от удушья, оказавшись в сплоченных льдах, самки и молодые? Тем более что самки нередко держатся отдельно и рассчитывать на помощь самцов не могут.

Высказывается еще одна догадка: бивень — это «турнирное оружие» и, пуская его в ход, самцы лишь выясняют отношения» между собой в брачный период. Натуралисты подсмотрели у единозуба довольно сложный ритуал: самцы скрещивали свои бивни, размахивали ими, словно и впрямь затевали дуэль. В пользу такого предположения как будто говорят и косвенные доказательства. На голове самцов оказывается гораздо больше шрамов (следов дуэлей?), чем у самок. Обладателями обломанных бивней чаще бывают вполне взрослые, половозрелые самцы, а кроме того, быстрый рост бивня приходится как раз на период созревания животного. И все же это лишь догадка. В общем зоологам здесь есть еще над чем подумать.

Говоря о бивне единозуба, нельзя не вспомнить, что порошки из него издавна считались противоядием при отравлениях, например, мышьяком или сулемой. До конца прошлого века они продавались в аптеках многих европейских стран и как кровоостанавливающее средство. От них ждали помощи также больные туберкулезом легких. И нужно сказать, что надежды их нередко оправдывались, что, впрочем, неудивительно: в химическом составе бивня преобладают соли кальция, а они и в наши дни считаются действенным средством в лечении этой болезни.

Вообще единозуб относится к числу наименее изученных зверей земного шара. Хотя кое-где на него регулярно охотятся, натуралистам удается видеть единозуба так редко, что все встречи с ним можно буквально пересчитать по пальцам. Н. Н. Сушкиной действительно посчастливилось. Там же, на Земле Франца-Иосифа, еще в 30-х годах наблюдал за поведением этих китов зоолог Г. П. Горбунов. Он писал:

«Плывут нарвалы либо под водой, от времени до времени высовываясь из воды дугой, подобно другим китообразным, либо плывут по поверхности, по нескольку раз полого уходя под воду. Ни в том ни в другом случае бивня нарвала не видно. Выдыхание нарвал начинает еще под водой, причем слышно громкое бульканье, затем появляется голова и над ней небольшой фонтанчик пара, и слышно тяжелое сопение, которое продолжается и при вдохе. Это сопение слышно за 1,5–2 км. По временам нарвал издает глухой, но гулкий стон, слышимый километра за четыре. После нескольких дыханий нарвал уходит под воду и не показывается уже долгое время. Иногда, по нашим наблюдениям, только в маленьких полыньях или ледяных бухточках нарвал лежит совершенно спокойно, не двигаясь вперед. В этом положении при выдохе голова его несколько приподнимается, причем бивня все же не видно…

С высокого берега в бинокль можно было ясно видеть, как в полукилометре от кромки, в небольшой полынье оживленно ныряло около десяти нарвалов, причем из воды непрестанно высовывались не только бивни, но даже голова и часть туловища животных. Со стороны этой полыньи непрерывно слышались шумное дыхание и громкие стоны животных…»

Мне тоже повезло: хотя и мельком, но довелось увидеть живых единозубов. Случилось это у северо-западного побережья Новой Земли, в середине октября, когда сюда приходит уже настоящая зима. Светило солнце, может быть уже последний раз в этом году. Наш пароход медленно и осторожно пробирался между льдинами, покрывшими море до самого горизонта. С его палубы далеко вглубь, казалось до самого дна, просматривалась голубовато-зеленая толща воды. В разводьях отражались темно-синие бока льдин, лоснились на солнце мокрые нерпичьи головы, откуда-то снизу, из-под парохода, иногда выныривали кайры. У них уже побелели щеки — птицы успели надеть зимний наряд.

На палубе я простоял долго, тюлени и пернатые успели примелькаться. Но вот в разводье показалось что-то большое и светлое. Это было, несомненно, живое существо, размером и формой тела сходное с белухой, обычным в этих местах китом. Однако тут же возникло сомнение. Зверь выглядел не чисто-белым, как белуха, а скорее серым. Он плыл медленно и все-таки обогнал пароход и исчез из виду. Путь его, как и наш, лежал на юг. Вскоре в разводье возник другой зверь. Этот, вероятно, держался ближе к поверхности, и на его теле, на сером фоне, хорошо выделялись темные пятна. На хребте они сгущались. Он также двигался на юг, обогнал пароход и скрылся. Но тут же в поле моего зрения оказались сразу три животных. Одно из них проплывало совсем близко, и мне удалось рассмотреть не только быстрые движения его хвостового плавника, но и торчащий спереди длинный бивень, хотя зверь держал его под водой.

«Это же нарвалы, единозубы!» — вдруг догадался я, когда животные уже скрылись из виду. Вот и вся история. Но когда я рассказал ее моим коллегам-зоологам, кое-кто из них мне открыто позавидовал. Позже это наблюдение вошло в научные сводки о единозубе.

Что же все-таки известно о нем? Как и у его ближайшего родственника — белухи, у единозуба вытянутое, вальковатое тело, округлая короткая голова, отделенная от туловища хорошо заметной «шеей», закругленные короткие грудные плавники. Отсутствие у единозуба (как и у белухи) спинного плавника и укорочение грудных плавников можно считать приспособлением к обитанию во льдах. Так же как и белухи, единозубы достигают в длину четырех-пяти, иногда даже шести метров и веса в одну-полторы тонны. Однако по окраске тела эти виды, особенно взрослые киты, заметно различаются: нарвалы покрыты по более светлому, серому фону темными пятнами (молодые — однотонно-серые, без пятен), взрослые белухи — чисто-белые. Ну и конечно, самца единозуба сразу отличает от белухи его бивень.

Как правило, единозубы держатся стадами до нескольких сот и даже нескольких тысяч особей. Общаются они между собой при помощи звуков, очень разнообразных и подчас необычайно громких. Кроме тех разговоров», которые слышали Н. Н. Сушкина и Г. П. Горбунов, их голоса могут напоминать и рев, и гудение и походить на крики гагар. Там, где они кормятся, свист и щелчки единозубов слышны и под водой. Питаются звери довольно разнообразным кормом: рыбой (камбалами, тресковыми, особенно полярной тресочкой сайкой, скатами, сельдью), моллюсками, в том числе головоногими (каракатицами, осьминогами, кальмарами), рачками, например креветками. Иногда эти киты промышляют вместе с белухами, однако, как правило, единозубы добывают корм в большем удалении от берегов, способны заныривать на большую глубину и проводить под водой больше времени.

И наконец, о их размножении. Более принято считать, что каких-либо определенных сезонов спаривания и появления молодых у них нет, что самки рождают детенышей (как правило, одного, очень редко — двух) в любое время года. Однако некоторые зоологи утверждают, будто роды у единозубов чаще происходят в середине лета. Но что размножаются они очень медленно, это общее мнение. Самка рождает молодого не чаще, чем раз в три года, причем более полутора лет кормит его молоком. О медленном размножении единозуба свидетельствует и тот факт, что на сто взрослых животных в их стадах приходится в среднем лишь девять новорожденных. Можно добавить, что новорожденного единозуба не назовешь малюткой, поскольку длина его тела достигает полутора метров.

По мнению гренландских эскимосов, единозубы неосторожны. В отличие от моржей или белух они, например, совсем не обращают внимания на то, что делается на берегу: пусть там бегают и шумят люди, лают собаки, пусть там жгут костры; даже если с судна выльют за борт машинное масло или солярку, единозубов это не тревожит.

Единозуба можно назвать самым «арктическим» животным земного шара, поскольку этот кит распространен только в высоких широтах Северного Ледовитого океана и приспособился к жизни на полыньях и разводьях среди льдов.

Зимовщики дрейфующих исследовательских станций «Северный полюс» неоднократно встречали его в центральных частях Арктики — к северу от острова Врангеля, Новосибирских островов, Земли Франца-Иосифа. Полярникам станции СП-5 принадлежит и единственное пока наблюдение за появлением на свет молодого животного. Происходило это восточнее Земли Франца-Иосифа. В широкой полынье, открывшейся вблизи станции, поселился одиночный крупный единозуб. Вел он себя необычно, хотя бы потому, что был очень осторожен: при появлении рядом людей уходил под воду и подолгу не показывался, к краям льдины не подплывал. 30 июля рядом с ним полярники заметили детеныша, видимо только что родившегося. Новорожденный был длиной в полтора-два метра и отличался от матери более темной и однотонной окраской тела; Можно было рассмотреть, что детеныш часто отдыхал на спине матери. Через несколько дней на разводье появилось стадо из десяти единозубов, а вскоре лед сомкнулся и все киты исчезли.

В советской Арктике единозубов чаще видят у берегов Земли Франца-Иосифа. А вообще на глаза! человеку они наиболее часто попадаются у северо-западного побережья Гренландии и на востоке Канадской Арктики. Здесь звери достигают наиболее южных районов Арктики и, очевидно, наиболее многочисленны. Например, с побережья острова Байлот, расположенного к северу от Баффиновой Земли (эскимосам это место давно известно, и они собираются здесь для промысла китов из года в год), за один лишь летний месяц 1976 года канадские зоологи насчитали более шести тысяч мигрирующих животных. Первыми проплыли взрослые самцы, за ними — смешанные стада и последними — самки с новорожденными. Пик миграции пришелся на 15 июля. В этот день в поле зрения наблюдателей оказалось 1842 кита! Всего же, как (читают исследователи, в этом стаде было восемь — десять тысяч единозубов. (Несмотря на это интересное наблюдение, правомерно мнение о единозубе как об очень редком и слабо изученном животном.)

Не только у западного побережья Гренландии и у островов Канадской Арктики, но и в других частях своего ареала значительная часть единозубов совершает регулярные миграции: в начале лета — на север, в разреженные льды, осенью — на юг, к кромке льдов. Однако немало этих животных круглый год держится и в центральных частях Арктики, на постоянно существующих здесь полыньях. Эти участки открытой воды дают прибежище также белым медведям, моржам, некоторым пернатым, и в том числе, по-видимому, розовым чайкам. Живых единозубов или их останки изредка встречают и далеко к югу от Арктики — на Командорских островах, у берегов Великобритании, Голландии. И это, конечно, не противоречит тому, что он самый «арктический» зверь на Земле.

О том, что единозубы размножаются медленно (как, возможно, и о большой продолжительности жизни), в какой-то мере свидетельствует их невысокая естественная смертность, хотя известна причина, вызывающая подчас массовую гибель животных. Это смыкание или смерзание льдов. Попав в ледяную ловушку, задыхаются иногда сразу сотни единозубов, а вместе с ними и белух. Известно, например, что очень холодной зимой 1914/15 года у побережья Западной Гренландии в двух «ловушках» погибло не меньше тысячи китов обоих видов. Ио-эскимосски такая ловушка называется «савссат». Известные исследователи животного мира Гренландии II. Фрейхен и Ф. Саломонсен пишут: «За несколько миль бывает слышен шум, который поднимают эти несчастные, оттесняя друг друга от разводья… В борьбе за жизненное пространство животные выплескивают воду на края льдин, вода сразу замерзает, и площадь разводий уменьшается». Конец этой трагедии — туши мертвых китов, вмерзшие в лед. Эскимосские охотники, конечно, стремятся найти «савссат» и вовремя подоспеть к нему.

Какой-то урон единозубам наносят хищные киты — косатки. Но самый большой ущерб единозубам наносит человек.

Эти киты всегда были желанной добычей для канадских и гренландских эскимосов. Кожа «черной рыбы» (так переводится его эскимосское название) не теряет упругости, когда намокает или промерзает, поэтому ремни из нее с давних пор шли на сбрую для упряжных собак. В последнее время эти ремни нашли и другое применение: из них делаются лучшие лыжные крепления. Жир единозуба эскимосы ценили как хорошее горючее для жировых ламп — он дает белое и жаркое пламя (тюлений и моржовый жир горит не так жарко, красноватым огнем). Мясо кита вполне съедобно, а его хвост и особенно шкуру («маттак») местные гурманы считают большим деликатесом. Мягкая, выдержанная шкура имеет острый вкус; это блюдо, кстати, очень богато витамином С. И конечно, всегда пользовались спросом бивни единозубов. Еще в XVI веке английские купцы начали скупать их у эскимосов, продавая потом в Европе по баснословным ценам. Позже специализировались на их скупке и продаже главным образом датские купцы, входившие в Гренландскую королевскую компанию. И теперь, несмотря на то что ореол таинственности вокруг бивней единозуба давно рассеялся и их перестали относить к числу драгоценностей, стоят они по-прежнему дорого: как любопытный сувенир их покупают богатые коллекционеры, природоведческие музеи не жалеют денег, чтобы приобрести этот интересный экспонат.

Хотя единозубов добывается в мире (практически лишь в Канаде и Гренландии) не так уж много, около тысячи в год, поголовье животных заметно сокращается. Несомненно, способствует этому и гибель животных от ран, нанесенных охотниками. Подсчитано, что не менее половины единозубов, раненных эскимосами, тонет и гибнет, не доставшись охотникам. Общая убыль в поголовье зверей по вине человека, следовательно, вдвое больше той, которая регистрируется охотничьей статистикой.

И это еще не все. Арктические моря все сильнее загрязняются нефтью, их воды бороздит все больше кораблей, в Арктике становятся обычными аварии танкеров. Даже искусственные разводья, остающиеся за кормой ледокола, нередко становятся для китов коварными ловушками. И такого рода косвенное воздействие человека, изменяющее условия жизни единозубов, быть может, сказывается на их поголовье еще пагубнее, чем промысел.

Не удивительно, что судьба единозубов вызывает тревогу. В Канадской Арктике, где их численность сокращается особенно заметно, ими стали более пристально интересоваться зоологи. Вынашивается даже план поймать нескольких животных и поместить их для тщательного исследования в океанарий. Однако сделать это пока не удается. Трудно поймать зверей, еще труднее перевезти их из Арктики, а тем более создать им в неволе необходимую стерильную обстановку, сохранить целым главное их украшение — бивни. Введены в Канаде и некоторые ограничения промысла: установлена норма добычи — не более пяти китов в год на одного охотника, а всего в Канадской Арктике разрешается добывать в год не свыше 335 единозубов. Зоологи считают также, что следует резко сократить охоту на единозубов в открытых водах и сосредоточить ее в разводьях среди льдов, где чаще встречаются взрослые самцы; тем самым будут сохранены самки и молодые.

Из всех арктических государств наиболее решительно выступил в защиту этого вида Советский Союз (правда, у нас в стране никогда и не практиковался промысел единозуба). С 1981 года единозуб включен в Красную книгу СССР как редкий и малоизученный вид и тем самым взят под особую охрану

Моржи поражают наблюдателя своей величиной, строением, образом жизни. После гренландского кита, белухи и нарвала морж — самое крупное из животных высоких широт Длина его тела может достигать пяти метров, а вес — полутора тонн. Вальковатое туловище, обтянутое толстой, морщинистой кожей, приплюснутая спереди голова, украшенная щетиной жестких усов, мясистые подвижные ласты, задние из которых могут подгибаться вперед, маленькие, скрытые в кожных складках глаза — таков в общих чертах облик этого исполина.

Важный отличительный признак его — бивни, гигантские клыки, развитые на верхней челюсти и выступающие по углам рта. Бивнями обладают и самцы, и самки. У взрослых зверей они достигают семидесяти — восьмидесяти сантиметров в длину и более четырех килограммов веса каждый. Молодые моржи покрыты буровато-коричневой шерстью. С возрастом она рыжеет редеет, и кожа становится почти совсем голой. Интересно, что цвет моржовой шкуры непостоянен. Животное, которое провело много времени в воде, кажется синеватым. После того как морж хорошо прогреется на солнце и его кровеносные сосуды расширятся, он становится рыжевато-розовым. Шея и грудь старых самцов к тому же почти сплошь покрыты шишками размером с человеческий кулак, многочисленными рубцами и шрамами — следами сражений с соперниками.

Среди многих вопросов, невольно возникающих при виде моржа (так же как и единозуба), первым встает вопрос о назначении его бивней. Быть может, это оружие, средство самообороны? Но в высоких широтах у моржа нет врагов. Белые медведи, за редким исключением, нападать на них не отваживаются. У южных пределов Арктики встречаются хищные киты-косатки, и в открытом море они, по-видимому, охотятся на моржей (хотя их взаимоотношения выяснены еще недостаточно). Однако и здесь моржи лишь пытаются скрыться, не помышляя о самообороне при помощи бивней. Следовательно, в обычных условиях бивни моржа вовсе не орудие защиты, хотя раненые звери иногда пускают их в ход, нападая на шлюпки и байдары зверобоев. Высказывалось даже мнение, что бивни — своего рода грузила, облегчающие моржам ныряние на большую глубину. Но ведь эти «грузила» не остаются на морском дне, а при подъеме на поверхность они затрудняют движение в той же мере, в какой облегчают ныряние. К тому же груз в несколько килограммов не может заметно облегчить громадному животному спуск под воду.

Морж нередко использует бивни, забираясь на высокие льдины или скалы, пускает их в ход, сражаясь с соперником; он способен разбивать ими нетолстый слой льда, намерзший в разводьях, но все это второстепенно. Главное же назначение бивней — перепахивание морского дна при кормежке.

Однажды (дело происходило на Новосибирских островах) мне пришлось стать очевидцем интереснейшего зрелища. Стоял тихий солнечный день, в большом разводье под берегом то и дело показывались головы крупных моржей. Решив, что они кормятся, я поспешил к морю и лег на край льдины. В прозрачной воде, особенно в полосе тени от льдины, при глубине не более десяти метров движения животных были достаточно хорошо видны. Догадка подтвердилась: моржи действительно кормились.

В поле моего зрения почти постоянно находился один, а то и два-три исполина; вели они себя одинаково. Провентилировав над водой легкие и набрав в них очередной запас воздуха, морж почти отвесно уходил ко дну и тотчас принимался за его распашку. Бивни животного временами полностью скрывались в грунте; морж при этом энергично двигал шеей, оставаясь на одном месте, или плыл. Когда он выворачивал бивнями большие пласты грунта, вокруг него поднималось облачко мути. Проложив борозду в два-три метра длиной, а иногда и более длинную, морж затем совершал движения, смысл которых для меня первое время оставался неясным. Вытянув перед собой, как руки, передние ласты и потирая ласт о ласт, он начинал подниматься, оставляя след в виде полосы мути. Однако, не достигнув поверхности, морж опускал ласты и вновь нырял на глубину, часто поворачивая при этом шею и что-то вылавливая в толще воды.

Пытаясь разобраться во всем этом, я вспомнил: исследователей издавна удивляло, что желудки убитых моржей, как правило, бывают набиты мякотью моллюсков, иногда настолько хорошо сохранившейся, что по ней удается определить даже виды, к которым они относятся. В то же время в желудках не встречаются остатки известковых раковин. Каким образом морж ухитряется за короткое время не только собрать под водой так много корма (подчас более десяти килограммов), но и столь тщательно очистить его, не повредив нежных частей моллюсков? Это оставалось загадкой.

Пролежав на льдине около часа, я наконец понял, как кормятся моржи. Вырытых из грунта моллюсков звери, оказывается, собирали не ртом, а широкими и подвижными передними ластами. Конечно, вместе с кормом они захватывали и немало ила. Поднимаясь первый раз к поверхности, морж перетирал ластами добычу и перемалывал при этом раковины. Потом он разводил «руки», обломки раковин уже легко отделялись и первыми опускались на дно. Гораздо медленнее оседали очищенные таким способом тела моллюсков, которые морж и вылавливал, ныряя вторично. Лишь собрав корм, животное появлялось на поверхности воды и вентилировало легкие. Мне стало ясно также, почему внутренние поверхности ластов моржа так шершавы и похожи на терки или жернова. Конечно, при кормежке моржу трудно было бы обойтись и без своих густых жестких усов. Они очень облегчают ему вылавливание очищенных моллюсков во взмученной воде, особенно полярной ночью или просто при плохом освещении.

В тот день мне представилась редкая возможность не только наблюдать за кормящимися моржами, увидеть, как эти подводные «пахари» используют вместо плуга свои массивные бивни, но и оценить ловкость животных, быстроту и точность их движений под водой по сравнению, с неповоротливостью, присущей им на суще или на льду.

Впрочем, не все моржи питаются моллюсками, ракообразными и другой мелочью. Иногда среди них встречаются хищники, предпочитающие охотиться на нерп, лахтаков, нападающие даже на шлюпки и опасные для людей. Таких моржей чукчи называют келючами, узнают их издали и очень боятся. Считается, что бивни у них желтые, будто обкуренные, иногда обломаны или концы их сильно расходятся в стороны (обычно бивни моржей белые, с легким желтоватым оттенком и растут более или менее параллельно один другому), что кожа их покрыта царапинами, а мясо имеет прослойки жира. По мнению чукчей и эскимосов, келюч вырастает из моржонка, рано потерявшего мать и вынужденного питаться чем попало — рыбой, мертвыми тюленями и другими необычными кормами. Действительно, моржонок не имеет бивней, ему нечем распахивать грунт, и он, следовательно, не может добывать моллюсков, поэтому такое предположение вполне логично. Можно представить себе, что хищниками становятся и те моржи, бивни которых растут уродливо, или животные, обломавшие свои бивни. Нетрудно понять также, почему бивни у келючей желтые: келючи не распахивают дна и не чистят постоянно свои зубы.

Большинство зоологов выделяют моржа в качестве единственного представителя одноименного самостоятельного семейства и даже подотряда в отряде ластоногих млекопитающих. Так же как и остальные сочлены отряда — тюлени настоящие (к ним относятся, например, нерпы) и тюлени ушастые (котики и морские львы), моржи происходят от наземных хищников, однако детали их происхождения во многом остаются неясными. Известно лишь, что древнейший из предков моржей — праморж, обитавший в третичном периоде (остатки его были найдены в Северной Америке), по своему строению был близок к ушастым тюленям. В свою очередь котиков и морских львов некоторые зоологи сближают с медведями. В таком случае морж и белый медведь находятся в некотором, хотя и отдаленном родстве.

В пределах своего ареала, в арктических и субарктических водах, моржи образуют несколько самостоятельных стад. Наиболее крупное из них (к нему относятся и животные с острова Врангеля) ныне постепенно погружается под воду, что через нее перекатываются волны. Замечено, однако, что моржи никогда не ложатся на льдины из пресной воды, образовавшиеся в реках и по сравнению с морским льдом гораздо более хрупкие.

Такова более или менее типичная картина распределения моржей на залежках острова Врангеля и Чукотки. В «ледовитые» годы, когда море у берегов полностью не открывается, все моржи — и самки, и самцы — забираются только на льдины. Впрочем, животные могут спать и на воде, что чаще случается, когда нет льдов и почему-либо бывает невозможно использовать сушу. Спят они здесь, отдавшись на волю течений, занимая либо горизонтальное, либо вертикальное положение. В первом случае морж оставляет на поверхности только часть спины и кажется большим бурым бугром. Время от времени «бугор» скрывается в морской пучине, на этом месте показывается голова с закрытыми глазами, раздается шумный вздох. Через несколько мгновений голова исчезает и вновь вырастает «бугор». Если морж спит в вертикальном положении, видны его голова и плечи, и дышит он, не меняя позы. На поддержание вертикального положения морж, по-видимому, не затрачивает усилий. Особый горловой мешок его наполняется воздухом, и этот поплавок свободно держит зверя на плаву.

Где и как странствуют моржи, известно недостаточно. Выяснено лишь, что звери тихоокеанского и атлантического стад, за редким исключением, движутся осенью к югу и проводят зиму у кромки льда. Они, следовательно, круглый год обитают среди разреженных ледяных полей, беспрепятственно добираются до воды, часто имеют возможность выходить на сушу.

Гораздо меньше исследована биология моржей, населяющих море Лаптевых и Восточно-Сибирское море и проводящих в высоких широтах не только лето, но и зиму. В июле — августе они также устраивают залежки на суше — на восточном побережье Таймыра, в устье Лены, на Новосибирских островах. С образованием припая животные уходят в море, и на этом следы их теряются.

Можно предположить, что большую роль в жизни этих моржей играет Великая Сибирская полынья, что здесь-то они и проводят зиму. Ранней весной летчикам иногда удается увидеть у полыньи небольшие группы зверей. Они лежат, тесно прижавшись один к другому, и густо покрыты инеем. Замечено, что в этом случае они выбирают преимущественно старые льдины толщиной не менее полутора метров и чаще ложатся с морской стороны припая, где меньше рискуют оказаться в ледовой ловушке.

И все-таки избежать ловушки им удается не всегда. Оказавшись среди смерзающихся полей, в большом удалении от открытой воды, они подчас зимуют у продухов, тщательно их поддерживая. Такое отверстие не спутаешь с нерпичьей лункой: диаметр его достигает метра, на краях намерзает толстый ледяной вал.

Своих пленников дрейфующие льды, по-видимому, нередко заносят далеко в глубь Центральной Арктики, даже в окрестности Северного полюса. Участь этих моржей печальна: на больших глубинах, если они и располагают продухами, животные не могут достигнуть дна и добыть корм.

Моржам, зимующим в высоких широтах, конечно, приходится переносить и сильные морозы. Судя по наблюдениям очевидцев, кожа зверей может настолько промерзать, что хорошо отточенный стальной гарпун лишь скользит по ней. Замерзают и суставы их ластов. Если зверь встает, одеревеневшие ласты его трещат, а при движении стучат по льду. Впрочем, насколько тяжелы для моржа последствия обморожения, сказать трудно; во всяком случае жир и мышцы под промерзшей кожей сохраняют нормальную температуру.

В марте — апреле, во время весенней миграции тихоокеанского и атлантического стад, у моржей происходит линька, а самки рождают детенышей; в это же время у моржей наступает и брачный сезон.

Длина тела новорожденного моржонка около метра, а вес его достигает сорока килограммов. В отличие от детенышей настоящих тюленей шерсть у моржонка очень редкая, и его защищает от холода главным образом слой подкожного жира. Мать необычайно привязана к малышу; даже раненая, она стремится уйти с ним под воду, обхватив его одним из передних ластов. В том случае, если моржонок убит, самка непременно сталкивает его со льдины и тоже уносит с собой. Интересный случай произошел с моим знакомым охотником на Новой Земле. Охотник (он был одет в куртку и брюки мехом наружу) убил на припае моржонка. У своей добычи он оказался одновременно с моржихой, после выстрела скатившейся со льдины и нырнувшей. Мать сбила человека с ног, обняла ластами (очевидно, приняв его за детеныша) и ушла с ним под воду. Охотнику каким-то чудом все же удалось выплыть, и он спасся.

Очень долго, почти два года, мать пестует малыша (если, конечно, прилично так теперь называть его: ведь, начиная самостоятельную жизнь, он уже достигает двух с половиной метров в длину и около пятисот килограммов веса), причем около двух лет кормит его молоком. Ведь даже у годовалого моржа бивни только начинают показываться изо рта и корм взрослых животных для него недоступен. Самцы никакой видимой заботы о потомстве не проявляют. В течение недолгого брачного сезона они жестоко дерутся между собой, пуская в ход бивни (свидетельством тому служат страшные шрамы и рубцы на шее и груди). Но затем самцы отделяются от самок и, забыв о былых распрях, образуют самостоятельные залежки. Впрочем, по мнению некоторых зоологов, какую-то часть года моржи живут семьями.

Прирост моржового поголовья происходит медленно. Самки рождают лишь одного моржонка не чаще чем раз в три года. Созревают и становятся способными к размножению самки только в четырехлетием возрасте, самцы — на год позже. Медленный рост стада в какой-то мере восполняется большой продолжительностью жизни животных. Установлено, что они доживают до двадцати и даже почти тридцати лет; не исключено, что некоторые моржи живут и дольше — до сорока лет.

В природе у моржа практически нет конкурентов. Правда, моллюсков или донных ракообразных поедает и крупный арктический тюлень — лахтак, или морской заяц (ни в облике, ни в повадках его, конечно, ничего заячьего нет). Однако видовой состав этих кормов существенно отличается от поедаемых моржами. К тому же в рационе лахтака большое место занимает рыба, вовсе не привлекающая моржей. Следовательно, моржи почти безраздельно пользуются дарами морского дна.

Характерная особенность животного мира высоких широт — периодические изменения численности большинства видов. На арктической суше облик его в конечном счете определяется обилием леммингов, в морях — подходами полярной тресочки сайки. Высокие «урожаи» леммингов и сайки случаются через каждые три — шесть лет и нередко совпадают. Такие годы характеризуются «пиком» численности песцов, большинства птиц и, как оказывается, даже моржей, хотя их благополучие не стоит в прямой связи с рыбой, а тем более с грызунами. Непосредственные причины этого интересного явления неизвестны. Некоторые зоологи предполагают, что численность морских млекопитающих, в том числе и моржей, в Арктике зависит от меняющейся ледовой обстановки, в свою очередь определяющей температуру вод, развитие беспозвоночных организмов и успех размножения сайки; другие склонны подозревать здесь влияние изменений в солнечной активности, хотя это «объяснение» мало о чем говорит. Там, где на них не охотятся, подавляющее большинство моржей живет до глубокой старости. Как уже говорилось, врагов в природе у них почти нет.

Какие-либо массовые и тяжелые заболевания, свойственные моржам, также неизвестны. Возможно, что животные иногда гибнут от поселяющихся в их желудке, тонких кишках, печени паразитов. В последние десятилетия немало моржей стало гибнуть и еще по одной причине: исполины давят друг друга, когда самолет, низко пролетающий над лежбищем, пугает зверей и среди них начинается паника. Детеныши подчас погибают от голода и истощения, отбившись от своих матерей.

Моржам, несомненно, доставляют много беспокойства наружные паразиты — «моржовые вши», поселяющиеся на коже, особенно у корней усов и в глубоких складках. Пытаясь освободиться от своих мучителей, звери катаются на льду или суше, трутся о льдины и камни.

С моржами, конечно, были хорошо знакомы древние обитатели побережий северных морей. Например, на Чукотском полуострове, в местах поселений предков современных чукчей и эскимосов, археологи находят вырезанные из моржовых бивней и хорошо сохранившиеся остатки гарпунов, применявшихся палеолитическими охотниками, различные фигурки, украшения или бивни со следами тонкого, разнообразного орнамента.

Моржи, во всяком случае их бивни, с незапамятных времен известны и в Западной Европе. Одно из древнейших сведений о них принадлежит норманнскому вождю Отару. В 870–890 годах он совершил поход в Биармию (на Кольский полуостров и, быть может, Белое море), где охотился на моржей и добывал их бивни.

Незамысловатое повествование этого мореплавателя, записанное с его слов английским королем Альфредом Великим, дошло до наших дней. В X веке моржовые бивни начали поступать в Европу из Гренландии от обосновавшихся там колонистов-скандинавов. Столетием-двумя позже основными поставщиками «рыбьего зуба» (моржовых бивней) стали русские поморы, выходившие на промысел зверей в Белое море, на Грумант (Шпицберген), на Матку (Новую Землю), а впоследствии и на Чукотский полуостров.

И тем не менее вплоть до позднего средневековья моржи порождали в цивилизованном мире бесчисленное множество фантастических рассказов и описаний, рисовавших ужасную внешность животных, их необыкновенную дикость и свирепость; бытовали невероятные истории о способах охоты на полярных исполинов. Еще в середине XVI века весьма просвещенный шведский картограф и миссионер Олаус Магнус писал о моржах, что те карабкаются на высокие скалы при помощи бивней и, зацепившись ими за трещины, на много часов повисают в воздухе. Именно в это время, по Магнусу, здесь появляются охотники. Они вырезают на спинах и боках животных длинные полосы кожи, крепят концы их к скалам и после этого будят моржей, бросая в них большие камни. Проснувшись, исполины кидаются в море, оставив охотникам свои шкуры.

По силе разыгравшейся вокруг них фантазии моржи, возможно, превосходят всех других животных. Достаточно сказать, что семейство, к которому они относятся, носит латинское название Odobenidae, что значит «те, кто ходит на зубах», а рыбаки, изредка встречавшие моржа в шотландских водах, еще в прошлом столетии называли его зверем «на земле невиданным и вида дьявольского».

Какие только названия не носили они в древности! Отар называл их морскими конями или лошадиными китами (Horsvalum). На суше морж действительно имеет отдаленное сходство с лошадью, особенно если приглядеться к его сильной, изогнутой шее и спине. Что-то «конское» можно уловить и в строении его головы, если на нее смотреть сбоку. Моржи были известны под именем морских коров (Vacca marina), необыкновенных морских свиней (Porcus monstruosus Oceani Germanici) и даже полярных бегемотов. Укоренившееся во многих современных европейских языках название моржа — Walross, Walruss соответствует старому англосаксонскому Horsvdlum (морской конь). Второе распространенное в Европе название животных — Mors, Morsus, по-видимому, происходит от русского «морж». В свою очередь можно предположить, что это слово родилось на заселенных поморами берегах Белого моря и как-то увязывается с понятиями «море», «морской».

Морж — одно из ценнейших промысловых животных Арктики. От него получают более двухсот килограммов жира, громадную толстую шкуру (перед выделкой она может быть разрезана вдоль на несколько слоев), около тонны мяса (вполне съедобного, тем более у молодых животных). Без промысла моржей еще до недавнего времени была немыслима жизнь коренного населения многих районов Крайнего Севера, особенно эскимосов и чукчей. Не случайно у этих народов бытовал в прошлом «праздник голов». На нем разыгрывалась символическая охота на моржей, и охотники обращались к ним с почтительными речами…

Эти исполины давали людям мясо для еды и кормления ездовых собак, шкуры для постройки жилищ и лодок. Желудки и кишки использовались для шитья непромокаемой одежды и изготовления домашней утвари, сухожилия моржа заменяли нитки. Не пропадали и кости животных: их использовали для постройки лодок и саней, применяли как кухонную утварь: лопатка моржа, например, заменяла блюдо. Наконец, кости моржей заменяли дрова: их поливали моржовым жиром и сжигали в очагах.

Характерно, что у народностей Севера, живущих вблизи морских побережий, существуют различные, иногда многочисленные названия для старых и молодых моржей, для самцов и самок, причем звери каждой возрастной и половой группы используются в хозяйстве особо. Старого самца чукотские эскимосы называют «антохпак», американские эскимосы — «антохнак» или «антохкапийок» (старик с плавучей льдины), чукчи — «кытхвойю»; шкуры таких животных очень толстые, морщинистые, с многочисленными рубцами и шрамами и вообще не поддаются обработке. Не особенно ценится и их мясо, очень грубое и жесткое. Старая самка («агнасалик» или «ангрук» — по-эскимосски, «наурырка» — по-чукотски) дает хотя и толстую, но большую шкуру, пригодную для постройки байдары. Мясо ее тоже жесткое, однако немного нежнее, чем у старого самца. Шкура молодого, но уже подросшего самца, которого эскимосы называют «ункавак» или «нукоблук», хороша для изготовления ремней. Мясо его, так же как и молодой подросшей самки (по-эскимосски — «айвок»), неплохое на вкус и довольно нежное. Из шкуры совсем маленького детеныша, который по-эскимосски называется «кассекак» (крикун) или «иззаквук» (большой ласт), а по-чукотски — «кайрырка», делаются подошвы для обуви. Мясо его наиболее нежно.

Разные названия даются моржам даже в зависимости от того, где они находятся: моржа, плывущего в воде, эскимосы называют «айвок», а чукчи — «рырка»; лежащего на льдине первые называют «унавок», вторые — «рортрат». Моржа, лежащего на берегу, эскимосы называют «укхток».

Наиболее известен морж как поставщик ценных бивней. Наряду со слоновой «костью» они издавна используются для различных поделок; в средние века порошок из них применялся также как дорогое лечебное средство. Уже в начале колонизации европейцами Гренландии (X век) моржовые бивни служили денежным эквивалентом при торговых сделках. По свидетельству летописей, удельные князья посылали «рыбий зуб» ко двору киевского князя наряду с драгоценными мехами и другими самыми дорогими подарками. До начала массового промысла моржей на западе Баренцева моря (XVII век) цена одного фунта бивней достигала в Европе баснословной по тем временам суммы — двадцати пяти голландских гульденов. Не менее высоко ценились бивни и в странах Востока — Персии, Византии, в Средней Азии. Там они использовались преимущественно как материал для отделки кинжалов и ножей.

Не удивительно поэтому, что бивни моржей всегда были заманчивым трофеем для охотников и зверобоев, что добыча их представляла немаловажный стимул в продвижении европейцев на Север. Особенно это относится к русским поморам, пускавшимся в поисках | «рыбьего зуба» в трудные плавания по арктическим морям и предпринимавшим удивительные по смелостипоходы в Сибирь.

В XV–XVI веках поморские промыслы распространились уже на большую часть местообитаний моржей в Белом и Баренцевом морях. Охота на зверей и добыча «рыбьего зуба» превратились в потомственную профессию многочисленных поморских семей из Холмогор, Мезени, Пинеги, Пустозерска и других поселений, в, важную отрасль хозяйства поморских монастырей. С^: середины XVII века русские землепроходцы начали регулярно доставлять ценный «рыбий зуб» с северо-востока Сибири. В 1646 году казак Исай Игнатьев первым проник на северное побережье Чукотки. Он же впервые привез в Якутск партию бивней, выменянных им у чукчей. Шестью годами позже состоялось известное плавание Семена Дежнева вдоль берегов всего Чукотского полуострова. Совершилось замечательное географическое открытие, был найден пролив между Азией и Америкой. Однако главной, наиболее важной своей находкой Дежнев счел обнаруженные им в устье реки Анадырь громадные моржовые лежбища и скопления «заморной кости» (бивней зверей, по разным причинам погибших на суше).

Большое внимание добыче «рыбьего зуба», развитию этого промысла придавалось и в столице русского государства. Еще в XV веке в России была установлена государственная монополия на торговлю бивнями. Служилые люди, находившиеся на государственной службе, обязаны были сдавать в казну всю добытую кость», с остальных промышленников взималась десятинная подать (одна десятая часть добычи). Специальными «отписками» (распоряжениями) учрежденного в Москве Сибирского приказа четко определялись сорта рыбьего зуба»: минимально пригодная величина его могла быть «не меньше гривенки весом», выделялись большой и средний зуб» и, наконец, «из двух голов пуд или восемь костей в пуд» (для таких бивней вводилась штучная расценка). Даже в Якутске в XVII веке государство платило промышленникам по пятнадцати — двадцати рублей за пуд бивней.

С развитием моржового промысла, особенно на севере Атлантики, цена на этот товар постепенно падала, однако и в наши дни бивни находят себе сбыт. Их как сувениры охотно покупают приезжающие в Арктику туристы. Во всем мире пользуются популярностью фигурки животных, броши и другие украшения, искусно вырезанные современными северными умельцами из моржовой кости, бивни с выгравированными на них рисунками. В СССР особенно известны чукотские косторезы, главная «штаб-квартира» которых находится вблизи Берингова пролива, в поселке Уэлен, а также потомственные поморы, резчики по кости из села Холмогоры (Архангельская область). На Аляске славятся эскимосы-косторезы из города Нома и с острова Кинг.

Промышленники-европейцы, хотя и не в такой степени, как эскимосы или чукчи, тоже не оставляли без внимания туши животных, издавна использовали жир и шкуры моржей. Известно, например, что при постройке Кёльнского собора употреблялись ремни из моржовой кожи поставлявшиеся в Западную Европу русскими поморами; кое-где еще не так давно станки вращались с помощью приводных ремней из кожи моржа.

С каждым годом в зоопарках увеличивается спрос на живых моржей. Они неплохо переносят неволю, иногда живут по десять лет и более и неизменно бывают окружены толпами зрителей. Впрочем, подобного рода использование животных также восходит к глубокой древности: еще в 1606 году в Англию был доставлен живой моржонок, пойманный охотниками у острова Медвежьего. В зоопарки и теперь поступают преимущественно молодые животные, в возрасте всего лишь нескольких месяцев. Те из них, кого удается приучить к необычному корму и вырастить, как правило, проявляют в неволе недюжинные умственные способности, сильно привязываются к обслуживающим их людям и хорошо поддаются дрессировке. В Московском зоопарке у бассейна, в котором круглый год живет большой морж по кличке Барон (хотя это самка), всегда много людей. К сожалению, посетители зоопарков не видят у моржей, и у Барона тоже, их главного украшения — бивней. Все дело в том, что животных содержат в бетонированных бассейнах. И хотя моржи питаются в неволе рыбой, рефлекс распахивания дна у них сохраняется, и свои бивни они начисто стирают о бетон. Кстати, по этой причине моржи в зоопарках чаще всего и гибнут, так как стирание бивней сопровождается развитием в них воспалительных процессов.

Охотятся на моржей, конечно, совсем не так, как представлял это себе Олаус Магнус. Современные зверобои, вооруженные крупнокалиберными винтовками, выходящие в море на моторных судах, конечно, справляются с моржами без большого труда. Однако в прошлом, если даже учесть, что животные меньше боялись человека, добывать их без помощи огнестрельного оружия, а тем более стальных копий и гарпунов было нелегко. В самом деле, стрела или копье с кремневым либо костяным наконечником должны были пронзить прочную кожу толщиной в два-три пальца, упругий слой подкожного жира и, миновав массивные кости, точно поразить зверя в сердце. Даже владея стальными орудиями, охотники не всегда справлялись с полярными исполинами. Об этом свидетельствует, например, красноречивый рассказ Де-Фера — спутника Виллема Баренца в плавании к Новой Земле (в конце XVI века): «Моряки думали, что это стадо моржей, возившихся на песке, не может защищаться на суше, и потому напали на них, чтобы овладеть их клыками, но поломали свои тесаки, топоры и копья, не сумев убить ни одного; только у одного они выбили клык, который и унесли. Не добившись в этой борьбе никакого успеха, они решили вернуться на корабль и привезти оттуда пушки и с ними атаковать моржей, но поднялся сильный ветер, который стал ломать лед на большие глыбы, так что от этого намерения пришлось отказаться».

Впрочем, еще задолго до плавания Баренца русские поморы выработали надежные приемы охоты на моржей, передававшиеся из поколения в поколение, от отцов к сыновьям. В большинстве случаев они старались застать зверей спящими на берегу и, незаметно подкравшись к лежбищу со стороны моря, неожиданно нападали, причем старались колоть крайних, чтобы других загнать дальше на берег, где моржи оказывались относительно беспомощными. Поморы убивали зверей копьями с узким наконечником («спицами») и остроконечными гарпунами, к концам которых привязывали длинную веревку или ремень (обор). К другому концу обора прикреплялась пустая закупоренная бочка, выполнявшая роль поплавка (благодаря ей убитый морж не мог утонуть в море). Сходный прием охоты на моржей во время их залегания на суше до последнего времени применялся также чукчами и эскимосами. По мере совершенствование огнестрельного оружия все большее развитие получал промысел зверей в море или на плавучих льдинах. Так в основном добывают моржей и в наши дни. Зверобои подходят к стаду на кожаных байдарах или деревянных вельботах, стреляют в плывущего моржа, стараясь лишь ранить его и тут же вонзить в тушу гарпун. Поплавки из надутых воздухом нерпичьих шкур или железные бочки, прикрепленные к гарпуну, держат добычу на плаву. Впоследствии морж погибает от потери крови или от новых пуль. Зверей, лежащих на льдинах, охотники стараются убивать наповал.

Нельзя сказать, что моржовый промысел даже теперь легок и вполне безопасен. Много невзгод доставляет зверобоям суровое море: людей часами окатывают холодные волны, льды грозят раздавить байдару или вельбот. Тяжела разделка громадных моржовых туш. К тому же всегда есть опасность, что на шлюпку нападет раненый зверь, ударит в днище или борт бивнями и пробьет обшивку.

Напугать гребцов, даже искупать их в море может любой морж; изредка случается, что он подплывает к шлюпке и, закинув в нее бивни, повисает на борту (любопытство, очевидно, свойственно не только человеку). Раненый и разъяренный морж тем более опасен. Моржи, по мнению зверобоев, боятся крови и вообще всего красного. Поэтому на Чукотке можно увидеть лодки с днищами, выкрашенными снаружи красной краской; считается, что это может спасти от нападения зверей. Бывает, что при разделке убитых моржей на льдинах зверобои выдерживают и настоящие осады. Животные в силу развитого у них чувства товарищества пытаются как-то помочь своим пострадавшим соплеменникам, отвоевать у людей туши и столкнуть их в море. У охотников в таком случае остается лишь один выход — отстреливаться от осаждающих льдину зверей, без пользы убивать и топить их.

Усиленный промысел моржей, развивавшийся столетиями, естественно, не мог не отразиться на их численности. Еще в сравнительно недавнем прошлом область распространения животных была значительно обширнее современной. Моржи обитали не только в арктических водах, там, где их встречают в наши дни, но и на севере Атлантического и Тихого океанов. Как мы уже видели, они населяли Белое море, были нередки также у берегов Шотландии, северного побережья Норвегии, в Охотском море. По-видимому, колоссальной была и их общая численность на земном шаре: например, в XVIII веке только с Европейского Севера поступало на рынок до тридцати тонн бивней в год, добывалось же моржей по меньшей мере пять-шесть тысяч в год. В Беринговом море, по современным подсчетам, за последние сто лет было уничтожено от двух до трех миллионов моржей.

Запасы животных стали сокращаться особенно быстро с середины прошлого века, когда зверобоями были уже выбиты в Арктике гренландские киты и моржи наряду с тюленями стали здесь главным объектом промысла. В это же время распадалось в стойбищах Крайнего Севера натуральное хозяйство. Эскимосы и чукчи становились добытчиками и продавцами пушнины. Промысел пушных зверей требовал огромного числа упряжных собак, собак нужно было кормить мясом…

Современная общая численность моржей в Баренцевом море ничтожно мала, а в Карском море они уже практически исчезли. Неблагополучно положение с поголовьем животных, обитающих у берегов Западной Гренландии и Восточной Канады. Стадо, населяющее море Лаптевых и Восточно-Сибирское море, впрочем, и в прошлом самое малочисленное, состоит не более чем из пяти-шести тысяч голов. На побережье Аляски сто лет назад добывалось до десяти тысяч моржей в год, а шестьдесят лет назад — лишь тридцать моржей. Вообще стадо, обитающее в Чукотском и Беринговом морях, еще в середине XVII века (до широкого развития коммерческого промысла) насчитывало около двухсот тысяч моржей, а сейчас оно не превышает пятидесяти — шестидесяти тысяч особей (из них около сорока тысяч обитают в СССР).

Техника и способы добычи животных, применявшиеся в последние семьдесят — восемьдесят лет (за это время они мало изменились), истребительны не только в силу высокой производительности труда охотников, но и потому, что ведут к бесцельной гибели большого количества моржей, сокращают и без того медленный прирост их поголовья. При промысле в море, как правило, большая часть туш не достается зверобоям и тонет (загарпунить моржа гораздо труднее, чем его убить). Гоняясь за крупными самцами, охотники уничтожают их в первую очередь и тем самым нарушают нормальное соотношение самцов и самок, взрослых и молодых зверей в стаде.

Судьба моржей, особенно атлантического стада, вызывает в мире большое беспокойство. Полное истребление моржей означало бы — оставляя в стороне чисто научный интерес к этому виду — добровольный отказ человечества от использования обильных даров северных морей, вовлекаемых в хозяйственный оборот с помощью этих исполинов. В самом деле, у побережий Гренландии, в Баренцевом, Беринговом, Чукотском морях на одном квадратном метре дна нередко обитает свыше трехсот и даже пятисот граммов различных живых организмов, в основном поедаемых моржами моллюсков. Лишиться моржей — а ведь у них практически нет конкурентов — значит потерять доступ к этим богатствам. Моржи, следовательно, имеют большую не только прямую, но и косвенную хозяйственную ценность.

Отношение чукчей, эскимосов и других коренных жителей Крайнего Севера к своим кормильцам-моржам могло бы служить примером бережного, рачительного использования запасов животных. Вот лишь один пример. В начале нашего века, когда количество моржей на Инчоунском лежбище (на Чукотке) стало заметно сокращаться, местные чукчи по своей инициативе организовали охрану животных и выделили для этого специальную стражу. Стражники следили за тем, чтобы исполинов, особенно в первые дни их появления на берегу, не беспокоили, чтобы до конца существования залежки поблизости не жгли костров, чтобы охотники не добывали здесь зверей больше, чем было действительно необходимо для жизни людей, причем на промысле разрешалось использовать только пики. Нарушителей ждала суровая кара. Эти простые меры оказались весьма действенными, лежбище с каждый годом все увеличивалось.

В последние десятилетия охрана моржей получила практическое выражение и в государственной политике стран, владеющих Арктикой, причем начало ей было положено Советским Союзом. С 1956 года в советской Арктике полностью прекращен государственный промысел зверей; в ограниченном количестве их разрешается добывать теперь для своих нужд только коренным жителям Севера; штраф за незаконную добычу моржа составляет девятьсот рублей. В СССР запрещено также строительство маяков и других сооружений там, где моржи устраивают свои лежбища. В 1976 году на острове Врангеля, где располагается крупнейшая в мире залежка исполинов, как уже упоминалось, организован государственный заповедник, и эта мера, несомненно, будет играть большую роль в сохранении и восстановлении запасов животных. Очень заманчива перспектива восстановления стада моржей в Белом море. Энтузиасты выступают с такими проектами, да и сами звери словно пытаются восстановить свой ареал и все чаще показываются в последние годы в беломорских водах.

Государственный промысел моржей прекращен в США, Канаде, Норвегии, и численность животных стала сокращаться медленнее, а кое-где даже восстанавливается. И все же угроза истребления полярных исполинов не миновала. В Красных книгах как Международного союза охраны природы и природных ресурсов, так и СССР значатся моржи двух подвидов — атлантического и лаптевского. Это редкие животные нашей фауны с «негарантированными условиями для дальнейшего выживания», как говорится о них в официальных документах. Судьба их, следовательно, вызывает опасения. Моржи требуют действенной опеки. Они должны сохраниться на земном шаре.

Кончался обычный экспедиционный день. Уже лежа в спальных мешках, мы неторопливо делились впечатлениями о сегодняшних маршрутах по Таймырской тундре (в то лето здесь проходила наша работа), обсуждали завтрашние планы.

Однако ночь на этот раз выдалась беспокойная. Беседу на полуслове прервал странный шум. Вначале это походило на далекие порывы ветра, вскоре они слились, и казалось, где-то, прорвав плотину, зашуршал водяной поток. Все выскочили из палатки. Понять сразу, что происходит, было трудно. На нас катилась какая-то темная волна. В сгустившихся сумерках можно было рассмотреть только, что она «двухслойная»: сплошная снизу и более редкая, похожая на дымку, сверху. Волна быстро приближалась. Стали различимы топот и сухой треск копыт, чавканье шагов на болотинах, грубые, хриплые голоса. Недоумение рассеялось. Шло стадо диких северных оленей, и лощина, где мы разбили свой лагерь, оказалась на пути животных. Теперь было видно, что олени движутся широким сомкнутым фронтом, что над ними колышется ажурная чаща рогов (вот чем оказалась «дымка»), что в их рядах среди взрослых темными пятнами мелькают телята. Стадо охватывало нас справа и слева. Олени вот-вот могли смять палатку, растоптать все наше имущество, а «за компанию», возможно, и нас самих. Ничего другого не оставалось, как схватить ружья и начать палить в воздух.

Размахивающие руками человеческие фигуры, крики, яркие вспышки и грохот выстрелов заставили ближайших к нам оленей шарахнуться в стороны, и живая лавина сразу же стала обтекать лагерь. К счастью, — поскольку запас патронов у нас был ограничен — опасность быть смятыми этой живой лавиной довольно быстро миновала. Стадо постепенно отвернуло и скрылось из виду, но долго еще, и час, и два, слышались шуршание, гул, казалось, даже вздрагивала земля под ударами множества копыт. Наделавшее суматоху стадо выше нашего лагеря переправилось через реку, и потом целый день как память о происшедшем по поверхности воды плыла оленья шерсть.

Даже для наших дней это переселение оленей было довольно миниатюрным, но и оно производило впечатление. А ведь еще недавно встречались многотысячные их стада; они шли непрерывно, по многу дней, переправляясь через большие реки, например через Юкон, и заставляя сутками простаивать пароходы, а их рога издали напоминали бескрайний движущийся лес!

Поражает не только размах миграций северного оленя, хотя их протяженность достигает пятисот — семисот и даже иногда превышает тысячу километров и в этом отношении олень может соперничать с перелетными птицами. От всех оленей мира эти животные отличаются тем, что рога у них имеют и самцы, и самки. Какой в этом заключен биологический смысл, сказать трудно. Советский эколог П. П. Тарасов предполагает, что именно рога помогают самкам (конечно, уступающим в весе и физической силе самцам) отстаивать зимой «право на лунку» в снегу и тем самым «право на корм». Казалось бы, логично. Ведь именно самцы лишаются рогов еще осенью, а последними, уже весной, сбрасывают их беременные самки. А с другой стороны, стада «дикарей» зимой однополы, и соперничать самкам, следовательно, не с кем. Среди домашних оленей нередки комолые животные, и они оказываются упитанными не хуже своих рогатых сородичей. В общем здесь не все еще ясно, и вопрос этот ждет своего решения.

Но пожалуй, самое удивительное в северном олене — способность стойко переносить морозы, добывать корм из-под глубокого и плотного снега, не проваливаясь, ходить и по снегу, и по топким болотам. Словом, — если допустимо использовать здесь техническую терминологию — его можно назвать «оленем в северном исполнении».

Зимний мех животного необычайно густой, состоит из длинных остевых волос, очень ломких, потому что они наполнены воздухом, и нежных извитых волос подшерстка, между которыми также содержится воздух. Олень одет, следовательно, как бы в «двойную шубу». Шерсть его настолько плотна, что ее не продувает ветер, а обилие в ней воздуха придает оленю прекрасную плавучесть, поэтому-то не страшны ему переправы через широкие реки. Следует добавить также, что у северного оленя покрыто шерстью все тело, включая и кончик морды (тогда как у большинства оленей нос остается голым). Как уже говорилось, роль окраски меха в сохранении животными тепла остается неясной. Но тем не менее обращает на себя внимание, что наиболее северные расы этого вида становятся зимой очень светлыми, даже белыми, в то время как мех «южан» остается бурым или темнобурым.

Не так давно было обнаружено, что подкожный жир на ногах у оленя (как и на ногах овцебыка) плавится при температуре более низкой, чем жир других частей тела, а ток крови здесь замедлен. В этом тоже заключен большой биологический смысл, поскольку именно ноги соприкасаются со снегом и наиболее уязвимы для холода. Потерю тепла животное уменьшает за счет слабого кровообращения в ногах, а ноги в свою очередь не мерзнут благодаря особым свойствам находящегося здесь подкожного жира.

Замечательны копыта оленя. В роговые «башмаки» одеты все четыре пальца, причем на боковых пальцах «башмаки» эти длинные и касаются земли (у других оленей они расположены высоко над землей). На средних пальцах роговые чехлы необычайно широки и изогнуты в виде совка. Зимой они разрастаются и становятся еще шире. При ходьбе по топкой почве или рыхлому снегу, когда животное раздвигает пальцы, копыта его превращаются в своего рода «снегоступы» или «болотоходы». Кроме «башмаков» важную роль играют здесь также «щетки» — пучки длинных и жестких волос, растущих между пальцами. Волосы «щеток» торчат в разные стороны, и поэтому копыта северного оленя не только имеют большую опорную поверхность (например, у лося она в четыре раза меньше), но и не скользят, когда животное идет по льду или обледеневшему снегу.

Американское (английское) название дикого северного оленя caribou (карибу) происходит от «ксалибу» индейцев-микмаков. В переводе это индейское слово значит «разгребающие снег». Название очень удачное, поскольку копыто служит оленю не только снегоступом, но и орудием для разрушения снежного покрова. Сильные, подвижные в суставах ноги (а олень без труда чешет себя задней ногой за ухом) в сочетании с прочными и широкими копытами дают оленю возможность добывать корм из-под почти метровой толщи снега, разгребать заструги, едва поддающиеся железной лопате.

Еще недавно, вплоть до конца прошлого столетия, северный олень был очень широко распространен в тундрах, таежной полосе и на арктических островах Европы, Азии и Северной Америки. В начале нашей эры он обитал на территории современной Украины и, по-видимому, в Центральной Европе. В периоды же оледенений животные обитали во всей Западной Европе, вплоть до ее южной части, и на большей части современной территории США.

В Евразии кроме диких широко распространены и даже численно преобладают домашние северные олени. И своим внешним видом, и образом жизни они не очень сильно отличаются от своих диких предков.

Диких представителей этого вида зоологи подразделяют на большое количество подвидов, однако все они могут быть объединены в две большие группы — лесных и тундровых животных. Лесные олени, как правило, более крупные, живут оседло или совершают лишь небольшие перекочевки и даже в прошлом не были очень многочисленны. Тундровые олени объединяются подчас в громадные стада и совершают регулярные, иногда очень дальние миграции.

Северные олени — главные потребители тундровой растительности. Летом они едят травы, листья ивняков, грибы. Зимой важное место в их питании занимают ягель и другие лишайники, которые олени хорошо чуют сквозь толстый слой снега. В общем они очень неприхотливы к кормам, благодаря чему и распространены на Севере столь широко.

Животное это, конечно, травоядное. Однако у оленя, особенно домашнего, проявляются и «хищные» наклонности. Он не упустит случая поймать и проглотить лемминга, найдя птичье гнездо, съест яйца или птенцов. Несколько раз мне приходилось видеть, как олень охотился за куропатками: осторожно подбирался к птице, уверенным, прицельным ударом копыта убивал ее, а затем очень долго, перекладывая с одной стороны на другую, пережевывал и съедал целиком, вместе с перьями. Олень очень падок также на соль, охотно гложет кости, а рога — не только найденные на земле, но и на голове соседа. Впрочем, если учесть, что большую часть года он кормится лишайниками, а они очень бедны белками и минеральными солями, оленя можно понять и даже оправдать.

Нетрудно объяснить также, почему домашний олень в большей степени «хищник», чем дикий. Первый ограничен в своем передвижении, а значит, и в выборе кормов. Второй пасется свободно, меню его разнообразнее, и лишайники не играют в нем столь большой роли.

Дикие олени, относящиеся к тундровым подвидам, в большинстве случаев весной откочевывают на север, к побережьям Северного Ледовитого океана, а на зиму отходят к югу, к границам лесотундры, в саму лесотундру или даже проникают в таежную полосу.

В пути к местам зимовок, в октябре — ноябре, когда олени собираются в самые крупные стада, их застает брачный сезон. Самцы в это время преображаются: у них как бы распухает шея — здесь накапливается толстый слой жира, они становятся драчливыми и неосторожными, далеко по тундре разносятся хрип возбужденных соперников, сухие удары их рогов. Но кончаются турниры, бойцы сильно худеют, а затем сбрасывают рога (самки сохраняют рога до весны) и вообще становятся невзрачными на вид.

Зимой стада разбиваются. Самцы, объединившись в небольшие компании, продолжают свои переходы к югу. Самки и подростки обычно остаются у южных подступов к тундре, может быть, потому, что здесь не так глубоки снега и легче добывать корм. Ранней весной начинается путешествие животных к северу, причем первыми идут взрослые самки. В конце апреля — в мае они добираются до известных им в тундре укромных мест и задерживаются здесь, чтобы произвести на свет потомство, дать оленятам возможность окрепнуть.

Летом самцы и самки с телятами пасутся врозь, а осенью они вновь собираются в общие стада. Домашние олени, хотя они и живут под надзором пастухов, совершают примерно такие же кочевки. В отличие от диких оленей примерно на месяц раньше проходят у них гон и отел.

Но не все олени откочевывают на зиму к югу, где и отдельные деревья все же умеряют силу ветра. Часть животных остается зимовать в открытых тундрах и переносит здесь все невзгоды долгой полярной ночи.

Как выяснилось при изучении императорских пингвинов, обитающих на Антарктическом континенте, им в их противоборстве с морозом и пургой очень помогает жизнь большими колониями. Установлено, например, что температура тела у столпившихся пернатых на два градуса выше, чем у тех, что держатся поодиночке. В сильный холод и ветер (а размножаются пингвины зимой) родители вместе с птенцами сбиваются в тесную толпу. Крайние пингвины все время протискиваются внутрь, под защиту соседей. Толпа поэтому постоянно перемешивается и медленно перемещается то в одну, то в другую сторону. Округлой формой и неторопливым движением эти пингвиньи скопления напоминают какую-то исполинскую черепаху. Именно так биологи их и называют.

«Но ведь это тоже «черепаха», — подумалось мне, когда я впервые увидел, как спасаются олени от холода и ветра зимой на острове Врангеля.

Было около сорока градусов мороза. Пока наш вездеход поднимался по склону, гребни заструг таяли в потоках поземки, а значит, здесь как следует задувало. Затем, когда мы скатились в лощину, поземка слегка утихла, хотя все равно колючая снежная пыль насквозь пронзала брезентовую обтяжку машины. Здесь, в лощине, нам и встретились стадо. Оно выглядело чем-то единым, до предела плотным, и его, как перина, окутывало облако пара. Животные подпустили к себе очень близко, и стало хорошо видно, что крайние олени минуты не стояли спокойно, стремясь оказаться внутри этой живой стены, отчего стадо находилось во вращательном движении и постепенно изменяло свои очертания.

Хотя дело происходит у противоположных полюсов Земли и составляют «черепах» животные, относящиеся к разным классам, природа решает задачу одним и тем же, и, наверное, единственно возможным, путем.

Но не только это преимущество получают олени, живя стадами. Летом «черепаха» помогает им спасаться от гнуса. Олени спокойно лежат и пережевывают жвачку, лишь находясь в компании. Одиночные животные, не чувствуя себя в безопасности, всегда насторожены и практически не отдыхают. Зимой, добывая корм, они ходят по тропам, а то и по траншеям, проложенным наиболее сильными оленями, и тем самым экономят немало сил. В стаде животные меньше доступны и для хищников.

Созревают северные олени в двух-трехлетнем возрасте. Самки рождают оленят — чаще одного, а иногда двух, — как правило, ежегодно и способны приносить потомство до глубокой старости (олени, во всяком случае домашние, доживают до двадцати пяти и даже до двадцати восьми лет). Поэтому годовой прирост в их стадах довольно высок и составляет около двадцати пяти процентов. Однако велика и убыль в поголовье животных.

Стадам домашних оленей наносят ощутимый урон волки, тем более что хищники имеют привычку загрызать оленей больше, чем они могут съесть. Здесь все ясно. А вот взаимоотношения хищников и диких оленей выяснены недостаточно. Конечно, «серые пастухи» берут и здесь постоянную, и немалую, дань. Но можно видеть, особенно летом, как «дикари» мирно пасутся бок о бок с волками и что неожиданное появление волка не вызывает среди них паники. Значит, олень не столь уж беззащитен перед этим хищником! И в самом деле, взрослые, здоровые «дикари» имеют преимущества в беге (домашние олени бегают хуже, они более коротконоги и, конечно, не так тренированы), могут обороняться, используя рога и сильные передние ноги. Поэтому-то достаются волку преимущественно больные, раненые, старые или неполноценные по другим причинам животные. Не исключено, следовательно, что волки для стада «дикарей» (в разумном, конечно, количестве) не только вредны, но и полезны.

Летом оленям сильно досаждают комары, мошки, слепни. Ища от них спасения, животные поднимаются в горы, на вершины увалов, скапливаются на пятнах нестаявшего снега, где веет прохладный ветер и тучи гнуса не так густы. Но особенно беспокоят оленей оводы. Взрослые насекомые, хотя их появление и вызывает в стадах панику, ничем не питаются и сами по себе безобидны. Но они оставляют на теле оленя свои яички (кожный овод) или личинок (носовой овод). И нет у оленей страшнее врага (кроме разве волка), чем эти «подарки».

Из яичек кожного овода, приклеенных насекомым к шерсти животного (кстати, овод никогда не приклеит их к старому волосу, который вот-вот должен выпасть), выводятся затем личинки, а те проникают в кожу и поселяются здесь до нового лета. Через год, достигнув уже размеров желудя, они вновь пробуравливают кожу и выпадают на землю, чтобы пройти стадию куколок и превратиться во взрослых насекомых. На теле одного оленя развиваются подчас сотни личинок; такое животное худеет, теряет силы, а спина его превращается в сплошную рану. Носовой овод забрасывает в ноздри оленю уже готовых подвижных личинок. Они добираются до носоглотки, где развиваются тоже около года и приносят хозяину не меньше мучений, а иногда и гибель.

Перечисляя невзгоды, что ждут в природе северного оленя, нельзя не вспомнить и о пагубных последствиях зимних оттепелей. Что же здесь, казалось бы, плохого, если среди зимы вдруг отступили морозы? Но ведь они вернутся, скуют снег ледяной коркой, и тогда беда. Животные уже не смогут добраться до корма, их ждет голод, истощение и гибель. Первая половина нашего столетия была периодом «потепления» Арктики, периодом участившихся оттепелей и гололедиц и поэтому трудным временем для северных оленей.

Не будь здесь оленьих стад, не перезимовать бы на Севере и волку. Труднее жилось бы и песцу. Раскапывая снег, олени облегчают ему добычу леммингов. Песцу, как и ворону, достаются остатки волчьих трапез, туши павших животных, а если олени домашние, то и съедобные отбросы, которые можно найти около человека. Зимой кормятся при стаде куропатки, белые и тундряные, и даже зайцы. Там, где разрыт снег, и им легче найти корм. И хотя одна-другая птица рискует попасть под копыто, десятки куропаток благополучно зимуют на оленьих «копаницах».

И летом олени играют заметную роль в жизни тундры. Они опустошают птичьи гнезда, но в то же время и привлекают насекомоядных птиц — не сами, конечно, а их спутник «гнус». Поедая осоку, пушицу, олени местами становятся заметными конкурентами гусей, леммингов, других травоядных животных. Впрочем, они не только поедают растительность, но и сильно изменяют ее; под их воздействием преображается подчас сам характер местности. Животные разрыхляют копытами моховую дернину, и тогда глубже протаивает грунт, на месте осок и пушиц появляются злаки, тундровая растительность сменяется луговой. Да и лишайники, если ими не кормятся олени, постепенно стареют и вымирают. Оленьи пастбища нетрудно опознать издали, например с самолета, с большой высоты, по густой сети проложенных здесь тропинок. Все это, однако, происходит, если животные не пасутся особенно подолгу на одних и тех же участках тундр. При чрезмерной нагрузке на пастбища (такое бывает только при пастьбе домашних оленей) они превращаются в топкие черные болота, а при очень сильном протаивании грунта здесь образуются даже новые озера.

На протяжении тысячелетий там, где обитал дикий, а потом и домашний северный олень, он был едва ли не главным кормильцем человека. Да еще и недавно, пятьдесят — сто лет назад, олень обеспечивал многие народы севера Европы, Азии и Северной Америки пищей, материалами для шитья одежды, постройки жилищ, освещения и отопления. И хотя люди осваивали разные районы Севера не одновременно и двигались сюда различными путями, здешние народности и племена используют северного оленя, если опустить мелкие детали, всюду одинаково. Одежда здесь шьется из меха телят (пыжиков) и оленей-подростков (неблюев) Шкура взрослых животных чаще используется для покрытия чумов и яранг, шитья верхней одежды, спальных мешков, как подстилка в жилищах. Шкура с жестким, грубым волосом, снятая с ног (камус), идет на шитье обуви и рукавиц; подошва для зимней обуви шьется в большинстве случаев из «щеток» и шкуры, снятой со лба оленя. Нитки, ссученные из оленьих сухожилий, необыкновенно прочны и не преют от сырости. Съедобны не только мясо и жир оленя, но и кровь, содержимое рубца, молодые, еще не затвердевшие рога. В общем, если учесть, что из костей вытапливается жир, что некоторые кости, рога и даже копыта используются на разные поделки, можно сказать, что практически все части оленьей туши находят себе применение в хозяйстве.

В прошлом, когда охотник владел только луком и копьем, добыча оленей основывалась на хорошем знании их биологии. Оленей регулярно кололи на воде, «на плавях», — при переправах стад через большие реки. Места таких переправ, поскольку они более или менее постоянны, были собственностью стойбищ или родов. По свидетельству Ф. П. Врангеля, известного русского путешественника прошлого века, местные жители здесь «с таким же боязненным нетерпением ожидали появления сего животного, с каким земледельцы других стран ожидают времени жатвы». Кое-где, чтобы направить стадо к переправе, строились длинные изгороди из кольев и дерна — «махавки»; их следы до сих пор сохранились на Таймыре. Направляющие изгороди длиной в несколько километров использовались и для того, чтобы загнать стадо «дикарей» в сеть.

Хитроумны способы охоты с «манщиком» — прирученным животным, чаще самцом. Пользуясь им как прикрытием, человек подбирался близко к пасущимся «дикарям». Осенью, во время гона оленей, к его рогам подвязывали кожаные петли или короткое копье: в первом случае «манщик» ловил дикого соперника живым, во втором — наносил ему смертельные раны. Конечно, с появлением огнестрельного оружия добыча оленей значительно упростилась.

Считается, что олень был приручен и одомашнен еще в конце первого тысячелетия нашей эры, и произошло это в горах юга Сибири. Отсюда оленеводство распространилось к северу, достигло тундры и постепенно превратилось для местных жителей в такое Же важное занятие, как и охота. В Северной Америке до недавнего времени домашнее оленеводство не было известно. Но в тундрах Евразии им стали заниматься все народности, за исключением разве что нганасан, обитающих на Таймыре (в последние десятилетия и они освоили эту отрасль хозяйства). Сложились даже разные приемы ведения оленеводства. К западу от Лены, например, пастухи пользуются услугами специальных «оленегонных» собак, запрягают оленей в сани как летом, так и зимой. На востоке Якутии и на Чукотке собак при пастьбе оленей не используют и летом оленей не запрягают. В таежной же полосе олень служит человеку как верховое животное. Чтобы уже не возвращаться к домашним оленям, остается сказать, что общее поголовье их составляет в СССР около двух с половиной миллионов.

В прошлом, даже сто — двести лет назад, в тундрах Евразии дикие олени численно преобладали над домашними. Но позже, с развитием оленеводства и ростом населения в этих краях, «дикарей» стали вытеснять с пастбищ их домашние сородичи. Считается, что еще в середине XIX века поголовье диких оленей в нашей стране исчислялось несколькими миллионами. К 1920 году оно сократилось до полумиллиона, через десять лет — примерно до трехсот тысяч, а затем — и до двухсот тысяч оленей. Исчезновению животных способствовали участившиеся в период «потепления» Арктики гололедицы и, конечно, усилившееся, а главное, беспорядочное преследование их со стороны человека.

Однако в последние десятилетия стада «дикарей», как правило, стали восстанавливаться, хотя промысел животных продолжается и даже растет и вообще усиливается воздействие человека на природу Севера. В середине 60-х годов общая численность диких оленей снова поднялась до трехсот тысяч, а к середине 70-х годов даже превысила семьсот тысяч голов. Причиной этого были, во-первых, климатические изменения (гололедицы в тундрах стали случаться реже); во-вторых, укрупнение колхозных и совхозных стад домашних оленей, осуществленное в те же годы, высвободило кое-какие пастбища для «дикарей». Но еще более важную роль сыграло в этом изменившееся отношение к животным, более хозяйский подход к их использованию, начало которому положило постановление Совета Министров РСФСР «О мерах охраны животных Арктики», принятое в 1956 году.

До недавнего времени судьба одного из обитающих в СССР подвидов северного оленя — новоземельского вызывала особое беспокойство. Он был включен, как редкое животное нашей фауны, в Красную книгу СССР, а в Красной книге Международного союза охраны природы и природных ресурсов фигурирует даже как исчезающее животное. Это самый мелкий в СССР, а зимой и самый светлый по окраске представитель вида, обитающий только на островах Новой Земли. Как-то поздней осенью мне пришлось наблюдать здесь за табунком оленей. Земля была пестрая, в низинах давно уже лежал снег, а увалы все еще чернели голыми россыпями сланцев. Стоял редкий в этих местах полный штиль, и олени подошли ко мне очень близко, несмотря на то что я сидел открыто на вершине увала. До тех пор пока они не оказались рядом, я все не мог понять, материальные это существа или призраки. Олени неожиданно появлялись и вновь будто растворялись в светлых сумерках — настоящего дня в это время года здесь уже не бывает. Но все объяснилось просто: это были уже безрогие самцы (иначе их выдали бы рога), и они в своем белом меху каждый раз, когда ступали по снегу, становились невидимками! Тогда мне представилась возможность вообще хорошо рассмотреть этих животных. Они казались, наверное из-за очень густой и длинной шерсти, какими-то пухлыми, даже раздутыми, коротконогими и короткомордымй. А когда олени все-таки заметили меня и побежали, бросилось в глаза, что их заколыхавшиеся гривы необыкновенно длинны и пышны.

Биология этого подвида изучена слабо. Но видимо, эти «дикари» отличаются от живущих на материке. Например, в их рационе существенное место занимают собранные на берегах морские водоросли Эти олени, очевидно, более склонны к ожирению и быстрее накапливают запасы жира. До конца прошлого века они были обычны на обоих островах Новой Земли и совершали более или менее регулярные кочевки: осенью — с западного побережья на восточное и с Северного острова на Южный, весной — в обратном направлении. Происходившее в начале текущего столетия «потепление» особенно резко проявлялось в приатлантических районах Арктики, в том числе на Новой Земле. И не удивительно, что здешние олени несли наиболее сильный урон от гололедиц.

Бедственное положение оленей, несомненно, усугублял и их промысел, хотя население на островах никогда не было большим. Так или иначе, но с начала нашего столетия численность животных здесь быстро уменьшалась. Если в 10-х годах одному охотнику за год удавалось добыть сотни оленей и их шкуры большими партиями вывозили в Архангельск, то уже в 20-х годах добыча всех новоземельских охотников редко превышала десяток оленей за год. К концу 30-х годов общее количество животных, по-видимому, исчислялось лишь сотнями, а еще через двадцать лет, возможно, даже десятками.

Но вот каковы последние известия об этих оленях. Весной 1980 года был проведен специальный их учет — и с самолета, и с суши. Он показал, что на Новой Земле, преимущественно на Южном острове, обитает около четырех с половиной тысяч животных и что пастбища их кое-где даже истощены. Значит, стадо новоземельских северных оленей близко к полному восстановлению (если еще не восстановилось) и тревога за их судьбу спадает.

Сначала мне встретились загадочные следы. Один палец спереди, два, под прямым углом к нему, — по бокам, четвертый, маленький, зачаточный, — сзади. Каждый палец толщиной с человеческий, но вдвое длиннее. Несомненно, оставила их на илистой отмели большая птица. Но какая именно?

Следы были свежие и четкие, на некоторых хорошо оттиснулись даже морщины птичьей «ступни». Перепонок между пальцами не было. Значит, отметалось самое первое предположение, что это бродил лебедь.

Дело происходило в тундре, между большими сибирскими реками Оленёком и Анабаром. Из крупных птиц здесь можно встретить еще полярную гагару, но она не в состоянии разгуливать по суше так уверенно да еще полуметровыми шагами, а кроме того, у нее на лапах, как и у лебедя, есть плавательные перепонки. Залетает сюда также орлан-белохвост, но ему нечего делать на топком иле, у него не может быть таких широких шагов, да и вообще это следы не хищной птицы. Но чьи же?

Шли дни. Время от времени мне вновь попадались загадочные отпечатки лап, и старые, полусмытые дождями, и совсем свежие. В одном месте встретилась целая россыпь этих следов. Они виднелись не только на речной отмели, но и на сыром прибрежном лугу, где голубели куртинки цветущих незабудок. Здесь птицы даже обронили несколько белых перьев. Но и вещественные доказательства не давали ответа. А так как в здешних равнинных тундрах нет никаких укрытий, это было особенно странно.

«Ну где им здесь скрыться?» — думал я, в очередной раз доставая бинокль и пристально просматривая и небо, и сушу. Как-то мы повстречались с местным охотником — он пришел сюда поправлять ловушки на песцов. Однако и этот старожил не смог рассеять моего недоумения.

Разгадка пришла неожиданно. Ранним утром меня разбудили какие-то необычные звуки, нежные и одновременно мощные, торжественные и волнующие, будто рождались они какой-то диковинной флейтой. Трудно было даже определить, откуда, с какой стороны они неслись — издалека или из близи, с земли или с неба. А когда я расстегнул вход палатки, то обомлел…

На бугре среди болота, шагах в пятидесяти от меня, разыгрывалось потрясающее представление. Пять стройных, белоснежных птиц ходили по кругу одна за другой, то убыстряя, то замедляя шаг. Временами они останавливались и церемонно приседали, сгибая свои длинные ноги, затем выпрямлялись, распускали крылья и начинали кланяться друг другу либо отвешивать «общие поклоны», направив головы в центр круга.

Птицы подпрыгивали высоко, чуть ли не на метр, замирали на месте, подняв головы и плотно прижав к туловищам крылья, — в это время и неслись в небо их изумительные клики — опять начинали «водить хоровод», проделывали какие-то другие танцевальные движения, и казалось, разнообразию этих движений нет конца. Поражала пластичность танцоров, согласованность их действий, словно у них был свой дирижер. Вообще изумляла какая-то цельность и законченность этого танца.

Так вот чьи следы так долго не давали мне покоя! Это стерх, белый журавль, по-якутски «кытальрс». Недаром эта птица считается в Якутии олицетворением красоты и изящества, недаром ей посвящено так много легенд, песен, стихов и с ней связано так много названий рек, озер, урочищ.

Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я поспешно вытягивал из-под спящего товарища телеобъектив и прилаживал его к фотоаппарату. Всё это Удалось сделать довольно быстро. И тем не менее я опоздал. Птицы либо заметили движение в палатке, либо услышали шорох, а может быть, вообще подошло время их отлета, но они. на мгновение замерли и тут же взмыли в воздух. Кричали стерхи и на лету, но это были уже совсем не те звуки, что разбудили меня: было теперь в них что-то обыденное, скрипучее, похожее на гусиное гоготанье.

Стерх — одна из самых крупных и приметных наших птиц. Длина его тела превышает метр, размах крыльев — два метра, а вес достигает семи-восьми килограммов. За исключением первостепенных маховых перьев (они черные), все оперение взрослой птицы чисто-белое, а клюв, голая кожа «лица» и ноги кирпично-красные.

Нетрудно догадаться, что название его происходит от немецкого Storch, что значит «аист». Понятно также, как родилась эта ошибка. Первыми путешественниками по Сибири в большинстве случаев были немцы, приглашенные на службу царем Петром I. Встречая больших птиц с красными клювами и ногами, услышав о них от местных жителей, европейцы, не задумываясь, сочли их привычными для себя аистами. Это «ученое» название и перешло в русский язык как «сторх», «стерех» или «стерх».

Еще сто — двести лет назад белый журавль был, по-видимому, немногочисленной, но широко распространенной в Сибири птицей и обитал здесь среди открытых пространств, от степной зоны до тундровой. Однако позже на большей части Сибири он исчез. Причиной тому могли быть и пересыхание водоемов (особенно усилившееся во второй половине прошлого века), и распашка степей, их осушение, и прямое преследование птиц человеком, в том числе сбор яиц стерхов. Теперь они размножаются только в двух изолированных очагах: на северо-востоке Якутии, в лесотундре и тундрах междуречья Яны и Алазеи, и в очень небольшом числе в заболоченной тайге Западной Сибири, в бассейнах рек Конды и Сосьвы (в левобережье Оби). Холостые журавли кочуют летом на более обширной территории, и в том числе на северо-западе Якутии, где мне и посчастливилось встретиться с ними и даже подсмотреть их «увеселения». Зимуют они в Южной Азии — Индии, Пакистане, Китае.

На места гнездовий стерхи прилетают одновременно с гусями, в последних числах мая, в то время, когда здесь бурно тает снег и пробиваются первые зеленые ростки трав. Летят они небольшими стаями и, прежде чем приступить к гнездовым делам, так же как и другие журавли, какое-то время посвящают своеобразным «танцам». Впрочем, как я сам убедился, танцуют также и холостые птицы, причем не только весной, но и в другие сезоны года. Значит, это не ток, не составная часть брачного ритуала. Скорее всего птицы выражают так свое возбуждение по тому или иному поводу, свои чувства, а может быть, это просто игра.

Местами гнездования стерхи избирают топкие берега озер либо речных проток среди равнинной заболоченной тундры, окраины труднодоступных болот в лесотундре или тайге. Гнездо они устраивают на кочке и скудно выстилают его собранной здесь же растительной ветошью, поэтому заметить его, когда поблизости нет хозяев, трудно. Если птиц не беспокоят, они из года в год селятся на одном и том же месте, лишь возобновляя весной гнездовую выстилку. Самец и самка поровну делят все заботы по насиживанию яиц и воспитанию журавлят. В начале июня они заканчивают кладку, которая состоит из одного, а чаще двух крупных зеленоватых с коричневатыми и фиолетовыми пятнами яиц. А примерно через месяц из яиц появляются птенцы.

Запомнилась мне и такая встреча со стерхами. Дело происходило в низовьях Яны. Ранним утром в густом, липком тумане я брел по болоту. Время от времени видимость все же улучшалась и можно было хоть немного осмотреться.

Один из просветов застал меня у неширокой речной протоки. На противоположном ее берегу маячили два белых пятна. Одно из них, вытянутое, округлое, казалось, висело в воздухе. Второе лежало немного поодаль на земле и было похоже на снежный ком.

Набегала очередная волна тумана. Но белые пятна, прежде чем скрыться в ней, превратились в двух стерхов. «Висящий в воздухе» выпустил вторую ногу, которую, как оказалось, он держал поджатой, и выпростал из-под крыла голову на длинной шее. Лежащая птица только подняла голову. Стерхи спали, и я застиг их врасплох. Не шевелясь, я дождался следующего просвета, но птиц на месте уже не было.

На бугорке можно было рассмотреть пустое гнездо. По-видимому, в нем недавно вывелись птенцы (было начало июля), и один из родителей заснул, когда согревал их. Поняв свою оплошность, старшие, конечно, улетели, а журавлята скорее всего затаились где-то поблизости.

Случай этот, разумеется, необычный: стерхи всегда очень осторожны, а в сезон размножения их бдительность особенно возрастает. Обычно, едва заметив опасность, они стараются незаметно отойти от гнезда, а если птенцы уже большие, то и увести их с собой. Впрочем, защищая потомство или самих себя, когда они линяют и не могут летать, стерхи храбро нападают на песцов, на оленей и даже иногда на человека. Как раз здесь, на Яне, несколько охотников рассказывали мне, как они с трудом унесли ноги от разъяренных журавлей.

Птенцы стерхов вылупляются покрытыми густым рыжеватым пухом и уже через несколько часов начинают разыскивать корм. При опасности малыши прекрасно маскируются среди рыжеватого ковра болотных трав. К осени они достигают размеров взрослых птиц, но одеваются пока не в белое, а в серое оперение. Весной, на следующий год, молодые прилетают на свою родину уже в почти белом наряде, однако достигают полной зрелости и начинают размножаться эти пернатые не раньше чем на третьем — четвертом году жизни.

Чем кормятся стерхи, стало известно относительно недавно. Как выяснилось, они преимущественно вегетарианцы и едят то же, что и гуси: корневища, стебли и побеги трав, ягоды. Так же как и у гусей, их желудки наполнены камешками, которые облегчают им перетирание грубой растительной пищи. Однако иногда журавль не прочь проглотить лемминга, поймать в озере или речном заливе мелкую рыбешку.

Одновременно с гусями, в конце августа — начале сентября, стерхи улетают на юг и примерно через месяц или несколько позже достигают мест своих зимовок, расположенных в Афганистане, Индии, Китае. Здесь они держатся семьями или небольшими стаями среди болот, речных мелководий и разливов. На них они и добывают пищу, и отдыхают. Птицы не летают кормиться на окрестные поля, и поэтому местное население в большинстве случаев относится к ним вполне дружелюбно.

Как рассказывают недавно побывавшие там орнитологи, около шестидесяти стерхов регулярно проводят зиму в заповеднике Гхана-Бхаратпур в Центральной Индии. Если год выдается влажный, семьи журавлей кочуют по бескрайним мелководьям, а в маловодные годы все они скапливаются на нескольких небольших водоемах. Там же зимует и местный журавль-антигона, причем в стерхах он видит конкурентов и нередко изгоняет их с общих мест кормежки. А поскольку с каждым годом воды в заповедник попадает все меньше — ее разбирают на орошение полей, — конкуренция между птицами усиливается, и в этом, возможно, заключается главная причина исчезновения западносибирских стерхов.

«Великолепный» — значит сочетающий в себе красоту и величие, и мне кажется, что это определение можно с полным основанием отнести к стерхам. Сохранилось этих птиц очень мало, возможно меньше тысячи, и будущее их вызывает сильную тревогу, тем более что для нее есть особые причины.

Стерх очень похож на американского белого журавля, хотя можно заметить между ними и некоторые различия. У американского собрата «лицо» не голое и на нем черные «усы», которых нет у стерха. На голове «американца» алая шапочка, а у нашего «сибиряка» ее нет.

Как-то мы беседовали с гостем из США, известным орнитологом и большим специалистом по систематике птиц доктором Чарлзом Вори. Дело происходило в Зоологическом музее Московского университета. Просмотрев коллекции шкурок стерхов, Вори задумался и сказал:

— Очень они похожи, эти журавли, — наш и ваш, сибирский. Может быть, следует даже объединить их в один вид. Но я человек суеверный и боюсь, что стерха тогда постигнет участь его американского собрата.

А участь его действительно трагична.

Когда-то американские журавли были широко распространены в Новом Свете от степной до тундровой зоны, но особенно многочисленны даже в далеком прошлом они тоже не были. С наплывом в Америку европейских переселенцев, с распашкой земель и осушением болот журавли лишались привычных мест гнездования. К тому же с каждым годом все больше охотников поджидало пернатых на путях их перелетов (не то ли происходило и со стерхом?). И птицы капитулировали перед «белым» человеком. Последнее гнездо американских белых журавлей нашли в 1883 году в штате Айова, шестью годами позже — в штате Миннесота, а еще через восемь лет птицы вообще перестали размножаться в Соединенных Штатах. На территории Канады последнее гнездо их было найдено в Саскачеване в 1922 году.

После этого многие годы никто уже не встречал их гнезд, хотя примерно тридцать птиц еще сохранилось: их видели и во время пролета, и на зимовках. Специалисты уже были готовы внести журавля в «черный список» — перечень вымерших животных земного шара. Но у него оказалось много друзей, и их усилиями пока удается избежать роковой развязки.

В 1937 году на побережье Мексиканского залива было взято под охрану основное место зимовки птиц. Здесь, в заказнике Аранзас, тогда проводили зиму восемнадцать журавлей. К 1942 году их осталось лишь пятнадцать, но, судя по тому, что в стае были не только взрослые, но и молодежь, они где-то продолжали размножаться (где именно, пока не было известно).

С этого времени кампания по спасению журавлей приняла в США и Канаде невиданный размах. Радио и газеты сообщали о местонахождении пернатых, вновь и вновь рассказывали об их трагической судьбе, призывали к их охране. В густонаселенных районах пролетных журавлей сопровождали самолеты. Несколько раз летчики разыскивали отбившихся птиц и подгоняли их к стае. И эти меры были не напрасны: к 1945 году количество пернатых увеличилось до двадцати двух.

Затем число белых журавлей в мире то сокращалось, то увеличивалось. В 1954 году было наконец обнаружено место их гнездования. Оказалось, что оно располагается в Канаде, на не тронутых человеком землях национального парка Вуд-Буффало (Лесные Бизоны). А еще через три года натуралистов ждала новая радость. В зоопарке Нового Орлеана впервые в истории пара журавлей вывела и благополучно вырастила двух птенцов.

В начале 1962 года дикая стая состояла уже из тридцати восьми журавлей, и семь птиц жили в неволе, причем казалось, что сотрудники зоопарков уже научились их разводить. Однако тут же пришло и разочарование: летом стая сократилась на четверть и впервые за многие годы в ней не было молодых. Не удалось получить приплода и от птиц, живущих в неволе. Но зато через два года на зимовку прилетели сорок две птицы.

В 1967 году американские зоологи приступили к осуществлению давно задуманной операции. Из гнезд диких журавлей в парке Вуд-Буффало начали отбирать по одному яйцу (второй птенец из выводка все равно редко вырастает во взрослую птицу), чтобы подкладывать их в специальных питомниках под журавлей другого вида или класть в инкубатор.

В том же году в неволе жило уже двенадцать птиц, а на зимовку прилетело сорок восемь. К 1976 году общее количество пернатых приблизилось к восьмидесяти (в дикой стае — к пятидесяти). Любителям природы удалось совершить почти невозможное: птицы, казалось бы давно обреченные на вымирание, дожили до наших дней, их можно видеть, слышать. Однако считать, что теперь они уже вне опасности, увы, все равно нельзя.

Стерхов пока сохранилось больше, чем американских журавлей, может быть, в десять или в двадцать раз (по подсчетам последних лет, в Якутии гнездится не менее пятидесяти — шестидесяти пар стерхов). Будущее их не выглядит так мрачно, тем более что начало их спасению уже положено. Охотничьим законодательством СССР они отнесены к абсолютно охраняемым птицам. Как вид, находящийся под угрозой исчезновения, стерх включен в Красные книги Международного союза охраны природы и природных ресурсов и СССР. Полный запрет торговли птицами и любыми продуктами их промысла (включая шкурки и яйца) предусматривается конвенцией о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения. Начаты опыты по размножению стерхов в неволе, и с этой целью советскими учеными в 1977 году было взято несколько яиц из гнезд птиц для закладки в инкубатор. А еще через год при Окском государственном заповеднике, в центре России, был организован питомник по разведению редких видов журавлей. В 1981 году там жило уже тринадцать стерхов (всего в мире в неволе жило двадцать восемь стерхов). Они вывелись из привезенных сюда яиц «диких» птиц или попали сюда со своей родины еще птенцами. Однако есть надежда, что они тоже станут родителями, начнут здесь размножаться.

Трагедия американского журавля разыгрывалась на наших глазах. Нельзя допустить, чтобы она повторилась со стерхом.

Больше восьми тысяч видов птиц обитает на нашей планете. Разнообразие их чрезвычайно велико. Одни поражают своими размерами: они либо крошки, либо гиганты, другие — причудливой формой или ярким оперением, третьи — голосом: то мелодичной песней, то громкими, пронзительными криками.

Все это не относится к соколам — птицам средней величины, одетым в скромный по окраске наряд и уж отнюдь не выдающимся певцам. И тем не менее прежде всего их можно было бы назвать самыми совершенными из пернатых. Среди многочисленных хищных птиц соколы занимают такое же место, как тигр или лев среди хищных млекопитающих: только у этих птиц можно видеть такое замечательное сочетание силы, ловкости, отваги, быстроты и изящества полета. В строении их тела, окраске оперения нет ничего лишнего, ничего броского, крикливого. Вызывает невольное уважение их поведение. Они нападают на добычу открыто, как правило, не обращают внимания на неподвижную, а тем более на мертвую дичь, и поэтому не случайно крупных соколов (а именно о них идет речь) называют также благородными соколами.

Орнитологи давно уже считают их хорошей «моделью», и на примере этих птиц было открыто немало общих биологических закономерностей. Соколы очень ценились в прошлом как ловчие птицы, они занимали видное место в истории многих народов, в том числе народов и нашей страны. Они часто фигурируют в фольклоре, с ними связаны на Руси даже истоки охраны природы и организации заповедников.

На севере СССР можно встретить два вида соколов — сапсана и кречета. Как и другие виды соколов, это птицы очень плотного телосложения, с большой головой, крупными темно-карими глазами, окруженными кольцами голой желтой кожи (возможно, поэтому взгляд их кажется таким острым, пронзительным), крепкими ногами и острыми длинными крыльями. Важный отличительный признак соколов — острый зубец на верхней половине клюва. Сапсан мельче кречета. Верх его тела обычно темно-серый с сизоватым отливом, низ более светлый, с «рябью»; чем старше птица, тем менее заметной становится эта «рябь». На щеках четко выделяются длинные черные «усы».

Кречет отличается от сапсана не только более крупными размерами, но и особенностями телосложения: весь он массивнее, хвост у него значительно длиннее, а крылья короче. Окраска оперения кречета может быть различной — и темно-серой с темным поперечным рисунком, и светлой, почти белой.

Сапсан встречается на всех материках, кроме Антарктиды. В тундрах и лесотундрах СССР обитает особый его подвид — тундровый, или белощекий, сокол. Кречет живет только на севере Евразии и Северной Америки и в Гренландии; лишь один из подвидов его (может быть, это близкий к нему вид) встречается в горах юга Сибири и Тянь-Шаня.

Сапсана называют также странствующим соколом (это буквальный перевод его латинского названия Falco peregrinus). Особенно оправданно это название для тундрового сапсана, поскольку он совершает регулярные перелеты: зимует на крайнем юге Европы, в Южной Азии, на юге Северной Америки. Выбирая места для устройства гнезд, сапсаны проявляют, если можно так сказать о пернатых, большой вкус: селятся на вершинах скал, на высоких обрывистых речных берегах — словом, в наиболее живописных местах с хорошим кругозором. Такие участки встречаются не часто, и, должно быть, поэтому так привязаны к ним птицы. Например, в 80-х годах XIX века английский путешественник Зибом нашел гнездо сапсана в низовьях Печоры, на том же самом месте, где оно располагалось и в XVII веке. Скалы или мысы, на которых соколы гнездятся в течение пятидесяти, а то и ста лет (сами птицы за это время, конечно, сменялись), и вовсе не редкость. Кстати, они часто так и называются — Соколий мыс, Соколий утес или остров.

Незабываемое впечатление оставляют весенние игры сапсанов. Подсмотреть их можно в мае, сразу после прилета птиц, в погожий солнечный день. Они словно радуются встрече с родиной. Сложив крылья, то самец, то самка устремляются к земле, но тут же взмывают ввысь, в бездонное голубое небо. Вновь падают то боком, то спиной, неожиданно разворачиваются в новых бросках, сопровождая их протяжными, хрипловатыми криками. Здесь весь набор фигур высшего пилотажа, быть может, даже резерв их, который еще предстоит осваивать авиаторам.

В нехитро утроенное гнездо (это лишь неглубокая ямка с небрежно брошенными в нее травинками, перьями), а то и вовсе на голую землю самка откладывает четыре красноватых крапчатых яйца. Через месяц насиживания вылупляются соколята, покрытые пока густым белым пухом. Еще через месяц-полтора молодые теряют последние пушинки, постепенно осваивают летное мастерство и переходят к самостоятельной жизни. В сентябре, когда тундры оставляет большинство пернатых, улетают на юг и сапсаны.

Сокол — гроза всех мелких и средней величины тундровых птиц, начиная с пуночки, лапландского подорожника, куличка-песочника и вплоть до утки, куропатки и даже гуся. Стоит ему показаться в небе, как тут же стихает хор птичьих голосов, а сами певцы прячутся кто где сумеет. Страх перед хищником бывает так велик, что при угрозе его нападения птахи как бы цепенеют, падают и на время замирают, а иногда ищут спасения и защиты у человека. Однажды в нашу палатку через полурасстегнутый вход ворвалась пуночка — иначе нельзя назвать ее стремительное появление — и, упав на груду спальных мешков, затихла. Тут же послышался свист рассекаемого воздуха, и перед палаткой мелькнула размытая тень. Выглянув наружу, я увидел в небе сапсана. Он был еще невдалеке, но быстро набирал высоту. Кто-то из моих товарищей поднял неподвижно лежавшую птицу. Зашел было разговор о том, как оказать ей первую помощь. Но помощи не потребовалось. Пуночка самостоятельно очнулась, соскользнула с ладони и выпорхнула из палатки.

Мне приходилось быть очевидцем и других охот сапсана, и каждый раз при этом, если события развивались неподалеку, слышался знакомый свист — звук падающего на добычу сокола. В лучшем случае удавалось также заметить в воздухе неясную серую тень. Промелькнув как молния, она тут же исчезала. И не удивительно: скорость пикирующего хищника может достигать ста метров в секунду, или трехсот шестидесяти километров в час. Совсем недавно это были неплохие показатели даже для самолета! Любопытно, что в прошлом, когда ханты, обитатели таежных районов Западной Сибири, были вооружены только луками, они употребляли на охоте особые «свистовые» стрелы, если требовалось, чтобы стая пролетных птиц снизилась или даже торопливо села на землю. Скорее всего свист такой стрелы пернатые принимали за пикирующего на них сокола.

Соколиная атака, если наблюдать за ней издали, — зрелище захватывающее. Как правило, сапсан предварительно взмывает ввысь и уже сверху, сложив крылья, стремительно кидается на добычу. Случаются и промахи. Тогда следуют новые «ставки» — так называют охотники этот его охотничий прием. Но как правило, участь жертвы бывает предопределена и нападение заканчивается страшным ударом прижатых к телу лап, точнее, мощных острых когтей задних пальцев.

Итак, добычу его составляют птицы. Известна суточная потребность сапсана в пище: она составляет около ста пятидесяти граммов. Нетрудно рассчитать теперь общий вес птиц, добытых за лето одним хищником, всей его семьей. Это будут уже — десятки килограммов — сотни жертв…

Однако, оценивая хозяйственное значение сокола, воздержимся от поспешных выводов. Ведь он преследует преимущественно мелких воробьиных, куликов — словом, самых многочисленных в тундре пернатых, не входящих в число охотничье-промысловых видов. Случается, правда, что он ловит утку или куропатку, и все равно считать его сколько-нибудь серьезным конкурентом человека, вредителем охотничьего хозяйства было бы неправильно.

Накоплено немало фактов, свидетельствующих о полезной роли хищников в природе. Добывая в первую очередь больных, слабых, раненых, они в конечном счете оздоровляют местное животное население, предотвращают распространение в нем массовых заболеваний. Печально известны, например, последствия поголовного истребления пернатых хищников на севере Норвегии, происходившего в начале нынешнего столетия. Число куропаток, ради которых и проводилась истребительная кампания, вначале заметно возросло. Охотники ликовали. Но вскоре пришло разочарование. Среди куропаток вспыхнуло массовое заболевание кокцидиозом, начался падеж дичи, и количество ее сократилось до невиданных ранее размеров. Другой пример имеет уже прямое отношение к этому соколу. В ГДР, где ведется систематическая борьба с воронами, больные и вообще неполноценные по той или другой причине птицы встречаются гораздо чаще в добыче ловчих сапсанов, чем ружейных охотников.

Страх других птиц перед соколами, кстати, человек использует и в своих интересах. В Венгрии, например, сапсанов применяют для отпугивания скворцов или воробьев из садов и виноградников. Вид этого хищника, оказывается, действует гораздо вернее, чем ружейная пальба или даже такой современный способ защиты урожая, как проигрывание магнитофонной записи «крика ужаса» пернатых. Удачными были и опыты по отпугиванию птиц от аэродромов с помощью воздушного змея, похожего по форме на силуэт летящего сокола.

Впрочем, коренные жители Севера — хорошие натуралисты, и они не винят сапсана. Здесь считается, что он «охраняет», «пасет» дичь; отсюда и происходит его ненецкое название «ханавей», что значит «гусиный пастух». И в самом деле, гуси, утки, а иногда и кулики, мелкие воробьиные птицы ищут у него защиты от других хищников, в первую очередь от песцов. Те самые пернатые, что цепенеют от ужаса при его появлении, безбоязненно селятся совсем рядом, иногда всего в нескольких метрах от своего злейшего врага. И происходит что-то невероятное: сокол не только не обращает на них внимания, но и охраняет их яйца, птенцов, их самих. Известны даже птицы, которым вообще трудно вывести и вырастить потомство без опеки сапсана. Таковы, например, казарки — краснозобая и белощекая.

Как-то много лет назад — дело происходило на Новой Земле — я был в гостях у местного охотника. Стоял теплый летний день, и мы пили чай, сидя в доме у открытого окна. Перед нами открывалась величественная панорама цепи прибрежных скал, занятых колоссальным птичьим базаром. Среди зеркальной глади морского залива то и дело появлялись круглые усатые головы нерп. Но главной достопримечательностью мне показалась колония птиц во главе с сапсаном, что лепилась на ближайшем выступе скалы. Несмотря на то что рядом жили и шумели люди, тарахтели лодочные моторы, а у самого подножия скалы, всего метрах в пяти ниже выступа, бродили и затевали свары голодные упряжные собаки, пернатые из года в год селились здесь и благополучно выводили птенцов. Обитателями колонии были белощекие казарки (как и большинство диких гусей, обычно очени недоверчивые к человеку), гаги, пуночки и даже пара; аспидно-черных краснолапых чистиков. По рассказам старожилов, это поселение существовало с незапамятных времен (птицы обосновались здесь значительна раньше человека). Неизменным оставался и его состав, поскольку число гнезд в колонии прямо определялось площадью карниза.

Вновь я попал сюда спустя годы, но «домашней» колонии птиц, увы, не застал. В отсутствие хозяев в доме какое-то время жил начинающий зоолог, и первым делом в его коллекцию попали шкурки сапсанов; С тех пор соколы на выступе больше не гнездились, а без них не рисковали селиться и другие «квартиранты».

Такое удивительное сожительство известно ученым уже давно, однако удовлетворительного объяснения этому явлению до сих пор нет. Установлено, правда; что большинство хищников (к ним относится и «гусиный пастух») вблизи гнезда не охотятся и, следователь^ но, поселившихся рядом пернатых дичью не считают. Кроме того, как уже говорилось, сапсан нападает только на летящую добычу, а гуси и гаги обычно подходят к гнезду по земле. Очевидны и преимущества, которые имеют сожители сокола (получает ли он что-либо взамен, неясно). Но тогда чем же объяснить^ что явление это свойственно только Крайнему Северу^ Может быть, причина его заключается в краткости здешнего лета, в продолжительном гнездовом периоде как у сапсана, так и у гусей, в одних и тех же требованиях птиц к гнездовым участкам? Возможное Во всяком случае такое сожительство гораздо чаще, можно видеть на равнинных участках тундр, а ведь именно там найти весной проталины труднее, чем в гористых местах. Так или иначе, но птичье население тундр не только не терпит урон от сапсана, но и многим обязано ему. Так что же — полезен сапсан или вреден? Ответ может быть только один. Конечно, полезен!

Кречет относится к кочующим птицам, проводит зиму невдалеке от мест размножения, а то и вовсе круглый год не расстается со своей родиной. Летом он населяет скалистые морские побережья, лесотундру, альпийский пояс гор. Зимой же его можно встретить и в тундре, и в высокоствольном лесу, и даже в больших городах.

Кречеты устраивают гнезда на деревьях или на скалах, как и сапсаны, подчас по нескольку столетий подряд на одних и тех же местах. Например, на острове Харлов у мурманского побережья в 30-х годах XX века они жили там же, где обитали еще в XVII веке. Впрочем, если быть точным, гнезд эти птицы сами не строят, а занимают и лишь поправляют постройки воронов или канюков. Причем каждая пара имеет по нескольку гнезд и использует их в разные годы, посменно.

Как и у сапсанов, бывают у кречетов весенние игры, только подсмотреть их можно не в мае, как у тех, а в апреле, когда случаются еще сильные морозы и земля сплошь покрыта снегом. Раньше, в конце апреля, птицы приступают и к размножению. В мае в их гнездах появляются пуховые птенцы, а в конце июля — начале августа молодые уже начинают самостоятельную жизнь и семьи распадаются. В зависимости от того, где они обитают, кормятся кречеты главным образом белыми куропатками (в лесотундре) или чайками-моевками, чистиками, кайрами (на морских побережьях). В отличие от сапсана не брезгуют они и зверьками — зайцами, белками, даже полевками и, следовательно, добывают корм не только в воздухе, но и на земле.

Сапсана и особенно кречета человек с давних пор «вынашивал» — приручал и применял для охоты. Ловчие птицы (ими кроме сокола могут быть также ястребы и орлы) задолго до нашей эры использовались в странах Древнего Востока. Например, скульптурное изображение сокола, сидящего на руке охотника, найденное при раскопках Вавилона, насчитывает более 3600 лет. По крайней мере за две тысячи лет до нашей эры соколиная охота распространилась в Китае. Да и намного позже, уже в VIII веке, по свидетельству венецианца Марко Поло, китайская знать предавалась этой страсти с необычайным увлечением и размахом. Так, Кублай-хана во время его охотничьих выездов сопровождали до десяти тысяч сокольничих и птицеловов.

В начале нашей эры стали охотиться с ловчими птицами и в странах Западной Европы. Вообще не будет ошибкой сказать, что в древние и средние века никто из владык, восточных или европейских, не чуждался таких пышно обставленных увеселений. Дошли до нас и старинные теоретические труды по этой проблеме; самый известный из них — «Об искусстве охотиться с птицами» — написан еще в 1247 году германским императором Фридрихом II Гогенштауфеном. Кстати, автор предвосхищает здесь некоторые выводы об изменениях размеров тела теплокровных животных в зависимости от их распространения, сделанные современными биогеографами.

Увлекались соколиной потехой и на Руси. О ней упоминается в «Русской правде» (XI век), в «Слове q полку Игореве» и «Поучении» Владимира Мономаха (XII век). Известно, что Соколий двор существовал в Киеве еще в IX веке, при князе Олеге.

Кречеты наряду с собольими мехами и «рыбьим зубом» (моржовыми бивнями) почитались в Московском государстве едва ли не наибольшей драгоценностью, а русские сокольники слыли искуснейшими мастерами своего дела. Соколов посылали как «поминки», или «дары», правителям соседних государств. Ценились такие подарки очень высоко, и иногда лишь с их помощью удавалось уладить пограничные конфликты, добиться заключения мира с соседями, военного союза, договориться о займе. Впрочем, эти птицы использовались при дипломатических переговорах и в других странах. Известно, например, что в 1396 году после неудачной битвы с турками французский король Карл VI выкупил своих пленных маршалов за несколько кречетов. Тогда же и той же ценой спас сына от турецкого плена герцог Бургундский.

«И зело потеха сия утешает сердца печальные и забавляет веселием радостным и веселит охотников сия птичья добыча», — говорится в «Уряднике Сокольничья Пути», русском трактате о соколиной охоте, относящемся к середине XVII века — периоду ее последнего расцвета. По дошедшим до нас источникам той поры, «потеха» эта была конная. Часто использовались в ней и борзые собаки. Ловчую птицу в клобучке (особой шапочке, закрывающей ей глаза), с колокольцами (звон их облегчал поиски потерявшегося сокола) с ременными «обножами» и «должиком» на ногах всадник держал на руке, защищенной от острых когтей толстой кожаной рукавицей. Доехав до места, птиц освобождали от клобучков и «ставили вверх» — заставляли летать кругами над охотником и атаковать вспугнутую дичь либо бросали вслед замеченной добыче. Охотились так на журавлей, лебедей, гусей, уток, цапель, зайцев, а на Востоке — даже на мелких антилоп. На Руси же особо почиталась травля «коршаков» — коршунов.

Сохранились с той поры и описания отдельных охот, имена выдающихся пернатых ловцов. В письмах царя Алексея Михайловича значится, например, что между 4 и 12 июня 1657 года семь кречетов добыли одиннадцать коршунов, а сибирский кречет Свертяй гнал коршуна полторы версты и сбил его после семидесяти «ставок» (а количество «ставок» было главным показателем достоинств ловчей птицы). 7 июня 1660 года один кречет затравил шесть коршунов, всего же за день их добыли восемнадцать.

Ко двору Алексея Михайловича ежегодно доставляли около двухсот кречетов, а всего их содержалось здесь до трех тысяч. Одни только царские кречатни обслуживало почти триста человек. Не удивительно, что добывание («помыкание») соколов, их перевозка, содержание и вынашивание были на Руси, как и в некоторых других странах, особым промыслом. Профессия ловцов («помытчиков») обычно передавалась по наследству, а их обязанности строго определялись инструкциями. Например, в России всем имеющим прямое отношение к ловчим птицам строжайше воспрещалось пить вино, курить табак, играть в «зернь», чтобы «государственным птицам от пьяных и нечистых людей дурно не учинилось».

Естественно, конечно, что многовековую историю имеет и охрана этих ценных птиц. Так, ландграф Людвиг Гессенский еще в 1577 году ввел большой штраф за убийство сокола или разорение его гнезда. В других случаях, например в Англии, виновного в этом ждала смертная казнь. На Руси указами царя Алексея Михайловича основные места гнездования кречетов объявлялись «государевой заповедью»; фактически это были первые в Европе заповедники. Один из них существовал на Семи Островах у мурманского побережья, там же, где государственный заповедник (один из участков Кандалакшского заповедника) располагается и в наши дни.

Нетрудно понять, почему соколы занимали столь большое место в сказаниях и легендах разных времен и народов. О них говорится и в саге о Нибелунгах, и в песне о Сигурде, и в «Слове о полку Игореве», в известных преданиях о покровителях соколиных охотников святом Бавоне (во Франции) и Трифоне-сокольнике (в России). Изображение сокола красовалось на щите предводителя гуннов Атиллы. И все-таки в своем преклонении перед этими птицами, в признании их совершенств всех превзошли древние египтяне. Они обожествляли сокола, почитали его за символ бога Хора — сына Солнца, и его изображения — от больших каменных изваяний и бронзовых статуэток до крошечных ювелирных изделий — тысячами находят при археологических раскопках в Египте.

В XVIII веке появилось огнестрельное оружие. Естественно, ловчие птицы не могли с ним соперничать, и соколиная потеха стала постепенно выходить из моды. Правда, местами она сохранилась даже до наших дней. Соколов все еще «вынашивают», с ними охотятся (конечно, уже без былого размаха) местами в Западной Европе (чаще на ворон и галок), в республиках Средней Азии (на уток, фазанов, зайцев), в странах Востока. Однако общее отношение к хищным птицам, в том числе и соколам, менялось. Владельцы охотничьих угодий, а вслед за ними охотоведы, охотники видели теперь в этих пернатых конкурентов человека, опасных вредителей. Для «потомков сына Солнца» наступили долгие черные дни. Истребители их не только не несли наказания, но часто даже получали премии. Больше того, появилась мода на перины, набитые пухом кречетов, и его стали специально заготавливать в Гренландии.

В наши дни отношение к хищным птицам вновь изменилось. Они опять начали пользоваться благосклонностью человека. В большинстве стран все виды их стали охраняться (за исключением, пожалуй, ястреба-тетеревятника и камышового луня — охотники и птицеводы так и не смогли с ними примириться).

Что же касается сапсана и кречета, то они подлежат особой охране. В СССР эти пернатые включены в Красную книгу: кречет — как вид, находящийся под угрозой исчезновения, сапсан — как редкий вид. Конвенцией о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения, предусматриваются полный запрет торговли сапсанами и транспортировки любых предметов их промысла и строгий контроль за торговлей кречетами. Тем не менее будущее пернатых хищников, в том числе соколов, вызывает серьезную тревогу.

Сапсан еще недавно относился к довольно обычным птицам тундры (южнее он повсюду редок). Гнезда его встречались иногда в трех — пяти километрах одно от другого, а общее количество обитающих в СССР тундровых сапсанов составляло, по-видимому, несколько десятков тысяч. В отличие от них кречеты всегда и повсеместно были редки, их ловили помалу даже во времена наибольшего на них спроса. За долгие годы работы на Севере мне довелось видеть только четыре кречетиных гнезда (сапсаньих же по крайней мере много десятков). Сколько всего кречетов в СССР и в мире, сказать трудно, но, конечно, немного. Известно лишь, что в 50 —60-х годах нашего века в Швеции гнездилось всего двадцать — тридцать пар кречетов, в Норвегии — около ста пар, а на Аляске — сто — сто пятьдесят пар.

Но так было. За последние двадцать — тридцать лет численность сапсана, в том числе тундрового, сильно упала и он стал уже одной из редких птиц мира. В Швеции, например, ежегодная убыль сапсанов превышала десять процентов, катастрофически сократилось их количество в Англии, ФРГ, Северной Америке. На Аляске, в долине реки Тананы (притока Юкона), в 60-х годах гнездились четырнадцать пар сапсанов, в 1970 году — семь, в 1975 году — только две пары. В этом же штате в долине реки Колвилл в 50-х годах обитали тридцать две — тридцать шесть пар сапсанов, из них двадцать — двадцать пять пар гнездились и каждый год успешно выращивали по четыре-пять десятков молодых. В 1969 году орнитологи насчитали здесь тридцать три пары, а гнездилось из них лишь тринадцать. В 1973 году из четырнадцати встреченных на реке Колвилл пар гнездились четыре, а вывели и вырастили они всего лишь девять молодых.

По-видимому, не лучше обстоят сейчас дела и с кречетом. За последние десять — пятнадцать лет на обширной территории от Белого до Берингова моря вообще достоверно было найдено не более двадцати — двадцати пяти гнезд этих птиц.

«Вернутся или бросят гнездо?»

Время тянется медленно. Под парусиновой крышей палатки вскоре становится жарко и душно, как в бане. Шею, лоб, руки нещадно едят комары, и видно, что все новые полчища их просачиваются «с воли» сквозь окошко и неплотно застегнутые полы. Зато внизу как в холодильнике. Ноги в резиновых сапогах по щиколотку вязнут в напитанном водой мху, скользят по льду — поверхности той самой мерзлоты, которой, верно, не суждено растаять и до скончания века.

Вокруг — бескрайнее болото с лужами, мочажинами и небольшими озерками, подернутое рыжеватой щетиной осоки. Для моей палатки нашлась здесь только эта, условно сухая кочка. В ближайших окрестностях есть еще кочка — от меня до нее метров пять-шесть. Она посуше, но это место уже занято. На нем устроила гнездо пара розовых чаек.

Увидеть эту редкую птицу, а тем более ее гнездо мечтают многие орнитологи. Встретить ее было и моей давней мечтой. И вот теперь мечта осуществилась. Произошло это в низовьях сибирской реки Яны в двадцатых числах июня 1972 года.

Гнездо передо мной как на ладони. Сооружено оно очень незамысловато. Это всего лишь небольшое углубление, вытоптанное птицами в мягком, податливом моховом ковре. На скудной подстилке из сухих листиков ив и прошлогодних стеблей осок лежат два бурых с коричневыми пятнами яйца. Стоит мне лишь ненадолго отвести взгляд в сторону, и гнездо сразу теряется — настолько оно незаметно на фоне замшелой кочки. Потом долго приходится шарить глазами, чтобы обнаружить его вновь.

Хозяйка гнезда появилась неожиданно. Птица подлетела откуда-то сбоку, низом и, легко опустившись на гнездо, прикрыла собой яйца. Выросшая рядом палатка, шорох в ней, блеск выглядывающего из окошка объектива настораживают птицу, и она какое-то время с подозрением смотрит в мою сторону, но постепенно успокаивается и поворачивается ко мне боком. Первая встреча, пожалуй, разочаровывает. Моя соседка сидит, вытянув вверх шею, совершенно недвижимо и молча. Низкое полуночное солнце вырисовывает силуэт птицы в общем обычной чаячьей конфигурации и окраски — со светлой грудью и головой, серовато-сизыми спиной и крыльями. Принадлежность ее к виду розовых чаек выдает лишь узкая темная полоска, ожерельем проходящая по шее.

Вдосталь поснимав птицу, израсходовав не одну кассету пленки, и цветной, и черно-белой, я решил перекусить. Из принесенных с собой щепок развел здесь же, в палатке, небольшой костер, задыхаясь от дыма, вскипятил чай, благо котелок воды без труда удалось нацедить из «подножного» мха. Затем занялся записями в полевом дневнике. Когда со всем этим было покончено, я приоткрыл окошко и, взглянув на соседку, обомлел — настолько она преобразилась! В ее оперении вспыхнул розовый цвет — яркий, но какой-то необыкновенно нежный. Порозовели грудь, шея, голова чайки, ожерелье на шее стало бархатисто-черным, вокруг карих глаз появились изящные кораллово-красные кольца. Передо мной была теперь поистине сказочная жар-птица. Немного поодаль от гнезда стояла еще одна птица, по-видимому самец. Его оперение отличалось особенно яркой окраской.

Чайки в этот миг были несказанно хороши. Трудно объяснить, в чем заключался секрет этого чуда. То ли его сотворило солнце: оно заметно поднялось, переместилось на небосклоне, и я увидел птиц иначе освещенными, на этот раз — в отраженном свете. То ли виноват был туман, мохнатые клочья которого ползли в то утро низко над тундрой, оттеняли и усиливали розовый цвет в птичьем оперении. Возможно, сказывалась и особая сила первого впечатления. Все может быть, однако такими празднично-нарядными своих соседей я уже больше не видел, хотя и провел в их обществе несколько суток.

Тут мне вспомнилось, что по-якутски розовая чайка зовется «чэкэ» (красивая, прекрасная), что в старину перьями именно этих птиц якуты украшали свои стрелы, что на родине розовых чаек сложены связанные с ними поэтические легенды и предания. Потом уже я прочитал записанное орнитологом и натуралистом В. Яхонтовым одно из таких преданий. Вот оно: «В одном стойбище жили молодые, красивые девушки. Они веселились, радовались солнцу и воде и не знали горя. Лишь одно смущало юные души: они считали себя недостаточно красивыми, и им хотелось стать еще прекраснее.

Девушки обратились за советом к старой шаманке. Злая ведунья Мэнэрик, завидовавшая молодости, решила погубить их. Вкрадчивым шепотом она начала поучать: «Зимой, в самые лютые морозы, когда на реке стынут наледи и лопается от натуги лед, ступайте и выкупайтесь в розовой воде, вытекающей из трещины. Тогда ваши лица станут румяными, и вы станете еще прекраснее».

Неопытные девушки поверили старухе. Им так хотелось быть прекраснее всех!

И вот затрещали морозы, и реку сковало льдом. Потом появилась огромная наледь; выжатая снизу-напором воды, она вздыбилась большим курганом и q гулким треском лопнула. Из трещины полилась вода., И тогда девушки пошли и, храбро спрыгнув в зияющий провал, окунулись в ледяную воду. Холодное багровое солнце, стоявшее у самого края земли, окрасило все в розовый цвет. Бедняжки закоченели и погибли. А их души поднялись в небо и в виде розовых чаек полетели к морю… С тех пор ежегодно они сюда возвращаются и с тревожными криком «тэкэ, тэкэ, тэкэ» летают над озерами. Жалуются, что погубила их красота…»

Днем птицы уже не обращали на мою засаду никакого внимания и без помех занимались своими делами. Яйца насиживали по очереди то самец, то самка. Иногда обе птицы покидали гнездо, но вели за ним пристальное наблюдение. Они яростно бросались навстречу пролетавшим мимо большим и грузным чайкам-бургомистрам и, успешно защитив свой доли садились на кочку и долго еще тараторили визгливой) скороговоркой: «тэкэ-тэкэ-тэкэ», будто обсуждали перипетии происшедшей схватки. Несмотря на свои небольшие размеры и вроде бы сугубо миролюбивую внешность, они оказались отчаянными драчунами и изгоняли из своих владений не только хищников, но и любых птиц средних или крупных размеров. Была изгнана даже гага-гребенушка, присевшая на лужу невдалеке от чаячьего гнезда, хотя ее мирные нрав и намерения не вызывали сомнений.

Кормились чайки рядом с гнездом: расхаживали по сырому мху и что-то выбирали из него или разыскивали корм в воде, перелетая с одной лужи на другую. Нередко они высматривали добычу в воздухе. Быстро трепеща крыльями, чайка зависала на одном месте и, прицелившись, падала в воду, чтобы схватить какую-то живность. В это время можно было рассмотреть, что хвост ее формой похож на ромб (это тоже отличительная особенность вида), а лапы киноварно-красного цвета.

Вообще мои соседи были большими домоседами. Если не возникал «пограничный конфликт», они словно прилагали все усилия к тому, чтобы остаться незаметными, не обратить на себя внимания. Свободная от насиживания птица большую часть времени ходила поблизости пешком или плавала. Если она и поднималась в воздух, то летала низко над тундрой в пределах все тех же десятков квадратных метров болота, прилегающих к кочке с гнездом. Птицы не отличались и особой крикливостью: несмотря на то что мы были ближайшими соседями, их голоса обычно едва-едва доносились до меня.

Теперь можно было понять, почему трудно найти гнездо розовых чаек, почему на их родине даже охотники, хотя они и видят птиц во время пролета, как правило, ничего не могут сказать о птичьих гнездовьях.

Конечно, помогают им скрываться и болота, на которых они селятся. Идти по такому болоту тяжело, а рассчитывать на стоящую дичь — гуся, утку или куропатку — охотнику здесь не приходится.

К исходу дня похолодало, вперемешку с моросью пошел снег. Насиживающая самка (по-видимому, на ее долю вообще приходились ночные вахты) почти не вставала с гнезда. Чаще обычного рядом с ней появлялся самец, каждый раз сопровождавший свой прилет особыми звуками, похожими на голубиное воркованье. В целом «фраза», которую он произносил, имела вопросительную интонацию; было похоже, что он спрашивал у подруги: «Что новенького?»

Ночь я продрожал на надувном матрасе, тщетно пытаясь целиком укрыться своей короткой курткой, натягивая ее то на ноги, то на голову и то и дело просыпаясь. Вопрос «Что новенького?» доносился до меня всю ночь. Как выяснилось утром, вопрос не был праздным. У четы чаек оказались новости, и немалые. Выйдя из палатки и вспугнув этим птиц с гнезда, я обнаружил в нем уже не яйца, а двух птенцов. Они только-только расстались со скорлупой и выглядели пока уродливо-головастыми, покрывающий их сырой пух топорщился сосульками. Хотя выглянуло солнце, заметно еще не потеплело, выпавший ночью снег не стаял. Новорожденные, лишенные родительского тепла, мерзли, и их немощные тельца сотрясала частая дрожь. Чтобы дать чайкам возможность вернуться к птенцам, я снова забрался в палатку. Родители явились немедленно, и мелькнувшая было у меня тревога за судьбу птенцов тут же исчезла. Какая-либо из чаек согревала их теперь непрерывно. Вторая птица часто наведывалась, но, как мне показалось, о новостях больше уже не спрашивала.

В середине дня я снова подошел к гнезду. Чайчата подсохли, их густой шелковистый пух выпрямился, и они поэтому выглядели сильно подросшими. Их серовато-бурый наряд с крупными коричневыми пятнами, разбросанными по спине и голове, так же как и окраска яиц, удивительно сливался с окраской моховой; кочки. Они стали гораздо самостоятельнее. Один из птенцов, видимо уловив тревожные нотки в криках кружащихся надо мной родителей, довольно уверенно дошагал до ближайшей лужи и, доплыв до куртинки осоки, затаился в ней.

Следующий день в общем не принес каких-либо новых наблюдений. Родители все еще не начинали кормить молодых (первые дни они живут за счет запасов желтка, который выносят из яйца в так называемом желточном пузыре). Взрослые птицы стали относиться ко мне с большим доверием и, сидя на? гнезде, подпускали к себе на два-три шага. Меньше всего птицы тревожились, когда я опускался перед ними на корточки. Птенцы, однако, доверия ко мне не питали. Стоило мне вспугнуть с гнезда кого-либо из родителей, как пуховички тут же кидались в воду и скрывались в осоковых дебрях.

Тревожу птиц в последний раз. Время, отведенное на знакомство с чайками, истекло, и я теперь снимал палатку, укладывал в рюкзак имущество, чтобы отправиться через болото в обратный путь.

Удачи, вам, жар-птицы!

Впервые мне довелось познакомиться с ними на острове Беннетта, на крайнем севере Новосибирских островов.

Итак, весной 1956 года на острове Беннетта высадилась наша небольшая экспедиция. Ей предстояло изучить и впервые описать эту сушу. Едва лишь мы оборудовали свой лагерь, как заявили о своем существовании белые чайки. Пока это были какие-то духи, призраки, настолько птицы сливались своим оперением с пасмурным небом. Слышались лишь дрожащие, пронзительно-громкие их крики «ирр-ирр», да временами мелькали в воздухе, словно порхали сами по себе, черные птичьи ноги. Чайки быстро разведали, где находится наша помойка, когда она пополняется, и появлялись у палаток большей частью в то время, когда можно было чем-то поживиться.

До сих пор восточным пределом распространения белых чаек в Евразии считался архипелаг Северной Земли. Поэтому встретить их на тысячу километров восточнее, на острове Беннетта, — это было пусть небольшое, но все же открытие. Оставалось выяснить, гнездились ли эти птицы здесь или нам встретились просто бездомные бродяги.

Латинское название белой чайки — Pagophila eburпеа переводится как «льдолюбивая, цвета слоновой кости». «Чайкой цвета слоновой кости» она зовется и по-английски (Ivory gull) и по-немецки (Elfenbein-move).

Действительно, эта средних размеров чайка «льдолюбива», поскольку проводит среди арктических льдов не только лето, но и суровое зимнее время. Оперение взрослой птицы белое, а если присмотреться внимательнее, с легкой желтизной, благодаря желтоватым стволам крупных перьев, то есть и впрямь цвета слоновой кости.

Всего в Арктике живет более трех десятков видов птиц, а вместе с Субарктикой — свыше девяноста видов. И наиболее типичный среди них «полярник», самая характерная и «совершенная» птица высоких широт Северного Ледовитого океана — белая чайка. Подтверждением тому (об этом уже говорилось выше) может служить цвет ее оперения. К тому же в отличие от подавляющего большинства обитающих на земле чаек она носит одинаковый наряд и летом и зимой, а у молодых темные пестрины в оперении исчезают уже на первом году жизни (близкие к белой чайке виды обычно приобретают свой окончательный наряд в двух-трехлетнем возрасте). Обращает на себя внимание такая внешняя особенность белой чайки, как короткие ноги и пальцы. Этот признак тоже характерен для зверей и птиц полярных стран.

Четвероногие и пернатые «полярники» весьма неприхотливы как в выборе местообитаний, так и в выборе кормов. Но белые чайки выделяются среди них особой неразборчивостью. Гнездятся они и отдельными парами, и разной величины колониями и на равнинных, и на гористых островах. Полярные летчики неоднократно встречали в летнее время среди паковых льдов, вдали от воды, стайки каких-то не очень крупных чаек. Вероятнее всего, эти наблюдения относятся к белым чайкам, и не исключено, что они иногда гнездятся здесь, конечно, если находят необходимые условия для устройства гнезд — нагромождения валунов или плавника, вмерзшие в лед стволы деревьев. Не препятствует размножению белых чаек и полоса льда вокруг суши, даже при ширине в десятки километров. В таких случаях и два и три раза в сутки они вылетают на кормежку к открытой воде. Их колонии поэтому встречаются и в глубине островов, в десятках километров от морского побережья.

Кормятся они «дарами моря» — рыбой, рачками, моллюсками, даже водорослями, леммингами, отбросами, которые посчастливится найти на морском побережье, на краю полыней, у зверобойного судна. Зимой же многие из них, если не большинство, становятся спутниками белых медведей, питаясь остатками медвежьих трапез, а то и медвежьим помётом.

За их удивительную всеядность, поедание отбросов, способность заглатывать непомерно большие куски корма, да еще подчас окаменевшего на морозе, орнитологи иногда называют белых чаек грифами Арктики. Конечно, они не были бы «грифами», если бы не особенности строения их черепа и пищевода. Как обнаружил орнитолог Е. Н. Курочкин, череп белой чайки необычайно «ажурен» и эластичен, а челюсти крайне подвижны, поэтому-то «пасть» птицы и оказывается необъятно широкой.

«Кто же они, эти птицы, квартиранты ли на нашем острове, владельцы ли гнезд или только временные гости?» Вопрос этот не давал мне покоя до середины июня, до тех пор, пока я не попал на север острова, туда, где берег его подпирают высокие базальтовые столбы.

С моря накатывались волны тумана. Чайки, похожие теперь на большие снежные хлопья, то выныривали из него, то скрывались в нем. Когда туман редел, можно было рассмотреть, как птицы вьются у вершины одного из столбов или парами, тесно прижавшись друг к другу, сидят на его уступах. Уже то, что они упорно держались на одном месте, причем явно объединялись в пары, наводило на мысль, что чайки собрались здесь для размножения, а судя по сезону года, можно было предположить, что в их гнездах уже появились птенцы.

Но как попасть туда, на вершину гладкого каменного столба? Ведь до вершины, до предполагаемых гнезд чаек, метров пятьдесят, не меньше. Будь на моем месте альпинист-скалолаз и имей он надежный шнур и прочее снаряжение, и то это было бы не просто. Мне оставалось только наблюдать за обитателями колонии снизу, искать какие-то косвенные доказательства гнездования пернатых. И такое доказательство как будто нашлось. Вскоре я увидел, как чайки начали яростно преследовать бургомистра — тоже чайку, но очень крупную, известного грабителя чужих гнезд. Едва он показался из-за ближайшего мыса, как навстречу ему, сорвавшись с карнизов, бросилась стая их обитателей. Бургомистр тут же «утонул» в плотном белом облачке. Только по движению всей стаи можно было догадаться, что ему основательно достается, что он мечется из стороны в сторону, то взлетает вверх, то совсем прижимается к прибрежным льдам. Лишь когда чайки отогнали незваного гостя далеко в море и он скрылся за торосами, возбужденные птицы вернулись к своим квартирам.

Потом я встретил на острове и другие колонии белых чаек, но все они тоже располагались на высоких базальтовых столбах, и добраться до них не было никакой возможности. К концу июля, когда в гнездах должны были уже оперяться птенцы, колонии стали как-то редеть, а сами птицы обращали все меньше внимания на пролетающих вблизи бургомистров.

Бургомистры и другие живущие на острове чайки — моевки, хотя и построили, как обычно, гнезда, в то лето так и не отложили яиц и остались бездетными, поскольку не оказалось их главного корма, полярной тресочки сайки. В этом, впрочем, не было ничего удивительного: многие арктические птицы в голодные годы не несутся и не выводят птенцов, а если и размножаются, то очень слабо, хотя все они прилетают вовремя, строят гнезда и даже «изображают», что заняты воспитанием потомства. То же, наверное, произошло и с белыми чайками: они, видимо, также бедствовали без корма и большинство их остались бездетными.

И еще одно качество, присущее «настоящим полярникам», проявилось в их поведении: они были одинаково активны и днем и ночью. Может быть, даже ночью вели себя оживленнее. Это тоже понятно — иначе им трудно было бы зимовать здесь, в Арктике, где солнце месяцами не поднимается над горизонтом.

Как показали наблюдения более удачливых натуралистов, свои гнезда белые чайки строят из травы, мха, водорослей, перьев — словом, из любых доступных материалов. Хотя по отношению к своим врагам и даже соплеменникам белые чайки ведут себя воинственно, в их супружеских парах царят мир и согласие. Самка обычно выбирает место для гнезда и, если это возможно, выкапывает лапами небольшую лунку, а затем наполняет ее строительным материалом. Поиски и доставка его — это уже дело самца. А свою преданность друг другу супруги выражают особыми мелодичными звуками, похожими на воркованье горлинки.

Самки белых чаек несут и одно, и три, но обычно — по два яйца, буровато-оливковых, с темными пестринами. Птенцы выводятся примерно после месяца насиживания и покрыты густым сероватым пухом. Еще через месяц молодые достигают размеров родителей, начинают летать и отличаются от взрослых птиц лишь тем, что по телу у них разбросаны разной величины темные пестрины.

До сих пор было известно, что гнездовья белых чаек в советской Арктике располагаются на Земле Франца-Иосифа, на крайнем севере Новой Земли, на Северной Земле да кое-где на островах Карского моря, а за пределами нашей страны — на Шпицбергене, на севере Гренландии и на некоторых островах Канадской Арктики. И хотя прямых доказательств размножения этих птиц на острове Беннетта у меня не оказалось, косвенные улики все же позволяли включить и эту сушу в область гнездования белых чаек.

Зимой белые чайки изредка появляются вдали от Арктики. Птиц встречали в Норвегии и Великобритании, в разных частях Сибири, даже в Швейцарии и Китае. Однако подавляющее большинство белых чаек зимует в пределах своей родины, причем многие из них становятся спутниками белых медведей.

Такие компании мне встретились ранней весной на Земле Франца-Иосифа. Нас интересовали там белые медведи, и мы приманивали их к нашему балку тушами нерп. У этой же привады то и дело появлялись и кормились стайки белых чаек. Каждая компания обычно состояла из четырех-пяти птиц и проводила здесь несколько дней. После небольшого перерыва на смену им прилетели другие чайки. Среди них оказались какие-то приметные птицы — одна хромая, другую отличали грязные пятна на пере. Поэтому не вызывало сомнений, что появлялись у нас все время новые гости. Обнаружилась и такая закономерность: прилет птиц чаще всего совпадал с приходом белого медведя. Было очевидно, что каждая стайка сопровождала определенного зверя, хотя птицы вовсе и не летели за ним по пятам. Они скорее находились в «свободном поиске», выполняли роль «наводчиков» и оказывали тем самым медведю немалую услугу — разыскивали добычу и оповещали его об этом. Особенно поражала привязанность чаек к своему» медведю. Несмотря на то что у нашего балка птицы были хорошо обеспечены кормом, они, очевидно, все же не решались расставаться с «кормильцем» и после его ухода вскоре же улетали. Можно предположить также, что не случаен был и размер чаячьих стаек: большее количество «нахлебников», наверное, и не может прокормиться при одном медведе.

Как и летом, белые чайки были настроены воинственно и отгоняли от привады появлявшихся бургомистров. На время пурги наши гости исчезали, но стоило стихнуть ветру, стайка в том же составе немедленно возвращалась. Скорее всего птицы пережидали пургу под укрытием ближайших торосов. А если это так, значит, они способны переносить длительные голодовки: ведь пурга может длиться неделю и дольше. В таком случае белым чайкам должны быть свойственны какие-то особые, еще неизвестные и необычные для птиц приспособления. Может быть, они способны даже впадать в своеобразную спячку?

Перед возвращением на Большую землю мы поймали четырех чаек, посадили в большой ящик, привезли в Москву и подарили зоопарку. Это был вообще первый случай содержания таких птиц в неволе. Наши пленницы хорошо перенесли дальнюю дорогу, тряску, резкий перепад температур — из арктической стужи самолет перенес их в московское знойное лето — и проявили свою обычную неприхотливость к кормам. Одна из чаек прожила в зоопарке несколько лет. Любопытно, что ее соседкой оказалась белая ржанка, тоже «полярница», но обитательница крайнего юга планеты, Субантарктики и Антарктики. И хотя прямого родства между ними нет, а в своем распространений они антиподы, бросалось в глаза, что птицы очень походят одна на другую и телосложением и поведением.

В последние десятилетия стали появляться сведения о том, что численность белых чаек сокращается, что их колонии на Шпицбергене и в Канадской Арктике уменьшаются или исчезают. Что же могло стать тому причиной? Может быть, это связано 0 таянием ледников, в результате чего гнездовья чаек становятся более доступными для песцов. Может быть, дело заключается в сокращении поголовья белых медведей в Арктике или в падении на Севере зверобойного промысла. А скорее всего проявляются обе эти причины одновременно. К ним, возможно, следует добавить загрязнение вод Северного Ледовитого океана нефтью, усиливающийся «фактор беспокойства» и даже — повышенный интерес к белым чайкам со стороны зоологов (только они охотятся на этих птиц, хотя и с научными целями).

Как редкий и малоизученный вид, белая чайка включена теперь в Красную книгу СССР.

Дикие гуси всегда привлекали внимание человека, и не только как заманчивый охотничий трофей. Интересны повадки этих удивительно сообразительных пернатых и вообще многие их биологические особенности. Да и может ли кто остаться равнодушным, увидев над собой клин летящих гусей, услышав осенью в ночном холодном небе их грустные прощальные крики?

В последние десятилетия дикие гуси привлекают внимание зоологов и охотоведов еще и потому, что численность большинства их видов быстро убывает. Положение же некоторых гусей, размножающихся на севере СССР, особенно тревожно, и принимаются меры для их охраны. Об этих птицах мне и хочется рассказать подробнее.

Ивану Толстоухову, посланному в 1723 году императорским указом в Сибирь, было велено «у всякого чина людей русских и иноземцев проведывать и купить разных родов зверей и птиц живых, которые во удивление человеком», в том числе «козарки — крылья черные, зобы коришневые». А в 1721 и 1724 годах в Сибирь ездил другой царский посыльный — Казимиров; ему также было поручено собрать «куриозных птичек и зверьков» и среди них «красных гусков».

В этих «козарках» и «гусках» нетрудно узнать краснозобых казарок. И нельзя не согласиться, что они действительно «во удивление человеком» и весьма «куриозны». Это самые миниатюрные из всех гусей земного шара. Размером они всего лишь с крупную утку и весят примерно столько же — около килограмма. Еще сильнее выделяются они среди гусей своей яркой окраской. В оперении их участвуют и рыжий, и черный, и белый цвета, причем в сочетаниях смелых, но гармоничных. Теперь, когда казарки неплохо изучены, нельзя не удивляться также тому, насколько ограничены они в своем распространении, и летнем, и зимнем. Необычными для гусей оказываются и некоторые черты поведения казарок.

Родина краснозобых казарок — Гыданский полуостров и Таймыр, отчасти Ямал, причем особенно охотно они селятся в полосе кустарниковых тундр. Обычные по погоде зимы эти птицы проводят на юго-востоке Азербайджана, в самой теплой его части, и только там, где они находят одновременно хорошие пастбища, пресную воду для питья и безопасные места ночевки. В первую очередь это безлюдные низменности, граничащие с мелководными морскими заливами и озерами. В холодные зимы, когда здесь выпадает снег и замерзают водоемы, краснозобые казарки летят южнее, в Иран и Ирак. А в очень теплые зимы многие птицы не долетают до юга Азербайджана,» оседают на севере республики и даже в Дагестане. Правда, в последние десятилетия птицы стали зимо-вать также в Турции и Румынии. И все равно область их распространения остается ничтожно малой.

На места гнездовий эти казарки прилетают поздно, лишь в середине июля, когда тундра почти полностью освобождается от снега, поверхность почвы успевает $ протаять и уже трогаются в рост злаки и пушицы; они-то и составляют основной летний корм птиц.

Птицы очень подвижны, даже суетливы, характер у них задиристый, и все же казарки слишком слабы, чтобы успешно оборонять свое потомство да и самих себя от голодных песцов. И они используют для защиты все доступные им пути. Гнездятся колониями, и мелкими, состоящими из пяти — семи пар, и крупными, по двадцать — тридцать пар. Ищут покровительства у соколов, мохноногих канюков, даже крупных чаек (серебристых, бургомистров) и очень часто; селятся рядом с их гнездами. Собственно, и расстояния между поселениями казарок в том или ином районе определяются плотностью гнездования пернатых хищников. Наконец, для выведения потомства краснозобые казарки предпочитают занимать труднодоступные островки, вершины скал, обрывы по берегам рек и озер — яры, как называют их на Севере. Птицам, очевидно, не так уж легко бывает найти удобное для размножения место, поэтому их гнездовья подчас десятки лет подряд располагаются на одном и том же обрыве, островке, яру. В 1980 году на Ямале мне пришлось пройти по следам профессора Б. М. Житкова, первого исследователя природы полуострова. С тех пор как он побывал здесь, минуло семьдесят два года, но колонию краснозобых казарок я встретил там же, где ее описал Житков. Встретил — и не особенно удивился.

Свои гнезда они строят из стеблей трав, а после начала насиживания обильно выстилают их светло-серым пухом. Самка откладывает три — шесть яиц, редко больше; они обычной «яйцевидной» формы, относительно крупные, принимая во внимание размеры птицы, со светло-зеленоватой скорлупой. Насиживание продолжается примерно двадцать пять дней. Самка сидит на яйцах так плотно и греет их так самозабвенно, что подпускает к себе человека (если, конечно, он подходит медленно, не делая резких движений) вплотную, позволяет фотографировать себя с самого близкого расстояния и даже касаться рукой.

После выведения птенцов семьи казарок собираются в общие стайки, держатся уже главным образом на воде, а если и на берегах, то у самой воды, но даже и в это время не рискуют удаляться от гнезд хищных птиц. В тесной связи с водой как раз и заключается одна из особенностей биологии краснозобых казарок. Причем по продолжительности ныряния, быстроте передвижения под водой с ними, очевидно, не могут соперничать другие гуси.

В конце июля у взрослых птиц начинается линька, и на время они теряют способность к полету. А в середине августа, когда отрастают их маховые и рулевые перья, казарки снова летают. В это же время поднимается на крыло молодежь. В сентябре птицы улетают отсюда на зимовку.

Зимой жизнь их протекает однообразно. Мне приходилось бывать в декабре в Кзылагачском заповеднике в Азербайджане, там, где находится главная «штаб-квартира» зимующих краснозобых казарок, и видеть здесь своих «земляков». Это были как раз «нормальные» по погоде зимы. Зеленела трава. Хотя ночами подмораживало и лужи подергивались тонкой корочкой льда, днем пригревало солнце, и лед таял. Солнечное тепло иногда выманивало из укрытий даже змей и черепах. Морские мелководья, порыжевшие бурьяны в степи, заросли тростника — все было забито пернатыми зимовщиками. Многие из них объединялись, держались общими стаями.

Гуси, а среди них и краснозобые казарки ночевали на открытых мелководьях морского залива. Незадолго до рассвета, между семью и восемью часами, — в зависимости от того, ясным начинался день или пасмурным, — доносились первые крики казарок. Значит, они проснулись и готовятся к утреннему перелету. Перед самым восходом солнца их стаи поднимались и летели к ближайшему источнику пресной воды на водопой. Они тянулись одна за другой в течение целого часа.

В это же время покидали места ночевок и белолобые гуси, гуси-пискульки, но ни к тем, ни к другим казарки не присоединялись. И думается мне, по понятной причине. Такой «свалки», какую они устраивают в воздухе, просто не могут вытерпеть их гораздо более степенные сородичи. Казарки поначалу тоже пытаются лететь по-гусиному, клином, но вскоре их строй ломается, к основному клину подстраиваются все новые дополнительные, и наконец порядок в стае вовсе нарушается. Казарки летят уже «клубясь», как утки, а скорее даже как комары, и, не переставая, звонко, по-галочьи, переговариваются.

После утреннего водопоя птицы перелетают на кормежку — в степь, а то и на поля, на всходы озимой пшеницы, но за день еще не раз наведываются к пресной воде. Сразу после захода солнца, вскоре после семи часов, начинается их обратный путь к заливу. В светлые лунные ночи они иногда остаются на суше, на своих пастбищах, а в ветреную погоду с привычных мест ночевок перебираются ближе к берегу, под защиту тростников. И так изо дня в день до конца февраля — начала марта, когда подходит срок их отлета на родину.

Красота этих птиц, без сомнения, издавна привлекала к ним внимание. И поэтому Толстоухов и Казимиров, о которых я упоминал, конечно, были не первыми ловцами и добытчиками живых краснозобых казарок, тем более что в неволе даже взрослые казарки очень быстро перестают дичиться и становятся ручными. Гусята же сильно привязываются к человеку.

Изображения казарок обнаружены на египетских папирусах, и вполне вероятно, что уже древние египтяне содержали этих птиц и любовались ими, В наши дни их можно увидеть в неволе в зоопарках многих стран мира. До недавнего времени, пока их не научились разводить, они очень высоко ценились (например, Московский зоопарк получал в обмен на несколько пар краснозобых казарок и слона, и человекообразную обезьяну).

Добиться их размножения в неволе было, пожалуй, труднее, чем любых других гусей. Что только для этого не делали: в вольерах устраивали искусственные яры, для сооружения которых разыскивали особую ярко-красную глину, пытались использовать другие нестандартные строительные материалы. Сильные электрические лампы создавали подобие круглосуточного «полярного дня». Учитывая поведение и возраст птиц, специалисты пытались помогать им в заключении наиболее удачных «брачных» союзов.

Нельзя сказать, что эти усилия были бесплодны. В 1926 году в Англии впервые удалось получить потомство краснозобых казарок. Дважды казарки выводили птенцов в Московском зоопарке. А начиная с середины 60-х годов за двенадцать лет в разных зоопарках мира вывелось около трехсот краснозобых казарок. Конечно, по сравнению с другими видами гусей это не так уж много. Но все-же этот успех, хотя и скромный, уменьшил нагрузку на диких птиц, сократил потребность в их отлове для пополнения зоопарков и пусть ненамного, но увеличил шансы краснозобых казарок на выживание.

Началось это в феврале 1964 года. К тундровым лебедям, живущим на пруду с подрезанными крыльями, присоединился их дикий сородич. Вскоре он исчез, а затем появился снова.

— А ведь это уже другой лебедь, — сказала Дафила, десятилетняя дочь Питера Скотта.

— Откуда ты это знаешь? — удивился отец.

— Но у него же совсем другое лицо, посмотри сам!

Разговор происходил перед большим окном над самой водой, и отсюда, из рабочего кабинета Скотта, известного английского зоолога, художника и деятеля по охране природы, даже невооруженным глазом можно было хорошо рассмотреть головы и своих, полудомашних птиц, и диких гостей.

Действительно, есть разница! У одного клюв почти весь желтый, у другого розовый с черным, у третьего черный цвет образует характерный рисунок. А вот этого вообще ни с кем не спутаешь, такой он забияка. Так появились Двуточечный и Веснушчатый, Лимонный и Розовый, Цезарь — самый большой драчун, Ланселот, супруги Кон и Тики…

В ту зиму здесь гостили двадцать четыре тундровых лебедя, через год количество их возросло до пятидесяти пяти, а еще через год — до ста двадцати. Через десять лет на пруду в Слимбридже, там, где располагается штаб-квартира Общества по изучению водоплавающих птиц, регулярно зимовало около четырехсот лебедей. Круг знакомств Питера Скотта и его дочери быстро расширялся. Осенью они с нетерпением ждали возвращения своих знакомых. Вот, например, Ланселот: он зимует здесь уже одиннадцать лет подряд. Исследователи были опечалены, если та или другая птица больше не появлялась, и очень радовались прилету зимовщиков, пропадавших по нескольку лет и уже считавшихся погибшими. Так было с Ин («в») и Аут («из»). Их не видели в Слимбридже целых шесть лет. И вдруг они явились как ни в чем не бывало, и не одни, а со своим потомством.

Из множества рисунков, фотографий, записей постепенно сложилась система распознавания «в лицо» этих пернатых. Определительные таблицы учитывают как общий тон, так и особенности окраски клюва. В них есть, например, такие группы, как «зубатые» и «плаксы» (с черными вертикальными полосками под глазами), «чернобровые» и «желтобровые», «усачи» и «насмешники» (с черной полоской, идущей от угла рта вверх). Опознавательными признаками тундровых лебедей оказались форма клюва и посадка головы, особенности окраски глаз. Поэтому в таблице фигурируют «курносые» и «прямоносые», с головой, поднятой вверх и «спящей», «реснитчатые» и «сетчатоглазые». Учитываются, кроме того, размеры птиц и, конечно, особенности их поведения.

Всего Скотт выделил одиннадцать категорий отличительных признаков и подсчитал, что они могут составить более двадцати трех тысяч различных комбинаций. А это значит, что практически не найти двух абсолютно одинаковых тундровых лебедей и у каждого из них есть что-то свое собственное, неповторимое, как у человека отпечатки его пальцев. Конечно, запомнить всех птиц невозможно. Но все-таки сам Питер Скотт в состоянии узнать сто пятьдесят — двести лебедей, а Дафила (об этом отец говорит даже с долей зависти) — почти тысячу! Есть у нее и свои любимцы. Среди них пара — Пезант (Селянин) и Джипси (Цыганка). Они зимуют здесь регулярно с 1967 года. Велика была радость Дафилы, когда она встретила Пезанта и Джипси в Голландии, при перелете их в Слимбридж.

Открытие Питера Скотта и его дочери заинтересовало орнитологов. Оказывается, тундровых лебедей не нужно ловить, как других пернатых, чтобы окольцевать или пометить иными способами. Свои природные «метки» они носят всю жизнь, и иногда в бинокль их можно рассмотреть на большом расстоянии. Эта птица тем самым оказывается особенно удобной для наблюдений, для изучения, например, ее поведения. (Кстати, Дафила Скотт, когда она выросла и стала специалистом-орнитологом, сохранила к тундровым лебедям симпатии и интерес и на основе своих наблюдении написала докторскую диссертацию.) Однако не только этим птица привлекает к себе внимание. Тундровый лебедь — один из слабо изученных, редких и охраняемых видов птиц земного шара.

Из трех видов лебедей, встречающихся в Евразии, он самый маленький (хотя это все же крупная птица: размах ее крыльев достигает двух метров, а вес — пяти-шести килограммов). Поэтому тундрового лебедя называют также малым лебедем. Он очень похож на лебедя-кликуна, обитающего главным образом в таежной полосе, и отличается, от него кроме размеров лишь некоторыми особенностями окраски клюва.

Родина его — Крайний Север СССР. Он гнездится здесь в тундровой зоне, от Кольского полуострова до северо-востока Якутии (на Чукотке он не встречается), но почти всюду относится к числу редких пернатых. Исключение составляют лишь несколько ограниченных участков равнинных тундр, сырых, изобилующих мелководными озерами, реками и речными протоками. Таковы, например, Гусиная Земля — полуостров на западном побережье Южного острова Новой Земли, некоторые районы северо-востока Европейской России и Ямала, дельта реки Лены. Если в других частях тундр, тоже пригодных для их жизни, лебедей можно увидеть, скажем, однажды в течение недельного путешествия, а то и еще реже, то в этих очагах птицами можно налюбоваться вдосталь! Поднявшись на бугор, здесь видишь одновременно несколько лебединых семей. А стаи «холостых», еще не размножающихся птиц, когда, сбившись в плотную толпу, они бегут от человека, иной раз кажутся большим облаком, которое случайно зацепилось за землю и никак не может от нее оторваться.

На свою родину лебеди прилетают рано, нередко уже в начале мая и даже в конце апреля, когда лишь первые проталины зачернеют на южных склонах, появятся водяные забереги на реках и озерах. Чаще пары (а лебеди, как и гуси, обычно становятся супругами на всю жизнь) занимают свои прошлогодние гнезда, только поправляют и достраивают их. А так как это солидные сооружения, до метра и более в диаметре и до полуметра высотой (сложены они из травы и мха, нащипанных птицами поблизости), то гнезда показываются над снегом одновременно с первыми проталинами. Лебеди поэтому-то и могут приступать к своим гнездовым делам так рано, задолго до полного таяния снежного покрова.

Расселение лебединых пар в тундре не всегда происходит гладко и спокойно. Нередки весной схватки между самцами из-за удобного участка, когда птицы на воде или на суше сшибаются, пускают в ход и крылья, и клювы. Вообще характер у тундрового лебедя, как и у его более крупного собрата — кликуна, довольно сварливый и неуживчивый. Вблизи лебединого гнезда уже не поселится ни утка, ни гусь. Особенно нетерпимо относятся они в сезон размножения к своим соплеменникам. А в этом заключается большой смысл, поскольку речь идет о защите семейного пастбища: из-за большой потребности птиц в корме при бедной в общем тундровой растительности оно должно быть достаточно обширным. Характерно, что там, где растительность богаче, птицы гнездятся с большей плотностью, становятся как бы более уживчивыми и миролюбивыми.

Но у гнезда лебеди могут и постоять за себя. Песец, например, обходит их далеко стороной. Но не только он. Мне вспоминается такой случай, происшедший на Новой Земле. Как-то моим спутником в маршруте оказался крупный ездовой пес Моряк. Он слыл задирой, был опытен в драках и побеждал любую из собак в нашей упряжке. Моряк увязался за мной против моего желания. И видимо, опасаясь, что его возьмут на поводок или насильно заставят вернуться домой (а мы там держали собак на цепи), он рыскал по тундре хотя и на виду, но на солидном расстоянии от меня.

Моряк радовался свободе и резвился, как щенок. С упоением и не без корысти он раскапывал норки леммингов, гонялся то за куличком, то за поморником, которые, притворяясь ранеными и ковыляя перед самой собачьей мордой, ловко отводили его от своих гнезд. На какое-то время я потерял его из виду и вновь заметил, когда он уже мчался к паре лебедей, плававших на небольшом озерке.

Дальнейшее развитие событий было для меня неожиданным. Вместо того чтобы оставаться в безопасности на воде или взлететь, один из лебедей посуху направился навстречу собаке и первым же ударом полусогнутого крыла сбил ее с ног. Подробности расправы мне, к сожалению, рассмотреть не удалось, поскольку происходило все это довольно далеко. Однако сразу же стало ясно, что Моряку несдобровать. Собака то появлялась, то исчезала из виду, а большая белая птица с полуразвернутыми и полусогнутыми крыльями — отчего она казалась гораздо больше, чем есть на самом деле, — виднелась все время, и движения ее напоминали движения боксера.

Бойцовского духа хватило Моряку ненадолго. До меня донесся собачий визг, потом показался позорно бегущий с поля боя пес и послышался торжествующий, трубный клик лебедя.

К концу мая — началу июня самки откладывают по два-три, иногда по четыре и даже до пяти яиц, затем, так же как и гусыни, выстилают гнезда выщипанным с груди и живота пухом и уже после этого приступают к насиживанию. Примерно через месяц выводятся лебедята, покрытые густым серым пухом, более темным на голове и вверху шеи и светлым, беловатым — на спине и особенно на животе.

С появлением птенцов семьи переселяются на озера, речные заливы, протоки и держатся уже в основном на воде. Здесь взрослые птицы линяют. Так же как и гуси, они теряют одновременно маховые и рулевые перья и на время лишаются способности к полету. В это время лебедята успевают подрасти и сменить свой пуховой наряд на оперение, хотя пока еще серое. К концу августа и взрослые, и молодые птицы начинают летать, и вскоре же они отправляются на зимовку. Холостые лебеди прилетают в тундру позже, чем взрослые, и держатся все лето стаями; раньше, чем взрослые, они успевают перелинять и улететь на юг.

Зимуют тундровые лебеди как в Западной Европе — в Англии, Франции, Голландии, Дании, Швеции, так и в Южной Азии — в Индии, Японии, Китае. Часть их иногда проводит зиму в пределах СССР — на Южном Каспии, в Средней Азии.

Их зимняя жизнь лучше всего изучена, конечно, в Слимбридже. Тундровые лебеди начинают прилетать сюда уже в октябре, но больше всего их скапливается здесь в декабре — январе. В марте большинство пернатых зимовщиков покидает этот район. Вообще же основная масса лебедей проводит в Слимбридже шестьдесят — восемьдесят дней. Около ста — ста двадцати дней длится их пребывание на родине. Следовательно, сто пятьдесят — двести дней в году они тратят, весной и осенью, на дорогу. Жизнь их на зимовках, так же как и у гусей, однообразна: днем лебеди обычно держатся на пруду, где их подкармливают размоченными сухарями и зерном, а на ночь улетают на илистые мелководья протекающей неподалеку реки Северн. Здесь они и спят, и продолжают кормиться.

Как показали наблюдения Дафилы Скотт, сделанные в Слимбридже,» птенцы тундровых лебедей иногда до двух-трехлетнего возраста проводят зиму и совершают миграции вместе со своими родителями. Оказывается, находясь рядом с матерью и отцом, молодые чаще выходят победителями из стычек с другими лебедями, спокойнее и дольше кормятся. При этом молодые самки прибегают к родительской опеке гораздо охотнее, чем самцы.

Общая численность тундровых лебедей в мире невелика и, по-видимому, не превышает двадцати тысяч (около шести тысяч из них зимуют в Западной Европе, в том числе около пятисот — в Слимбридже). Вместе с другими видами лебедей — ведь они составляют одно из лучших украшений мира пернатых — в большинстве стран он находится под охраной закона. Как редкий вид, тундровый лебедь включен в Красную книгу СССР. Но, несмотря на почти повсеместную и длительную его охрану, число птиц, во всяком случае заметно, не увеличивается. И теперь ясно, почему.

Если учесть, что впервые птицы приносят потомство не раньше чем в трехлетием возрасте, а выводки их малы, размножаются тундровые лебеди медленно. Правда, пернатые отличаются завидным долголетием. Например, постоянно живущая в Слимбридже с подрезанными крыльями Миссис Ной (от Ноя, строителя библейского ковчега) все еще регулярно выводит птенцов, хотя ей исполнилось уже тридцать пять лет!

Выяснилось к тому же, что в лебедей исподтишка стреляют, и даже совсем нередко… Обнаружилось это тоже в Слимбридже во время обследования зимующих там птиц при помощи рентгеновского аппарата: тридцать четыре процента тундровых лебедей оказались «нашпигованными» дробью! Причем в некоторых птицах засело по многу дробин, и разных номеров: значит, стреляли в них неоднократно!

Позорные это выстрелы!

Если бы не отличала его одна особенность телосложения, он бы и вовсе не выделялся среди мелких рыжевато-бурых куличков-песочников, несколько видов которых населяют север Европы, Азии и Северной Америки. Но эта птица невольно обращает на себя внимание необычайно странной формой своего клюва: на конце он приплюснут, расширен и в общем похож на лопату. Отсюда и происходит русское название птицы — лопатень или лопатонос.

Латинское название Platalea pygmea (колпица карлик[2]) дал ей еще в 1758 году Карл Линней. Однако в своем описании вида основатель естественной системы органического мира допустил ошибку: типичной местностью, откуда происходит птица, он назвал Суринам на северо-востоке Южной Америки, где кулик оказаться никак не мог. Промах великого систематика натуралисты исправили только через столетие, когда в коллекциях зоологических музеев появились первые кулички-лопатни, достоверно добытые на крайнем северо-востоке Азии. Затем птица опять долгое время была зоологической загадкой. Лишь в 1910 году капитану Ф. Клейншмидту, американцу по национальности, впервые удалось и обнаружить гнездо куличка с яйцами, и добыть первых пуховых птенцов.

Сейчас окончательно выяснено, что родина лопат-ня — это всего лишь узкая прибрежная полоса Чукотского полуострова и Анадырского залива. Зимует же он на крайнем юго-востоке Азии — во Вьетнаме, Бирме, Восточной Индии. Осенью и весной, во время пролета, птиц встречают на Камчатке и Сахалине, в Приморье, а также в Китае и Японии. Изредка они залетают на Аляску.

Места гнездования лопатней — равнинная, относительно сухая тундра, изобилующая озерками, речками и ручьями. Появляются они здесь в начале июня одновременно с другими куликами, вообще с большинством мелких тундровых пернатых, и сразу же приступают к размножению. Некоторым натуралистам посчастливилось наблюдать их брачное поведение. Как пишут очевидцы, токующий самец зависает в воздухе, часто трепеща крыльями, и издает в это время мелодичные жужжащие трели, сходные с «песнями» цикад. Продолжая серенаду, он планирует к земле, к тому месту, где находится его гнездо. В общем своим поведением птицы напоминают токующих жаворонков, а их трели настолько приятны, что лопатней относят к числу лучших пернатых певцов чукотских тундр.

Один из натуралистов подсмотрел, как птица строит гнездо. Она «гребла ногами и долбила клювом стебли старой травы и мох, пока не образовалась ямка. Затем она присела в углубление и стала вертеться, прижимая мох по бокам гнезда. Таким образом получилась ямка около 3,5 дюйма в диаметре и в 1 дюйм глубиной. Для выстилки гнезда были использованы старые листья ползучей полярной ивы. Оно было расположено в месте, где трава росла наиболее густо». Сходными приемами пользуются при устройстве гнезд и другие песочники, и это подтверждает родство с ними куличка-лопатня.

Как и у подавляющего большинства куликов, кладка лопатней состоит из четырех яиц, по отношению к размерам тела птицы очень крупных, грушевидной формы. Окраска их буроватая, с темными пятнами и крапинами. Но вот распределение родительских обязанностей у птиц, как и продолжительность срока насиживания, точно неизвестны. Еще Клейншмидт заметил, что все заботы по насиживанию яиц и воспитанию птенцов у них будто бы несет самец (он, кстати, размером немного меньше самки). За постройкой гнезд натуралисты заставали как будто тоже самцов. Однако в других случаях у гнезд и при выводках встречались оба родителя, причем самцы якобы вели себя заметно активнее, и даже казалось, что они защищают не только птенцов, но и самок.

В июле, в разгар тундрового лета, когда заморозки уже маловероятны, а в воздухе звенят мириады комариных крыльев, следовательно, в самое теплое и сытное для птиц время, в гнездах лопатней вылупляются птенцы. Они появляются на свет одетые густым, буроватым с пятнышками пухом и в общем были бы очень похожи на птенцов других куличков-песочников, если бы не их клюв. Он пока намного короле, чем у родителей, но с теми же «фамильными» чертами — с характерной «лопатой» на конце.

Едва обсохшие куличата в состоянии сами добывать корм: пушистые шарики юрко рыщут в дебрях низкорослой осочки, среди стелющихся по земле ивнячков и ловко схватывают зазевавшихся комаров и других мелких насекомых. Забота родителей (или только отца) о малышах заключается в обогревании их и защите от врагов. Мастерски прикидываясь раненым, волоча по земле крылья, кулик храбро ковыляет перед песцом, оленем или человеком, отвлекая на себя опасность и отводя ее от затаившихся птенцов. В середине августа, еще до того, как в тундре повеет настоящей осенью, лопатни улетают на зимние квартиры. Молодые в это время уже хорошо летают и отличаются от взрослых лишь более тусклым по окраске оперением.

Естественно, возникает вопрос: какие же преимущества дает лопатням их странный клюв?

Вот с колпицами, пожалуй, все ясно. Их «лопаты» благодаря множеству нервных окончаний очень чувствительны, и птицы даже ночью успешно выбирают ими из ила рачков, насекомых и других мелких животных. Да и по манере добывания корма они не похожи на остальных (во всяком случае родственных им) пернатых. Выстроившись в ряд, колпицы бродят по мелководьям и, не вынимая клювов из воды, размахивают ими вправо-влево, будто косами. Поэтому колпиц называют также «косарями». Иное дело лопатень. Он, по-видимому, поедает то же, что и другие песочники: комаров и их личинок, других мелких насекомых, наземных и водных, мелких рачков. Лопатень добывает корм там же, где и другие песочники; птицы даже держатся во время кормежки в смешанных стайках. Кое-кто из натуралистов видел, правда, как лопатни ловили насекомых в воздухе или, зайдя в воду, «косили» своими клювами. Однако «кошение» для них далеко не столь характерно, как для колпиц. Следовательно, вопрос, зачем лопатням их широкий клюв, тоже ждет еще своего решения.

Встретить кулика-лопатня в природе мечтают многие орнитологи. Но увидеть его, даже попав на Чукотку, не так-то просто. В одних местах эти кулички относительно обычны, в других, даже со сходными условиями, очень редки или вовсе отсутствуют. В этом я убедился, пройдя по здешним тундрам не один десяток километров. С биноклем и фотоаппаратом я ходил и вдоль морских побережий, и по долинам рек, поднимался на сухие увалы, спускался в заболоченные низины. У меня было здесь множество интересных встреч, но, увы, не с куличком-лопатнем. Когда я улетал с Чукотки, мне невольно вспомнился легендарный цветок папоротника, что расцветает в ночь под Ивана-купалу. Он ведь тоже дается не каждому…

Размером лопатень с воробья, вес его лишь ненамного превышает двадцать граммов, и поэтому он не привлекает внимания охотников, если, конечно, это не специалисты-орнитологи. Известен, правда, случай, и он вошел в историю, когда из этих куличков был приготовлен обед, да еще и на весь офицерский состав. Это произошло в 1879 году на судне «Вега», в экспедиции известного исследователя Арктики А. Норденшельда (за что, кстати, его потом сильно упрекали зоологи).

Но это, конечно, не в счет. Лопатень включен в Красную книгу СССР как редкий вид из тех соображений, что область гнездования его крайне ограниченна, распределен он здесь неравномерно и, следовательно, общая численность этих птиц невелика: по мнению некоторых орнитологов, она не превышает двух-трех тысяч…

Таймырская речка Бикада ничем особенно не примечательна, таких рек здесь много. Тем не менее в сентябре 1974 года о Бикаде заговорили и в Хатанге, и в Норильске, это слово со значением произносилось в московских учреждениях. На Бикаду потянулись «аннушки» и вертолеты, нагруженные металлической сеткой, трубками, сеном и, конечно, людьми. Здесь, в глубине Таймырского полуострова, должно было обосноваться первое в СССР стадо овцебыков. Переселенцы уже летели из Канадской Арктики, с острова Бэнкса. И теперь охотоведы и зоотехники, строители и механики готовились к их встрече — строили вольеры, жилой дом, склад, гараж — все, что необходимо для жизни в тундре и овцебыкам, и людям.

Животное это поистине удивительно. Специалисты долгое время даже не могли найти ему места в ряду парнокопытных млекопитающих. С кем соседствует он в естественной системе? Кто его ближайшие родственники?

Внешне он больше похож на быка (или на корову). Бывает, что овцебыки присоединяются к стадам домашних коров, и тогда животные, нашедшие что-то родственное друг в друге, дружно пасутся вместе. Однако во время бега (кроме галопа, при таких коротких ногах, конечно, никакой другой аллюр невозможен) животные больше напоминают овец. Новорожденный теленок блеет почти так же, как ягненок. Взрослые быки в брачное время издают низкий, утробный рык, похожий на львиный.

На вопрос: «Кто же он?» — зоологи смогли ответить только недавно. Оказалось, что овцебык все-таки стоит ближе к козам и овцам. А его ближайший родственник отыскался, как ни странно, в тропиках. Им оказался ни на кого не похожий такин — и не козел, и не антилопа, — обитатель горных лесов Индии, Бирмы и некоторых других стран Юго-Восточной Азии.

Научное, латинское его имя — Ovibos moschatus (овцебык мускусный). Поэтому и по-русски животное называют то овцебыком, то мускусным быком. Первое название, если не быть формалистом, еще как-то соответствует действительности. Второе же лишь сбивает с толку. Никаких особых мускусных желез у овцебыка нет, и ему, следовательно, не свойствен какой-либо специфический запах. По-эскимосски он зовется «умингмак», что значит «бородатый» или «бородач», и это название мне кажется самым удачным.

История овцебыков богата событиями. Когда-то они обитали только в Старом Свете и были распространены здесь вплоть до Западной Европы, заселяли и большую часть территории нашей страны. Перешеек, существовавший на месте нынешнего Берингова пролива, послужил им мостом для перехода в Северную Америку. Это произошло примерно девяносто тысяч лет назад. Здесь они тоже широко распространились — почти до юга территории современных Соединенных Штатов, а отсюда проникли в Гренландию.

Менялся климат, отступали к северу ледники, оставалось все меньше земель, пригодных для жизни овцебыков. Животные исчезли, и этому немало способствовал человек. Нет сомнений, что наш далекий предок ценил и вкус мяса бородачей, и превосходные качества их шкур, и рога как замечательный, прочный и упругий материал для разных поделок. Тем более что добывать эту дичь было проще простого. Овцебыки в состоянии защищаться, увы, только от четвероногих хищников.

В первую очередь стада овцебыков исчезли на их исконной родине — в Евразии. На Таймырском полуострове был найден череп овцебыка, пробитый пулей еще при жизни зверя (охотник, следовательно, был оснащен огнестрельным оружием). Отсюда можно заключить, что эти спутники и современники мамонта лет двести назад жили на Таймыре. Именно к такому выводу пришел известный советский зоолог и палеонтолог Н. К. Верещагин. Еще позже, менее ста лет назад, овцебыки исчезли на Аляске. Известно не только место, где паслось последнее стадо, но и имена истребивших его охотников. Это были двое «белых» скупщиков пушнины. Никакими другими подвигами они себя не прославили и вряд ли предполагали сами, что таким бесславным путем «войдут в историю».

Сильно сократилась численность овцебыков и в Канаде. И это не удивительно. Только Компания Гудзонова залива — она ведет почти монопольную торговлю на севере Канады — с 1862 по 1916 год скупила больше пятнадцати тысяч шкур этих зверей. К началу нашего столетия овцебыки сохранились лишь на северо-востоке Канады и на востоке Гренландии, а общая численность их здесь была близка к двадцати тысячам.

По поверьям аляскинских эскимосов, эти животные продолжали жить здесь до самого последнего времени, они лишь вознеслись на небо и стали недоступными для нагрешивших охотников…

Теперь овцебыки вернулись на Аляску, но, конечно, не с небес. В 1930 году три десятка телят, пойманных в Гренландии, поселились в вольерах невдалеке от города Фэрбенкса. Впрочем, путь их сюда был не прост. Телят погрузили на пароход и вначале привезли в Норвегию. Затем, опять на пароходе, переправили в Нью-Йорк. Потом овцебыки пересекли на поезде Северную Америку и приехали в Сиэтл. Дальше переселенцы добирались морем, потом опять по суше и только тогда (но не все, часть их погибла в дороге) достигли окрестностей Фэрбенкса и приготовленных для них помещений.

Вначале их поселили на поляне среди настоящего высокоствольного леса. Несмотря на столь необычные условия, животные прижились, в стаде каждый год появлялись новорожденные. Численность их, однако, не росла, и главными виновниками этого были медведи, которым понравился новый вид дичи.

Пять лет спустя три десятка овцебыков — все, что оставалось в вольерах около Фэрбенкса, — снова были переселены, теперь на остров Нунивак в Беринговом море. Это был период сильного «потепления» Арктики, трудное для новоселов время. Зимой часто случались гололедицы, выпадали глубокие снега, но все же дела здесь пошли гораздо лучше. В 1939 году на острове жили уже пятьдесят овцебыков, в 1959 году — двести, а в 1969 году — восемьсот. В последние годы животных отсюда стали перевозить обратно на материк, и они здесь успешно приживаются. Впрочем, это не первый опыт переселения овцебыков. Еще в начале нашего века их пытались акклиматизировать в Швеции и Исландии, однако животные не смогли приспособиться к тамошнему климату, к теплым и сырым зимам, и погибали.

Долгое время более удачными казались попытки выпуска овцебыков в Норвегии — на материке и особенно на Шпицбергене. На континенте, в гористой центральной части страны, переселенцы живут уже несколько десятилетий, но размножаются плохо, и стадо растет очень медленно. Гораздо лучше пошли было дела на Шпицбергене. На этот арктический архипелаг семнадцать животных были завезены еще в 1929 году. К исходу первого десятилетия в стаде насчитывалось уже почти сто голов. Во время второй мировой войны большая часть животных здесь была истреблена, однако в 60-х годах на архипелаге опять обитало несколько десятков овцебыков. В середине 70-х годов количество их приближалось к сотне, однако зимой 1977/78 года разразилась катастрофа: из-за глубокого снега и гололедицы подавляющее большинство животных погибло. Неблагоприятной была и следующая зима, и она унесла остатки стада. Летом 1979 года зоологи обнаружили на Шпицбергене лишь одного живого быка…

И тем не менее бородачи показали себя очень «прочными» зверями. Выяснилось, что им нипочем сильные морозы, а при необходимости они мирятся и с жарой. Они неплохо живут и даже размножаются во многих зоопарках, в том числе в Берлине и в Москве. Однако влажный климат для них губителен, они часто заболевают воспалением легких. Кроме того, мягкие зимы обычно связаны с оттепелями, гололедицами, глубоким снегом. В этих условиях овцебыкам трудно добывать корм, они голодают, перестают размножаться, а то и гибнут от истощения.

Зимой бородачи предпочитают держаться на плато и на склонах гор: ветер сдувает оттуда снег, обнажая участки со скудной растительностью, или слой снега там бывает достаточно тонок для того, чтобы животные могли «копытить» себе корм. Весной, по мере того как стаивает снег, а также летом и осенью они придерживаются участков с наиболее богатой растительностью — речных долин и сравнительно низких участков тундры.

Характерная черта образа жизни овцебыков — относительная оседлость. Бывает, что стадо проводит и год, и два в одной и той же долине, на одном и том же склоне. Способность же овцебыков жить продолжительное время на сравнительно небольшой площади определяется очень интересной экологической особенностью животных — умением исключительно полно использовать для питания окружающую растительность, как бы скудна она ни была. Питаются они в основном листьями и побегами многочисленных разновидностей полярных ив, осоками, злаками, арктическим разнотравьем — остролодочником, астрагалами, мытниками. Поедают иногда также лишайники и мхи.

Овцебыки живут стадами. Летом обычно преобладают небольшие группы, состоящие из самок и молодняка, отдельно — взрослых быков. В период спаривания, в августе — сентябре, быки собирают гаремы из десятка самок, а иногда и больше. Зимой самцы и самки, взрослые и молодые животные объединяются, и тогда стада достигают ста и больше голов.

Мужают бородачи сравнительно поздно, чаще лишь на четвертый год. Во время брачного сезона самцы ожесточенно дерутся между собой, разбегаясь и сталкиваясь рогами, как это делают бараны. В апреле или мае самка приносит теленка. Как правило, она кормит его молоком больше года и поэтому телится не ежегодно. Плодовитость бородачей, следовательно, невысока. Интересно, что овцебыки, обитающие в Субарктике, сильно отличаются по своим биологическим признакам от арктических. Первые начинают размножаться уже в трехлетием возрасте, причем коровы нередко телятся ежегодно. Если в Арктике стада могут увеличиваться в год лишь на десять процентов, то в Субарктике — на двадцать пять процентов.

Переселения овцебыков преследовали прежде всего практические цели. Что же может получить человек от овцебыка? Во-первых, мясо: считается, что оно похоже на говядину, но гораздо нежнее и ароматнее. Вес же бородача-быка может достигать полутонны (самка весит вдвое меньше). Во-вторых, шкуры, используемые как прекрасное кожевенное сырье или как мех. Далее шерсть (вернее, пух, или подшерсток) исключительно высокого качества, которая ценится намного выше шерсти тонкорунных овец и даже прославленного пуха южноамериканских викуний или кашмирских коз. С убитого овцебыка собирают до пяти килограммов пуха, с прирученного (одомашненного) — вычесывают до трех килограммов. Цена же одного килограмма пуха достигает в США ста долларов. И наконец, молоко (в принципе не исключено создание ферм этих животных молочного направления), приятное на вкус и жирное, как сливки.

Бородачи, как мы видели, очень неприхотливы к кормам, хорошо переносят невзгоды арктического климата и поэтому в состоянии обитать на самых северных участках полярной суши, даже там, где уже не могут жить северные олени. К тому же их по сути дела оседлые стада могут быть постоянно в поле зрения человека. Неизвестны случаи массовой гибели этих животных от каких-либо болезней. Они не конкурируют из-за кормов с северными оленями. Им не страшны даже волки. При нападениях хищников стадо занимает «круговую оборону» — образует круг, внутри которого оказываются телята и коровы, а снаружи — взрослые быки, вооруженные наиболее мощными острыми рогами.

Планы возвращения овцебыков в Советскую Арктику, их реакклиматизации разрабатываются уже давно. Зоологи и охотоведы установили, что переселенцы найдут здесь неплохие условия для жизни, особенно на гористых и малоснежных участках тундр. А таких мест здесь много. Это Новосибирские острова, остров Врангеля, Таймырский полуостров, тундры севера Якутии и Магаданской области.

Разрабатывая эти планы, советские специалисты рассчитывали, что переселенцы заполнят пустующую «экологическую нишу», станут потребителями скудной арктической растительности, а значит, будут способствовать вовлечению в хозяйственный оборот этих неиспользуемых пастбищ. Учитывалось и другое: жизнь в Арктике находится в состоянии «неустойчивого равновесия». Иначе говоря, здешний органический мир особенно уязвим и терпит большой урон при стечении неблагоприятных климатических обстоятельств либо под воздействием непродуманной человеческой деятельности. Исчезновение здесь какого-либо вида не проходит бесследно, как это бывает в южнее расположенных районах, а зачастую ведет к глубоким изменениям в растительности и животном населении. Следовательно, с возвращением овцебыков в советскую Арктику органический мир ее становится как бы более прочным, более стойким. Поэтому-то с таким нетерпением ждали в СССР четвероногих переселенцев.

Итак, осенью 1974 года начался эксперимент по реакклиматизации овцебыков в советской Арктике: на Таймыре поселились десять животных, доставленных сюда из Канады. Через полгода в СССР поступила вторая партия, состоящая из сорока бородачей. Все они родились на острове Нунивак, и мне довелось участвовать в их отлове, приемке и перевозке из США в СССР.

Чтобы увидеть белого медведя, жителям канадского города Черчилла не нужно ходить в зоопарк, которого, кстати, здесь и нет. Звери сами переступают черту города. Они прогуливаются по улицам, вызывают заторы в движении автомобилей, сумятицу среди пешеходов. С ними возникают и свои специфические проблемы. Первое, что бросается в глаза при въезде в город, — похожие на большие бочки металлические ловушки на медведей, оптированные на автомобильных прицепах. Хотя заборы в Канаде не приняты, здания школ и больниц здесь издали можно узнать по высоким дощатым оградам — это тоже защита от незваных четвероногих гостей.

В провинции Манитоба, к которой относится Черчилл, охота на белых медведей запрещена, и поэтому горожане вынуждены держать лишь «пассивную оборону». Конечно, не всех, но многих зверей удается поймать у городских окраин в ловушки. Согласно существующим порядкам, пленников отбуксировывают за несколько десятков миль в безлюдную местность и там выпускают. Занимаются этим специальные сотрудники Службы охраны природы. В их обязанности входит также выдворение из города все-таки проникших туда медведей. Особенно строптивых приходится предварительно обездвиживать при помощи «летающих шприцев». Эти же сотрудники дежурят у школ, а в сумерках разводят школьников по домам. Большое значение в «обороне» от медведей придается контролю за состоянием городских свалок и помоек, поскольку именно они в первую очередь привлекают зверей.

Белые медведи — исконные обитатели Гудзонова залива. Как и в других частях своего ареала, они проводили здесь большую часть года среди льдов и кормились тюленями. Лишь во второй половине лета, когда лед в заливе таял, звери были вынуждены оседать на побережье. Перебиваясь скудными кормами суши, медведи дожидались ледостава, чтобы вернуться в привычную обстановку. Однако в последние десятилетия в их поведении и образе жизни наметились изменения, косвенным виновником которых был человек. С появлением на побережье городов (Черчилл, один из крупнейших городов в этом районе, вырос в основном в годы второй мировой войны) все больше и больше белых медведей становятся «горожанами». Даже когда залив покрыт льдом, некоторые звери предпочитают охоте на тюленей «легкую жизнь» у свалок и помоек, создавая тем самым в современных городах «медвежью проблему».

«Медвежья проблема» — явление отнюдь не чисто канадское. Рост численности этих, ныне охраняемых зверей совпадает с другим процессом, происходящим в Арктике повсеместно, — с ростом населения, появлением новых городов и поселков. Поэтому всюду, и на Крайнем Севере СССР тоже, встречи людей с медведями участились, а в будущем, надо полагать, они станут еще более обычны. Например, в поселке Мыс Шмидта на севере Чукотки нет-нет да и приживается четвероногий путешественник, что забрел сюда с ближайшего ледяного поля. Как правило, он пользуется симпатией местных жителей, иногда его начинают даже подкармливать (или он сам разыскивает помойки, где можно найти что-нибудь съестное), хотя, как уже говорилось, было бы гораздо разумнее прогнать медведя, скажем, выстрелом из ракетницы при первой же встрече с ним.

Но не только белые медведи находят на Севере нечто привлекательное для себя в соседстве с человеком. Порой ищут покровительства у людей обыкновенные гаги — морские утки, поставщики лучшего природного утеплителя — гагачьего пуха. Там, где эти птицы встречают доброжелательное к себе отношение, — местами на севере Европейской России, в Норвегии, Исландии — они без боязни селятся рядом с домами, даже на завалинках домов, занимают искусственные гнездовья, сделанные из бревен, досок или камней. Иногда соседствуют с человеком, как уже говорилось, даже белощекие казарки, несмотря на то что вообще-то гуси относятся к людям очень настороженно.

Летом 1896 года Нансен и его спутники были поражены поведением пары пуночек. Хотя корабль «Фрам» в это время дрейфовал в Центральной Арктике, у восемьдесят третьего градуса северной широты, и вокруг судна громоздились льды, птицы, будто дело происходило на суше (а до нее было более двухсот километров), устроили на палубе гнездо. Подобный случай произошел и на советской дрейфующей станции СП-7. В конце июня 1958 года, когда льдина находилась у восемьдесят пятого градуса северной широты, на станции появилась пара пуночек. Вскоре они свили гнездо, устроив его в пустом ящике. В начале июля в гнезде было пять яиц. Однако благополучно высидеть их птицы не смогли — гнездо разорили собаки.

Вокруг поселков и особенно промышленных предприятий на Севере можно видеть техногенные, созданные искусственно, пустыни. Выйдя из дома, не услышишь тогда весенней задорной песенки пуночки или звонкой, журчащей ручейком серенады куличка-песочника. Даже вдали от поселка или города не увидишь на озере обычных в других местах уток-морянок или гагар. Нечего здесь делать и рыбаку, поскольку в этих водах перевелась рыба.

Однако техногенные пустыни вовсе не обязательная примета цивилизации в этих районах. Есть множество убедительных доказательств, множество примеров того, что человек и дикие животные и здесь могут сосуществовать, что они скорее друзья, нежели враги.

Люди пришли на Север давно, по крайней мере за шесть — семь тысяч лет до нашей эры. И несомненно, что уже с тех пор так или иначе проявлялось их влияние на природу, в том числе и на животный мир. Но ясно и другое. Очень долго население здесь было немногочисленным, люди вели преимущественно кочевой образ жизни и не вносили в облик этих районов сколько-нибудь ощутимых изменений. Влияние человека на природу Крайнего Севера и формирование на морских побережьях, в тундрах и лесотундрах так называемых антропогенных, то есть созданных человеком, ландшафтов началось по сути дела лишь в XVI–XVII веках, когда здесь появились постоянные зимовья и поселки. Наиболее бурно этот процесс развивается, как уже говорилось, в последние десятилетия. Следовательно, антропогенные ландшафты Севера еще очень молоды. В этом одна из главных их особенностей. Они очень интересны для исследователей, поскольку именно здесь можно видеть, какими путями и с какой скоростью формируется окружающий человека мир животных. На их примере, следовательно, можно воссоздать и ход становления синантропных (обитающих вокруг человека) группировок животных в южнее расположенных областях.

Что же такое современные антропогенные ландшафты Крайнего Севера? Они очень разнообразны. Относятся к ним и большие города с широкими шумными улицами и многоэтажными домами, как, например, Норильск или Воркута. Это оснащенные современным оборудованием рудники и шахты, заводы, электростанции, многочисленные поселки разной величины, строившиеся в разное время, с деревянными и каменными, одноэтажными и многоэтажными зданиями. Элементы антропогенного ландшафта — это и отдельный домик охотника на морском побережье, и обложенная дерном поварня где-нибудь на севере Якутии, всегда готовая предоставить путнику тепло и кров. Сюда же можно отнести и нежилые сооружения — навигационные знаки, вышки, каменные пирамиды на приметных местах (гурии), разного рода дороги, «чумовища» (места регулярных стоянок оленеводов) и даже постоянные пути перегонов оленьих стад.

Почти все это — города, поселки, отдельные дома, дороги — есть и южнее. Но на Крайнем Севере антропогенный ландшафт и его элементы обладают еще одной важной специфической особенностью: они разобщены. В то время как в районах развитого земледелия и животноводства в результате распашки земель, интенсивного выпаса скота ощутимое влияние человека проявляется на громадных сплошных площадях, здесь оно сказывается на незначительных, изолированных один от другого участках, по сути дела лишь на территориях поселков и в их ближайших окрестностях. И оказывается, есть в этих антропогенных ландшафтах, во всех их проявлениях и элементах, нечто привлекательное для многочисленных видов животных.

На Крайнем Севере, как и всюду, прямо или косвенно человек улучшает кормовые возможности многих птиц и млекопитающих. Конечно, эти возможности более ограниченны, если население ведет кочевой образ жизни. Тем не менее и у чумов, и у яранг оленеводов можно видеть воронов, поморников, чаек, которых привлекают сюда съедобные отбросы. И хотя человек этому вовсе не рад, но стада домашних оленей — основной источник существования на Севере волка, особенно зимой. К числу так называемых посетителей (то есть видов, связи которых с человеком непрочны и непостоянны) относится даже розовая чайка. Этих замечательных птиц ранней весной можно видеть на улицах некоторых поселков севера Якутии. Цель их пребывания здесь и поведение весьма прозаичны: они обследуют помойки и переругиваются хриплыми голосами из-за найденных съедобных крох (что-нибудь мало-мальски существенное гораздо раньше было выбрано собаками). Весной же на улицах северных городов и поселков, в том числе на асфальтированных проспектах Воркуты, не особенно обращая внимание на шум, на людей и автомобили, устраивают свои турниры нарядные и задиристые самцы турухтанов — «петушки», как их часто здесь называют. Зимой на тех же улицах в пятне света от уличного фонаря какой-то бесплотной тенью может промелькнуть песец, а то и послышится хруст снега под грузным телом белого медведя. Это тоже посетители антропогенных ландшафтов Севера.

Итак, возле человека легче прокормиться. Ведь даже там, где пролегла пешеходная тропа, неизбежно нарушается целостность моховой дернины и глубже протаивает почвенная мерзлота. Здесь часто повышается интенсивность биологических процессов в почвах, и исходная растительность тундрового типа сменяется более богатым травостоем «антропогенных лугов», а в низинах образуются непересыхающие и богатые кормами лужи. Поэтому окрестности поселков и даже отдельных домов, «чумовища», а иногда и тракторные дороги, места регулярного выпаса оленей резко выделяются среди соседних участков то сочной зеленью разнотравья, то черными пятнами болотин. К тому же запыленный снег вокруг поселков тает на неделю, а то и на две раньше, чем в окружающей тундре, отчего большинство пролетных птиц жмется ранней весной к человеческому жилью. Все это происходит, конечно, при умеренной «нагрузке» человека на ландшафты Севера, там, где не родились еще антропогенные пустыни.

Лучше всего обеспеченными кормом в здешних антропогенных ландшафтах оказываются растительноядные птицы и мелкие грызуны. Прилетают к домам, чтобы подкормиться, даже гнездящиеся далеко отсюда пуночки и лапландские подорожники, многочисленные кулики. Из грызунов в поселках Европейского Севера и Ямала можно встретить немного похожих на домовых мышей короткохвостых узкочерепных полевок, а в поселках северо-востока Сибири — красных полевок. Да и один из самых типичных тундровых зверьков — обский лемминг в те годы, когда его численность невысока, ютится главным образом вблизи человека. Грызуны в свою очередь привлекают в поселки четвероногих хищников — горностаев и ласок. Мухи и другие насекомые, неизбежные спутники человеческого жилья, привлекают в антропогенные ландшафты насекомоядных птиц.

В равнинной тундре трудно найти возвышения или укрытия, необходимые для устройства гнезд, и такие удобства многим пернатым тоже предоставляет человек. Навигационные знаки, вышки, гурии, несомненно, воспринимаются птицами как скалы или какие-нибудь другие природные образования. На них охотно гнездятся и кречеты, и сапсаны, и мохноногие канюки. В городах на севере Норвегии можно видеть гнездящихся на карнизах домов чаек-моевок — типичных обитателей птичьих базаров.

Именно животные-«посетители» в первую очередь и связывают свою судьбу с человеком. В каждом поселке в Арктике, в каждом одиночном доме здесь гнездятся пуночки. И полярники не случайно называют их арктическими воробьями. Еще стоят трескучие морозы, в окрестной тундре нет и намека на проталины, а звонкая, незатейливая песенка жизнерадостных птах уже несется откуда-нибудь с крыши или с кучи угля. Сам певец в это время — сущий невидимка: на фоне белесого неба мелькают, словно сами по себе, лишь черные концы его крыльев (остальное оперение пуночки почти чисто-белое). В естественных условиях пуночки используют для устройства гнезд любые укрытия — расщелины в скалах, кучи камней, выброшенные морем бревна, даже норки леммингов, на какой бы высоте они ни находились. Столь же нетребовательны птицы при выборе укрытия для гнезд и тогда, когда они селятся вблизи человека. С равным успехом пуночки используют вентиляционные отверстия в фундаменте и застрехи под наличниками окон, пустоты в каменной кладке стен, груды металлического лома, поленницы дров. На чердаке нашего дома на Новой Земле пара пуночек из года в год гнездилась в старом валенке, который по этой причине не выбрасывали при уборках.

В антропогенных ландшафтах более южных районов (на юге Арктики и в Субарктике) почти так же обычны из воробьиных птиц белые трясогузки и каменки.

Белая трясогузка занимает в естественных условиях любые укрытия, лишь бы они располагались невдалеке от воды — от берега реки, озера или моря. Когда она гнездится в человеческих сооружениях, ее связи с водой и водоемами проявляются гораздо слабее, а использует она здесь для устройства гнезд самые разнообразные ниши и углубления — в фундаментах, на стенах, чердаках. Довольно часто трясогузки селятся в необитаемых летом домах, конечно, если они находят лаз вовнутрь. А однажды на побережье Югорского полуострова мне пришлось увидеть их гнездо в жилой рыбацкой избе. Видимо, птицы гнездились здесь и в прошлом году, когда изба пустовала. Гнездо располагалось на полке у стола, всего в полуметре от голов сидящих людей; вылетали трясогузки наружу через раскрытую форточку. Когда я попал сюда, в гнезде были уже довольно крупные птенцы. А пока я гостил у рыбаков, снаружи похолодало, пошел снег. Мы было встревожились за судьбу пернатых жильцов, но все обошлось благополучно: день-два они вообще не летали на «улицу», а ловили мух и для себя и для птенцов в самом жилье. Вот и еще одно преимущество тесного соседства с человеком!

Каменка ростом меньше воробья. В неярком, но контрастном ее оперении сочетаются белый, серый и черный цвета. В естественных условиях каменки занимают укрытия, находящиеся на уровне земли: трещины скал, норы грызунов, пустоты под камнями или бревнами. Поселяясь в антропогенных ландшафтах, они гнездятся в. пустотах и углублениях искусственных сооружений, но уже вне зависимости от высоты, на которой эти пустоты расположены: гнезда их можно найти здесь и в трещинах фундаментов, и за наличниками окон, и на крышах под листами шифера.

Уже говорилось, что среди млекопитающих на Крайнем Севере СССР наиболее обычные обитатели человеческих поселений — узкочерепные и красные полевки. Они селятся в жилых домах, на складах, в амбарах, часто заменяя здесь домовых мышей; в поселках сельского типа они прокладывают густую сеть ходов в земляных завалинах.

Все звери и птицы, о которых только что шла речь, были как бы «вобраны» человеком из числа исконных местных обитателей (исследователи так и называют их — «вобранными»). Если присмотреться к ним внимательнее, окажется также, что эти виды наиболее неприхотливы в выборе кормов и убежищ. Некоторые из них нашли в антропогенных ландшафтах настолько благоприятные для своей жизни условия, что селятся здесь с гораздо большей плотностью, чем в «дикой» природе, и даже интенсивнее размножаются. Такова, например, красная полевка. Местами в Якутии зверьки наиболее многочисленны именно в жилых домах, складах, амбарах. А приносят потомство они в тепле не только летом, как их «дикие» сородичи, но и зимой. Или вот куличок — белохвостый песочник. Он относится к числу наиболее обычных тундровых пернатых (добавлю, что его без всякой натяжки можно считать и одним из лучших тундровых певцов). Но наиболее многочислен этот вид на гнездовье в ближайших окрестностях поселков; он селится здесь с плотностью, превышающей «естественную» в пять, а то и в десять раз. Что привлекает его сюда, не очень-то ясно, но вероятнее всего — более сытая жизнь.

Лишь благодаря человеку некоторые животные смогли продвинуться далеко к северу. Хороший пример тому — чечетка. Исконные местообитания этой небольшой серой птички с красной шапочкой на голове и черным пятном на горле — заросли кустарников. А там, где естественных кустарников уже нет, чечетки используют для поселения их искусственные «заменители». В окрестностях поселка Тикси их гнезда находили в мотках брошенной проволоки и стального троса. А на севере Югорского полуострова мне встретилось гнездо чечеток, расположенное в срубе нежилого дома, в углу между верхними венцами бревен. Птицы, наверное, и здесь усмотрели какое-то сходство с кустом…

В окрестностях поселка Диксон, который расположен уже в открытой тундре, я однажды неожиданно для себя увидел нескольких варакушек и даже дроздов-белобровиков. Судя по их поведению, у них тут были гнезда. Но ведь варакушки обычно строят гнезда в густых, хотя и не обязательно высоких кустарниках, а дроздам-белобровикам для выведения птенцов необходимы кусты высотой по крайней мере в рост человека! Как же птицы выходят из положения?

Несколько дней я потратил на то, чтобы разрешить эту загадку. И вот первая находка. Небольшая бурая птичка с приметным рыжим пятном у основания хвоста (это самка варакушки, у самца горло и грудь ярко-голубые, и он относится к числу самых нарядных пернатых не только на Севере, но и вообще в нашей стране) вылетела из большой кучи стружек, то ли сложенных, то ли брошенных у склада. Среди этой кучи и находилось ее гнездо с шестью недавно появившимися на свет птенцами. Дальше искать было уже легче. Следующее гнездо, и тоже с птенцами, обнаружилось в другой куче стружек, а еще несколько гнезд — среди кип выгруженного с парохода сена. И в стружках, и в сене все-таки можно усмотреть отдаленное сходство с чащей кустарников. Дрозды поразили меня гораздо сильнее. Одно из их гнезд я нашел в груде пустых ящиков, другое — на ступеньке приставленной к стене лестницы, третье — на бревенчатом основании маяка. Что общего здесь с кустами? На этот вопрос могли бы ответить только сами птицы…

Продвигаясь на север, человек невольно привел за собой из более южных районов и своих обычных «захребетников» — домового и полевого воробьев, домовую мышь, серую крысу.

Домовый воробей нуждается на Севере в человеческой опеке гораздо сильнее, чем в других местах, и может существовать здесь лишь в том случае, если люди полностью обеспечивают его кормами. Кроме того, необходимые укрытия для гнезд он находит лишь в постройках определенного типа и наиболее охотно заселяет рубленые русские дома. Поэтому расселение его на территории нашей страны к северу и к востоку было тесно связано с развитием там земледелия, возникновением русских поселений и появлением лошадей. По образному выражению известного русского ученого А. Ф. Миддендорфа, в Сибири «воробей шел вслед за сохой». А ханты называли домового воробья не менее метко — «птичкой, сидящей на углу русской избы».

Северная граница распространения этого вида сейчас в общем совпадает с северной границей земледелия. У обитающих здесь птиц выработались интересные приспособительные особенности. В отличие от распространенных южнее северные воробьи совершают регулярные сезонные перелеты. Например, они улетают на зиму из северных частей Архангельской области, с низовьев Печоры, Таза, Оби, Енисея, из Якутска. С другой стороны, известны случаи, когда по мере приспособления к новым условиям перелетные воробьи вновь становились оседлыми. Так, в Березове в первые годы после своего появления птицы на зиму улетали, но затем стали жить там круглый год.

Среди зимующих на Крайнем Севере домовых воробьев явно преобладают самцы (как и у большинства других птиц, они легче мирятся с низкими температурами, чем самки). Эти воробьи отличаются от распространенных южнее большим весом, поскольку в организме у них накапливается большее количество жира, играющего важную роль в теплоизоляции, и, следовательно, лучше защищены от холода.

Однако, даже значительно изменив свой образ жизни, домовые воробьи оказываются недостаточно приспособленными к обитанию во многих районах Крайнего Севера. В холодные зимы они иногда полностью вымирали в Салехарде, Туруханске, Якутске и в других северных городах и поселках. Плотность обитания вида у северных пределов его распространения всюду оказывается очень невысокой. Например, в Воркуте в 1950 году гнездилось не более пятидесяти пар воробьев. Они зимовали в городской котельной, где большее количество птиц, видимо, и не могло поместиться.

Полевой воробей не смог распространиться к северу так же далеко, как воробей домовый, но и он (хотя в других местах это вполне оседлая птица) на северном пределе своего обитания совершает регулярные сезонные перелеты. Городская ласточка-воронок распространена к северу вплоть до низовьев Таза, Енисея, Оленёка, Колымы. Так же как и домовый воробей, она, очевидно, распространялась здесь вслед за русскими переселенцами, поскольку может гнездиться только в домах русского типа. Якутские юрты, не имеющие коньков и наличников на окнах, а равно и якутские открытые сеновалы для поселения птиц непригодны. Места для постройки гнезд ласточка может находить и гораздо севернее современной границы своего обитания, но дальнейшему ее продвижению на север, надо полагать, также препятствует короткое и суровое лето. Например, в низовьях Колымы птицы уже едва успевают вырастить за лето птенцов и улетают отсюда очень дружно, тотчас же после вылета из гнезд молодых.

А вот домовая мышь поселилась на севере и особенно на северо-востоке СССР относительно недавно, и до сих пор область ее распространения продолжает расширяться. В 1843 году Миддендорф считал наиболее северной точкой ее обитания на Енисее Туруханск, где мыши, однако, были тогда еще очень редки. А в 20-х годах нашего века они уже жили здесь в большом количестве. Сейчас домовые мыши обычны во всех приенисейских поселках вплоть до Диксона. В последние десятилетия этот вид вообще широко расселился в Восточной Сибири и во многих местах вышел на побережья Северного Ледовитого океана. Известно, например, что в городе Анадыре и в поселках Олюторского района, где мыши теперь обычны, их не было еще в начале 30-х годов; примерно в 1960 году мыши появились и в низовьях Лены, на острове Тит-Ары и, возможно, в то же время в поселке Тикси.

В отличие от южнее расположенных областей на Севере домовая мышь, как правило, теснее связана с жилыми и хозяйственными постройками человека и проводит в них большую часть года. Благодаря более высокой температуре воздуха в помещениях (здесь тщательнее следят за теплоизоляцией) эти зверьки, как правило, размножаются на Севере интенсивнее, чем в областях умеренного климата. Однако в последние годы летом все чаще можно встретить гнезда домовых мышей в тундре, вдали от поселков. Не исключено поэтому, что здесь складывается и особая раса «диких» мышей.

Другой широко распространенный «захребетник» — серая крыса продвигается к северу, к счастью, значительно медленнее. Главной причиной этого можно считать суровую долгую зиму. Например, на реке Лене уже много лет крайним северным пунктом ее обитания остается поселок Витим. Конечно, вместе с грузами серую крысу неоднократно завозили и в Якутск, и в самые низовья Лены, вплоть до поселка Тикси, но здесь она так и не прижилась. Исключения из этого правила, к сожалению, есть, но их не так много. На Енисее Миддендорф не встречал крысу севернее Енисейска, а уже через несколько десятилетий она заселила Дудинку. Какие-то особо благоприятные условия способствовали ее распространению на северо-востоке СССР, и она встречается теперь в Анадыре, Певеке и некоторых других здешних поселках.

Итак, одни виды животных соседствуют с человеком на Севере лишь в самые трудные и голодные для них периоды года, другие составляют его постоянное окружение, выводят и выращивают в антропогенных ландшафтах потомство и иной раз чувствуют себя здесь лучше, чем в естественных местообитаниях. Большую часть своих пернатых и четвероногих спутников человек «вобрал» из числа исконных местных видов. Некоторые же «захребетники» (их гораздо меньше) пришли за ним из более южных районов. Но в этом нет ничего принципиально нового; по сути дела таким же образом формируется окружающий человека животный мир в любой другой части земного шара. На Крайнем Севере, как и повсюду, среди спутников человека можно выделить даже «городской» и «сельский» комплексы, несмотря на то что по-настоящему «сельских» ландшафтов здесь нет.

Вот один пример. В самом поселке Диксон среди домов гнездятся пуночки, белые трясогузки, каменки — это «горожане». В ближайших окрестностях поселка можно найти гнезда варакушек, дроздов-белобровиков, белохвостых песочников, а в некотором удалении от домов, но еще в сфере явного влияния человека обитают краснозобые коньки — мелкие насекомоядные птицы, хорошие певцы, устраивающие свои гнезда на земле, а также чечетки; все они как бы «селяне».

И все-таки в животном мире антропогенных ландшафтов Крайнего Севера есть нечто специфическое, только ему присущее. Прежде всего бросается в глаза его пока еще бедный видовой состав. Если не принимать во внимание «посетителей» или представителей «сельских» комплексов, связи у которых с человеком подчас слабы и непостоянны, можно считать, что группы «вобранных» и «приведенных» птиц и млекопитающих (примерно то же относится и к насекомым) включают в себя лишь около десяти процентов всех обитающих здесь видов, причем большая часть их может просуществовать и без опеки человека. Южнее, там, где сами антропогенные ландшафты имеют более давнюю историю, доля местных видов в их фауне несравненно выше.

Нельзя не заметить, что человек привел за собой на Север лишь очень немногих животных — самых стойких и неприхотливых. Надо полагать, что других переселенцев с юга здесь и не появится: им не преодолеть трудностей, особенно связанных с коротким летом, долгой зимой, недостатком тепла. Можно заключить далее, что видовой состав окружающего человека на Севере животного мира будет постепенно расширяться, но за счет преимущественно своих, исконных «северян».

Итак, многие звери и птицы все-таки могут поладить на Севере с человеком, находят в соседстве с ним иной раз даже важные преимущества. В принципе это относится также к редким и исчезающим видам. Во всяком случае некоторых из них, как мы уже видели, не назовешь «беглецами от цивилизации», и они в принципе вписываются если не в «городские», то в «сельские» комплексы антропогенных ландшафтов. Таковы, например, розовая и белая чайки, кулик-лопатень, сапсан, может быть, даже кречет. Менее вероятно, но тоже не исключено вовлечение в антропогенные ландшафты Севера гусей, особенно казарок — белощекой и краснозобой.

Конечно, нужно еще думать над тем, как это осуществить, нужно экспериментировать, и здесь открывается широкое, интересное поле деятельности для натуралистов-полярников. В средней полосе и на юге мы уже давно привлекаем к своему жилью скворцов, мухоловок, синиц; в охотничьих хозяйствах разработаны и успешно применяются методы поселения на водоемах водоплавающих птиц. А разве не заманчиво научиться привлекать пернатых, конечно с выбором, в наши северные города и поселки, на ближайшие к ним озера и реки?

В антропогенные ландшафты, во всяком случае в качестве «посетителя», все настойчивее стремится войти белый медведь, хотя как раз он-то здесь и нежелателен. Стерхи на своей родине — птицы осторожные и подозрительные. Однако на зимовках, там, где они видят доброжелательное к себе отношение, их поведение заметно меняется. Не исключено поэтому, что и на Севере к близости людей они могут относиться терпимее. Моржи с большим подозрением воспринимают любые изменения в пейзаже знакомого им лежбища, а также шум, движения, посторонние запахи в этом районе. У них, следовательно, существует связь с человеком, но не «положительная», а «отрицательная». Нарвалы и гренландские киты, естественно, ни в каких взаимоотношениях с антропогенными ландшафтами не состоят.

Наконец, у северного оленя отношения с цивилизацией довольно противоречивые. Там, где это животное считается охотничье-промысловым (в большей части области своего распространения), «дикари», конечно, избегают антропогенных ландшафтов. Они не только не видят в них ничего привлекательного, но и терпят большие неудобства, встречая на своем пути во время миграций дороги, нефте- и газопроводы и другие искусственные препятствия. Однако, если олени находятся под охраной закона (например, на некоторых арктических островах), они охотно пользуются подкормкой, в том числе солонцами, которые обнаруживают вблизи поселков; и вообще с людьми у них устанавливаются здесь довольно хорошие отношения, основанные на взаимном доверии. Вот один случай. В поселке советских горняков на Шпицбергене — Баренцбурге в 1977 году «квартировали» десятка три «дикарей». Вели они размеренную жизнь: вечером шли к выложенному специально для них стожку сена, ночью спали под горой в облюбованном месте, а утром и в середине дня опять наведывались к подкормочной площадке, хотя и не так регулярно, как вечером. Появились свои «подшефные» олени и в других советских поселках на Шпицбергене — у геологов, буровиков, астрономов.

Ресурсы животного мира Крайнего Севера используются с каждым годом все шире, и охота, надо полагать, еще долгие годы будет занимать большое место в хозяйственном освоении обширных северных территорий. Промысловое направление остается ведущим в экономике местных совхозов и колхозов. Все чаще встречаются в тундрах охотники-спортсмены. Они составляют немалую часть жителей арктических городов и поселков, приезжают сюда и из других мест как туристы: поездка на Север стала сейчас сравнительно простой и доступной. Растет спрос на северную пушнину, гагачий пух, гивиот — ценный пух овцебыков — и на многое другое, что дает северная природа.

Большие по площади, но скудные пастбища северного Таймыра непригодны для разведения домашних оленей: отсюда трудно перегонять стада на зимние выпасы, здесь нет топлива, без которого немыслима жизнь пастухов. Однако дикие олени в этих условиях могут прокормиться. Здесь обитает крупнейшее в мире их стадо, и промысел — его позволяет вовлечь в хозяйственный оборот растительность таймырских тундр. Мало того что мясо и шкуры диких оленей обходятся гораздо дешевле, у «дикарей» есть и другие преимущества перед их домашними сородичами. Они не вытаптывают так сильно пастбища и вообще полноценнее используют съеденный корм. К тому же, как мы видели, они не испытывают зимой столь большой потребности в лишайниках, запасы которых возобновляются чрезвычайно медленно.

Из-за бедности видового состава северной фауны и флоры охотничий промысел превращается здесь в своего рода «ниточку». Потянув за нее, можно получить доступ сразу к значительной части природных ресурсов, вовлекать в хозяйственное использование одни ресурсы при помощи других. Примеров такого рода достаточно. Разумный промысел моржей позволяет вовлечь в хозяйственный оборот запасы донных моллюсков арктических морей, а добывая в прошлом гренландских китов, человек имел возможность особенно полно утилизировать планктон северных морей. Животный мир Крайнего Севера имеет, следовательно, большую практическую ценность, и не только прямую, но и косвенную. При выпадении из него каких-то видов (а ими в первую очередь и могут оказаться редкие и исчезающие животные) он резко обесценивается, а природные комплексы в таком случае становятся еще более неустойчивыми и уязвимыми.

Итак, они, эти животные, нужны нам, их необходимо охранять, и не только потому, что некоторые из них вновь могут стать ценными объектами охоты и промысла. Белый медведь, например, в принципе хороший индикатор состояния природной среды Северного Ледовитого океана. Дело в том, что здесь трудно вести прямые наблюдения за чистотой морских вод, регистрировать загрязнение моря, особенно нефтью. Между тем белый медведь чутко реагирует на эти явления и сразу же уходит из зоны загрязнения, поскольку в этой зоне гибнет планктон, исчезает рыба, а за ними и тюлени. Поэтому систематические наблюдения за медведями, снабженными датчиками, которые собирают и передают информацию в координационный центр, могут помочь в сохранении чистоты природной среды Арктики. По накоплению в жире белых медведей остатков пестицидов можно судить, насколько загрязнены ими те или другие части Арктики (для этого совсем не обязательно убивать зверей: небольшой кусочек жира извлекают у них из-под кожи в то время, когда их обследуют и метят).

А тот же белый медведь как «биологическая модель»! Да и не только белый медведь. Арктические животные, приспосабливаясь к обитанию в высоких широтах, выработали многие удивительные качества. И не исключено, что изучение их будет рождать новые технические идеи, будет способствовать техническому прогрессу.

О том, что большинство этих животных относится к числу лучших украшений Севера, о том, что в них, как и в каждом виде животного или растения, могут быть обнаружены какие-то полезные для человека и еще неизвестные качества, говорилось выше, но об этом нелишне напомнить и еще раз.

В СССР многое делается для охраны природы, разумного, рационального использования ее богатств — земель и недр, вод и воздуха, растительного и животного мира. Совершенствуется природоохранное законодательство страны: приняты специальные законы о земле, недрах, водах и лесах, важные правительственные решения, предусматривающие порядок использования и охраны природных ресурсов. Как часть большой и важной государственной задачи рассматривает охрану природы, научно обоснованное, рациональное использование ее богатств принятая в 1977 году новая Конституция СССР.

Сохранению зверей и птиц, о которых шла речь в этой книге, конечно, будет способствовать и принятый в 1980 году закон об охране и использовании животного мира. Новый закон рассматривает животный мир как один из основных компонентов природной среды, важную составную часть природных богатств страны, как источник для получения промышленного и лекарственного сырья, пищевых продуктов и других материальных ценностей. Согласно этому закону, животный мир СССР используется также в научных, культурно-просветительных и эстетических целях. Меры по его охране и научно обоснованному рациональному использованию осуществляются в соответствии с государственными планами экономического и социального развития страны при активном участии государственных, общественных организаций, а также граждан. Советское законодательство, отмечает закон, призвано способствовать эффективной охране и рациональному использованию животного мира, воспитанию советских людей в духе хозяйского и гуманного отношения к животному миру.

Среди других важных положений закон перечисляет основные требования по охране и использованию животного мира в случае того или иного воздействия на среду обитания животных. Специальные его статьи посвящены охране животных в заповедниках, заказниках и на других особо охраняемых территориях, а также охране редких видов и подвидов, находящихся под угрозой исчезновения. Действия, которые могут привести к гибели, сокращению численности или нарушению среды обитания редких и находящихся под угрозой исчезновения видов животных, говорится в законе, не допускаются. В целях сохранения видов животных, если воспроизводство их в естественных условиях невозможно, закон обязывает специально уполномоченные на то государственные органы принимать меры к созданию необходимых условий для разведения этих животных в неволе.

Наряду с формами контроля за охраной и использованием животного мира предусматриваются и меры ответственности за нарушение закона об его охране. Главная задача закона заключается в регулировании общественных отношений в охране и использовании диких животных, в обеспечении благоприятных условий их существования, в укреплении законности в этой области. Закон распространяется на всю территорию страны и, следовательно, отражает заботу и. беспокойство также и о судьбах арктической фауны.

Наряду с общегосударственными мерами по охране природы ряд важных постановлений правительства был направлен на сохранение именно арктической природы. Еще в 1921 году В. И. Ленин подписал декрет Совнаркома «Об охране рыбных и звериных угодий в Северном Ледовитом океане и Белом море». В 1956 году Совет Министров РСФСР принял специальное постановление «О мерах охраны животных Арктики», а в 1959 году — постановление «Об установлении защитных полос в северной части притундровых лесов».

Подписанный В. И. Лениным декрет, как следует уже из его названия, имел в виду защиту интересов государства в рыбных и зверобойных промыслах Севера, охрану ресурсов промысловой фауны. Постановление 1956 года предусматривало полный запрет в СССР охоты на белых медведей, промысла моржей и диких северных оленей (добывание моржей и оленей в ограниченном количестве разрешалось только местному населению по специальным лицензиям), а также другие меры по их охране, ограничивало и вводило в строгие рамки промысловое использование птичьих базаров и колоний гаг. Это постановление, как мы видели, сыграло очень важную роль в сохранении белого медведя, чукотского стада моржей, в восстановлении стад обитающих в СССР северных оленей. Постановление 1959 года было направлено на охрану лесов на северном пределе их произрастания.

Угрозу полного вымирания редких и исчезающих видов животных несет с собой как изменение условий их обитания (осушение или, наоборот, обводнение территорий, загрязнение суши и вод), так и непосредственное их уничтожение человеком. Поэтому очевидна исключительно важная роль, которую играют в сохранении редких видов заповедники и заказники (поскольку деятельность человека проявляется на Крайнем Севере преимущественно в отдельных очагах, польза от этих учреждений здесь может быть особенно большой), а также охотничье законодательство.

Государственные заповедники в СССР — это система научных учреждений, проводящих многолетние комплексные исследования на территориях, изъятых из хозяйственного использования (в них, следовательно, полностью охраняются и животный мир, и растительность). Один из них, Кандалакшский заповедник, располагается на крайнем северо-западе СССР, на островах Белого и Баренцева морей. Основной объект его охраны и изучения — морские птицы, обитатели птичьих базаров, колонии гаг. Весной и осенью над заповедными островами Белого моря пролетают стаи белощеких казарок, а с заповедных островов в Баренцевом море удается иногда увидеть фонтаны гренландских китов. Заповедник был организован в 1938 году. Входящие в него Семь Островов (они находятся у северного побережья Кольского полуострова), как уже говорилось, в XVII веке указом царя Алексея Михайловича охранялись как места размножения кречетов; эти замечательные птицы гнездятся здесь и в наши дни.

На противоположном краю Советской Арктики, на острове Врангеля, еще в 1960 году был организован долговременный заказник. Он играл большую роль в сохранении главного в Арктике «родильного дома» белых медведей, крупнейшего в мире лежбища моржей, громадных колоний белых гусей. С 1976 года этот заказник превращен в государственный заповедник, и его полезная роль, несомненно, возрастает.

В 1979 году, как уже говорилось, был организован Таймырский государственный заповедник площадью около полутора миллионов гектаров. Его основная цель — охрана и изучение природных комплексов тундровой зоны и самого северного в мире лесного острова Ары-Мас. Главные объекты его охраны — крупнейшее стадо диких северных оленей и колонии краснозобых казарок. Очевидно, однако, что заповедников, как и заказников, на Крайнем Севере нашей страны еще мало. Давно уже назрела необходимость в организации заповедников на далеких арктических островах, причем заповедный режим там должен распространяться не только на сушу, но и на морские воды, особенно на участки постоянных арктических полыней. Очень нужны заповедники в тундрах Европейской части СССР, Западной Сибири, Якутии, Чукотки.

Поскольку большинство представителей фауны либо распространены кругополярно, либо совершают далекие миграции, меры по их охране и вообще по охране природы Крайнего Севера, предпринимаемые каким-либо одним государством или несколькими государствами без достаточного взаимного согласования, часто не дают желаемых результатов. Здесь, следовательно, особенно необходимо международное сотрудничество. Начало ему было положено созданием в 1948 году Международного союза охраны природы и природных ресурсов. Заключены уже важные в решении судеб животных, в том числе и «северян», международные соглашения и конвенции: по охране китов и белых медведей, водоплавающих птиц и их местообитаний, по предотвращению загрязнения нефтью открытого моря и по охране его живых ресурсов, по экспорту и импорту охраняемых видов животных.

Как и во многих других государствах, в СССР была торжественно оглашена Всемирная стратегия охраны природы, подготовленная в 1978 году Международным союзом охраны природы и природных ресурсов. Цель этого документа — выявить экосистемы, а также виды животных и растений, требующие особого внимания, разработать требования по охране живой природы, обосновать и предложить мероприятия по их осуществлению.

Важную роль в системе охраны редких и исчезающих видов играют Красная книга, которую ведет Международный союз охраны природы и природных ресурсов, и Красная книга СССР — ее ведение поручено Всесоюзному научно-исследовательскому институту охраны природы и заповедного дела Министерства сельского хозяйства СССР (в 1983 году выходит ее второе издание).

Английские названия на карте острова многочисленны; они были даны американскими мореплавателями еще в прошлом столетии.

Из всех пернатых мира такой же удивительной формы клюв имеют только настоящие колпицы. Они сродни цаплям. Одна из них населяет юг Европы и Азии, в СССР обитает в низовьях южных рек.