Следования правилам поэзии и другим литературным канонам в этой книге не найти. Как не найти и стихотворений в привычном для любителей и критиков смысле. Здесь собраны эмоции, впечатления и критические оценки, переведённые автором с потустороннего на человеческий. Это поток раннего мистического опыта, столкновения с реальностью в юных годах и позднего осознания персонального места в мире людей и не очень, который или влюбит в себя или породит всплеск отрицательных эмоций. Равнодушным не оставит.
Содержит нецензурную брань.
Терпению и долголетию моих родителей, светлой памяти Алексея Шмакова и Зинаиды Беспалой, беззаветной преданности Лены Майстренко, лучшим дням Маши Америковой, и бесконечности Lee Kater посвящается
Я читала «Теологику», и было невозможно победить ощущение, что делаю это много сотен лет. С удовольствием поделюсь секретом действия подобного колдовства.
С начала чтения проходят минуты и начинает навязчиво казаться, что влюблён в эту книгу как в красавца-любовника, убитого шпагой в поединке, или как в голубоглазую ведьму, бессовестно преданную огню аутодафе – музыка, что плавает поверх слогов, откровенно гипнотизирует.
Как забудешь о гипнозе, месяц не откроешь этих стихов, так заскучаешь по гротескным сюжетам словно по родным берегам в мучительной разлуке, захочется броситься к парусам и повернуть корабль на верный курс – опять читать сборник с середины, на рандомном произведении.
Дальше больше, вспоминаешь о героях строк непозволительно часто, как монах по сотне раз на дню вспоминает о молитве – возвращаешься к книге снова и снова, с жадностью припадаешь к рифмам, пьешь вязкую но живую влагу смыслов страдальцем-путником южноафриканской пустыни. Иногда этот напиток жжет горло огнем, иногда дурманит холодом – колючками аллегорий бросит в жар и зальет щеки багрянцем. Зелье метафор расцелует рассудок северным ветром до жути крепко, тогда наяву приходится вжимать голову в плечи и растирать холодные ладони. Даже в африканских пустынях случается зима, пусть даже метафизическая.
Потом каждый вечер привыкнешь искать по оглавлению любимое стихотворение, шептать открытому окну причудливые строки, но перед отходом ко сну каждый раз главное не забыть закрыть томик Бернса на крепкий засов. Ведь страшно.
Только забудешь закрыть, той же ночью во сне по дорогам подсознания пройдут люди-произведения. Один проплетется в рубище или в саване, другой торжественно проплывет в королевской парче, третий – мёртвый воин с кровью на ранах, взмолится о мести. За ними ковыляет нимфа – злодейка тычет пальцем и хохочет над человеческими страхами. Эти образы будут смотреть в упор – «стих-жрец», «стих-зеркало», «стих-я», «стих-он». Останется вопросом кто же на самом деле породил эти привидения слов, возможно это человек или бесплотное существо, возможно что тысяча таких существ. Неясно почему стихи, что прочитал и запомнил, столько знают о земных душах. Зачем неумолимые глаза смотрят сквозь нашу память и мечты? Отвращения или приюта ищут внутри каждого странные ночные пришельцы? Наши риторические вопросы, полные скорби и восхищения, останутся без ответов.
В скором времени, когда проживешь сплетения ночных видений, познакомишься с каждым и подружишься с некоторыми, наутро с мимолётной улыбкой на лице будешь просыпаться и терпеливо ждать рождения нового читателя книги, который с первых произведений не отвяжется от ощущения, что читал «Теологику» много сотен лет.
Элен Сарнавская
Турция, Анталья, осень 2021 года
Свой наряд надела
Белая Принцесса,
И заря сгорела
Под покровом леса.
Где свободны крылья
Счастья и забвенья,
Мы покроем пылью
Фразы провидения.
Взмоем над мирами,
Долетим до неба,
Посидим с богами
И накормим хлебом.
Страха мы не знаем
Перед божествами,
Почему ж летаем
Горем над кострами?
Почему сковали
Нас оковы неба?
Чем околдовала
Пресвятая Дева?
Свой наряд надела
Белая Принцесса.
Там заря сгорела.
Там, в покровах леса.
Сочи, 28-31.03.95 года
Завоевали небо тучи,
Завоевала тьма леса.
В кого такой я невезучий?
Печальны в зеркале глаза,
И жрет зима остатки рая,
И плачет снег на волосах,
Ревниво корчась, плавно тая,
Смеются льдинки на устах.
Стоишь одна во мраке ночи,
Вплетая в волосы обман -
Чего хотела? Чего хочешь?
Идет по небу караван,
Стянула обручи лоза,
В уме лежат мечтания кучей,
Печальны в зеркале глаза.
В кого такой я невезучий?
Задач решение знаешь ты?
Молчит твой глас, глаза смеются,
Зачем в уме тогда мечты
Страдают, стонут, плачут, бьются?
Ты знаешь сотни разных слов,
Ты веришь в тонны глупых сказок,
И много рыцари голов
Сложили из-за черных глазок.
Иди ты к черту! Сон не мучай!
Течет в душе моей слеза.
За что такой я невезучий?
И чьи там, в зеркале, глаза?!
Сочи, 08.02.95 года
В старом доме нет дверей,
Окон тоже нет.
Дом не слышал звук людей
Вечность долгих лет.
Дом похож на саркофаг
С дырами для глаз.
Шпиль стоит, на шпиле флаг,
В нем огонь погас.
Стены дома холодны,
Мертвенен бетон —
Спрятал он стихов цветы
И предсмертный стон.
Бродит в доме злая тень,
Падая на пол.
В дыры смотрит новый день,
Видит стул и стол.
Видит тень и стоны те,
Что украл бетон,
А на каменной плите
От цветка бутон.
Старый, высохший бутон
Умер что давно,
Но его прозрачный звон
Слышен все равно.
Тень смеется и поет
Песни лет былых,
По ночам к себе зовет
Стариков седых.
Старики садятся в ряд
У плиты на пол,
Речи моря говорят,
Вглядываясь в дол.
Пляшет вальсы тень, кружит
Между бледных стен,
Как молитву все твердит:
"Нужно взять их в плен!"
Смертью пахнет в доме том
Вечность долгих лет.
Там увидим, как мой дом
Гложет юный свет.
Там сойдется ночь крестом
Тихо, не спеша.
Не могу разрушить дом,
Он – моя душа.
Сочи, 08.03.95 года
Мокрые парка аллеи
Жаждут моих сапог.
Юности архиереи
Пьют белоснежный сок.
Смех и глаза антилопы
В чарах могучих ундин —
Тайны и святы тропы
Где я брожу один.
Полнится мозг бездумьем,
Плавает плавно мак —
Я над великим раздумьем
Сильный и смелый маг.
Полный мечты и уменья
Гордый палач пучин —
Реки текут забвенья
Где брожу один.
Только свобода до неба
Даст мне испить пустоты,
Вечного бега снега,
Долгого дня воды.
Трудного сна аспирина,
Лучше уж пусть аспирин —
Полны могил долины
Где я брожу один.
Сочи, 11.04.95 года
Вплетается в воздух сырой и весенний
Отчаяние горной свирели.
Уже так далёки минуты последней
Задумчивой тающей трели.
Уже не потрогать мгновения страстной
Придирчивой тонкости песни,
Но понял я в ней, что конечно напрасно
Не прожили вечностей вместе.
Мой ангел! Ты знаешь все тайны желаний
И смысл одиноких раздумий.
Ты святостью полнишь минуты прощания
У мраморных стен полнолуния.
Ты тайно хранишь существа преступлений
В ларце Увядающей Силы,
Что ветреной птицы своё оперения
На подступах лунной могилы.
Я полон молитвы и отречения
От знания таен трактатов.
Мой ангел! Не бойся, всё – пляска лишь тéней
Под солнцем чужого заката.
Мы – дети у Дьявола, внуки у Бога,
Сливаясь в последних объятиях,
Накапаем воском у века порога
Слова мирового проклятья.
Сочи, 13.04.95 года
Из засохших цветов надеваю венок,
Из промокших шелков надеваю наряды.
Не сберег я того, кто всё время был рядом
И стихов про любовь написать мне не смог.
Почему же заря улыбается мне?
Отчего же смеются морские пейзажи?
Белоснежной зимой показалась мне сажа
И рубин просиял на закатном огне.
К нам приходят отцы, к нам восходят извне
И с тоскою глядят на засохшие розы,
Растворяясь на стансах моей лакримозы1,
Обращаясь в мотив заклинанием в вине:
«Выпьем, други мои, за весенние дни!
За расцвет хрусталя и узоры на море,
За орлов в нескончаемом небесном просторе!
За здоровье врагов и за строки мои!».
Сочи, 17.04.95 года
Пальцы вязнут в воске на бокале,
Нами обещания забыты.
Мы поем о грязи, о морали
И о том, как стены слов размыты.
Мы несем распятия на Голгофу,
Мы снимаем шляпы пред бесами —
Ты прости меня за эти строфы
И за стих, забытый небесами.
Были мы камнями в старых стенах
И бетоном, кроющем безумие,
Чувствовали пульс в холодных венах
В час, когда ровняли полнолуния.
Песни наши знают только ветры
И жрецы, сокрытые в пещерах,
Но молчат седые километры
О пустых прощениях и верах.
Нам знакомы камни и дороги,
Стоны и закаты суеверия —
Там чернеют мрачные чертоги,
Там слагают дикие поверья.
Там стоит пустынная Голгофа
И кресты, что принесли мы сами.
Господи, прости за эти строфы
И за стих, забытый небесами.
Сочи, 08-09.05.95 года
Это было давно в бреду —
По тропинке лесной иду,
Воспеваю труды Дали,
Вспоминаю сны-корабли.
Напеваю мотив чужой,
Наступаю в сапог травой,
Я пью воду сухих ручьев,
Разряжаю ружьё в соловьев.
И курил папиросы «Луч»,
Расписался чернилами туч
На контракте с самим собой
И ставил печать – прибой.
Я смеялся смехом совы,
В первый раз был с собой на «вы»,
Воспевая труды Дали,
Проклиная сны-корабли.
Сочи, 10.05.95 года
Под колокольный звон от солнечных часов
Я запрягаю в колесницу стоны дыма,
Из тысяч лиц отчаянных отцов
Я отыскал прощающего сына.
Я стер улыбки с крапа старых карт,
И в миг боязни перед скрипом двери
Я из звезды придумал миллиард
В концах начала темного тоннеля.
Там голосила пьяная ундина
И я шептал значения чуждых слов:
«Я отыскал прощающего сына
Из тысяч лиц отчаянных отцов».
Сочи, 25.06.95 года
Все двери закрыты —
Выхода нет,
Все мысли зарыты
В солнечный свет,
И спрятаны фразы
В глаза Сатаны,
Как в темные фазы
Мертвой луны.
У гор поднебесья
Полки храбрецов
Придания месят,
Ругают отцов.
Мечи и рубины
Горят в факелах,
Сжигают картины
И плоть в хрупкий прах.
И им, заражаясь,
Сплетают войну,
Крестам подражая
И самому дну.
Подайте алмазов
Голодной страны,
Как темные фазы,
Как утро луны.
Сочи, 26.06.95 года
В фуриáнтэ2 закружится день,
В черном танце запутает ночь,
Упадет невесомая тень
На мою не уснувшую дочь.
Я усядусь на крыши бордюр,
Свешу ноги в бездонность ночи,
Обману миллион авантюр
И огромные губы свечи.
Напою нараспев белый стих,
Забаюкаю мысли ко сну,
Нанесу три оттенка и штрих.
На мольберты небес глубину
Я вдохну. И шагну в эту ночь,
Заступлюсь за карниз и уйду.
(И моя не рождённая дочь
Взглянет вверх и увидит звезду).
Сочи, 15.08.95 года
Страшно. Свечей белизна
Тихо и медленно тает —
Крылья сложила весна
И от зимы умирает.
Падает бархатный снег
На зеркала и ресницы,
Звезды замедлят свой бег
В звонких просторах страницы.
Перьями тихо кропя,
Поздно напившись в каморке,
Пишет сюжеты заря,
Плачет в оконные створки.
Странно. От скрипа двери,
Нервною ланью пугаясь,
Сказочной песни цари
Прячутся в буквы, ругаясь.
Вечность венчального сна
Эта печаль предрекает —
Крылья сложила весна
И от зимы умирает.
Сочи, 14.09.95 года
Я безвременно стар,
Я нечаян и глуп,
Я разбойник-корсар
У девчоночьих губ.
Мои тайны зарыты
В шаманский экстаз,
Свечи вóлнами смыты.
Ничего, кроме фраз.
Я с собой исполняю
Тот старый вальсок,
Что в паркете растает
И войдёт в кровоток.
Мои судна разбились,
Матросы мертвы,
Обещанья зарылись
В рыданиях совы.
Влага девичьих губ,
Как божественный дар —
Я безвремен и глуп,
Я нечаянно стар.
Я пущу в эти вены
Дурманящий газ,
Будут крови и пены,
Станет смысл без фраз.
И напьюсь волчьим воем
В полночной тиши,
Как спиртовым настоем
Любви анаши.
Там, за тихой рекою
Похоронят тебя,
Перекрестят рукою,
Воспоют с алтаря.
В небо взмоют вороны,
Веселясь и смеясь,
Пряча перьями стоны
В свою черную масть.
Маловеры пойдут
Там, где зреет дурман,
Пусть они не поймут,
Что ты мертв, а не пьян.
Пусть запомнят меня,
Как жреца пустоты,
Как монаха, бубня
Наложившим персты.
Пусть утонут в морях
Моих стонущих глаз,
В берегах ноября.
Ничего. Кроме фраз.
Сочи, 26.09.95 года
Экзáрх3 взывает к божествам,
Сжигает плоть и травы.
Колдует, возносясь к верхам,
Во сферы к проклятым богам -
Он похоронит душу там
В обители отравы.
Спустилась ночь и год прошел,
А новый не явился.
Сошла на Землю пустота,
Великолепна и чиста,
А новый год к скале прибрел,
Сорвался и убился.
Слепцы увидели мираж,
Глухие услыхали гул,
Как отзвуки вражды,
Но то над гладями воды
Смеялся сумасшедший страж
И ветер дико дул.
На проклятой моей земле
Радáмант6 с ними суд вершит.
Архангел бьется и трубит,
И гром гремит в его трубе,
И стонет тайный знак.
Морфей чеканит сажу снов,
Вселяет в них кошмары сил,
Но Зороа́стр7 с огнем идёт.
Несчастных он с собой ведет,
А кто не с ним – моря гробов
И тысячи могил.
Сочи, 11.11.95 года
Рано утром он ушел, захлопнул двери,
Рано утром он платил свои долги.
Он шатался у зажженной колыбели.
Он дрожал. Он слышал Их шаги.
Заколдован насмерть верным словом
Пьяный сад у моря и песок.
Плелся он за пожелтевшим гробом
И смеялся, что уйти не мог.
Сочи, 28.11.95 года
Убегали в бархат облаков
И дождем зализывали раны,
Просыпались от кошмарных снов,
Вырывались из зубов капканов.
Кто-то не хотел, чтоб жили мы,
Кто-то не хотел, чтоб умирали —
То бросал нас в ужасы войны,
То крутил по вековой спирали.
Сочи, 02.12.95 года
Улетать в окно
В тихий летний сад,
Разбивать крыло
И лететь назад.
Жить под весом призм,
Превращаться в пар,
Понимать, что жизнь
Не тюрьма, а дар.
Стать самими собой
И писать стихи,
Обрести покой,
Отмолить грехи.
Верить в тех, кто слаб,
Помнить всех, кто смог —
Тех, кто с виду раб,
А внутри как бог.
Сочи, 03.12.95 года
Она хотела засмеяться
И бросить карты на сукно,
Святой водой к вину догнаться,
Но то был яд, а не вино.
Она хотела падать тенью
На камни старых мостовых,
В них примерять наряд осенний
Под гимн церквей и храмов стих.
Мечталось ей прильнуть губами
К губам таинственных имен,
И резать тишь садов шагами,
Считать, что это только сон.
Она хотела улыбаться
Кострам, где тлела синева,
Саму себя в стекле бояться,
Но ведь… Она была мертва.
Сочи, 09-10.01.96 года
Кто-то
(январский бред в четырех частях)
И оплавлялись свечи белым льдом,
И отдавали золотом картины,
Казались серебристым париком
Седые кудри старой паутины.
И рéквиемом таяли в ночи
Крадущиеся шорохи Кого-то,
Кто знает тайны, кто о них молчит,
Кого назвали этим странным «Кто-то».
На дне бокала снегом яд белел,
И обагрянен кровью был клинок
Того, кто не устал от этих дел,
Кого назвали «Чёрт» и сразу «Бог».
Летучей мышью в окна билась ночь,
В свечах и факелах дворца таился день —
Все знали, что ему уж не помочь,
И даже ночь – его немая тень.
Обвитые мечтою, как мечом,
Прокуривали тамбуры разлуки,
Заглядывали вам через плечо
И к морфию тянули свои руки.
И безразличен нам был небосвод
И все его светила и вершины —
Мы просто проходили бездны в брод,
А где и в бред, прокалывая шины.
Бессонными ночами под луной
В кальяны забивали мандрагору,
И догонялись сном в пути домой,
Следя за ним по бортовым приборам.
Мы были навигаторами лет
И Лордами Фарфорового Храма.
Вплетая в бред шекспировский сонет,
Мы выли: «Рама Кришна! Харе Рама!».
Но были вы бездарно холодны,
И жадно жрали спирт в своих подвалах,
Как яд метафорической луны
В корсетах узких на парадных бáлах.
И сложности в вас было, как в нуле,
Как в «дважды два». Глотая пену смысла,
Вы плыли православием в алтаре
К Отцу и Сыну. И вовеки присно.
Мы ненавидели ваш черный ум
И тонкость пальцев в баритоне лета,
Под опиум клаустрофобных дум
Хотели солнцем выжечь веру света.
Но вы пытались подло нас убить
И в спину целились расчетливым прицелом —
Помыслили единственными быть
В своём лишь сне неповторимым Белым.
Потухли свечи и взошла луна
Оттенком солнца в полотне гардины,
Но во дворце всем было не до сна
Из-за весны и старой паутины.
В высоком кресле посреди ночи,
Уставив взор в камин потухших гротов,
Сидел тот Кто-то, кто давно молчит
В трясине дум долинного болота.
Перебродило водкою вино
В бокале из высоких снов и терций,
И в поцелуе вспенилось оно,
И поджигала спиртом зиму сердца.
И загуляла в скалах его дочь,
Быть может с полнолунием – сном пороков,
И щурилась гиеной ведьма-ночь
На спящие глаза дворцовых окон.
Сочи, 31.01-04.02.96 года
Я ненавидел старый дом
И эти стены
За их тюремный профиль
На заре,
За то, что в них я резал
Свои вены
И выл, как пес
В дырявой конуре.
Я ненавидел слабонервных и
Пророков,
И в тесноте церковной
Плен Огня,
Но больше ненавидел
Свои строки,
Что как наркотик
Мучили меня.
Сочи, 25.03.96 года
Ее звали просто – «Свобода»,
Когда свет упал на колени,
И кровавые серп и молот
Вознесли кого звали Ленин.
Ей отрезали слух и память
По желаниям иноверца,
И мир понял, что можно ранить
Лишь идеей в самое сердце.
Его слуги сожгли Карфáген,
Полоснули по старым ранам,
И подняли красные флаги
Над сараем, что раньше был храмом.
Ее звали просто. «Свобода».
Даже в камере, где ждут смерти,
И в холодное время года
Её плен охраняли черти.
Вольск, 01.11.96 года
Таинственной болезнью, ломкой губ
Проснулось солнце стонущим зенитом,
Тяжелым маршем водосточных труб
На крыше, где сидела Его свита.
В подвалах опустевшего дворца
Алели свечи и взывали трубы,
По кругу плыли тени без конца
Оков зари – напоминаний грубых.
Кипел на пальце перстень Сатаны,
Висели в воздухе минуты и картины —
Дарил Он утру белые цветы,
Придуманные под лидокаином.
Иглой стонал крылатый горизонт
И изливал в пространство капли яда —
Они сжигали свой холодный фронт,
Похожие на ангелов из Ада.
И Он вознесся к пыльным небесам
В пещеры грома – облачные дзоты.
Вподобие базарным чудесам
Он оставался тем же самым Кто-то.
Куски зари горели кровью сов.
Расшиты в покрывалах, впеты в лето
Хрипели кони от своих оков,
С печальным скрипом ехала карета.
Остывший цвет испепелённых слов
Обуглился в засолнечных венчалях,
И слышал Кто-то постоянной зов
Пустых подвалов – капищ для печали.
И кучер повернул коней назад,
Когда сверкнули звезды бликом стали —
И голос стих, и свечи не горят,
И задохнулся Кто-то в этих далях.
А выси стали страшны – лед и взгляд,
Ворчание безумцев в доме скорби.
Один был слеп, другой почти что свят,
А третий – стих, изнеженный любовью.
Шприцы зари впивались в вены гор
Лесов. Там ткали судьбы гороскопы
И шли солдаты яда в свой дозор,
Растаптывая сапогами тропы
В ипритовый8 приют. И ведьма дней
Кидала корни зла в отвары мрака,
Бредовый смысл немыслимых идей
Пророчила, готовилась к атакам.
И космос под колесами был спел,
Но грустный всадник под лидокаином
Играл с огнем и молча песни пел
Висевшим в воздухе минутам и картинам.
Остыли слёзы у причалов глаз,
И блики солнца испарились спиртом,
Как бледный свет в период лунных фаз
На крыше, где сидела Его свита.
В подвалах опустевшего дворца
Потухли свечи и ржавели трубы —
Был монохромен цвет Его лица
И в поцелуе мертвом слиплись губы.
Читал псалтырь в окно, кричал псалмы,
И стон подвалов больше не был слышен.
В темницах тела, взятого взаймы,
Задушенного благовонием Вишну9,
Сплетала трель отравою свирель
И смерть дарила – черную усладу,
А мы взрывали дымом акварель,
Похожие на ангелов из Ада.
Вольск, 17.12.96 года
Взрывайте солнце
Стонущей луной
И режьте нервы
Лезвием разлуки,
Чтоб капал на песок
Кровавый гной
И лопались
От напряжения руки!
Вводите танки
В сны, как в города,
И рушьте жизнь
Бетоном и асфальтом,
Где молча спит
Зеркальная вода
И похоронен
Старый сплин Гуайта!10
Прославьте смерть
Монашеским крестом,
А сумасшедших
Обрядите в рясы,
Чтоб до утра
Дошли своим путем
Шесть главных струн —
Шесть первобытных масок!
Затмив свой день,
Облейте ядом сон
И беспредельность
Спиновых значений,
Где затерялся
Мой Кватернион
Вселенной мертвых слов
И тленных мнений!
Вольск, 09.01.97 года
Медленно птицы уходят в зарю.
Тонким штрихом на ветке коралла,
Верой спасения в глазах кардинала,
Розовым сном моему королю.
Белые пальцы. Колючий забор.
Черные вышки и тихие песни —
Ты далеко, но, наверное, мы вместе,
Если однажды не щелкнет затвор.
Если под вечер не скрипнет петля
И не появятся сны в униформе —
Буду стоять на уездной платформе
И провожать в долгий путь поезда.
Вольск, октябрь 97 года
Неизвестно зачем,
Непонятно куда
Твои черные мысли
Уносит вода,
И стремятся снега
Схоронить навсегда
Мой покой на земле,
Где немые стада
Грустно топчут луга,
И чья-то рука
Вознесет берега
До небес. А пока
Я останусь с тобой
Без причин и немой,
Но согретый строкой
И отпетый рекой —
Той рекой с бесконечной
Священной водой,
И рукой, что возносит
Скалистый прибой
Над тобой, надо мной
Где укажет святой,
На погост и покой
На года, на века.
Вольск, 05.04.97 года
Здесь нет идей, здесь нет дорог,
Здесь каждый сделал все, что мог,
Нас полюбили лишь за то,
Что мы держались за курок.
Звонок в фойе. Пустая дверь —
И сосчитай их всех теперь,
А вьюга, что ворвалась в дом,
Бьет стекла, словно дикий зверь.
Замок, засов. Смотри. Иди
Дорогой той, где шли цари
И пели птицы о кострах
Бетонной и пустой любви.
И я был смел, и я кричал
Тем тварям, что сожгли причал.
Здесь каждый сделал все, что мог
И каждый, исходя на крик, смолчал.
Сюда брели всю жизнь прожить,
Любить, бросать, других любить,
А уносили их в гробах
И крови с нас уже не смыть.
Церковный звон. Господень дар
И тот же все: «Аллах Акбар!» —
Попробуй в эти дни зайти
Простой, как дети, superstar.
Вольск, 14.04.97 года
Он стоял и смотрел
На дом, который молчал,
Он был бледен и бел,
Он оставил последний причал.
На холодную землю
Он лег лицом в траву —
Он-то верил, что сны
Теперь никогда не найдут.
Вольск, 20.06.97 года
Уходил под воду,
Улетал под мины
Долей кислорода
На больные спины,
Он ломал спирали,
Он срывал печати —
Все его достали
Даже Богоматерь.
Грыз асфальт зубами,
Трогал снег ресницей —
Все его предали
И пришлось стать птицей,
Как остатком спирта,
Как осколком водки
Под последним кайфом
Передозировки.
Он прощал и плакал,
Он смотрел и видел,
Как один зевака
Небеса обидел.
Он сидел на многом,
Он терпел немало,
Когда спорил с богом
Или с чем осталось.
Метадоном белым
Он спасал пропавших.
Красногубым пéром,
Королем не ставшим,
Он пером кололся,
Если шприц тупился,
Слеп, кричал и ползал,
Плакал и простился.
Заполнял журналы
И учетный номер
Ставил тем, с кем мало
Или много вспомнил.
Все летели к черту,
Всё в Аид спускалось —
Он уже растертый
В аспирин и в жалость.
Жмут тугие лямки
И воняют ноги —
Снова под «афганкой»,
Снова мы не боги,
Мы – ненужный мусор,
Мы – большая урна
Всё в которой грустно,
Всё в которой дурно.
Наплевать на рифмы
И наказы старших,
Налетев на рифы,
Став на вечность младше,
Отпустив бородку,
Осушив поллитра,
Как осколок водки,
Как остаток спирта.
И теперь шинелью
Утираем слезы,
Мы корчуем ели,
Чтоб сажать березы.
Плоскостенный камень,
Плоскогубый ветер —
Мы рожаем знамя,
Мы уже не дети.
Ну а он, как глина
В килограмме соды
Улетал под мины,
Уходил под воду,
Из незримой пушки,
Убивал не спящих;
Войны – не игрушки
Здесь сыграешь в ящик.
Что мне делать с тенью,
Подбирая пулю,
Упиваться ленью
И крутить ей дули?
Я – большая сфера,
Я – глоток цикуты,
Я знаток Гомера
И убийца Брута.
Под водой, на иле,
С миной, под цепями,
Я – кусочек пыли
В оркестровой яме.
Вольск, 02.04.98 года, 21:00
Без дна и крыши. Без тебя.
Без нежных рук и белых снов
Я постигаю смысл огня,
Как свет собора без крестов.
В полночной краске летних дней
Я обручусь с моей мечтой,
И оседлаю тех коней,
Что в ночь уводят за собой.
Я буду странник и монах
Твоих шагов – шагов любви,
Пусть будет зло, пусть будет страх —
Ты только молча позови.
Своим дыханием на стекле,
Что держит, словно бездну, ночь,
И что не сможет Сатане
В его движениях помочь.
Ты помолись… Я буду слеп,
Как зомби запаха волос,
Я между звезд найду ответ —
Ты только в них вдохни вопрос.
И я вернусь к твоим глазам
И к пантомиме бледных рук,
Я нагадаю по слезам,
И заново начнется круг —
Дорога вниз путем наверх
Зарядит пульсом мой маршрут,
И я уйду искать для тех,
Кто в коме остается тут.
Ты будешь ждать, читать псалмы,
Взорвутся солнце и луна,
На самом деле это – мы
Без чистых мыслей и без дна.
Вольск, 24.06.98 года
Точеные губы сжимались в систему
И медленно плыли по каменным рекам,
В себя поглощали кровавую пену,
Излитую в воды больным человеком.
Прищурился город в ехидном оскале,
Набросил сеть улиц на голое тело,
Вгрызалось под кожу все то, что ласкали
Мы будучи старше последним пределом.
Крючки тротуаров ловили наш запах
И рвущийся в клочья живой эпидермис,
И красные пятна в чудовищных лапах
Тащил в свои норы немой иноверец.
Врывались в плюсы перекрестков трамваи —
Электроживотные, дети прогресса,
Варилась в бульоне инстинктов желаний
Не черная даже, но все-таки месса.
Вольск, 26.06.98 года
Плавно плавит гроза
Парафин твоих лет.
Он старинный поэт,
Он дрожит, он слеза
На лице всех ветров,
На конце тех начал,
Где, как ты, я кричал,
Но не слышали слов.
И в пустынях дворов,
И на свалках больших,
Обернувшийся в стих
Пионерских костров,
Отравляющий газ
Мне махнет под ребро.
Он, как шелк, серебро
Плавно сплавит в пластмасс.
Вольск, 16.09.98 года
Напряжения мыслей
Через взгляды историй
Стать готовы убийцей
И сподвижником боли,
В нас закапав кристаллы
И взрываясь от страха,
Как чужие порталы,
Как последняя плаха.
Космогеновой пудрой
Запудрив, что было,
Просыпается утро
В белой пене от мыла.
В тонкой власти кефира,
В свежесваренном кофе
Я хожу по квартире,
Как Иисус по Голгофе.
Телефонят и пишут,
Кто остался за дверью,
Пусть они не услышат,
Как скребутся к нам звери —
Белогрудые птицы
С серебром вместо крови
Стать готовы убийцей
И сподвижником боли.
Зачеркнув календарный
Год на миг переправив,
Мы за все благодарны,
Чаевые оставив
Всем лакеям подъездов,
Всем маньякам на свете,
Депутатам партсъездов
На email в интернете.
Так давайте напьемся,
Наливая и плавя,
И на утро проснемся
Брови в зеркале править —
Выпьем литр текилы
И поспорим о мире
С белой пеной от мыла,
Со следами кефира.
Вольск, 17.12.98 года
Механизмы железной любви
Поглощает холодный огонь,
И усталость металла равна
Красоте электрических звезд.
От распада молекул тепла
Мне спокойно и тихо в тебе,
И горит сумасшедшая ночь
В белом море тугих простыней.
Говори мне о дальних садах,
И о солнце, что сдáлось врагам,
О предательствах желтой луны,
Обо всём, ведь мы еще здесь.
Я не верю уже никому,
Даже чистой и белой тебе —
Я как будто и не был с тобой,
Потому что не чувствовал джаз.
Вольск, октябрь 98 года
Через бурю, через гром,
Через десять тысяч лет,
Под резиновым теплом,
Под люминесцентный свет
Наглотались темноты,
Надурманились рекой,
Как последние скоты
Мы уходим за весной.
Поиграв в блестящий пух,
Истерзав невинность слов,
Мы пытаем мысли вслух
Про напившихся богов,
Про потерянные дни,
Про насилующий асфальт,
Про пути, где шли они
В свой последний Бухенвальд.
А наутро брызгал свет,
И в похмелье белых стен,
Мы вскрывали, как паштет
Теплотрассы бледных вен.
Вольск, 19.02.99 года
Знаешь, я был много раз с темнотой,
Я был её перламутровый раб —
Темень играла с моей наготой,
Как с голой жертвой играет сомнамб11.
Я видел ночи немые глаза
И разговаривал с белой звездой,
Капал в туман, будто неба слеза
И уводил полземли за собой.
Знаешь, я стал перфоратором снов,
Я научился плавить металл,
Чтобы потом для извечных оков
Странный Морфей его в цепи ковал.
Чтобы курили желтый ислам
И христианство в иконах зажгли —
Веришь, я может быть был даже там,
Где от пространства остались угли.
Вольск, 12.03.99 года
Горят кострами наши мечты,
И плачет воск, и капает в снег.
Тогда, когда мы были на «ты»
Меж нами сидел чужой человек.
И я чужой. И время не то,
И слезы нас в память зовут.
К тебе вернусь лет через сто —
Я сам себе и король и шут.
Мы плачем, как оттепель бледной весной,
И стынем. Мы – желатина стакан.
Когда-то я был болен тобой,
Как смертью больны зарин12 и зомáн13.
И письма наши похожи на прах,
По коему стонет взорванный плач,
Я понял в крови языческих плах,
Что сам себе и судья и палач.
Когда-нибудь. Может. Будет любовь
Дрожать в знаменах наших полков —
В старье подъездов, в вони дворов
Мы станем небом без облаков.
Струна, ошибаясь, делает джаз,
И тянет нервы эта струна.
Такую боль я видел не раз —
Я сам себе и солдат и война.
Вольск, 31.03.99 года
Накорми меня светом
Фар на забытых дорогах,
Я устал от движений
Бега от собственной тени.
Я был радостным летом,
И это – совсем неплохо:
В мягкой поступи лени
Терзаться в волнах значений..
Ты ведь помнишь, как вместе
Мы гуляли по лужам
И ловили костры
Водой кривых отражений.
Ты хотела невестой
Войти в эту зимнюю стужу
Как итогом игры,
Где я устал от движений.
Надоело писать
Пером неровные буквы,
Ставить точки на том,
Как все в этих днях нереально.
Кто же смог бы нам дать
Такие часы и минуты,
Где б остались вдвоем
В тишине эрегируемых спален.
Где сказали, что ночь
Сохранила все стремные тайны
Наших сломанных рук,
Ищущих лето в пространстве.
Где звезде не помочь,
Что падает в дебри окраин,
И сердец ее стук
Учит луну улыбаться.
Вольск, 22.04.99 года
Поцелуй меня так,
Чтобы стало тепло,
Чтобы горький коньяк
Наливался в вино.
Я хочу помнить сны,
Я хочу знать о том,
Как богиню весны
Ты смешала с дерьмом.
Знать пугающий скрип
Твоих старых дверей
И почувствовать грипп
В организмах людей
Где стирали черты
И пророчили грязь,
Мы сжигали мосты
Как последнюю связь.
Вольск, 08.09.99 года
Я жду тебя под пылью мостовых,
В немых кафе, где прячут в зеркалах
Свою любовь и этот странный стих,
Что я писал иголкой на руках.
Я жду тебя во взглядах тех людей,
Что не бояться заходить сюда,
Чтобы открыть безумие идей
И не вдохнуть в них жизни никогда.
Я знал тебя, как знает свет звезды
Свой долгий путь с начала до конца,
Как помнят рыбы скользкий бег воды
И понимает смертник цель свинца.
Я провожал тебя закатом в ночь,
Встречал рассветным криком голубей —
Я смог бы все, чтобы потом не смочь
Забыть тебя в названиях этих дней.
Ты уходила, плача в образа,
И возвращалась с ветром налегке —
Горели сказкой дикие глаза,
Облизывая розу на руке.
Ты умирала, но не в этом суть —
Мне говорили плакать на кресте,
И что тебя во веки не вернуть…
Ты воскресала рифмой на листе!
Я жду тебя, теряясь в именах
И телефоном космос обзвонив,
Прощупав преисподнюю в зеркалах
И рай на тысячи лет опередив.
Ты приходи, я приготовлю сон,
Я накурю постель, расплавлю воск,
Я буду выть с волками в унисон,
Чтоб ты вошла калибром в бледный мозг.
Вольск, 08.06.99 года
Он был в миллионах вселенных,
Он знал миллиарды галактик,
Расстреливал военнопленных,
Как сотни движений и статик.
И тысячью глаз в атмосфере
Он видел, что падает космос,
Он был только облаку верен,
Хоть это и было непросто.
Ковал сапогами железо
И чувствовал время дрожанием,
Разрядом из серии «пьеза»
И музыкой солнцестояния.
Он верил, что мысль бесконечна,
Что боль искажает пространство,
И сказка все так же беспечна,
Как господа белое братство.
Вольск, 01.07.99 года
Долетай до неба, возвращайся снегом
Мягким и пушистым в грубость моих пальцев,
Пролети над ветром легким тоном бега,
Жестом неумелым вечного скитальца.
Я возьму в ладони холод блеклых красок,
Все твои миноры и немного дальше,
Ты растаешь в страшной сути лисьих сказок,
В грусти томных песен без единой фальши.
Ты заплачешь солью радости и смерти,
Превратишься в воду, растворишься в теле.
У нас станет лавинг, у нас будут дети,
Только донести бы мне тебя в постели.
Только б тронуть чудо в пламенных ладонях
И успеть заметить на щеках багрянцы.
Пусть рыдает ветер – он тебя не тронет,
Я спасу одежды вечного скитальца.
Вольск, 12.09.99 года
Отмывая этот странный полдень
Золотым песком в руках бродяги,
Мой Иисусе ни на что не годен,
Разве что сколачивать коряги.
Разве что взбираться на Голгофу
И рыдать оттуда чистым словом,
Что сплетут в мирские катастрофы,
Ангелы развеют по дорогам.
Это всё усталость от скитаний.
Я намажу кровью свои уши,
Чтобы превратиться в странца маний,
Чтобы хоть безумный стал бы слушать.
Я глотаю пыль дорог на плаху,
Я измазан в черной едкой пыли,
Я молюсь и жалуюсь Аллаху
Все о том, что подвиг мой забыли.
Я грызу как белый сахар камни,
И ломаю зубы, и рыдаю —
Может быть хоть так, стучась во ставни,
Попаду в ништяк чужого рая.
И срезаю крылья альбатросам,
Вырываю плавники дельфинам,
Понимаю, что войти непросто
В двери неба, прошагать по спинам,
Изломать суставы каблуками,
Высосать мозги и стать богаче —
Я играю в песни с кандалами,
Надевая робы от Versace.
Мажу щеки пеплом и росою,
Пришиваю крылья мертвой птицы —
Я глаза от света фар прикрою,
Когда стану музыки убийцей.
Вольск, 05.10.99 года
Обломкам снов, разбитых дном земли,
Обрывкам фраз, разорванных рекой,
Поют arrivederci корабли
И сумерки уводят за собой.
Они идут туда, где нет причин,
Где режет руки лезвие границ,
Они летят в туман, где пилигрим
Кормил мечтами пленников гробниц.
Их флаги реют на сухом ветру,
Их юнги, как один, больны луной,
Их капитаны преданы костру
Обрывков фраз, разорванных рекой —
Как грациозны жесты этих рук,
Как мимолетны. Только посмотри,
Когда они придумают подруг,
Из виски выжимая сок любви.
У них нет правил. Правила – дворам
И улицам забытых городов.
Они приходят в снах к печальным нам
И ужасают азбукой шагов.
Вольск, 02.12.99 года
Три глотка воды
Между сотен дней,
Я ищу следы,
Я купаюсь в Ней,
Ради трех глотков,
Ради тонких стрел,
Я на все готов,
Я горяч и смел.
Где дрожит свеча,
Где убьет в упор,
Руки палача
Лягут на топор —
Плаха всех простит,
Небо стерпит всё,
Ладан воскресит,
Бог возьмет своё.
Бесконечно пьян
Влагой серых стен —
От дверей к дверям
Грустный манекен,
Я ищу восход
Средь кромешной тьмы,
Православный брод.
В атеизм зимы
Надеваю тень,
Как чужой парик,
И пугаю день,
Когда страшный крик
Обагрит копье,
Искалечит меч —
Небо стерпит всё
В силе своих плеч.
Три глотка воды
Я отнял у Них,
До большой беды
Исписал свой стих,
Но зиме теплей
От нелепых слов —
Я купаюсь в ней
Ради трех глотков.
Вольск, 15.01.00 года
Укройся теплом
Прибрежных границ,
Прибежищем птиц,
Мечтою корон.
Расслабься и пей
Из боли вино —
Теперь все равно,
Что будет скорей.
Оттай и беги
К чужим берегам,
Где горный ашрáм14
Считает шаги.
Восстань и дыши
Морскою водой,
Где я, как немой.
Там нет ни души.
Вольск, 03.02.00 года
Бежать туда, где нет дорог,
Идти по млечному пути,
Осыпать золотом порог,
Искать надежду и найти.
Лететь к луне на двух крылах,
Купаться в свете ярких звезд,
Там победить последний страх
И стать прощением в сути слез.
И плыть туда, где острова
Расскажут сказки о земле,
Где испаряется вода
Красиво, в гаснущем огне.
Считать последние шаги,
Увидеть солнце у дверей,
Понять, что новые враги
Мелькают мне среди друзей.
Ловить те розы на руке,
Которые любила ты,
И замечать, как на курке
Цветут прекрасные цветы.
И стать рекой без берегов,
И быть огнем, и верить в свет,
И потеряться в дебрях снов,
Найдя немыслимый ответ
На искалеченный вопрос.
Вольск, 17.02.00 года
Всё тебе – до последнего края земли,
До конца наших дней, до следов на песке,
До последней кровинки в румянце зари,
До свечи в моей бледной дрожащей руке.
Для тебя – литургии вечерних молитв,
Тишина, что главнее их таящих слов,
Крик стервятника в поле языческих битв
И мечта из хрустальных небьющихся снов.
О тебе серенады под плач дивных струн,
Отречения рифмы несмелых стихов,
О тебе говорят голоса древних рун —
Шепчут знаки наследники старых богов.
За тебя я готов облететь белый свет,
Познавать его даль, возвращаться назад,
Чтобы старый, больной, в серебре своих лет
Верил я, что непрост этой жизни закат.
И с тобою мы будем в пожаре огня,
И в течении воды, и в ветрах по земле —
Все – тебе, для тебя, о тебе, за тебя
Той дрожащей свечой тихо греет во мне.
Вольск, 03.04.00 года
Расскажи мне про небеса,
Как смеялось море и падал снег,
Где смотрели в окна твои глаза,
Где звезда окончит свой долгий бег.
Расскажи про те силуэты птиц,
Что летели к солнцу сгореть дотла,
Как земля тянула их крылья вниз,
И как песня неба наверх звала.
Вольск, апрель 00 года
Мне бы стать небесами
Из дыма твоей сигареты,
Пропитаться значениями нот,
Их придумали тучи.
Становиться важнее поэтов,
Весомее и круче —
На вопросы любви
Отвечать однозначным ответом.
Обратиться звездой,
Ей стучать беспардонно по двери,
И беспечной зарей,
Что заходит под утро без стука,
Той холодной водой,
Омывает что сонные руки
Да заветной мечтой,
Для которой ты дышишь и веришь.
Мне бы крыльями стать,
Я унес бы тебя в поднебесье,
Чтоб не видеть, не знать
Отречения холодных значений,
Где сгорает дотла
В одиночестве гаснущий гений,
И внимает глухая стена
Его мыслям и песням.
Вольск, май 00 года
Ты была потерявшимся космосом
На холодном песке мироздания,
В околевших руках белым лотосом —
Нереальным и хрупким созданием.
Реки слов понесут твои волосы
К сказкам неба встречаться с рассветами,
Чтоб услышать ту музыку голоса
И петь песни, тобой недопетые.
Вольск, апрель 00 года
Долететь почти на треть,
Ничего о том не знать,
Как с воронами допеть
И в тональность ноты брать.
Там зарёю на двоих
Солнцем роды дня встречать
В небе улиц заводских —
Ничего о том не знать.
Мотыльком лететь в окно,
Пролететь, не попадать,
На крыле белым-бело,
Не дано крылу сгорать —
Заглянуть в глаза свечи,
Не увидеть ничего,
Запечатать сургучи
На пути в твое окно.
Акварелью голубой
Таять облака в глазах —
В них бы зашумел прибой,
Гулом завелась гроза.
Бросить камнем в окна май,
Жарить пламенем костров —
Смехом жди, слезой встречай,
Розой северных ветров.
Долететь, дожечь свечу,
Долюбить твои шаги —
Я под вечер прилечу,
Чтобы с рук снимать круги,
И с зарёю на двоих
Завтра роды дня встречать
Страхом слов, забитых в стих —
Ничего о том не знать.
Чапаевск, 01.11.00 года
Только вечное синее небо
Тихо кружится над головами,
Пролетая то в быль, а то в небыль,
Свои сны мы придумали сами.
Облаками да в наши молитвы,
Белой птицей из рук в твои ноты,
Блеском солнца на лезвие бритвы —
Небо молча уходит в высоты.
Рисовали круги на асфальте
И писали унылые песни,
Сочиняли то в приме, то в альте —
Вместе с небом мы плавали вместе.
Его звезды срывали на память
И входили под парусом в грани,
Ветры зори сжимали в объятиях —
Зори нам расцветали цветами.
Разрывали знамена закатов
На флажки и огромные флаги —
Провожали их взглядом солдаты,
Забирали в обноски бродяги.
Били стекла лучи перламутра
(Видишь, солнца зенит еще в силе!),
Мы дождались засадами утра
И по воздуху плавно ходили.
Доскитались, допились, допели,
Дотерпели до крайнего края,
Долетались на белой метели
До свирелей холодного рая.
И теперь только в пленах свободы
Мы желаем бездушно и слепо
Вспомнить время в те стрёмные годы
И огромное синее небо.
Долетай! Ты летать не умеешь?
Так что ж?
Пусть же станет крылом
Эта нервная дрожь.
Мне безмолвие твое —
Под ребро острый нож,
Были птицами,
Значит умели летать.
Значит кто-то обрезал
Небесную нить,
Значит не долететь,
Ночь пером не покрыть,
Стай придуманных звезд
Простотой не пленить —
Разучили парить,
Теперь учат мечтать.
Погляди, еще есть
Пять минут до зари,
Согреваясь свечой,
Яркий свет подари,
На пороге окна
Мне дороги гори —
Твое тело умело
Страдать и терпеть,
Только в смерть
Теперь смотрят немые глаза
И стекает по перьям
Бессилия слеза,
Только слов в небесах
Не понять, не сказать —
Не летать, так огнем,
Ярким жаром сгореть.
В даль неслась мечта караванами
И молитвами окаянными,
В ночь ходили Грусть и Тоска моя
Белой лебедью, фата-морганою15.
На руках носили созвездия.
Много виделось, больше грезилось,
До небес взлетала сестра моя —
Песня солнц. И в небе повесилась,
Полюбилась, снам приглянулася,
В сферы-зеркала окунулася,
Думал, что вернется с рассветами —
Зря мечтал – она не вернулася.
Многое ушло за буранами
В эту даль путями с капканами.
Даже небо в воду смотрелося
И терялось фата-морганою.
Тихо, тихо! Могут ведь услышать
Мои слезы в буквах черной сказки!
Вижу, как меняют свои маски
Духи зла, заваривая жижу
Тéней на стене и звезд на небе,
И от этого становится страшно.
Пьют солдаты битвы вчерашней
Злую кровь позорной победы.
Осторожно, выси тревожа,
Добираюсь снами до крыши.
Только тех, кто ночью подышит,
Сделают на вечность моложе.
Только в них венчается время.
Мы сто лет не видали людей,
Но зато каждый день курим с богом
И вдыхаем отравы идей
Словно яд. У чужого порога
Мы могли бы стать Главным в словах
И движениях дивного танца —
Только ветер шумит в головах
И бредем в горизонты скитаться.
Где взвиваются в небо костры,
Где венчаются звезды с луной,
Там сидим над обломками мы
Той мечты, что не стала звездою.
Пронесутся над нами миры
И в великом движении планеты,
Принесут нам вопросов дары —
Мы с поклоном отвесим ответов.
Мы сто лет там, где реки и лес,
Где неясыти криком тревожат,
Может быть здесь когда-то воскрес
Тот, Кто Космос Венчает. И может
Мы смогли бы расплавить песок,
Отменяя пунктиры границы,
Делать то, что и ветер не смог
Сделать с белым безбрежием птицы.
Мы раздали богатства на хлеб,
Мы дома оставляли заблудшим.
Что нам миг – словно тысяча лет,
Счастье только за небом идущим!
Вольск, 21.10.00 года
Если голос не спел и пропал,
Не сказал и молитв не испил —
Этот голос горел-догорал,
Его кто-то зажег и убил.
Если песня ломалась в аккорд,
Отлетала на рванной струне —
Знать за песней сто тысяч идет
Мерить солнце лучами на дне.
Если с крыши срываются в плач,
Если дни для победы – в стекло,
Своих слез за ладони не прячь —
Это время для шага пришло
В бездну грома, грозы и огня,
В ее тонкий певучий мотив —
Эта бездна спасала меня,
Этой бездной и буду убит.
Если стынет туман ноябрем,
Если нам и под утро не встать —
Не кричи, все равно мы вдвоем
И тебя у меня не отнять.
И ни песня в ночной тишине,
И ни голос, ни этот поход
Не сочтут панихиды по мне —
Я их топи обманывал вброд.
Я сижу на кровать твоей
И считаю круги на стене —
Нету в мире молитвы главней,
Чем молебен во здравие тебе.
Ты мой самый последний причал
И стихи, что когда-то давно
Я мальчишкой за полночь писал
И выбрасывал, скомкав, в окно —
Вот они! Воскресают в тебе
И о самом большом говорят,
Что не маяться дóсветла мне,
А с тобою готовить обряд
Наших сказок строкой по земле,
Песен наших куплетом в траву —
Я как в небе нуждаюсь в тебе,
Я без неба наверное умру.
Что мне старых дорог ремесло —
Начинать и скрывать города.
Мне главней твоих мыслей тепло
И пустых обещаний вода.
Я-то знаю, что прячет гранит —
Он скрывает историю звезд,
Ну а если их смысл не испит,
Я его зачарую до слез,
До твоих поклонений в церквах
Образам и старухам седым —
Может это панический страх,
Но я кланяюсь старым больным.
Я навеки привязан к тебе,
И хоть плачь, хоть засмейся в лицо,
Я зарю отолью в серебре,
И на палец одену кольцом.
Пусть убогий, безверный, хромой,
Пусть в душе сто багрянцев крови,
Я пойду до конца за тобой,
Чтоб погибнуть во имя любви.
Догорай костром огненных лисиц,
В небесах считай тучи-облака,
Все равно теперь, что возьмет рука —
Медь беспечных слов, серебро страниц,
Что прочтешь теперь – сказку или быль,
Всё тебе в карман, да на все века,
Что придержат, знать, поступь дурака
На путях кривых, где поет ковыль.
Здесь прошли пешком боги за сто лет,
А за ними – смрад, похоронный плач,
Где колеет снег и рассвет горяч
Купят их стихи серебром монет.
К тебе входят в дом пресвятые вряд,
В пояс поклонясь, всё хотят совет.
Ты целуешь крест, молишься в ответ,
Ты им кольцы дай – пусть ведут свой сказ
Про пороги дней, про стекло минут.
Их глаза слепит горе да печаль,
Их века ушли в ледяную даль —
Ты поставь за них, и они уйдут.
Покрестись, прижмись к тонкому стеклу,
Радуйся – их путь труден, но воспет.
Приглянись, в садах, где мелькает свет
За толпой святых грустно я бреду.
Знай мои мысли – страшных таен нет,
В них плач церквей, очарованье роз,
Сонет в размер несбывшихся планет,
И смех совы, и страхи детских слез.
Пой мои песни – ноты в три рядá,
И нервный свет кодóв сигнала SOS,
И их асфальты улиц. Навсегда.
И тишина на выси, где Христос
Венчал миры. И в наши голоса
Войной входили вера и тепло —
Их смех смывала нежная роса
В остатки сновидений. Вдрызг. В стекло.
Тебе – все правды братского венца,
Как долгий сон в предсвадебную ночь,
Пути начала и откос конца,
Чтоб смог бы всё, что мне теперь не смочь.
Чапаевск, 21.11.00 года
Беречь два слова «радость» да «печаль»,
Плести сонеты страшным мостовым,
Глядеть в окно, как в ледяную даль,
Вдыхать отраву – сигаретный дым.
Считать круги разбившихся планет
И примечать их взрывы, их стекло,
Брести дорогой, где тревожит свет
Тепло небес. И плакать всем назло.
Запаливать провинций тихий смрад
И пальцы обжигать. Опять курить.
Творить добро и прятать, словно клад,
Придумать зло и сразу позабыть.
Сгорать рассветом. Птицами летать,
Заложникам любви смолчать о том,
Как плавится восход. Как не догнать
Зарю высот отравленным крылом.
Писать тебе письмо. Лизать конверт.
Болеть за встречу. Наши дни беречь.
Не разбирать, что было, а что нет,
И все крестить в дрожании тонких свеч.
Чапаевск, 15.12.00 года
Осторожное сердце любви
Тихо дышит, идет через солнце.
Ты храни это сердце, зови
В своих снах. Пусть оно рассмеется.
Оно смолвит акафисты слов,
Принесет свои тайны в ладонях,
Беззаветно подарит любовь
Да тоску по земле похоронит.
Знай его голубые глаза,
Утони в них. И сердце растет,
Чтобы летом вернуться назад
К тем губам, что его и не знают.
С ним живи. Оно будет хранить
Все слова и ночные секреты,
Сердце станет безмолвие пить,
Растворяя темницы ответов.
Расцелует, заманит, убьет —
В этой смерти обрящешь спасение,
В славном сердце, что бьется, живет,
В его пальцах, изгибах, коленях.
Растворишься в его голосах,
В нем воскреснешь и станешь моложе —
Юным взглядом в усталых глазах
И мурашками в бархате кожи.
Вольск, 09.01.01 года
Призмы. И окна.
И ночи огнями
Лопают латекс
Глазницы привычно.
Я примирился
Теперь с чудесами —
Переношу
Паранойю отлично.
Остывшие слёзы – глубокие раны,
Тупыми камнями под пальцами белыми
И восками мягкими, хрупкими мелами
От тела до тела. И меридианами
В космосы черные глаз твоих тонущих,
Прямой в промежутки, пунктиром и розами,
Страданиями, тремором и коматозами,
Сухими губами. Как плачами стонущих
Врываюсь в обрывки. Страдаю от голоса
И глохну. И стыну во льдах твоих, в севере,
Взлетаю синицей и прячусь на дереве,
Косою вгрызаюсь в обилие колоса.
А слезы смывают картины и статуи,
И руки ломают, и ядами полнятся.
Я знаю, твой сон наконец-то исполнится —
Уйду сиплым хрипом и громкими матами
До музыки скорбных, до песен оставленных,
В их нотах найду благодать суеверия
По тропам их лиц, по старинным поверьям
В садах, в преисподниях, в сказках отравленных.
И там обожгусь леденящим перстом,
Останусь в тех списках пропавших без памяти —
Я умер. Я труп, ну а вы и не знаете,
Что я симулировал острый синдром.
Врываюсь в обрывки мелодией, хаосом.
До Хроноса16 – медленно, к Стиксу17 – кометою,
До синего неба – вином да монетою,
Под тонким эфиром, под порванным парусом.
Остывшие слезы – глубокие раны.
Остывшие слезы,
Остывшие слезы…
Вольск, 01.01.01 года
Несмелой рукой
Брать пожелтевшие листья,
Хранить их гранит,
Поджигать и совать по карманам.
Запрятать подальше
Свои незаконные мысли,
А то впишут в списки святых,
Назовут наркоманом.
Вдыхать синеву.
Вздрагивать в каждом движении,
Прятаться за облака
Страхом раненой львицы.
На правду – сто слов
И десять обугленных мнений…
Во сферы! В керамику!
В господа Бога больницы!
Растаять. И ветром бродить
По лесам и болотам.
Не маяться. Не догонять
Кислородами стаи.
А спросят: «Ответь, сумасшедший —
воистину, кто ты?»
Отвечу, воистину,
Прямо в глаза: «Я не знаю».
Не знаю откуда, зачем,
Что под утро приснится,
Что завтра скажу твоих слов
Ни о чем караванам.
Мне нравится просто
Брать пожелтевшие листья,
Хранить их гранит, поджигать
И совать по карманам.
Вольск, февраль 01 года
Аригатó за детские мечты,
За их печаль, горелую до слез!
Спасибо за окурки, за цветы
Стихов, болевших страхом первых грез!
Я их читал. Я спал в твоем же сне
И знал по черной туши на брови,
Что нет важнее чувства на земле,
Чем эта боль и кровь твоей любви.
Спасибо холодам за черствый хлеб —
Я зубы им ломал для этих строк,
За шаль-февраль, за улиц грязный снег,
В котором сотни лет прожить бы смог.
И за тобой носить твои зонты,
И вздрагивать на нервный телефон,
Что с важностью поднимешь где-то ты
(Избитый и забытый моветон).
Я – для тебя, а ты моя свирель,
И если разбросают поезда
В несмелый август и в немой апрель,
Размолвит пламя, не спасет вода —
Паучьим сном найду твои шаги,
Вселяясь в чай, узнаю по губам,
Как точат сталь вагоны и враги,
И кто крадется вслед твоим шагам.
Вольск, 05.03.01 года
Не разлей вода,
Не сожги огонь,
Сохрани, испей,
Душу сбереги,
Не успел – не плачь,
А успел – беги,
И рука легка
Ляжет на ладонь.
Далеко туда,
Где заря дрожит
Среди ста свечей
Медленным огнем.
Или в верной Ей,
Или в странном Нём —
Все вдвоем. Апрель
Сбредит, сворожит,
Одурманит глаз,
Заколдует лед,
Стерпит небо сон
Синевой-стрелой,
Чтобы сто свечей
Тлели под зарей,
Что дороже снов,
Что дрожит и ждет.
Над рекой елей,
Голос ровен, чист —
Не дойдет беда,
Пуля не возьмет,
Это тот, кто бог,
И, наверное, тот,
Кто стихом немым
Растерзал мой лист.
Я его не ждал,
Он явился сам,
И воскрес из плит —
Он дороже слов,
Он готов на всё,
Я на всё готов,
Бредить темнотой,
Верить по губам.
Впереди лететь,
Не считая дни,
Не смотреть наверх,
Не боясь упасть —
Накосить полынь,
Наиграться всласть,
Если нет чужих,
Если мы одни.
Моря не разлей,
Звезд не опрокинь,
Додрожи, допей,
До холодной лжи —
Не успел – не плачь,
Вот тебе ножи,
Всё тебе как смерть,
Всё тебе Хатынь.
И закурим мак,
Изопьем волны —
Станем ждать венцов,
Голубых планет,
То ли мерный сон,
То ли смелый бред,
Но слаба рука —
Не сорвать струны
С наших теплых тел,
Что отпеты в яд
Ведьмами росы —
Черным вороньем,
Если не умрем,
Так уснем вдвоем,
Нашепча слова
В уши невпопад.
Загадав любовь
И познав пути
К изголовью лет,
К траурным тонам,
Пусть не верят все,
Но мы были Там —
Свет в ночи найдем
Под окол пути.
Я прижмусь к стеклу,
Ты смеешься в плач,
Разобью тоску —
Схоронишь мосты,
И опять в тепло,
Шепотом «на ты».
Закалеет ночь,
Где рассвет горяч.
Если сто зеркал
Враз на одного —
Выйдет сотня стрел
Между его глаз,
Ночь возьмет такси,
Грубо выжмет газ,
И не вспомнит, тварь,
В кровь убьет кого.
Над твоей горой
Просится рассвет
Рвать полночных птиц,
Думать о другом,
В твоих трех словах,
В имени твоем
Длань, чтоб не сказал
Я, усталый, «нет».
Выйдем ко двору,
Утру преклоня
И изгиб колен,
И своей мечты
Красоты цветы,
Тени пустоты —
В яркий белый свет
Траурного дня.
И лететь – гореть,
Вслух считая дни,
Не пугаться вниз,
Не глядеть назад,
Не боясь упасть,
Верить в листопад,
Наугад узнать,
Что мы здесь одни.
Далеко смотреть
В бархат облаков,
Где дрожит заря
На его груди —
Мне лететь за ним,
Мне его вести
Между острых фраз
В глубь чужих дворов.
Вольск, 13.03.01 года
Фей темноты мы узнаем по маленькой
Чашечке кофе без сладкого сахара,
Стуком за дверью и бликами зеркала.
Эта зима очень много наплакала
Долгим молчанием, круглыми датами,
Снами столицы и теплыми мéхами,
Песней моей на нейлоне динамика.
Долгие сумерки – сладкая патока.
В стенах больницы искали спасение
Руки твои, нарываясь на простыни —
Может молитвами, может везением
Снова автобусы и воскресения,
Губы шептали: «Счастие, господи!»
Сладкими воплями, громкими матами.
Милая девушка. Взгляды бездонные
В силу друзей мимо страхов предателей,
Небо кружилось холодными вальсами.
Сила от бога и сестры от матери,
Завтраки, ужины, белые скатерти —
Снова фарфоры под тонкими пальцами,
Снова апрели и ночи влюбленные.
Фей темноты провоцируем в армию,
Здесь им война острой розой, ладонею —
Списки героев останутся в памяти.
Я тебя видел – уставшую, сонную.
Милая девушка, взгляды бездонные.
Знаю – твои облака кем-то заняты,
Не превращаю их в томную манию —
/ … Свет, зеркала. Входят дамы и публика,
Длань королевы пажами обласкана
(Слезы в шелках только где-то несмелые),
Шум, карнавал – сны венчаются сказками,
Лицами белыми, страшными масками,
Пудрами дивными, тонкими мелами —
Кружится танцами ваша республика!
Я – колпаками, гольфами, перьями
И бубенцами шаманил объятия,
Гордыми взглядами, музыкой медленной —
Странный ваш паж, контратака проклятиям,
Ладаны, бусы, большие распятия —
Все в этой дружбе старинной и преданной,
(Там, где другие любовны постелями).
А короли ваши – сильные голосом,
Все под венцы вас уводят печальные,
Крестятся, каются, с неба спускаются.
Я ловлю блик на кольцо обручальное,
Солнцем вхожу в ваши свечи венчальные.
Пусть под оградой цветы распускаются —
В корни врастаю невидимым колосом… /
Фей темноты мы узнаем по имени —
Все телефонные списки прочитаны,
Кофе остыло, конфетные фантики.
Пусть пронесутся они, как молитвами,
Медленным шепотом, хитрыми свитами.
Мы растворим на нейлоне динамика
Песни аккордами – резкими, сильными.
Будем смеяться остывшими тризнами,
Станем бродить в коридорах, как странники,
В координатах запутавшись гением.
Дым сигарет и полночные пряники,
Кольцы, параболы и многогранники.
Нам бы дивиться концертному пению,
Но в той гостиной нет телевизора.
В вашей квартире останусь за шторами
Плакать и прятаться, жить паутиною,
И с домовыми таиться под ковриком,
Ярко светиться красивой картиною,
Солнцем взрываться – осколочной миною,
Мыслью, желанием, чаем с шиповником,
Скатертью белой с цветными узорами.
Пусть не любили – любовь не отдружишь,
Даже не виделись, не телефонили,
Все по конвертам и по фотографиям,
Годы сплетали и чаши наполнили,
Ноты придумали – песни исполнили,
Только по письмам и по монографиям
Помню, что веришь, знаю, с кем любишь.
Знаю, как больно, если холодный
Снег под ногами, вечер, трамваи,
Видел и ад одиночества белого,
И потому вас теперь понимаю —
Падаю также, также взлетаю,
Слезы в шелках тоже где-то несмелые,
Пепел на людях, песни и моды.
Все же мы вместе, хоть километры
Руки ломают, сплетают дороги.
Семь наших лет – это вовсе немало,
И короли ваши – тоже не боги,
Пусть эти годы безжалостно строги —
Время по стрелкам часов разбросало,
Вижу вас часто северным ветром,
Чувствую тихой бесцветной луною,
Знаю теплом по своим батареям,
Яркой помадой, рождественской маской.
Будут еще холода и апрели —
Стану огнями, сердцем согрею.
Фей темноты не искать в старых сказках,
Фей темноты нарекаю собою.
Вольск, 14-16.03.01 года
Дописать до точки темноту,
А на утро выйти, как живой,
Синевой, дорогой по мосту,
Заманить два неба за собой.
Танцевать на мертвой вышине,
Тишине дарить свои сердца,
Плавать рыбой на холодном дне,
Чтоб дожить спокойно до конца.
По карманам прятать по звезде
И продать потом за две цены,
Чтоб купить победу на войне —
Мне не нужно следующей войны.
Протянуть струну до тех высот,
Где танцует миллион планет,
И придумать пару новых нот,
И петь песни на весь белый свет.
Если не лететь, то падать вниз,
Обмануть пространство наугад,
Обогнать крылом свободу птиц
И вернуться за полночь назад.
Чтобы нить спокойную плясать,
Чтоб напиться пьяной темнотой,
Вспыхивать, гореть и обгорать,
А наутро выйти, как живой.
Вольск, 18.03.01 года
Синхронизмы любви до конца,
Как веселье до приступов рвоты,
Рваны ноты – актер без лица
Конвоирует небо в высоты.
Пальцы жмутся подальше от тел
И глаза устают добиваться
Тех видений, где просто хотел
Как окурок – желтеть и валяться.
Постапрель, словно постапогей.
Как бы в нем потонуть, растеряться,
Чтоб не видеть аморфы людей,
Чтобы струнам на песнях не рваться
В тучи страшной беспечной весны —
Ее сны сосчитаю по пальцам.
Как бенгальцам огни суждены,
Так и мне суждено превращаться
От лица с потускневших зеркал
До лица на моем документе…
Я б последние деньги отдал,
Чтоб как все погибать в сантименте!
Конвульсивные приступы сна
После долгой вечерней молитвы —
Я-то знаю, что это весна
И ее небеса, словно бритвы.
Ими сбрею все волосы «в ноль»,
Да в солдаты уйду новобранцем,
Чтоб скитаться под сердцем, как боль,
И в твой кофе водой наливаться,
И смеяться – апрель пережить,
Чтоб проклятиями крыть, благим матом
Свою тонкую ровную нить
И в апреле погибнуть солдатом.
Вольск, 18.03.01 года
Первый.
Закурит несмело,
Пряча глаза под ноги.
Нервничает. Тревоги
Сделали бледно-белым.
Денег не сосчитает,
В клочья порвёт карманы.
Помним, не наркоманы —
Он ничего не знает.
Второй.
В углу на кровати
Ртом зажимает улыбку.
Смех. Через раз – ошибка
В этом полночном пати.
Дышит. Тонко. Неровно.
Первого за окурки
Трогает. Прячется в жмурки
Плавно. Смущенно. Сонно.
Третий.
Мокрый. Болеет —
Кашляет стих по окнам,
Сумерки дальнего грома
Пуншем на сердце греет.
Бьет стекло захрустально
В брызги острых багрянцев —
Капает красное в пальцы
Траурно так.
Печально.
Вольск, 20.03.01 года
Меня не оценят?! Пусть!
Принцесса, чего же изволите? —
Вас тоже насилует грусть,
Вы тоже не вкусно готовите!
Меня ненавидите? Бред!!
Улитки в соплях – тоже музыка.
Вы просто боитесь свет
И мрака боитесь. Да!
Вы помните глицерин
И голос Алеши-Сережи —
Кем ни был бы этот кретин —
Убью? Испепелю?! Уничтожу!!!
И я подстригусь и подкрашусь,
Чтоб вы меня спутали с шлюхой!
Повидлом обмажусь, стану
«Иванушкой» – Рыжим Андрюхой!
Людмила! Делайте фак
Амебе в рванной калоше!
Я тот еще – прежний дурак,
И ваш красногубый Серёжа!
Разбавьте слюною кефир —
Полезнее даже будет
Вам воздух холодных квартир!
Умница, Люся! Вы – гений!
Вольск, 23.03.01 года
У меня – дожди и север
За стеклом дрожат печально.
Мне бы брать душистый клевер
И плести венки венчально,
Надевать тебе на косы
И беречь за эти тайны…
То, что мы компракчикóсы —
Это тоже не случайно.
У меня – сезон кошмаров,
И от крыши и до крыши
В небе яркие пожары,
Сны ворованных мальчишек.
Тех, что молча изрезали
Кровоточащею сталью,
Превращали, обнимали
Черной ночью, как вуалью.
У меня – ни капли страха,
У тебя – больная память,
Кто же знал, что только взмахом
Можно судьбы в кровь изранить.
Кутать с ненавистью в тряпки,
Продавать за три копейки,
И скитаться без оглядки,
Стать загадкою ищейки,
Чтобы спрятаться за горы,
Раствориться в третьих странах,
Напридумывать узоры
На неровно рваных ранах.
Мы – художники бессилия
Детских мыслей перед страхом,
Задушили, затравили,
Закрестили, как монахов.
У меня дрожат все пальцы,
Ты – не можешь улыбаться.
Ночью тени, как скитальцы,
К нам летят, чтобы бояться.
От ворованных мальчишек,
От их плача не укрыться —
Это мы горим по крышам,
Это мы – детствоубийцы.
Что же плакать, слезы – море,
И не переплыть глазами
Солнца в утреннем дозоре
Над остывшими мирами.
То, что мы компрачикосы
Нам, конечно, только снится,
Ты срезаешь свои косы
И теряешься в страницах.
Вольск, 28.03.01 года
Миллиарды планет – тебе
На ладонях валяться песком,
Осторожничать песни о том,
Что оставлено шагом в траве.
По железу – ногтями скрипеть
Да на ушко интимы шептать,
Твою правду, как «Твою мать!»
Не понять, дай только допеть
Плеть дорог паутиной дворов
И под небом слепые глаза,
Чтоб катилась печально слеза
В кардинальную боль богов.
Я спою, как чарами сна
Можно брать пригóршни планет
В сонный бред под клетчатый плед
И натягивать вдаль паруса.
Вольск, 30.03.01 года
Полиция дождей ломала руки,
Брала за нервы, стыла на ладони —
Я пропускал в себя пустые звуки
И погибал за чистоту мелодий.
И вроде посылали децибелы
На двух волнах других радиостанций —
Я не дрожал и свет остался белым,
Способным гибнуть мраком и бояться.
Апрели – двери. Заперты и скрыты,
Я поломал замки по фотоснимкам,
И в них входил под шепот рваной свиты,
Под куполами, с дьяконом в обнимку.
Епископы нагладили по лужам
Волну в эфир – практический цунами,
И даже тот, кто был тогда не нужен,
Мой старый бог, он оставался с нами,
Курил и прятал ледяные пальцы,
Дрожал минор и гибли атмосферы —
На двух волнах других радиостанций
Он отпевал мои больные сферы.
Мой тихий бог. Он целовал минуты,
И мы в минутах проживали вечность,
На паутинах пауков запутав
И предрекая реки частью речи.
Апрели – гады. Целятся в упоры,
Их оптика тонка, почти хрустальна,
И взводят утром плавные затворы,
И пули воют зверем. Так печально.
Мне эти тайны – враки, сказки, небыль
И целый тон в размере полутона —
Кричать, бежать, забыть про это мне бы,
Лишь бы не плавить снайпером патронов:
Я выхожу из дома, улыбаюсь,
Я прячу в отворот плаща улыбки.
Я как и вы в своих кругах вращаюсь,
И как и вы считаю за ошибки
Неверные мелодии трамваев.
А голоса, что не подходят к роли,
Я на прикладе метками считаю
И как стрелок не думаю о боли.
Апрели – звери. Это зоопарки,
Кормлю с руки, кривлюсь от их укусов,
Что из того, что держат свои марки —
У них нет сердца, голоса и вкуса.
Но их инстинкт – кровавый зов шакала,
Не ошибался, звал к нелепым сценам…
Меня земля как мусор разбросала,
Арестовали ливни – полисмены.
И двери, стены, потолок и сырость,
Холодный чай (готовится недолго),
Пусть милостыня или просто милость —
Его глотаю. Где-то тянет Волга
Потоки грязи. Где-то есть Саратов,
Он мокрый, жалкий и уже проснулся —
Он потерялся молодым солдатом,
Он на войну ушел и не вернулся.
Я не люблю таинственных прелюдий,
Я напеваю джаз, я знаю ноты,
И музыка горит, и гибнут люди,
И в мертвых петлях тают самолеты.
И корабли подсели – якорь в мели.
Там я тону, но только знаю точно —
Апрели были, но уже сгорели,
Апрели стали письмами без точек.
Вольск, 07.04.01 года
Я – красивый слог других наречий,
Я рассказан детям в дивных сказках,
И когда рыдали воском свечи,
Я мерцал темпéрой19 по левкáсу20.
Я входил в иллюзии так плавно,
Что меня не чувствовали мысли.
Я терзал любовь, болел о главном
И звездой манил в другие выси.
Я – восьмая нота. Муза грома,
Я сезон дождей в осеннем вальсе.
Здесь меня назвали словом «кома»,
Опасались бритвой в тонких пальцах —
И я резал эти предрассудки,
Вскармливал простуды аспирином,
Коротал молитвой свои сутки
И тираном страшным шел по спинам.
Двадцать пятый кадр стал болезнью —
Мне понять бы самое простое:
Между человечеством и Бездной
Есть у вас здесь истинно святое?
Есть ли крылья? Были ли когда-то?
Сможете ль познать свои глубины?
Нет. Томясь в обносках и облатках,
Вы живете лишь наполовину.
Я бы мог взорвать гранит традиций,
Наплевать на взгляды и устои,
Вашу веру в бога в виде фикций
И боязнь за небо голубое.
Я бы перевел вас из наркоза
В лепестки таинственной нирваны,
Но чем извращенней ваши позы,
Тем полнее книги и стаканы.
Сделали. Помазали уродом.
Окрестили Первым. Проклинали.
Видели летающим и модным.
Стригли. Брили. Загримировали.
Знали – на сердцах холодный иней,
Помнили – в губах миллионы версий,
Думали – наверное светло-синий
После химикатов и дисперсий.
Оказался чистым от иллюзий,
Непохожим на летящих с неба
После продолжительных контузий
И огней пронзительной победы.
Оказался прочным как бумага,
Чтоб стерпеть коварство между смехом
В осторожном трепетанье флага,
В оперениях падающих стерхов.
Ключники мастырили затворы,
Палачи готовили удары —
Отравили милые узоры,
Обрекали выжившим и старым.
Проклинали – ждали слов удачных:
«Боже, научи сердца взрываться!»,
Заставляли Страхов Моих Мрачных
Королевам Новым улыбаться.
Сговорились. Вклеили в афиши.
В опытах опасных, аморальных
Я казался загнанною мышью,
Как звучало это ни банально.
Разложили мысли на предлоги
И творили странные процессы —
Обращали в долгие дороги
И стабильный норматив прогресса.
Я молчал. Я не кричал от боли.
Даже на кресте другой Голгофы
Осторожной «Смертью и буссолью»21
Я рыдал евангельские строфы.
Чувствовал в распятиях железо,
Как стервятник вспарывал мне платья…
Судьи! Стойте, это бесполезно
Убивать стихи в моих объятьях!
Я – разметка полосы дороги,
Ее вера в самобесконечность,
И церквей забытые пороги,
И в губах несмелых слово «вечность».
Божества, что приходили с неба —
Все мои изгнанники и воры.
Вечером – вода да корка хлеба,
По утрам – опасные дозоры,
По полудню – солнышко в зените,
Под закат – мечтательная птица…
Я молчу, когда вы говорите,
И кричу, когда стреляет в лица
Первый луч беспечного рассвета
И родник живой за гранью леса…
Только не сойду в алмазах света,
Ведь до вас мне нету интереса.
Что ни говорите, люди – звери,
Как ни трепещите – ждите кары,
Скоро не сдержу небеснодвери.
На леса таежные – пожары,
В берега – великие потопы,
Чтоб сомкнуться городам печально,
Ну а кто потом протопчет тропы,
Заживет по-новой, ненормально.
Без сенсаций, лживых обещаний,
Гордого пути до деградаций,
Они станут мыслью и желанием.
После тысяч лет реинкарнаций
Будет их печаль небеснотонка.
И заплачут новым воском свечи —
Первым словом первого ребенка
Я войду в красивый слог наречий.
Вольск, 18-24.04.01 года
Кафе у дороги.
Чай. Весна объективна.
Спешащие ноги в окне,
Лужи в осколки.
Несут нам на блюдце десерт —
Тебе половина,
И мне что осталось.
Чизкейк. Зубочистки-иголки.
Ты кашляешь. Грипп.
Платочек в холодных ладонях.
Не извиняйся —
Ты милей всех на свете.
Я знаю, что переживешь
И меня похоронишь,
И глупости станешь плести
Безотцовщинам-детям.
Подводишь улыбку помадой.
В зеркальце – двери,
Заходит испанец —
Смеешься тайком отражению,
Что в этой клетке
Мы – печальные звери,
Нам тихо рычать
И неволиться каждым движением.
Еще пару чашек,
Язык кипятком обжигаешь.
Курю. Ты ругаешься —
Много об этом читала.
Я – блюдце об пол,
Ты злишься и не понимаешь —
Без этого дыма
Меня на сто лет стало мало.
Ты тоже берешь сигарету,
В пальцах ломаешь.
Помнишь Черный Париж —
Целовались, не зная,
Что здесь и сейчас
Ты подвиг немой повторяешь —
Во Франции все сигареты
Тоже сломала.
Мне надоело.
Прошу рассчитать. Мы не вместе.
Обманывал всех,
Но пусть весна не осудит,
Ведь ты – часть меня,
Самая слабая песня.
Я утру соврал.
Тебя не было, нет и не будет.
Вольск, 18.04.01 года
Делаю шаг —
Там глухие заборы
Закаменны,
Проволокой
Свитые три
Обручали колючие.
Делаю два —
Непонятные споры
Опаяны
Страхом свободы.
И солнцем
Венчали заснежены.
Автомобили —
Рывок в скоростные
Видения,
И переходы,
И белые
Полосы улицы —
Там продавщицы,
Пространства немые
И мнения,
Что кроме солнца
Никто по весне
Не запудрится.
Милые добрые улицы
Старые.
Тянутся
Вниз
Под мостами змеей,
По реке пароходами,
В детствах встречают,
До старости
Сердцами любятся
В стеклах водителем,
А в остальном —
Пешеходами.
Через очки
Вижу лица,
Походки различные,
В тайнах карманов
Сжимаю
Патроны и выстрелы —
Я ненавижу
Болезни прогулок
Типичные,
Я в них стреляю
Глазами холодными
Быстрыми —
Падают люди,
Стекая в асфальты
Мороженным,
Выпавшим с рук
Первоклашки
И ставшим работою
Дворников пьяных.
И всем своим
Вновьуничтоженным
Тризны горланю
Болезненной кислою
Рвотою.
Тихо курю,
Эту смерть
Погребением медленным
Больше люблю,
Чем желание
Существования —
Триста галактик
Я прохожу
Миллиметрами,
Главной
Ошибкой теологов —
Иксом сознания.
Я покупаю
Собакам
Конфеты и пряники,
Молча кормлю
Их с руки —
Я люблю Объективности.
Я по субботам
Цветметом сдаю
Подстаканники,
Чтобы не тухло
Светило
В период активности.
Я зажимаю
В подъездах случайных
Свидетелей,
Их убиваю
Молчанием,
Глазами уродую,
Я уважаю
Свободу
Из всех добродетелей —
Все мои главные
Пальцы от кольцев
Свободные.
Я продолжаю
Прогулки.
Становится холодно,
Тучи попрячут
В карманы все солнца
Лучистые.
Я бы взорвал
Этот город,
Но только нет повода
Сделать
Распутников жалких
Святыми и чистыми.
Свет. Магазины.
Секс-шопы —
Мечта озабоченных,
Стекла
Холодных витрин
Как аквариум светятся,
Это республика
Желтых оскалов
Заточенных,
Что напрягает
Норд-остами
Каждое деревце.
Приобретаю
Журналы.
От скуки, наверное,
Их не читаю —
В руках зажимаю
И чувствую —
Я пропускаю
Учение
Столь благоверное,
Что обретаю
Сомнение в каждом
Присутствии.
Под оккупацией
Стрелок общественных
Транспортов
И транспарантов,
Зовущих
До светлого Вечного,
Суки по форме
Хотят предъявления
Паспорта,
Твари в жилетах —
Мои остановки
Конечные.
Я заплетаюсь
Ногами в трех соснах.
Привычные
Темный подъезд,
Сто ступенек, замок
И прихожая —
Я ненавижу
Болезни прогулок
Типичные,
Даже когда
Пешеходы
Весной уничтожены.
Кухня. Кровать.
Сигареты.
Гудки телефонные.
Шум телевизора.
Старая
Ванная комната.
Гости незваные.
Дамы. Глаза беспардонные.
Ночь. Объективность.
CD под дрожанием
Моцарта.
Это язычество.
Точно.
Конечно язычество.
Между культур
Баррикад
Партизанское творчество.
Я каждый день
Принимаю
Как яд католичество,
Прячусь,
Меняю фамилию,
Имя и отчество.
Ищут
Пожарные,
Ищет родная милиция,
Город дрожит
(Не стерпеть
Моего одиночества).
В окнах пытается
Спать под пижамой
Провинция
Стилем «поп-арт»
И обносками
Древнего зодчества.
Да, я люблю
Твои стены,
Громада высотная,
И привыкаю
Ребенком
К прохожим затравленным —
Меня влюбили
Презрением эти
Животные.
В шатких шагах
Пешеходов,
Весной неприкаянных,
Делаю шаг —
Там глухие заборы
Закаменны…
Вольск, 27-28.04.01 года
Скажи мне, птица, сколько стран холодных
Ты оставляешь за крылом мгновением?
О чём мечтаешь в ветрах небосводных,
Что видишь в тлении, чувствуешь за тлением?
Ответь же, птица, что в глазах глубоких
Ты созерцала, ты брала на веру,
Как растворялась между лет жестоких
И тихо превращалась в атмосферу?
Какие песни там поют, за морем?
Каких богов печалят земли мира?
Чем дождь охвачен в монотонном горе?
Тонки ли грани вечного эфира?
И можно ли достать такие крылья,
Что воскресят тоску, что примут тело
И вылечат от тошного бессилия,
Чтоб я пропел мечту, как ты пропела?
Вольск, 30.04.01 года
«Так не бывает. Просто
Их завершат финалы
Мерой другого роста.
Жизнь на волну бросала.
Честно. Не верю в это
Странное голубое…» —
Так завершало поэтов
И начиналось море.
Перьями ткали чайки
С визгом холодный воздух,
Кровью прибитой стайки
Падали камнем в воду.
Так не бывает. Грустно
Видеть убийства моря,
Лучше раскрыть все чувства
И умереть в позоре.
Путать рукою нитки,
Резать персты о травы —
Пусть даже эти пытки,
Только б не знать отравы
В первом глотке восходов,
В утреннем слабом шаге —
Нам бы не знать походов
Словом своим в бумаге.
Слогом своим безликим,
Скрипками пенной соли
И раздирающим криком —
Нервы смертельной боли
Чайки оставят в лете,
Сгинут во тьме пучины.
Думают о поэте —
Дарят ему причины.
Вольск, 02.06.01 года
Кардиналы опий растворяли
На глазах. И растворялись сами,
Измеряли небеса, моргая
Плачущими мертвыми глазами.
И растворы эти крали воры,
И эфиры мучали поэты,
Разрывали стебли мандрагоры
На четыре половинки света.
Начиналось дивное движение
Звезд, сознаний и того, что дальше —
Мы дрожали в самовыражении
И боялись умереть от фальши.
Вышивали взгляды кардиналов
Паутиной на чужих знаменах.
Упивались словом. Было мало
Наших песен в их последних стонах.
Вольск, 02.06.01 года
Такой глухой июнь бывает раз,
Хоть на кассеты сядь и запиши
В невнятный слог надуманный рассказ,
Как собирал в чужих ногах гроши.
Как хитрый телефон меня пугал —
И вроде бы звонил, и вроде нет,
Я даже на листочке записал
Для исповеди неплохой сюжет.
Какой чужой июнь. И каждый год
Знакомлюсь с ним, как с новым подлецом,
Что ночью спит, но по утрам крадет
Последний ум с престолом и венцом.
Который, гад, минирует дворы
И взрывом солнца бредит города —
Он жадно смотрит, как горят костры,
Вины не признавая никогда.
Такой холодный свет. Слюной с небес
Нас пачкают июньские дожди,
В них мы бредем с тоской наперевес
И помним лето где-то впереди.
Как он меня пытал… Его оскал
Мне горло рвал, я бился и хрипел —
Он плавил на моих руках металл
И отливал концы для острых стрел.
Я так хотел бежать. Да вот потом
Меня остановил сомнений страх,
И я глотал озон голодным ртом
И растирал слезинки на щеках.
Мне правду рассказали два огня,
Теперь она везде, куда ни плюнь,
Что тот ужасный месяц – это я…
Что я на самом деле тот июнь!
Вольск, 10.06.01 года
По дорогам разбойничать песни других,
Доплясаться до тихой луны, как реки,
Заоправить в оправы янтарные стих
И дивиться ему, как изгибам руки.
Добежать по молочным путям до травы
И вскормить небеса своим млечным путем,
Не сдержать от любви на плечах головы,
И стерпеть сто свечей под венчальным огнем.
Рыскать волком в крови старой падали. Знать
Тропы дивных зверей, что запрятала ночь.
Волком гибнуть. Рождаться орлом и летать,
И последнюю грань, как всегда, превозмочь.
Обретать на крыле три волшебных пера
И манить человечество в тайны весны,
Через тонны воды и опалы костра,
Через скрежет зубов, через боли десны.
Доиграться до неба. Не думать о нем,
А грошами найти на случайном пути,
И теперь не один. Мы отныне вдвоем —
Я и небо мое. Значит дальше идти,
Не сгорая в лучах. Перешагивать шаг,
На второй, чуть спеша, осторожничать ход,
И за пазухой помнить разорванный флаг,
И распятием крестить этот дивный поход.
по дороге из Вольска, 22.06.01 года
Огромная теплая лужа. Снимает
Коросты и корки. Блохастой собакой
Оближет ладонь и хвостом завиляет,
Сожмется по воле течений и знаков.
Тяжелый и каменный воздух по лицам
Скрипит, издевается, лезет за зубы,
И смерти вручает измученным птицам,
И делает это легко и не грубо.
Холмы. Как наросты на теле. И терпят
Растениев жадных ползучие корни,
Они на глазах одеялом застелют
Языческий город. По версиям черный,
По случаю белый живу и не знаю,
Где сгину распятием, скромным веночком.
Количества звезд я уже не считаю —
Теперь замечаю лишь желтые точки
На небе. Под небом. Без неба. Повсюду.
Дербент, 26.07.01 года
Четыресты сотен крылами вдыхая,
От рая до рая летит моя стая —
Бормочет под клювы какие-то буквы
И страшные цифры тревожно считая,
Огнями мерцает. Как знать, может знает,
Кто завтра прицелы свои расстреляет —
На белые перья отпустит взрываться
Те алые маки. И не долетает
Моя Андромеда – бродячая стая…
Уже не увидит, как утро настанет,
Как заспанный кто-то в ветрах задохнется
И кто-то полночный ветрами растает.
Быстрее! На запад! Пусть первый покажет,
Последний догонит – закат напомажет,
Быть может успеем к остывшему солнцу —
Лесничий не выдаст, охотник промажет…
И юг мой увидит, как сердцем играем,
Как кольцы планет в оборот догоняем,
Как тихо танцуем над полем погибших
И гордо не видим немилого края —
Мы смотрим на звезды, живем их биением,
Восходим по пульсам и ловим кружением
Их неуловимость – венчальные платья,
И годы венчаем молчанием над тлением.
Вперед! Наш огонь разгорелся! Взлетаем!
Под крылья норд-ост натревожим мечтанием —
Пусть тает вдали, пусть уходит на запад
Моя Андромеда – бродячая стая.
Вольск, 09.08.01 года
По крови узнали, лакали,
Искали тропу до тоски,
Носки до зимы истаскали,
Держали кресты в две руки.
Не знали, что можно так просто
Взорвать паруса простыней
К зиме сотней спелых вопросов
И парой проклятиев к ней.
По крови. По запаху грязи,
По острым камням под рукой
Нащупали скрытые связи —
Вдвоем отравились зимой.
На пару – таблетки и спирты,
Вонючие камфары. Сон.
Поэтики трудные литры.
Руке неприятный капрон
Терпели. И кисли в причинах,
Кипели слезой на огне —
Мой тихий холодный мужчина
И девушка с небом во мне.
Махачкала, 22.11.01 года
Точная точка отсчета.
Там, за полетами, видишь
Сталь. Тишину. Самолеты.
Бредишь.
Если туманами стаи
Гнуться. И киснут лужи,
Четкам в Афганистаны
Веришь
Четными цифрами. Нужен,
Чтобы не стать. И станешь.
Мозг именами загружен.
Сохнешь
Видом оружия. Можно
Прятаться по туалетам.
Знаешь, конечно возможно
Сдохнешь.
Через войну, как по маслу,
Входят расчёт и жестокость —
Крестишь последнюю
Паству пулей.
Гнули. И резали горло.
Били. Убили. Гады.
Нас погребали. Минором.
В бурю.
Ахты, 28.11.01 года
Чистота мне похожа не птицу —
Отдает отражением тайны.
Мне втыкали в ключицы по спице
По ошибке. Все было случайно.
Все хотелось в преддверия неба
Через списки героев пробиться —
Где гробы, там, наверное, победа,
А она мне похожа на птицу.
Ахты, 28.11.01 года
Этот город знает – погибает,
Это море непервосвященно,
Оно травит птиц холодной пеной
И меня прибоем убивает.
Эти люди ни на что не годны,
Разве только скалиться от вони.
Это небо от мечетей стонет
И меня харáмами22 коробит,
За улыбкой прячет свои стрелы,
Отравляет хламом переулки.
И мои вечерние прогулки
Как одна – заплеваны и белы,
Что в тверёзый день похмельных пьяниц
Наготы червивые коросты.
Я пытаю временем вопросы,
Я держу на спуске нервный палец.
Дербент, 24.08.02 года
Нервными тряпицами,
Пухом затревоженный,
Я шепчуся с птицами,
Хоть и не положено.
По секретам дальностей,
По пернатым шелестам
Я боюсь случайности
Птичьей неверности.
Выдаю им таинства,
Жалуюсь бесперием,
Добиваюсь равенства
Свиста изучением,
А они, пернатые,
Все смеются-тешатся,
Золотом объятые,
Лешими помешаны,
Небом бережённые
Все дивятся лживости.
Дербент, 15.09.02 года
И коматозов белые свирели,
И мокрый пух оборванного танца,
И руки кровью в венах отгорели,
И мысли перестали возвращаться
И улыбаться. Трогать по ладоням
Ветвистых линий блеклую фатальность,
Как будто плетки страшных церемоний
Их силой уводили за реальность.
И данность мира через кухонь стекла
Терпела объективность в туалетах —
Моя тоска до ниточки промокла,
Твоя – ходила хадж за грани света.
И ритуалы всех приготовлений,
И тонки пальцы, и гримасы в лицах
Не придавали нашим снам значения
И убивали пустотой страницы.
Дербент, 15.09.02 года
Мне ростовы даны костью с мясом,
Чтобы жадно обгладывать сутки,
Чтобы ждать сигаретой и квасом,
Как Кутузов победу – маршрутки.
Чтоб искать среди тысяч прохожих
Человека с улыбкой мальчишки,
А потом по стихам, как по коже,
Принимать за свои его фишки.
Дербент, сентябрь 02 года
Терялся в чужих голосах первым словом,
Я оловом чуял отлитые речи,
Как ранее – понят, как прежде – я вечен,
Я – свечи, я гасну, я нравлюсь иконам.
Я вился лозою по паркам столичным,
Душил голубей и воздушных прохожих,
Впивался словами в податливость кожи,
В извилистость вены по признаку птичьей.
Ничтожен. Низложен. Никчемен и треснут.
На свалках крестил своей вонью осколки,
Мне мусор дарил первый снег. И иголки
Вонзались под ногти насилием честным.
Дербент, 08.09.02 года
Мне их соли дороже
Любой сладкой музыки голоса,
И рога их чертей
Осторожнее, чем проституция!
Ветры трогают жадно
Надушенный сумерек волоса,
И от парка до парка
Во мне точит кровь революция.
Можно взять и забить
На права обезумевших дачников,
Можно с окон плевать
На машины и корчить иллюзии,
И оставить в обрыве струны
Перепутья мальчиков,
Чтобы девочек их привести
К сексуальной контузии.
Примерял я оранжевый —
Славно сливается с манией,
Поиметь во шкафах бы жилетки
В подобие коллекции,
Чтобы город точить
Полноправно маршрутной Испанией
И шарашить старьем немоты
Сливки интеллигенции.
Ставрополь, 09.10.02 года
Остановите дыхание жалких!
Тошно. Противно. Хочется к окнам —
Птиц лицезреть на полеты падких,
Мусор кидать в пешеходов-жмóтов.
Жрать кислород. Захлебнуться. Ладно,
Это милее, чем в дыханиях загнуться,
Лучше на воздух казаться жадным
И поутру как всегда не проснуться.
Остановите и жесты тоже!
Пусть замирают как в кинофильмах —
Может милее покажутся рожи
Вне гомофобии и клаустрофилии.
Остановите кривости пальцев!
Руки срубите, скрестите в уродов!
Лучше с синицами станут якшаться,
Чем всю судьбу протупить в пешеходах.
Скройте углы! Округлите, сравняйте!
Проще скользить, чем ловить вертикали!
А побегут – сразу песней стреляйте,
Пусть погибают в ней, много печали!
Ставрополь, 06.11.02 года
Ты схоронен под евродизайном
И почил под асфальтом, могильник.
Я сжимаю последний полтинник,
Отпевая тебя страшным тайнам.
Проклиная себя за бессилие
Что-то делать в тебе, напрягаться,
Но всю жизнь загадал бы валяться
В той гостиничной влаге насилия
Над остывшим и заспанным телом,
И все тайны его извращения
Открывать, предавая значения
Даже вдохам и выдохам белым.
Сновидениям пьяным, безмолвным,
Спешно спрятанным в простыни. Может
Неуверенность в гладкости кожи
Нас родит отношением кровным.
Ты не раз мною проклят, убийца,
За голодные дни и бездарность,
И за то, что во мне искал парность —
Рисовал моим призракам лица.
Принимал мои тайны на веру,
А потом продавал их прохожим,
Богател, становился моложе
И не знал в том предательстве меры.
Ты сжигал меня солнечным летом,
Ты хлестал мое тело ветрами,
И морозами под сапогами
Крался в душу за страшным ответом.
Да, предатель, ты предал надежды
Ты рядил меня пéром плешивым,
И волшебники, словно чужие,
Затянули потуже одежды.
Ты забился обидой в руины
Довоенных обшарпанных зданий,
И пророчил пустые скитания
Переулками. Правил машины
Останавливать шаг мой под скорость,
Обливать придорожною грязью,
Ты залечивал снежною мазью
Мою скромную верность и гордость.
На тропе твоих войн я согнулся,
На кресте твоих вер я распялся.
Уезжал, не вернуться поклялся
И опять, позабыв всё, вернулся —
Ты мне зиму подсунул, холодный,
Ты решил закалить мою волю.
Закалил, постарался, не спорю —
Я стал тихий, спокойный, подводный.
Я стал грустно отслеживать время.
Ставрополь, 29.12.02 года
Ты падала. Я знаю, что ты падала,
Вращалась и не ведала, что вечная.
Прощаясь в век, ты возвращалась сáдами,
Ты первая мне, значит бесконечная.
Ты помнилась могилами проклятыми,
Ты часто умирала. Ты – покойница.
Я возвращался с войн своих c солдатами,
Чтоб о твоем надгробии беспокоиться.
Мне помнится закат опухшей раною
И мусор птиц – могильных надзирателей,
Ты вспоминалась волчьими капканами,
И детским страхом на глазах предателей.
Давилась небом – водкою и хлебищем,
Давилась черствой коркой до бессилия.
Я признавал тебя своим убежищем
И нежной лаской тайного насилия.
Ты возвращалась просто, без преддверия,
Без писем глупых, телефонных silence`ов,
Ты стала знаком древнего поверия
И я поверил в нереальность адреса,
Никчемность снов и бесполезность имени,
В ненужность веры и абсурды ревности.
Меня ты называла по фамилии
Со всей жестокостью военнопленности.
Ты ставила мне чай, играла музыки,
Я замечал – пришла потусторонница!
Ты до безумия любила бублики,
А я – аллеи, где растет смоковница,
Где мы гуляли долго, взявшись за руки,
Где мы молчали трудность сочинения,
Где мы забыли все чужие праздники
И даже как-то раз твой день рождения.
И в эту память ты, крестившись, падала,
И погибала – дива скоротечная,
А через час ты возвращалась адами,
Ты главная мне, значит бесконечная.
Дербент, 10.09.02 года
Через небо ты шла постепенно,
Не спешила и всё же успела,
И брала небосвод в свои плены,
И звездой до костей обгорела
В белых тайнах, чтоб стать королевой
Моих тихих сердец подвенчальных,
И неволилась этой победой,
А потом и сама стала тайной.
Ставрополь, 29.12.02 года
К походам в земли небес
Остыть общагой друзей,
Собрать карманный музей
Из королей и принцесс.
Не уточнять ординат,
Не утруждаться звездой,
И тридцать лет отдать той,
Которой не был распят.
Не снизойти до петли —
Не отыскать в ней приют,
Купить последний маршрут
И снаряжать корабли
В зари опухшую кровь.
Грести и морем дышать,
В портах безумие продать
За неживую любовь.
И там, за краем земли,
Припомнить страсть к небесам —
По тайнам снадобий там
Вращать принцесс в короли.
Припомнить нитки знакомств,
Писать, а может звонить,
Нащупать слабую нить
Да для спасенья потомств
Порвать, познав пауков,
Плетущих сети капкан.
На вечность «сесть на стакан»,
Сложить пять главных стихов
И понимать: «Не дано»,
Болеть всем тем, кем не стал,
Предполагать что пропал
И знать, что умер давно.
Сочи, 30.09.03 года
До свиданья, холодное море,
Не согревшее кожу и мысли!
Убивай и глуши на просторе
Для статистики важные числа
Кораблей, что попали на мели,
Моряков, что уже не вернуться,
Что ветрами в закатах сгорели
И привыкли рассветами гнуться.
А теперь я тебя огибаю
Беспощадной железной дорогой,
Уезжаю, опять уезжаю,
Чтоб забыть тебя – мокрого бога.
От того, что безвыходно время
И события – тихие звери
Точат зубы на холод метели
Через жаркое лето. Потери
Нахожу. Жму минуты в карманах,
По вокзалам хожу, побираюсь,
В поездах тихо прячусь бродягой
И под лето к тебе возвращаюсь
Моё светлое Черное море —
Я руками тебя обнимаю,
Я глотаю, я пью твои соли,
Твою исповедь воспринимая.
Владикавказ, 10.10.03 года
Окно открыто. Хочешь – улетай
Встречать асфальт последним из объятий,
Закрыть собой других, чтобы трамвай
Стал пионером мировосприятий.
Чтобы прохожий окрестил крестом
Твоё стремление из червей до неба,
И посчитал последним дураком,
И не признал потом твоей победы.
Окно открыто. Сможешь – покури
И первым дымом едкой сигареты
Ты позови рождение зари
И удивляйся спектрами и светом.
Кури и плюй в соседское белье,
Чтоб женщины в трусах ругались матом,
Чтоб их супруги чистили ружье
И десять лет искали виноватых.
Владикавказ, 11.10.03 года
Звуки твоих волос,
Тонкие птицы ресниц,
Взгляд, где застыл вопрос
О чистоте границ,
День твоего лица,
Губы, где стынет ночь.
Голос. В нем нет конца
Песне, молящей помочь.
Жесты чуть сонных рук,
Пальцев тугой минор,
Кожа, где пишут круг
Бархат и мельхиор.
Мыслей чужой секрет,
Дел безнадежный оскал —
В них я на сотни лет
Сгинул, сгорел, пропал.
Таганрог, 03.05.05 года
Беречь наши дни как лёд.
Без смысла. Просто беречь.
Спокойно грести в поход
И знать, что под нами течь.
Отчаянно жать на газ
И в карты смотреть, как в сон,
И видеть две пары глаз,
И помнить еще миллион.
В полях оборвать цветы
Без смысла. Просто нарвать.
Кидать через грусть мосты
И смехом на раз взорвать.
Любить в каждом из нас
Все то, что не стоит любви —
Намеком сквозьсонных фраз
И спасами на крови.
Таганрог, 03.05.05 года
Теперь, когда нет других —
Таких, кто не знает куда,
Теперь, когда каждый стих
Истерика и вода.
Когда за горой – предел,
Практически край земли,
В усталом движении тел
Ты мне этот май подари.
Не бойся, он будет жить
В надежных крепких руках,
Продолжит рекою плыть,
Смеяться, тонуть в облаках.
Все также он станет ждать
Признаний любви от тех,
Кто знает, как надо врать,
Обман превращая в смех.
Теперь, когда я горю
На играх голодных птиц,
Когда я с руки кормлю
Любовь и тепло их лиц.
Когда я живу для тех,
Кто смотрит и видит «ноль»,
Я молча грущу наверх —
Мне нужно другую боль
Испытывать от тепла
Невидимых плавных рук,
Исчадия другого зла
Терпеть как смыслы разлук —
Я стану дышать для них,
И их провожать поезда
Теперь, когда нет других —
Таких, кто не знает куда.
Не думай! Дари его —
Беспечный и мокрый май.
Дари это хрупкое зло,
Дари его воздух, как край.
Практический край земли.
Я так в него верить хотел
В хрустальных лучах зари,
В усталом движении тел.
Сочи, 24.05.05 года
Мрамор простыни – вам на плечи,
Свечи вам в каждую руку.
Вам в карманы – июньский вечер,
Анальгин и белую скуку.
Вам – безвольность перин и перья
Дивных птиц на худые плечи,
Маски, мел, как верх лицемерия,
А как низ – июнь, карты, вечер.
Владикавказ, 13.06.05 года
Воспоминания дней, отмерших в память
Былых мгновений и забытых лиц,
Способны стать огнем и в нем же таять
Набухшим снегом. Слезы льдом наплавить
И падать в руки – пальцы больно ранить
Тоскою и дрожанием ресниц.
Случайно быть замеченными тем,
Кто смотрит, и устало замечает
Игру на пляске позабытых тем
Лишь краем глаза. Чтоб понять, зачем
Нас заключает прошлое во плен,
И, наигравшись, будто отпускает.
Событий кадры, разность единиц,
Сто тысяч чисел длинных и ненужных
Толпой порочат девственность страниц,
Вплетаются в узор игрою спиц,
Как красной ниткой, как чертой границ
В прозрачный смысл поэзий неуклюжих.
Мы прячем их под таинство свечи
Назло годам и утренним туманам.
Мы их поем, когда все замолчит,
Нелепой песней в тишине ночи,
Что оправдает крест наш и гранит.
Во что мы верим, как пустым стаканам,
И что в итоге станется пустым.
Владикавказ, 14.06.05 года
Греет душу зеленый чай,
Он – поддельный огонь. В груди
Лижет чашки треснувший край
Будто море берег. Он свой —
Тоже тот, кто хочет идти
И встречать на углах любовь
Губ, потрескавшихся в пути,
На зубах ледяную кровь
Оставлять и принять покой.
Кормит сердце воздух мечты —
С ложки кормит, будто дитя.
Оно пищу плюет – кранты,
Не добьется до первых лет.
Пусть играет с огнем, шутя,
Пусть и кардиограммы ход
Дарит мысли, что жив. Хотя
Это чей-то другой поход
Натирает на сердце след.
Светит лампа, сумрак крадет,
Раскаляется докрасна,
Плавит строчек желтеющий мед,
Чтобы кто-то другой слизал
И под утро была весна.
Чтобы ноги послушно шли
Прочь от ночи, не знавшей сна,
Чтобы люди потом нашли
Мои тайны, как свой вокзал.
Борзой, 23.06.05 года
По костям твоих переживаний
Я уеду в другую столицу.
Тихо, ночью, под тенью дыхания,
Чтобы петь для тебя первой птицей,
Но уже горизонты другие
Брать крылом, и надеясь на чудо,
Рвать в груди паруса ностальгии —
Эту ткань никогда не забуду.
По твоей криптографии кóдов
По движениям – нулям-единицам,
Безвозвратно, под ход пароходов
Заплетаться маршрутами птицей,
Обгоревшей в огне глупых мыслей
И затравленной жизнью до смерти,
Чтоб тобой, словно осенью листьев,
Мне грозили библейские черти.
Я ушел по-английски. Так глупо,
Как никто никогда не скрывался,
Разве только случайные трупы
Прячут так, чтоб УБОП не дознался.
Я бежал от твоих тайных взглядов,
Чтоб не вспомниться и не присниться,
Но в пожаре горючих и ядов
Допылать за тебя и быть птицей.
Нам ли, чайкам, не знать о пожарах!
Нам ли, дальним, не плакать о море
Между черной певучей сансарой
И нирваной! И клятвенно спорить
О тебе – изначальном и светлом!
Мне – сгоревшим, охрипшим под звуки
Сквозь сто жизней. Упасть серым пеплом,
В твои чистые белые руки.
Владикавказ, 11.07.05 года
Белый! До отблеска белый!
Стучись, приоткрою двери.
Я тоже под вечер несмелый,
Так что же, бояться верить?
Трещи гулом ставни. Руки
Дрожат. От зимы или боли?
Я помнил тебя в разлуке
Что кровь в восьмистах историй,
Теперь перестать удивляться
Льду поднебесной улыбки?
Нет. Научились драться
За годы и за ошибки.
Белый, входи на минуту,
Поведай кошмары сказок,
Как скоры концы цикуты.
Как зло человечьих масок,
Снежинок не видя знамений,
Смеялось над властью титанов,
А ты в восьмистах превращениях
Стал грустью – сварой самáнов23,
И плакал весенние реки.
Но солнце назад принимало,
Все, то что обрел в человеке,
Которого вдруг не стало.
Белый. До ангела белый.
Заглядывай, хоть на минутку!
У печки путь греется тело —
Ты впрямь околел не на шутку.
Пусть хохот вьюги и шорох,
Пугают меня до жути
Да так, чтоб бумаги ворох
За ночь исписать. Пусть крутит
Буран небеса до туманов,
Он даст очевидный повод —
Ожившей сварой самана
Влюблюсь без ума в твой холод.
Белый. Трагически белый.
Славная песня из детства,
Солнце. В нем жизнь сгорела
Чистою поступью сердца.
Так что же, бояться? Верить?
Сочи, 24.05.05 года / Владикавказ, 12.06.05 года
Но песня в твоей голове
Поддается сравнению
Свирели, заблудшей в горах,
Пастухом зацелованной.
Ты может учился у горцев
Запретному пению
И песне заветной,
Но только теперь все по-новому —
Пытаешься звуками резкими
Взять ноты улицы,
Забытой и проклятой небом
За кровь и бессмыслие,
За то, что свирель с пастухом
Здесь уже не целуются,
Здесь умер пастух,
А свирель стала страшными мыслями
Оставшихся рядом мечтаний
И первых заутренних
Загадочных звуков имен,
Что разбудят рассветами,
Лицо твоих масок
И смысл отчаяний внутренних,
И глупых соседей подъезд,
Что ты сам сантиметрами
Теперь изучил.
Сочи, 24.05.05 года / Владикавказ, 12.06.05 года
В том подъезде мерцающий свет
Воском плавит лестничный марш,
На бетона остывшую плоть
Пыльно сложит дрожащую длань.
Человеку, которого нет
Ты конечно же много отдашь —
Может все, что заставит колоть
Это сердце. Мчаться, как лань
К зацелованной раме окна
Томным ветром, пением зарниц,
Распахнуть ему руки, скрипя
Тихой ленью уставших петель,
Позабыв про события сна,
Про намеки случайных лиц,
В тайнах чувство к нему затая.
И, вдыхая тягучий елей,
Ты уже станешь жить для Него —
Твои мысли, твой голос, твой стан,
Бархат белых пушистых волос
И мечта, как хрустальность комет,
Плюс еще очень много того,
Что не выдашь в отчаянии ран,
Под расстрел. У тебя есть вопрос
К человеку, которого нет.
Но ведь поздно. В окне не горит
Маяком преднамеренный свет,
В полночь улицы старый балкон
Не смеется улыбками глаз.
Он как раньше теперь не стоит
И не плавит печаль сигарет,
И не просит понять в телефон
Для тебя осторожный рассказ.
Он уехал, совсем не сказав,
Как надолго, зачем и куда,
Только память оставил в тебе
Притаиться и медленно жить,
В белом сердце, раскрыв и поняв
Все бутоны намеков и тем
По кругам на озерной воде,
По зверям, что приходит к ней пить.
И от снега, что будто бы есть,
Что касается пальцами струн
И поет в ля-минор, ре-бемоль
Этот стих – опоздавший сонет,
Пусть рыдает замоленный крест,
Пусть летит журавлями июнь,
Передать твою теплую боль
Человеку, которого нет.
Сочи, 25.05.05 года / Владикавказ, 14.06.05 года
«Меня теперь нет, а был
Черный и тонкий.
Пальцами дым пускал
Вверх, через два балкона,
Взгляд небесам отпускал
Звонкий, до истины звонкий,
Белого снега звал
Песней – кольцом патрона.
Влагой соленой глаз
Ночью в подушки,
Выстрелом в молоко —
Синее небо,
Шепотом в иконостас,
Маме на ушко —
«Я полюбил его
Вечно и слепо».
Меня теперь нет, а был
И удивлялся,
Его тогда не было – стал
Мне постоянной
Трагедией душных квартир,
Где я остался
Болью изрезанных рук,
А он стеклянный
Падал в мои мечты
Первой снежинкой,
Первой ошибкой тех,
Кто не пытался».
Владикавказ, 14.06.05 года
По ладоням, шершавым касанием
Ты стал сном, что под утро приснится
В душном поезде. В смутном желании
Улететь от тебя и быть птицей.
Рельсы-шпалы возможно другие
Прокурить. Рвать пластмасс, быть посуду,
Притяжения забыть остальные.
«Не забудешь?!» «О, нет! Не забуду!»…
Там, среди обалдевших уродов
В поножовщинах южных провинций,
В их сомнительных сутках свободы.
Чтобы помнить тебя и быть птицей
Потерявшейся в датах и числах,
В твоих áдресах. Я стал бессмертен
В белых пальцах до гроба лучистых
Как и ты, невесом и алéртен24.
Я сбежал, помня всё поминутно —
Как бездомным по свалкам скитался,
Клеил фото на свежие трупы
И ОМОН опознать обломался.
От оскалов твоих верных гадов,
От историй, что могут случится,
Чтобы в первых кругах дна и ада
Умирать за тебя и быть птицей.
Чтобы в роскоши, винах-сигарах
Порошить господам снег историй,
И шептать заключенным на нарах
О своем не случившемся горе,
О тебе – невесомом, алéртном.
Мне, принявшим обеты разлуки,
Летним ветром держать неприметно
Твои чистые белые руки.
По ладоням, шершавым касанием…
Владикавказ, 14.06.05 года
Листья белого снега с востока
От истоков буддизма – мне в руки.
Эта скука во льдах одинока
Смыслом сока страницы Харуки
Мураками. Мне снег очевиден,
Он активен желанием согреться,
Плыл от сердца – залапан, бесстыден
Голос снов, что устали хотеться.
Хлопок белого. Дар охлаждения,
Сотни спелых страстей кроме воли,
Я не спорю – я видел движения,
Но не двигал – забыл их пароли.
Скользким бегом, ударом падения
Иней боли мне синим на теле
Рисовал гематомы-значения,
Чтоб болели они еле-еле.
А февраль в календарном пределе
Узнавал мои ручки-тетради,
В нем неспешно прогрызли тоннели
Отмороженных рук строчки-бляди,
Буквы-гады бежали листами,
Закрывали мне холод страницы
За собой. Я сжимал Мураками
Заводным оперением птицы.
Проживал свою зиму в решетках,
Очень четко смотрел, но не видел,
Как зима – непристойная тетка
Засыпала, что холод обидел
И морозил. И прятал. И спрятал —
Получилось мои горизонты
И простуды свести на агаты,
И взять гордость республик на пóнты
Листьев белого снега с востока.
По буддизму, по венам мне в руки,
Где мне также как вам одиноко,
Где мне шепчет страницы Харуки
Мураками. Он так очевиден.
Борзой, февраль 05 года
Долетали выше солнца и обратно,
Замерзали на луне до полусмерти,
Шли эскадрой в спелые закаты.
И снимали звезды ветром с крыши,
Набивали рваные карманы,
Слышали, как рядом кто-то дышит —
Думали – быть может капитаны,
Оказалось это просто черти.
Бредили кошмарами и снами,
Обжигались песнями и пели
Песнословцы Солнца вместе с нами.
Проживали жизнь и превращались,
И ловили время в дырки сети,
И кострами рваными летали.
Доползти до края не успели —
В нас из-под земли смотрели черти.
Вольск, 2000 год
Она умела читать с небес
Стихи и песни Идущих Вниз
С карнизом крыши наперевес —
Всегда брал верх нестойкий карниз.
Она летела, глотала ночь
И умирала три сотни раз,
Все черви-мысли летели прочь
И стыли сталью в каждом из нас.
Она по розам искала путь
Сухих ветров, зовущих туда,
Где звезды тихо ласкают грудь
И гладит нежно зрачки вода.
Она хотела попасть в строку
И стать героем нечаянных фраз.
Она шептала печаль курку
И плыли тушью молитвы глаз.
От страшных танцев хотела кричать,
От глупых мыслей бросалась курить,
В ладони неба кусочки брать
И междометия свирелью пить.
И жить, и знать, что неровен час,
И завтра утру уже не быть.
Она звонила любому из нас —
Хотелось ночь напролёт говорить.
Вольск, 2000 год
Ты глотала во мне серебро,
Постаревшими пела губами,
Когда руки сошлись в оригами,
Ты дрожала, ты Белый Пьеро.
Ты курила три бреши. Их мёд
Выпивала янтарною грустью.
Через год может косы отпустишь
В тайны воды. Пусть трогает лёд
По весне наш серебряный гром
В доле полуглотка. Захлебнемся,
Пусть твой кайф от бессилия гнётся —
Только в нём ты находишь шалом.
Ты вдыхала серебряный яд,
Но с тобою мы разные люди,
Если ад в твоём голосе студит
Формы кольцев почти наугад.
Расплавляла и плавилась. Ты
Мне прекрасна такою вот сукой —
Одержимая меркнущей скукой
Твердых танцев в движении воды.
Ты глотала во мне серебро.
Наглоталась и канула в лету —
После этого станут поэты
Из метафор калечить говно.
Дербент, 24.05.02 года
Поднебесное. Крылья расправятся
Под ударом огня и молота.
Так используем то, что нам нравится,
Тратим попусту белое золото.
Покупаем молитвы хрипами,
Откупаем грехи и плачемся,
Что людей измеряем типами
И на глупые вещи тратимся.
Поднебесное. Сладость дерева,
Под корою, под генофондами
Мы оставлены, как все первые,
И облапаны, как всё модное.
Короедами в трещины прячемся
И в ботанике каждого школьника
Мы как виды давно не значимся —
Мы овалы и прямоугольники.
Поднебесное. Мертвая музыка
Задувает на скалы отвесные.
Мы роднимся не кровными узами,
Нас сдружили вагоны тесные.
Мертвой нотой – мажорами страшными
Мы учились вгрызаться в честное,
Как в осеннюю землю пашнями,
Как разбитым крылом в Поднебесное.
Дербент, 04.05.02 года
И замерзший рассвет, и ветра в голове…
Коченеющим в шкурах – «шалом лет райот!»,
И саламы водой тем, кто в небе живет
И пытается плавать в своей синеве.
Ночи. Грязные простыни. Чайник и сталь,
И в четыре ряда абсолютный запрет.
Нам, пропащим – тюрьма на столетия лет,
Им, привыкшим – дозоров рассветная даль.
Махачкала, сентябрь 01 года
Уехать во Владикавказ
И в пену рек плевать с мостов.
Там первый написать рассказ
Об изменяемости миров.
Не отвечать на все звонки
И посылать по смс,
Там палкой на песке круги
Чертить, как буквы для небес.
Уехать во Владикавказ,
Поспорить с верною судьбой
Простой молитвой в пару фраз.
Бродить по старой мостовой,
И ждать погоду, и терпеть
Дожди, ветра и облака,
И завтра, может, улететь
На зубы гор и на века.
Борзой, 12.10.03 года
Мы умерли – не стали бесконечнее.
Мы постарели и не стали старше.
Мы сосчитали возраст мрачных башен
И брали небо на худые плечи.
Мы худшие из тех, кто мог быть главным.
Мы плавные хроническим бессилием,
Чтоб принимать убийство за насилие
И умереть – нелепо и бесславно.
Мы шли на север крыльями и сталью,
Чтобы вернуться цинком снами юга,
Сжимать до боли за руки друг друга,
Давиться небом, как пожарной гарью.
Борзой, 11.10.04 года
Семь лет. В твоих пальцах – моих сигаретах
Рыдают вопросы, дрожат камертоны.
Мы прячем по пачкам привычно патроны
И страшно боимся за порох ответов.
Считаем монеты – копейки-минуты
Меняем валютой достаточно странной:
Окурки, пивные бутылки, стаканы.
Бессмертие в этом гадаем как будто.
Сплетаемся в пальцах, как бисер на фéньке25,
И дышим ветрами. И смело мечтаем,
Что время на стрелках часов обращаем
И чувствуем город от стенки до стенки.
И знаем, что таем в мгновениях сладких,
И что никогда не вернуться обратно,
Что возраст берет каждый миг во стократно
И смотрит с улыбкой на наши повадки.
Плевать. Обрастаем делами и люди
Какие-то новые в наших страницах.
Я смыслы гадаю в твоих новых платьях.
Конечно у нас ничего не случится,
Но верю, убогий, в судьбу и приметы,
А если безвестным погибну солдатом,
Пусть в кольцах твоих остывают закаты —
В окурках своих я наплавлю рассветов.
Дербент, август 01 года
Мало тепла. Наверное, это май
Еще не оделся платьями желтых тряпиц,
Солнечным сладким не переполнен край
Тонких бокалов. Чёток хрусталь границ.
Что за весна… Стелются души ветров
С наших сапог слушать шёпот совы,
Тикать секунды в верных тактах шагов
Смысла часов. Время новой травы.
Мысли о платьях рваных коры берёз,
Вера в крепкую хватку плети корней,
В тайную паству – с ней плачет лесной Христос
Над невесомой сутью своих идей.
Москва, 11.05.06 года
Нас опять расстреляли водою страниц
Сто слюнявых поэтов строфою в упор.
Разговор наш с тобой о коварстве убийц —
Суть сто лиц их отравы. Никчемнейший спор.
Как под полночь уходит печальный старик
В дебри леса. И мы также мерно бредём
В чащу сладкой печали ловить томный блик
На ладонь в подсознании всего, что найдём
В трех невнятных словах, так похожих на стон.
Подрасстрельных, убийственно слабых словах —
Еще взмах топора, и алеет шифон
Кровью нашей тоски по бездушию плах.
Молча куришь. И губы незримо дрожат
В пляске слов нерожденных. И только тебе
Лишь понятных. Читаемых мной наугад,
Как фамилия бога в кругах по воде.
Нас опять одурманит музейный дурман.
Он – капкан всех тошнотиков, книжных червей.
Так налей же скорей мутной дряни в стакан!
Мы напьемся до чертиков бредом идей
Пожелтевших рассказов, печатных имён,
И героям примеряем сто новых лиц,
А потом им закатим печаль похорон,
Окропим парики сединой старых чтиц.
Пусть стошнит их от грима и пудрой пусть рвёт,
Пусть поищут здесь в панике где туалет,
Я продам им билет, ты воскликнешь: «Вперед!»
И закончится правильно весь этот бред.
Они сядут потом здесь, на кухне, за стол,
И раскроют ту правду, которой в тома
Им уже не вложить. Заалеет шифон
И еще одна с плеч отлетит голова.
Нас опять расстреляли ноябрь и дожди.
Жди – не жди, а весна еще так далеко…
Я задену нечаянно тебе бигуди,
Ты, как будто не видя, уставишь в окно
Свой растрепанный взгляд. Станешь мне наугад
Называть города – ни к чему, незачéм,
Я опять закурю никотиновый яд
И еще предложу пару глохнущих тем.
Ты в лицо рассмеёшься и спросишь кровать,
Я отвечу: «Из кухни, направо и вниз»,
Ты меня поцелуешь и скроешься спать
И повесишь замок на коварстве убийц.
Сочи, ноябрь 07 года
Мне надоело плакать о тебе
И надоело тихо ненавидеть
Пустой маршрут по замкнутой судьбе,
И тишину – теперь ее б не видеть.
Мне надоело песнями ходить
И вопрошать молитвою постылой
Полуживую замкнутую нить
И волшебство, что будто бы остыло.
Теперь, когда кидают небеса
Как кость намеки, как болезнь тревогу,
Я путаюсь в твоих ли волосах
И вопрошаю прежнему ли богу?
Не знаю даже… И молчу стенáм,
Которые от страсти обгорели,
Которые доверчивым слезам
Всегда казали правый путь на мели.
Молчу мечтам. Мечты забил струной,
Дрожащей флажолетами отчаяния.
И заклинаю клятвами покой,
И умираю страхом порицания
Неясным. И быть может от того
Застывшим белой ночью в лед вопроса.
Немым. Я до извечия всего,
До изувечия стихам сплетаю косы.
Вплетаю в кудри мысли старика,
Что постарел в обличии младенца,
Его печаль скрестила в суть река
И принял бог. Я трогал полотенца
И полотнища тех святых минут —
Их завещал тебе, как остальное,
И замкнутой судьбы пустой маршрут
Сходил на слово «нет», как всё больное,
Отпетое, испетое… Пускай.
Я тот старик, что прожил жизнь мгновением,
И твой рассветный взгляд как страшный рай,
И длань руки, как символ искупления.
Твои намеки «инь» в наветах «янь»,
Твои вершины, посланные богом —
Теперь не стану словом мучить грань,
Не буду бить челом твоим порогам.
Мне надоело плакать о тебе.
И с точки зрения тех, других поэтов,
Не нужно скорби по твоей судьбе.
Тем более, что тебя на свете нету.
Владикавказ, 23.04.03 года
Я пришёл такой же, как и был.
Я расплавил воск и снял покровы.
Я прибрел молитвой старых сил
Расспросить о превращениях новых,
Разгадать бинарный код Имён
Стольких многих и настолько разных —
Им число, наверное, миллион.
И держать смирение в соблазнах.
Без сомненья в тайной сути слов,
Без певучих глупых сожалений
Я пришёл во след Твоих шагов
Веровать абсурдам разночтений.
Превращаться в них и превращать,
И узнать единственно и верно,
Как во сне глаза Твои читать —
Им число миллион уже наверное.
Я пришел дрожать Твою струну
Партией случайных аккордов
И тревожить тактом вышину
Трудных взглядов Твоих верных лордов
В водах рек очерченных причин,
Чтобы как они я был очерчен
Памятью погибших в них мужчин
И печалью поседевших женщин.
Сочи, 13.03.07 года
Бросай, поэт, перчаткой чёрной кожи
Строфу стиха воззванием к дуэли!
Пусть сталь наречий вылетит из ножен,
Пусть пули слов достигнут верной цели!
Трави поэт скорее ядом рифмы,
Чтоб дальше жить уже не захотелось,
И всё живое стало только мифом,
А неживое – ожило и пелось!
Заговори! Заставь застыть мгновенье —
Пусть мир замрет и снова станет чистым!
Дари простым вещам свои значения
И надели их формами и смыслом!
Чекань, поэт, псалмы! Читай молебен
Над спящей дрянью мира Человека!
Пусть этот мир – ничтожен и никчемен
Умрёт, тобой отпетый, как калека
У сводов Храма Пресвятых Предтечи.
Сочи, дата неизвестна
Остыло. Отгуляло. Отболело.
До боли в теле, если это тело.
Остохренело. Спело. Отоспело.
Созрело, наливаясь чисто белым.
Немело. Отлежаться не успело,
И вмиг отжалось в вина. Захмелело.
И випилось. До края. До предела.
И стало рвотой. Если это тело.
Сочи, дата неизвестна
Всё гордости твоей промокший шёлк —
Той гордости, которой нет в помине.
Твой ренессанс по мне – так просто шок,
Что восемь мух, застрявших в паутине.
Тебе мои шаги – хромого шаг,
Счастливого и пьяного хромого.
Как две бутылки водки натощак,
Как пламенные речи для немого.
Когда ты хочешь сказок – я смеюсь,
А расскажу их – сразу же заплачешь,
Но я истерик женских не боюсь,
А ты мужской жестокости – тем паче.
Я часто думал, что ты можешь жить
Сто лет – вот так, с бессильною улыбкой.
Меня допить, забросить и забыть
Кривой орфографической ошибкой,
Исправить красным наши вечера
И на поля снести, чтоб не забылось…
Но ты приснилась кéтсалем26 вчера —
Взлетала в небо и о стекла билась.
Клевала зерна в линиях руки
И оставляла перья мне на память.
Та бархатная сталь ночной тоски
Была способна айсберги расплавить.
Да что там сны… Им веры больше нет.
Главнее снов причуды ожидания,
Твоих прочтенных книг один сюжет,
Мои звонки и наши расставания.
И я, как грешник, проклятый тобой,
Как летописец, летописью спетый,
В твой лáтте окрéщенною водой
Вливаю простоту с другого света.
Чтобы тебя, допетую, любить,
Чтобы хранить, как клевер под страницей.
Чтобы допить, забросить и забыть
Все тех, кто может больше и не снится.
Кто отгорел пылающим огнем
И стал наброском сепий красных линий,
И гордости твои кто клял огнём —
Те гордости, которых нет в помине.
Сочи, 20.02.06 года
(Не надо света)
Под шум машин, под стук чужих шагов
Я плавно превращаюсь в одно имя —
Не потому что я любить готов,
А потому что я теперь с другими —
С такими же, как я, кто променял
Отчаянья забвенья на пустое.
Я мерно шел и тихо повторял,
То имя, что почти уже святое.
Я вспоминал бездонные глаза,
Боясь соврать про непокорность взгляда,
Не потому, что нечего сказать,
А потому что лжи теперь не надо.
Все мои речи рядом с тишиной
Ее имен – намокнут и растают.
Я здесь – один, а рядом с ней – другой,
Я рядом с ней совсем неузнаваем.
И плавных линий сон ее руки
Сиреной дивной усыпит любого…
Я шёл и холодело от тоски,
Что рядом с ней забвения другого
Скитальца слов. И мне не пламенеть
Костром наречий – ладаном поэта,
Не потому, что я боюсь сгореть,
А потому что с ней не надо света.
Сочи, 20.02.06 года
Вы встреч не ищите —
У парка полуночных встреч,
И мне не пишите
На розовом низкие ноты,
Чтоб я целовал
Серебро целомудренных плеч
И вам покупал георгины
У местной босóты.
И не говорите,
Что я ваш, что вами воскрес,
И что без меня
Небеса рухнут за горизонты,
Из нас я – синоптик
Безветренных сказочных мест,
А вы над безветрием этим
Холодные фронты.
Оставьте бояться
Что скоро вас примут к врачу
За то, что я так
Надоел вам настойчиво сниться —
Я этой тоски
Подвенечной уже не хочу,
И золота узких колец.
Я же вольная птица.
Пусть рифм опостылел
Рефреном похожий повтор,
Но искренне веря в прощение
Все же признаюсь —
Я вашей тоски
Соучастник, мошенник и вор
Минут отчуждения,
В которые сам превращаюсь,
И не говорите мне слов —
Что мне ваши слова
Напротив гипноза
Движений и томного взгляда,
Где каждый ваш жест —
Это повести тихой глава
И в темном вине отравителя
Порция яда
Я сам вам скажу,
Обреченный своей темнотой,
Как мигом звезды
Среди гаснущих глаз звездопада,
Про ваши любови.
Я болен другою мечтой.
И больше любовей иных
совершенно не надо.
Сочи, 20.02.06 года
Я Парижем твоих жестов отлюбил
Всё твоё французское,
Я допил пером моря чернил
Клеточками узкими.
Ты нашла английский верный ход
(Лондон в восхищении!) —
Как смогла в семи скрижалях нот
Не найти прощения?
Сочи, 15.07.06 года
Теперь ты далеко. Ты дальше тех
Дрожащих пальцем на страницах книг.
Ты – тайный код в шипении помех,
Которого мой разум не постиг,
И сорванный листок календаря
С какой-то красной датой всех церквей.
Ты растворилась в свете фонаря,
А я не верил магии огней,
Не доверял решимости такси
Тебя украсть, колдуя красным фар.
Хоть крест грызи, взывая о «Спаси!» —
Отступникам неведом божий дар.
Сквозь сотни лет, средь ликов всех святых
Я странником уставшим разгляжу
Твой слог лица, и как последний стих
Я эпилогом в книгу запишу.
Теперь ты далеко. Плетешь другим
Свой мокрый шелк натянутой тоски —
Его узор как будто был моим
Узором длани, смыслами руки.
Теперь другим поешь ты имена
От первой «до» к неведомой восьмой,
Отлитая границами окна,
Сплетенная поэмой, как весной.
Теперь ты далеко. За чернь морей
Отправилась вымаливать приют
По пляске душ полуденных теней
В курильнях, где кальяны подают —
Как верную причину восхищать,
Как страшный повод быть самим собой,
И может быть еще не умирать,
Но жить за обреченною чертой.
Теперь ты далеко. Морочишь дрожь
В поэзиях совсем других мужчин,
Мой жалкий ямб совсем не признаешь
За объяснение бегства от причин.
Ты даже дальше, чем я раньше знал,
Ты и сама как будто уже даль —
Рождение жизни, как венец начал
И детских слов игрушечная сталь,
Терзавшая двенадцать лет. Иди,
И растворяйся – стань теплом свечей,
Будь серым небом Юга во плоти,
Убившим басом терции морей.
Что ж, будь. Я стану помнить, стану жить,
Но никогда уж не гореть тобой —
Я первый смог пропойцею пропить
Кальвадос глаз отравленной водой.
Сочи, 26.08.06 года
Как писать о тебе,
Когда буквы забились в комок,
Когда горечь —
Мой срок и тюремная тёртая ложка,
Когда ворон курка
Отмолил побледневший висок
Исповеданным черным.
Как будто дворовая кошка,
Также стынет октябрьским палец,
Ложась на курок,
И когда до Ничто
Остаётся чуть меньше Немножко.
Как шептать о тебе,
Как вменить отрешенным губам
Невменяемость санскрита людей,
Не привыкших к предлогам,
Когда эта дорога
Ведет неизбежно к следам,
И мощам Пятикнижия,
И упованию на Бога.
Слогом тлею в наречиях,
Прячусь кафиром28 в харáм,
Полагаясь на суры29 теперь
Непростительно много.
Как посметь твой эскиз
Предать краски забвению, и
Дописать неуверенно штрих
И упасть у мольберта.
Как посметь твои росчерки глаз —
Эти бездны твои
Заключить в душный холст,
Зализать в невесомость конверта,
И шептать голубям:
«Вопреки притяжению земли
Отыщите мой плен
За уральской тоской километра!»
На каком же наречии
Мне, осторожному, петь?
Где подслушать бы нот?
На каких поднебесных этапах
Высоту, как аккорд для того,
Кто не может терпеть,
Врезать в пальцы. До боли.
До крови. До белых халатов.
Как дышать мне, ответь,
Когда тают и сходят на медь
Золотые иконы,
Ассáрием30 падая на пол?
Да и вправе ли я
Все твои повторять имена,
Бормоча, что послушник
Во тьме, отпевальные письма
Здесь, на выселках слова,
Где суффиксы – злая шпана —
Жгут кострами глаголов
Сухих прилагательных листья.
Здесь своей темнотой
Разрываясь до самого дна
Я иду, чтоб воспеть тебя миру.
И тьмой обратиться.
Как пристало послушникам,
Я безнадежен и слеп,
Я оглох твоим голосом,
Я заколдован молчанием,
Так смешон своей песней,
Монашьим нарядом нелеп,
Но не может нелепым
Быть чистое сердце признания —
Преступление горящего сердца
Длинною в пять лет
Понесет в твоем лике пречистом
Свое наказанье.
Сочи, 17-22.10.07 года
Обладал колдовством беспросветным, и шёл
По закрытым дворам мимо спящих людей,
И идей свой квадрат – тонкий пух лебедей —
Нежной пряжей шагов незаметно он плёл.
И сплетались шаги в переменчивый ход
Осторожных вопросов к себе от себя.
Он набрался до чёртиков звуков и нот,
И жил музыкой слов в глубине января.
И был смел преднамеренным поводом «быть»,
И когда стыло небо холодной водой,
И когда перестало оно говорить,
И когда, оказалось, он тоже немой.
И тогда предлагал пограничный январь
Ему руку. Тогда намекал на родство —
Он вонзал свой металл в эту сонную тварь
И любил до безумия свое ремесло.
Сочи, 15.12.06 года
Чтил великие земли армянских мужей,
Понимал араратский как будто родной,
И за синей горой воровал трех коней —
Простоту, Равнодушие и Упокой.
Игнорировал тучную психику дам,
В шароварах одежд их опухшую грусть,
Плел стихи городам, ел дырявый «Mаасдам».
Ну и пусть все проходит. Проходит – и пусть.
С докторами пил ром, говорил на другом
Их наречии, как просвещённый старик.
Исписал в крови лядвии синим пером
И стонал под ланцетом за острый язык.
Чёл великие тайны рецептов любви.
Сочи, 12.09.08 года
Мне потерять тебя – верховный грех,
Так как любить всегда и счастие, и пытка.
Пусть я ползу по склонам гор улиткой,
По склонам дней. Невидимый для всех
Я признаю твою причисленность к богам
Моих небес. Небес без сожалений
И без упрёков. В согнутых коленях,
В скрещенных пальцах – я молюсь, и там,
Где голос мой плывет по образам,
Там расцветают вишни и омела —
Пусть будет путь твой бесконечно белым,
Пусть ты узнаешь по кривым следам
Молитв и слов – свой собственных приют
Тоски и нежности. Величия простого,
Где все, что было, происходит снова,
Но исключая боль. Пусть узнают
В твоих глазах меня. Пусть говорят,
Что ты напьешься счастья и смеешься,
Что знаешь и теперь не признаешься,
Где спрятан этот драгоценный клад.
Мне потерять тебя теперь нельзя —
Теряющие не находят дважды.
Испить тебя, как утолиться жаждой,
Любить тебя, свой крест благодаря.
Сочи, 20.01.10 года
Тебе был дан алтарь – и жертвуй, и гори,
Огнем нечетной жертвы пой огонь.
И не смотри назад, и жарева не тронь,
И бойся навечнать во плоть угли.
И проклятой волчиной сеять дрожь
В тех плачущих, чей образ не поймешь.
Тебе, церковной, тлен, как бегство от утех
Был выходом, готовленным судьбой.
Постель омелы – плен, и омут золотой
Кадильниц. Докури свой спелый смех,
Смотри и вой губами в образа,
Чье сретение не голос, а слеза.
В руках – больная дрожь и дождь, как все дожди
Чернилами размоет землю глаз,
И просочиться тушь, и тщетный твой намаз
Все медресé31 отвергнут. Жди-не жди.
Они признают что ты дикий зверь,
И проклянут во веки. Верь-не верь.
Сочи, июль 08 года
Здравствуй, стихия пены,
Глохнущая от скуки!
Я напрягаю вены,
Я умываю руки
В слёз твоих тонких глыбах,
В ласковой сути бури —
Я превращаюсь в рыбу,
Гибну в твоей лазури.
Здравствуй, сказка из детства,
Первая правда преданий!
Стуком наивного сердца
В чистой волне сознания
Ты приручила мысли
На понимание абсурда
Важности лиц и чисел,
Памяти едкой пудры.
Здравствуй, печаль пропавших!
В бездне твоих превращений
Старыми так и не ставших
Смертью глубин и течений.
Ты отпевала юных
В церкви грома и неба
Ужасом песен бурунов32,
Исповедальней Эреба33
Здравствуй, ткань моих платьев —
Нежный шифон и кожа!
Над голубиным распятием
Мыслей моих осторожных,
В серых оскалах суши
Ты принимало и пело
Как безнадежны души,
Как безразлично тело.
Туапсе / Лазаревское, 29.12.05 года
Если солнце станет дрянью,
Завалившейся в карманы,
И не сосчитаю ранью
Все песчинки Джинистана,
Если в колдовстве победы
Мне сгодится плесень чуда —
В виде кары, в смысле бреда
Забери меня отсюда.
Сочи, май 10 года
Этот вечер – желтые свечи,
Оплавляет иконы вязов.
Я шагаю к нему навстречу,
Как старушка до храма, помазав
Свои пальцы причастием сладким
И виски измочив запоем —
Я играю с вечером в прятки,
Тенью прячусь в его покое.
Этот вечер в дыму – не тайна,
Этот ветер гонит туманы.
О чём думаю я, как ни странно,
Превращается в шрамы и раны,
Превращает мысли мой вечер
В кровь и боль, в избитое тело,
В то, что было когда-то беспечно
И влюбленностью перегорело,
А потом заразилось холерой,
И теперь извивается кожей.
Все болезни мои – это вера,
Что тобой заразиться можно.
Что тобой задохнуться не страшно,
Что в тебе умереть – искупление
Всех моих вечеров вчерашних
И исхоженных воскресений.
Сочи, 13.05.10 года
Всё что осталось —
Прибой, утонувший вразрез,
Пропадающий в камень
Волной мой немой часовой —
Резал вены воды
С мерзкой точностью враг-волнорез,
Я бежал и горланил
Распевный псалтырь, как больной.
И монахом послушным
В окрест свой отмаливал ход
Именами и контуром лиц,
Что встречал на пути.
Метроном издевался и
Сухо отстукивал счёт
Бриллиантам улыбок,
Чтоб смог их с собой унести.
По сюжету всей пьесы
Мне дали репризу пера,
И я понял по смыслу —
Теперь не дано постареть,
Но по жестам читал,
Что – игра. И пора до утра.
И в ладонях искал
Смысл последней причины терпеть.
Находил перламутры
В глазах и разменивал их
На дельфийский кристалл.
Обшаманил собой все углы.
Где волшебники пели,
Я плел преднамеренный стих,
Где они танцевали,
Я таял их льды до воды.
Получился прибой.
Я стоял и смотрел. За косой,
За изгибами мыса
Кричал и рождался рассвет,
Я чеканил страницы кафисм34,
Как какой-то больной,
А изрезанный Понт35
Мне давал непреложный обет.
Да. Достойный ответ.
Сочи, 05.06.10 года
От распятой вины,
От холодной реки, закрывая рукой
Яркий полдень. Иди.
Я не стану тебя провожать. Мне не лень,
Только я поженился
Сегодня с горбатой рекой,
А с женой расставаться вовек не пристало.
Пусть пахнет до рвоты сирень,
Пусть журавль кричит,
Разрываясь на ноты, пусть крыши стучит —
С ритмом проще прощаться с тобой,
Закрывая от солнца глаза.
Что ж ты медлишь? Смотри —
Там, вдали ждет монашеский скит,
А за скитом холодного Понта
Стальная лежит полоса.
Сочи, 26.07.10 года
Вы душите ванильными чернилами
Бумагу писем, что когда-нибудь напишите
Кому-то из провинции под Фивами,
И между строчек явственно услышите
Их тонкий запах в воздухе, в случайном
Гарсоне. В ресторане, где французами
Был создан крэм. И удивитесь чаяно
Их воздуху, их запаху. Их узами
Вас свяжет память. Черною перчаткою
Для памяти на окнах вы отпишите
Мне пару звуков. С детскою украдкою
Напишите, что больше их не слышите.
Что вы забыли все мои наклонности —
Как нервы вам изматывал молчанием
И опозданием на бал, и беспардонностью,
Признанием, прощением, прощанием,
И встречей через двадцать пять. Вы скажите,
Что вы забыли все эти истории,
Пообещаете – ищейкам не покажете
Мои портреты в профиль. Но не более:
«Что память? Ведь она, как прежде, девичья —
Я вас не помню, как и всё презренное.
Подарков присылать не стоит. Незачем.
А за любовь – спасибо откровенное».
Вы крестите ванильными чернилами
Конверт с Мон-Мартра в глухомань, в Иваново.
Сочи, 10.12.10 года
В оборки созвездий
Подвязана белая ткань,
Покрыта глубокой молитвой
Чернее, чем сажа,
Чем ряса, чем зимняя ночь,
Чем бесстыжая кража
Последней монеты
У нищего в зыбкую рань.
И как безупречна
В тебе эта тонкая нить
В спокойствии шага на подвиг —
Тянуться и плыть
Рекою из белых атлáсов
По ровным плечам,
Едва прикасаясь горячей
Пульсирующей кожи.
Любой мог бы сбиться,
Упасть, ошибиться, и может
Тебе лишь дозволено
Быть Абсолютом. Парча
Чело накрывала поверх,
Как богатство небес,
И спорило золото
Космоса наперевес
С Ураном. Под шепот молитв,
Но не жить там словам,
Где царствует слог,
У престола твоих пониманий
Вселенных и их тишины.
Где моих обещаний
Комет зыбкий свет
Проносился к погибшим мирам
От Сердца до Солнца.
И пела тебе тишина,
О том, что бессилие
Воли венчает она
Согласием своим
Дослужить эту вечность тебе.
Сочи, 26.10.10 года
Губы, налитые медом,
Что шепчут февраль
В уши. Так тонко их слушать,
Так просто налиться
Соком в бокале высоком
Немых откровений,
И до утра их испить,
И к рассвету напиться
Пьяницей. Жаться к теплу
Нежных чистых ладоней,
Слушать, как с кем-то
Во сне говоришь. Улыбаться,
В губы целуя
И греясь их сонной тропинкой,
Ими послушно идти.
Ими смело расстаться
С тем, что со мной было раньше.
Забыть и закрыть
Сердце на медные дверцы.
В имени стёртом
Стать белым телом и голосом -
Плавным и смелым,
И созерцать в тебе тайну,
И петь в тебе чёрта.
Сочи, 17.02.11 года
Ничего не оставив
Для памяти жадной твоей,
Как пантере плешивой
Лизать и играться с костями
Наших дней. Я собрал их в мешки
И сложил у дверей,
Чтоб под утро снести на помойку
В три раза. Частями.
И горстями наш пепел из слов
Чтоб по ветру пустить,
С чистым сердцем твой тлен
От себя навсегда отпустить.
Не воспев тебя музой,
Не став искушенным юнцом,
Что течет и страдает
На скользкой строке восхищения,
Я доволен, как смертник,
Таким безвозвратным концом,
Принимая всю данность
И суть своего превращения
Из вампира, плененного
Страхом посмертных грехов,
До искателя новых кровей,
До легенды ворóв.
От предательства взяв
Только преданность. Предупредив
Много крови —
Истерики, сопли и слезы,
Ничего не запомнил плохого.
Запомнил лишь миф
О твоей чистоте,
Из которой сифонит морозом.
Я развеял тепло по свече,
Плавил зимнюю ночь,
И твой смех растворил через пламя.
И в форточку – прочь.
И оставил тебя
В волгоградских пустых деревнях
Разрываться и плакать
Подружкам о сломанной жизни.
Я пройду по костям
Наших дней, я спляшу на костях,
И расплачусь под спелое утро,
Что дьякон на тризне,
Чтобы боль моих фраз
Поглотила живая вода,
Чтоб тебе улететь
И вернуться ко мне никогда.
Сочи, 22.06.11 года
Похабные флейты, визгливые скрипки.
Плевок трубадура с большого помоста,
Как верхний виток от скрипичной завивки —
От примы до альта неврозами роста
И пульсами темпа. Крещендо морозов —
Такт нервно срывался в другой, задыхался,
Скрывая под льдами октябрьские розы,
Срывая бутоны их тлена. Считался
Удачной находкой. И волчьей походкой
Рысцою в клыках уносило их пламя
Иголок мороза. Февральскою водкой,
Больным перегаром вдувая во знамя
Свой клад. Уносило по норам, в лежанки
Цветов восхитительный прах. И распадом
Хромой трубадур гнал смычком свои танки
Истерики нот, как последним парадом
В мои откровения.
Сочи, Красная Поляна, 12.02.12 года
Ни одной общей
Семейной фотографии
За два года
С небольшим хвостиком —
Ты выпадаешь
Из моей биографии,
Как осенний листок
Падает в реку над скрюченным мостиком.
Ни одного целого,
Не разорванного воспоминания.
Весёлого, светлого,
Так, чтобы впечаталось,
Лишь какие-то люди,
Бормотания прощания,
И пальто в январской грязи
Безнадежно заляпалось.
Будто не было нас вместе.
И вовсе тоже не было.
Сочи, 06.04.12 года
Обласканный снисхожей добротой
Усталого казаческого Дона,
Как жалкий нищий за былой мечтой,
Бреду из панихид вечерних звонов.
Из опухоли спившихся проказ
Вагоном верным, словно лучшим другом,
И ровным рельсом – будто в первый раз,
А честно говоря, идя по кругу,
К лазури юга и в хрусталь небес
До звона хрупких – миг, и разобьются.
И будто к поиску скучающих невест,
А честно говоря, спешу вернуться
К губам, что спелой вишни горячей,
К рукам, держащим мир на расстоянии
От боли пустоты, от всех людей
К божественному милому созданию.
Там я сильней.
Сочи, 06.04.12 года
День похож на старую невесту
Был. Беззубен, счастлив и спокоен,
Все искал намоленного места,
Где он смог быть в вечер упокоен.
Рыскал между тенью чахлой ланью,
Гнулся рельсом стариков-вокзалов,
Вешался на плечи острых зданий —
Саблезубых каменных шакалов.
Сочи, сентябрь12 года
Раздели мою тень на меня и на мрак —
Тот, что ходит за мной, повторяет след в след.
Раздели мой язык на слога и табак,
На ванильную ложь и бандитский кастет.
Разбивай линзы глаз на моря и алмаз —
Слабых слез единочь и вопросов упор.
Расплети сеть молитв на аминь и намаз,
На джихад, что звучит как пустой приговор.
Разливай мои песни на водку и сок,
Разбавляй с куантро, речь бокалом испей.
Отливай пули рифм, нажимай на курок,
И смотри, как октябрь разрывает хорей.
А потом, как закончишь, как сделаешь так,
Уничтожь колдовство и сложи его в крик —
Собери на язык мне слога и табак,
Буду петь тебя снова, пока не постиг
Бездны темной твоей.
Сочи, 20.10.12 года
Поездам —
Отсидевшим ворам
По этапам депо,
Так знакомо
Людей воровство,
Человеческой массы.
Показания
Давая шпикáм
Под железным пальто,
Они точно
Рыдают свое ремесло.
Они в этом прекрасны.
И от кассы
До кассы проносятся
Полчища тел,
И от Вены
К Хабаровску суть их
Становятся нищей.
Поезда
Ткут покров из лозы
Электрических стрел,
Человеческих дел
И еще там чего-то
Почище.
Сочи, 20.10.12 года
Война, лень, сентябрь.
По остовам яблонь,
По черствым глазницам,
В тугие ресницы.
У нас есть парады
Другие. Мы греем.
И этим мы рады,
И этим сильнее.
А ваши затеи
И ваши актеры
Не могут. Не веря
Как тот Станиславский
Себе. Как артисту.
Мы в сути лучисты,
Мы за гармониста -
В придачу полцарства.
Война, лень, сентябрь.
Мы ближе к искомой
К той точке весомой
Что до невозврата.
Мы братья. За брата
Свернем Арараты.
Мы люди. А людям
За брата погибнуть
Раз плюнуть.
Сочи, 01.05.12 года
Коли хитрой заточкой под вечер
На ребро ровно ляжет октябрь,
Коли меченый ладан предтечи
Зачадит на молитвах. Корабль —
Грузный колокол храма Господня
Призовет. И Христос неприметный
Свою полночь закурит сегодня.
Я приду умирать на Газетный.
Сам приду. Истекая стихами,
Заверну их в бумагу, как розы,
Надышу плавной рифмы дыханием
На причастников тлеющей прозы.
Разнесу на столы по букету,
Плату рюмками насобираю —
Постояльцам полночным вертепа
Враз не жалко. А мне отходная
Вроде как в положении сегодня.
И в табачном дыму задыхаясь,
Как в цвету незабудковом майском,
Шалахо отпляшу, улыбаясь
Неприметным грузинам батайским.
Пусть, чадя трехрублёвым кальяном,
Мне подхлопают горные братья
И запомнят, как в вольности пьяной
На Газетный пришел умирать я.
Пусть подпляшут замужние тетки
Со студентами первого курса —
Политех, как известно по сводкам,
Никакая, но все-таки бурса.
Пусть мужья их вкушают салаты,
Собирают капусту усами,
Пусть просадят зарплату на картах,
Изжевав сигареты зубами,
А студенты их жен обнимают.
Вхожий в голос на радость подонкам,
Я с таким же, копеек за двести
Баритоном, печально и громко
Отчиню им последнюю песню —
Магаданский блатняк непотребный,
Чтоб в нем стало теперь узнаваться,
Как сегодня – паскудный, безверный
Я приполз на Газетный скончаться.
Доплету эту вязкую жижу,
Заплетусь в полумрак, заблукаю,
Залужу я стакан и увижу
Как по стенкам отрава стекает.
Пошатнусь, соберу табуреты,
Навзничь рухну на сцене прилюдно,
И замечу – успел на манжете
Записать три строки. Очень скудно,
Да теперь и взаправду зачем ли.
На Газетный закажут карету
Скорой помощи. Хмурый возничий
Мне повяжет запястье в ленту —
Я теперь вроде как обезличен
Средь живых. А по ленте понятно
Что преставился. Дядечки в белом
Будут ждать, чтоб картаво, невнятно
Спорить тайны пропавшего тела.
И потянет за мной, как рекою
Чем всегда я был искренне жалок —
Нищих женщин с дрожащей рукою,
Подзаборных озлобленных шавок,
Ворох листьев из стихотворений
И цыган, что при жизни не слушал,
Белый шелк простыней приведений
И живых неприкаянных души —
От Халтуринского до Московской.
Ростов-на-Дону, 24.10.12 года
Всё, что касается зимы
И не приписано природе,
Взошло в туманах, встыло в сны
И приведением волчьим бродит.
И льдом изломленный стакан
Мое бессилие наполняет —
В нем рвутся швы вечерних ран,
А страхи февралем рыдают.
Всё, что касается богов,
Не православно и некстати
Церквям, их пастве скудных слов
К епископам и прочей рати,
Молящей языки свечей
Спасти, помиловать, воскреснуть.
Им – только бесконечь ночей
Терпеть в распятиях бестелесных.
Всё, что касается небес,
Расстреляно и истекает
В набухших туч неровный срез
Перáми птиц, отпетых раю,
В блестящий ад, в вечерний снег —
Он торопливо и покорно
Ложится в мертвый холод век
Убитых. Всё, что снеготворно
Касается теперь меня.
Сочи, 12.02.12 года
Ты придешь под вечер.
В скомканной бумаге
Слов, достойных речи,
Не найти. Отваге
Мокрого бродяги
Зависть скрестит лапки.
Стряхивая листья
Страха с мокрой шапки,
Помолчишь в прихожей,
Посидишь у двери.
Вылижут, как миску
Руки, мои звери —
Кошки без пардона.
Стáры, близоруки,
Но весьма влюбленно
Влажным носом в руки
Попадут. Ты встанешь,
Плащ в прихожей бросишь,
Кружки понаставишь.
Кипятку попросишь,
И заваришь с клёном
Ладан свой чертовский —
Мед заговоренный,
Сладкие обноски
Платьев и осколков
Нежного фаянса
Острые иголки.
Позабредишь танцем,
Закружишь красиво
Под руку, ломая,
Отказных приличий
В счет не принимая.
И зашепчешь в уши
Клятвы формой речи,
Заставляя слушать,
Не боясь калечить,
Тушь стесняясь с брови
Вытирая пальцем
Бледным, пудрой крови
Выделив румянцы.
Стынешь тишиною.
Промолчишь до нитки,
Спрячешь в антресолях
Старые открытки,
А потом окрепших
Смехов до полночи
Тыщей сов ослепших
Сипом отхохочешь.
Я Женé36 читаю.
Не тревожь мне боли.
Буквами лакаю
Моряков и море.
Убиваю память,
может получиться,
Чтоб рассветом нежным
Заново родиться
Мокрому бродяге.
Жду ведь, как героя.
Сочи, 18.10.13 года
И мёртвокамнем падают на грязный пол
Усталые бойцы полуденной маджары,
Они срывают скатерть, сносят стол,
Пылают венами, сжигаемые пожаром
В отравленной крови. Чтоб он прошёл
Иль снизошёл опять в безумии угара,
Они сползают в ночь и ищут себе пары,
Тропою скользкой, по которой брёл
И я, расплавленный шабли в огарки свеч,
Несущий город под бессилием плеч
Проспать свой день в скрипучие диваны,
Пропить водою белый вечер мой —
Я также не обрёл сорбенты и покой —
Голодный пьяница, облизывающий стаканы.
Ростов-на-Дону, 22.04.13 года
А города лакают капли снов твоих —
Рассветных инкрустаций след видений.
Язык шершавый кошки – их язык,
Бессонно-каменных ворчливых привидений.
Они, прищурясь солнцем, на своих двоих
Бросаются в пастель лучей несмелых
Омут. И из каторжников серых
Рождаются колоссы. Словом входят в стих —
Средь светотени, мрамор и гранит
Свой подвиг в новом дне хранит
И принесет из неспокойной ночи
Молчание отрешенности огней.
В маршрутах неуверенных людей
Твоих видений спрятав капли.
Между прочим.
Ростов-на-Дону, 22.04.13 года
Ведь ты, внимая белым голубям,
Привносишь молоко на синий бархат.
Расплёскиваешь капли по краям,
Что небо ливни в середине марта.
Вороной отдаешь на суд дождям
Прически ровных перьев к растерзанию
И гулкий такт хорейного старья
Поэзии моей на поругание.
А я смотрю, как корчится хорей —
Стареющий, зачитанный, испетый
В клыках моих рифмических зверей.
Тебе не жалко. Ты удивлена,
Послушницей монастырей сонета
Строфе моей на постриг отдана.
Ростов-на-Дону, 26.04.13 года
POB
До свиданья.
Зализанный в нервные пряди волны
Заболевшей реки.
Твой пробор проведёт на фарватер
Пароход.
Там отход его
Лучше прихода с войны
Партизанов наук
На ступени моей альма-матер.
И больная река
Целовала свой тлеющий бриз,
Наполняла людей
Водянистой прозрачностью карпов,
Призывала ко дну их,
Как тянут актрис за кулис —
В глубину,
Где утратив свои корабельные карты,
Капитаны
Спивались от рюмки. И в пьяном азарте
Обрекались
Пропавшими без вести вязкостью ила…
Я смотрел на тебя,
Как на драму в паршивом театре,
И по-моему,
Чья-то рука меня в спину крестила —
Я собрался покинуть
Навечно твой глохнущий фарс —
Внук кармической шлюхи
И нищий фальшивый. Бог даст.
До свидания.
До встреч под соплями холодных дождей —
Добровольцев.
Искусников порчи июльских причесок
И набросков
Сподвижников новых научных идей —
Я оставлю себе
Лишь один из удачных набросков,
Закрывая рукой
От дождя его страшную суть.
Я спешу
Староверие тел наготою разрушить.
Непреложность
Обета убийц в предложения вернуть,
Как Господь
Возвращает под небо казненные души.
Научившись
Гонять кровожадность голодных чертей,
Чтоб их нервный ответ
Был куда очевиднее вопросов.
До свиданья.
До встреч под покровами крыш и камней
На развалинах
Купчих домов. От рыбацких утёсов
Уезжаю.
Бегу от тебя. Ты остыл и обмяк.
Ты иссякший глагол
И базарный избитый дурак.
Я спасаю себя
В ржавой жести скрипучих купе,
Испарюсь
В чадящем дыму. Заключенный в титане,
Закипаю
Под терпкостью чая. Я – кровь каритэ,
Не прощупанный пульс
В дребезжащем гранёном стакане —
Это свойство
Летящего в пламень угля, слабость силы —
Нагревая, алеть,
А нагревшись, стать пеплом и чадом,
Превращаться в огонь
И в распад раскаленной могилы,
Обжигать
Пальцы страждущих душ, как игрушечным адом,
Едким дымом
Гнать тонны металла в ночной тишине,
Рвать незримую ткань
Воспаления душного ветра.
Чтоб никто,
Никогда и нигде не сказал обо мне,
Как о скрытом
Во тьме края карты пустом сантиметре —
Я спасаюсь
От крови прохожих – их высохшей тины.
Ты – художник,
Пиши их портреты. Пусть пахнут картины.
До свидания!
Свиданья не будет. Я тот еще лжец.
До дуэли скорее
На кремне больших пистолетов!
Ты хотел до конца.
Вот настанет тебе и конец
И неважно,
Что свой я обрел в позапрошлое лето —
Я рогами
Троллейбусов бился в корриде дорог,
Сок бензина
Стекал по рукам и стонали машины.
Я не смог
Полюбить тебя. Ты меня тоже не смог,
Упиваясь
Количеством тюрем, как будто вершиной
Справедливости.
Словно нашел справедливость в Голгофе.
Я билет
В ройбуш моря сжимаю. В дрожащей руке
Коньяком
Разбавляю насилие вокзального кофе.
Ты забудешься скоро.
Ты двойка в моем дневнике.
Ты останешься вечно
В неназванной тусклой поре.
Тебя на три порвут
Два дефиса в моем букваре.
Ростов-на-Дону, 21.07.14 года / Сочи, 27.08.14 года
В воскресенье утром уехать к морю,
Брать в попутчики песни, табак и книги.
Душный воздух дворов откупить за волю,
Оказаться сбежавшим, плести интриги.
Доползти по кривым позвоночникам пляжей
К одуревшим ветрам, что штормами полны.
Не сжигая слов до рифмованной сажи,
Ничего не делать. Смотреть на волны.
Целоваться с небом ленивым вопросом,
Обнимать безразличие зализанной гальки,
И восьмую ноту придумать просто
Из гортанных воплей единственной чайки.
С поездами на север цокать куплеты,
Щупать пульс гладких рельс, замечать – не бьется,
Эпикризом заполнить болезни лета,
Констатировать факт остановки солнца.
И бессловным рефреном молиться богу,
Растирать на пальцах ладаном ельник.
Панихидой маршруток тянуть дорогу,
Возвращаться в город. Жрать понедельник.
Сочи (Дагомыс), 07.09.14 года
И я уйду. Мне оставаться сто причин
На двести поводов расстаться не помогут
Набраться смелости. Я трогаю дорогу
Неровным шагом утренних мужчин,
Бредущих в опустевшие дома
К кошачьей верности и снам, как отпущению
Грехов, что не случились. Их прощение
Алее крови и трудней вина.
Уйду. А ты останешься смотреть
Как солнце по губам течет и тает,
Медалями на грудь располагая
Октавы децибел огнем гореть.
Останешься считать тональность лиц,
Спускающихся кривизной металла
На струны теплых рек, чтоб течь устало
Строкой провинций в такт своих столиц.
Я не запомню повод приходить,
Конфетой растворив сентябрь на вкусе,
И послевкусие собрав на бусы,
Чтоб свою верность ими обрядить.
И не скажу себе вовек, что ты не мой
Лорéти, взявший лето на сопрано
Под пристальным вниманием нагана
Кабацких вепрей, сваленных тоской.
Там песней палишь мир, ты горд огнём.
Вводя адреналин в свои наркозы,
Ты голосом разложишь твердый воздух
На элементы, спрятанные в нем.
Твой странный танец – пляска тех богов,
Которых нет для мира неизвестнее —
Закатом ты рождаешь полночь песней,
Зарей уводишь спать на гривы гор —
Загадочнее не вспомнить ремесла.
Сочи, 13.09.14 года
Восьмого дня весны
с востока брызгал свет —
Он вылился в пространство,
залил скатерть,
Комод, два зеркала у кресла
и паркет,
И двух людей в разобранной
кровати.
Разлил на руки воск,
расплавил в коже мёд.
Сочи (Хоста), 08.03.16 года
Согревались колючками пледа,
Обжигались иголками чая,
Недосказанность трудной беседы
За собой иногда замечали.
Воевали на серых перинах,
Целовались до крови тягучей —
Пережили еще одну зиму,
Стали глубже, спокойнее, певучее.
Сочи (Хоста), 21.03.16 года
Утренних попутчиков предал
Солнцу плавить кожу под солью,
Спаивать вином многолетним,
Скуривать прозрачных кретинов.
Прятался под тень исполинов —
Тисов и самшитов столетних.
Был в известной степени боли
Рыбой. И все камни изведал —
Тёк в потоке диких учений
Под мостом. Мой сточенный коготь
Круг слепящий сбросил на воду,
Он в реке шипел и валялся.
Во спасении снов прижимался
И мечтал другую свободу —
Через ткани гор тайно трогать
Недры сокровенных ущелий.
Сочи (Хоста), 27.07.16 года
Что по мне, так пусть всё будет снова,
Я даю согласие на это —
Комната, лишённая основы
Постоянства и дневного света.
Бледно-белый мрамор пенопласта,
Пусть только и держится на спичках —
Это всё не столько мне ужасно,
Чем обыкновенно и привычно.
Кухня, где с прогорклой королевой
Разливали прошлое в стаканы,
И стучали в дверь соседи слева,
И грустили с нами тараканы.
В этом месте совершались казни,
В зубы вилок вкалывались жертвы —
Нет на свете смерти безобразней,
Чем в ингредиентах винегрета.
Я согласен на тайник прихожей,
Что скрывает тени в свою плоскость.
Там, где неизменно я – прохожий,
А любой чужой – знакомый в доску.
Через мрак зеркал входили разом
Все, кто нынче предан отчуждению —
Женщины, надушенные газом,
Их мужчины с запахом варенья.
Воздух здесь исполнен скользким илом,
И река с коричневым отливом
Цвета старой сливы. Это было,
Это всё по мне ретроспектива.
В ней я проживаю скоротечно
Добровольный плен второго лета.
Что по мне – пусть здесь останусь вечно.
Я даю согласие на это.
Сочи, 01.06.10 года
Редакция вторая, исправленная и переработанная, осень 2022 года.
Авторская орфография и пунктуация сохранены.
Родился в Центральной Европе. Крестился в Самаре. Не женился. Не поступив в медицинский институт по медицинским показаниям, ушел в капелланы и 21 год отпускал грехи идущим на смерть.
Получив пулевое ранение в голову, обрел дар общения с мертвыми. Уволился в запас и ушел странствовать с румынским бродячим цирком. Теперь автора этого сборника изредка встречают заблудшие туристы на уличных карнавалах в провинциях Юго-Восточной Европы.
Атом Вселенной, спиритуалист и графоман.
Twitter: https://twitter.com/maxim_berns
E-mail: maxim.berns@protonmail.com
Страница на портале «Stihi.ru»: https://stihi.ru/avtor/maksimberns
Страница на портале «LiveLib»: https://www.livelib.ru/author/1879270-maksim-berns
Lacrimosa – это часть «Dies Irae», секвенции в реквиеме. Её текст на латыни происходит от 18-й и 19-й станс секвенции (здесь и далее – примечания автора, исходные данные для примечаний взяты из Википедии и других свободных источников в сети Интернет).
Фуриантэ – разновидность матеника, прародителя вальса.
Экза́рх (греч.– «зачинатель», «начальник хора», «руководитель, глава») – изначально руководитель хора в Древней Греции. Позднее – титул руководителя, в частности, верховного жреца в Древнем Риме (понтифика) и верховного правителя крупной провинции в ранней Византии.
Ми́нос – легендарный царь «столицы» Древнего Крита – Кносса.
Эак (также Аяк или Ойак) – персонаж древнегреческой мифологии, сын Зевса и царь острова Эгина, отличавшийся справедливостью и благочестием.
Радама́нт – в древнегреческой мифологии сын Зевса и Европы, брат Миноса и Сарпедона.
Зороа́стр – основатель зороастризма (маздеизма) – второй из известных монотеистических религий; жрец и пророк.
Ипри́т (или горчичный газ) – боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия.
Ви́шну – верховное божество в вишнуизме.
Станислас де Гуайта – французский поэт, обосновавшийся в Париже, специалист в эзотеризме, каббале и европейском мистицизме.
Сомнамбули́зм (от лат. somnus – «сон» и ambulo – «ходить», «передвигаться») – расстройство парасомнического спектра, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь при этом в состоянии сна.
Зари́н – фосфорорганическое отравляющее вещество нервно-паралитического действия.
Зома́н – фосфорорганическое вещество, бесцветная жидкость, имеющая, по разным данным, запах яблок, камфары или слабый запах скошенного сена. Боевое отравляющее вещество нервно-паралитического действия.
Ашрáм (санскр.) – обитель мудрецов и отшельников в древней Индии, которая обычно располагалась в отдалённой местности – в горах или в лесу.
Фа́та-морга́на – редко встречающееся сложное оптическое явление в атмосфере, состоящее из нескольких форм миражей, при котором отдалённые объекты видны многократно и с разнообразными искажениями.
Хрóнос (др.-греч. «время») – божество в древнегреческой мифологии и теокосмогонии. Действует в орфической теогонии, порождает Эфир, Хаос и Эреб.
Стикс (др.-греч. «чудовище», лат. Styx) – в древнегреческой мифологии – олицетворение первобытного ужаса и мрака, из которых возникли первые живые существа, и персонификация одноимённой мифической реки Стикс.
Компрачи́кос или компрапеке́ньос – термин, которым Виктор Гюго в романе «Человек, который смеётся» (1869) окрестил преступное сообщество торговцев детьми.
Темпера – водяные краски, приготовляемые на основе сухих порошковых пигментов.
Левка́с – название грунта, представляющего собой мел, смешанный с животным или рыбьим клеем с добавлением льняного масла. Особо значимое применение имеет в подготовке под иконопись и сусальное золочение.
«Смерть и буссоль» – новелла Хорхе Луиса Борхеса, 1951 год.
Хаpáм – запретные действия в шариате.
Самáны – в ведической культуре так называются стихи, предназначенные не для простого чтения, но для пения на специально обозначенные мелодии с использованием семи свар (нот).
Алéртность – состояние максимальной готовности к действию на фоне внутреннего спокойствия. Это физическая и душевная собранность, подтянутость, бдительность, способность моментального перехода к активному действию.
Фéнька – браслет ручной работы из бисера, ниток или кожи.
Кетсаль (или Квезаль, или Квеза́л) – одна из красивейших птиц в мире, отличается пышным, высоким, полушаровидным шлемом и чрезвычайно развитыми кроющими перьями, которые волнообразно ниспадают с крыльев и хвоста.
Анненский Иннокентий Фёдорович – русский поэт, драматург и переводчик, критик. Исследователь литературы и языка, директор мужской Царскосельской гимназии.
Кафир – атеист, представитель других религий и тот, кто сомневается или отвергает основные догматы Ислама.
Су́ра – одна из 114 глав Корана.
Ассáрий, асариóн – принятое в Греции и на Востоке название áсса – древнеримской медной монеты.
Медресé – мусульманское религиозно-просветительское и учебное заведение второй ступени.
Бурун – пенистая масса воды на гребне волны.
Эреб – в греческой мифологии олицетворение вечного мрака.
Кафи́зма, или кафи́сма – другое название Стихосло́вие, в богослужебной традиции византийского обряда – раздел Псалтири.
Имеется ввиду Понт Эвксинский (др.-греч. – «Море Гостеприимное») – античное название Чёрного моря.
Жене́ Жан – французский писатель, поэт, драматург и общественный деятель.