Представим себе контурную карту мира, где заштрихованы лишь острова в Океании, а материки так и остались контурными. То же и с биографией «непревзойденной Джейн»: в жизнеописаниях создательницы современного романа, как нередко называют ныне, с легкой руки Вальтера Скотта, Джейн Остен, фактов куда меньше, чем домыслов, ответов куда меньше, чем вопросов.

О ее родителях, братьях и сестре, о доходах семьи, о быте и обычаях пасторского дома, где Джейн прожила четверть века и написала три романа из шести, о городах и поместьях многочисленных родственников, где Остенам, с их охотой (и необходимостью) к перемене мест, довелось жить, о нравах георгианской эпохи мы знаем – в том числе и из ее книг – гораздо больше и лучше, чем о ней самой.

Почин подобному «перекосу» задан был уже в первой биографии Остен, написанной через сто лет после ее рождения, в семидесятые годы позапрошлого века, сыном Джеймса Остена, старшего брата Джейн, Джеймсом Эдвардом Остеном-Ли. И показательно названной: «Памяти Джейн Остен, и другие семейные воспоминания» („A Memoir of Jane Austen and Other Family Recollections“). Вот и в дальнейших жизнеописаниях автора «Эммы» и «Гордости и предубеждения», в том числе и совсем недавних[1], «другие семейные воспоминания» оттесняют историю жизни писательницы на второй план.

Почему это так? То ли потому, что старшая сестра Джейн Кассандра Остен (выполняя волю покойной сестры? стремясь уберечь ее память от пересудов?) уничтожила большую часть их с сестрой переписки. Отчего, нетрудно догадаться, пересудов, загадок, вопросов стало у «джейнистов» не меньше, а больше.

В самом деле, почему Джейн Остен так и не вышла замуж? Отчего неоднократно отказывала претендентам на ее руку, в том числе людям знатным и состоятельным? Решила, что не по любви, как и ее героини, замуж не выйдет, или рассчитывала обеспечить себе положение в обществе литературой? Надежда в те времена еще более зыбкая, чем теперь. Как восприняла внезапное, непредвиденное расставание с возлюбленным – единственным, по-видимому, в ее жизни? Почему вначале назвала свой самый знаменитый роман, известный теперь как «Гордость и предубеждение» („Pride and Prejudice“), – «Первые впечатления»? Сколько псевдонимов у нее было? Только ли «Некая леди» и «миссис Эштон Деннис» – псевдоним, под которым она переписывалась с издателем «Нортенгерского аббатства»? От чего она умерла? Чем перед смертью так долго и мучительно болела? Почему на стене Винчестерского собора только спустя сто лет после ее смерти появилось упоминание, и то краткое, скупое, о том, что она была писательницей? Ведь еще при жизни несколько ее романов появилось в печати[2].

Да и в датировке ее книг, у которых между временем написания и годом публикации пролегает по большей части многолетняя дистанция, существует немалая путаница, непроясненность. Роман «Гордость и предубеждение», например, писался в девяностые годы восемнадцатого века, а вышел только в 1813 году; один издатель безоговорочно, даже, кажется, в рукопись не заглянув, отверг ее, а другой, спустя два десятилетия, роман напечатал, получил высокую оценку критиков и потом с успехом дважды переиздавал. Не все понятно и с «Нортенгерским аббатством»: начат был роман, который первоначально назывался «Сьюзан», в 1798 году, когда Джейн было двадцать три года, а опубликован лишь спустя год после ее смерти, в 1818-м. Неужели издателю понадобилось двадцать лет, чтобы принять решение? Верно, печатать роман безвестной двадцатилетней сочинительницы было рискованно, но ведь в десятые годы девятнадцатого века Остен уже известна, она пользовалась достаточно высокой репутацией, и лондонский издатель Джон Кросби не только ничем не рисковал, но мог неплохо заработать.

Нет согласия и в оценке значимости ее наследия – это теперь Остен – признанный классик, чьи книги многократно переиздаются, переводятся и экранизируются. Вальтер Скотт в рецензии на «Эмму» (1816) называет Остен «создательницей современного романа». Автор «Айвенго» превозносит «точность и четкость» ее искусства, «понимание человеческих отношений», «такт, с которым она рисует характеры», и, в первую очередь, – правдоподобие. Спустя сто лет Честертон отмечает ее непревзойденный комический дар, раскрывшийся уже в ранних произведениях: «За изящной, легкой светской болтовней героев утонченные читатели Джейн Остен не рассмотрели громоподобного бурлеска»[3]. Вирджиния Вулф восторгается «законченностью и совершенством» ее дарования, незаурядным художественным темпераментом. А также – ее вкладом в английскую женскую литературу: «Джейн Остен родилась задолго до того, как препоны, ограждавшие женщин от истины, были (как нас уверяют) сметены сестрами Бронте и искусно устранены Джордж Элиот. И тем не менее факт остается фактом: Джейн Остен знала о людях гораздо больше, чем каждая из них. Очень может быть, Джейн Остен и была ограждена от истины, но не истина от нее»[4]. Ричард Олдингтон, и не он один, отдает дань ее вкусу: «Дар у Остен был, возможно, более скромным и сдержанным, чем у Диккенса, зато вкус – безупречным, он никогда не изменял ей»[5]. Вообще, эпитет «сдержанный» – самый, пожалуй, ходовой в разноречивых оценках ее творчества. А вот Шарлотта Бронте высказывается об Остен весьма уничижительно: «Точное воспроизведение обыденных лиц… ни одного яркого образа… Возможно, она разумна, правдива… но до величия ей далеко»[6]. Примерно такой же смысл и у развернутой метафоры в одном из ее писем: «Ее творчество напоминает мне обнесенный высоким забором, тщательно обработанный сад с бордюром и изящными цветами, но в нем нет живого облика, нет открытого пространства, свежего воздуха, голубых холмов, ярких красок. Мне бы не хотелось жить с ее леди и джентльменами в их изысканных, но наглухо закрытых особняках»[7]. Почему-то не оценил по достоинству Остен и Теккерей, многое у нее почерпнувший.

Каким человеком она была? Одни находили ее кокеткой и болтушкой. Другие отмечали ее замкнутость, неразговорчивость. «Сидит за столом на званом обеде и помалкивает, – с некоторым неодобрением отозвалась о Джейн одна ее светская знакомая. – Как видно, обдумывает свои прелестные романы». Как выглядела? «Высокая и хрупкая, но не сутулая… – так описывает тридцатипятилетнюю Джейн ее племянница и, несмотря на разницу в возрасте, близкая подруга Анна Лефрой. – Цвет лица, какой бывает у темных шатенок. Кожа в веснушках, но гладкая, здоровый цвет лица, длинные вьющиеся волосы, очень красивые, не светлые и не темные, карие глаза, маленький нос правильной формы». «Довольно высокая и худая, – подтверждает Остен-Ли. – Здоровый румянец, круглые щеки, маленькие, хорошей формы нос и рот… Не так красива, как ее сестра, но по-своему прелестна». Судя же по портретам Джейн кисти Кассандры, прелестной ее назовешь вряд ли. Крепко сжатый, упрямый, волевой рот, пристальный взгляд… «Джейн вовсе не хороша и ужасно чопорна, не скажешь, что это девочка двенадцати лет… Джейн ломается и жеманничает», – пишет о своей кузине Филадельфия Остен[8]. «В жизни не видела другой такой хорошенькой вертушки, всецело занятой поисками мужа, как Джейн», – вспоминает некая миссис Митфорд, ее знакомая. «Никогда, ни утром, ни вечером, сколько помню, не видела ее без чепчика, – вспоминает Кэролайн, единокровная сестра Анны Лефрой. – Что ж, так принято у не очень молодых женщин». «Джейн превратилась в застывший, безмолвный перпендикуляр – образец счастливого безбрачия… В обществе на нее обращали не больше внимания, чем на кочергу или каминную решетку, – замечает другая ее приятельница, навестившая Джейн в 1815 году за два года до смерти, и добавляет: – Она так и осталась кочергой, но этой кочерги все боятся… острый язычок и проницательность, да притом еще себе на уме – это поистине страшно»[9]. По другим сведениям, Джейн даже незадолго до смерти вовсе не была «кочергой» или «каминной решеткой»; напротив того, она – права миссис Митфорд – была не синим чулком, а «хорошенькой вертушкой», любила наряды, балы, веселье, всегда, как и ее любимая героиня Элизабет Беннет, готова была шутить и смеяться – отмечали же современники ее «острый язычок и проницательность». Ее книги и письма, те немногие, что сохранились, полны описаний фасонов, шляпок, сведений о модных платьях и кавалерах; в шляпках и платьях, в отличие от кавалеров, она знала толк.

А может, виновата вовсе не Кассандра, и грустная правда в том, что жизнь создательницы «Мэнсфилд-парка» и «Чувства и чувствительности» столь неприметна, не богата событиями («образец счастливого безбрачия»), что и писать о такой жизни особенно нечего. То ли дело биография Сервантеса, Достоевского или Александра Солженицына»! В жизни Остен, в самом деле, почти нет беллетристики, в ней отсутствуют тайна рождения, пылкие страсти, странствия, загадочные повороты судьбы – все то, что делает жизнеописание занимательным, читается как приключенческий или детективный роман, на одном дыхании. «Биографии писателей стали интереснее их писаний», – с грустью замечает в своем дневнике в 1922 году Корней Чуковский[10] – нет, это не про Джейн Остен.

Но бывают ли вообще неинтересные, невыразительные жизни? Тем более жизни людей талантливых, незаурядных? Если перефразировать название популярной у нас книжной серии, то можно было бы сказать, что невыразительны не замечательные люди, а их жизнь в описании ничем не замечательных биографов.

16 декабря 1775 года в семье бывшего выпускника Оксфорда, пастора Джорджа Остена и его жены Кассандры, урожденной Ли, за десять лет до того переехавших из Оксфорда в графство Гемпшир, в Стивентонский приход, появился седьмой, предпоследний ребенок – девочка Дженни.

Про детские годы будущей романистки много не скажешь. Любила, как и другие дети – пятеро братьев и сестра, – отца, человека доброжелательного и чадолюбивого. А также свою кормилицу с соседней фермы. Была неразлучна со старшей сестрой Кассандрой, названной, как и мать; миссис Остен говорила, что, если бы Кассандре отрубили голову, Джейн подставила бы под топор и свою. Когда немного подросла, вместе с матерью и сестрой шила, возилась на кухне, с отцом и братьями – в саду и в огороде. В георгианские времена приходскому священнику приходилось по совместительству быть еще и фермером. По воскресеньям в каменной церквушке XII века, неподалеку от пастората, Джордж Остен читал проповеди, а по будням помогал жене доить коров, столярничал, сажал цветы, корчевал деревья.

Побаивалась матери, женщины властной, энергичной, рачительной хозяйки, при этом литературно одаренной: Кассандра-старшая всю жизнь, даже в старости, пописывала стишки, в основном шуточные, развлекала ими за ужином мужа и детей. Пастор называл жену «моей управляющей», хотя управляющим у суровой супруги был скорее он сам, человек мягкий, покладистый, как теперь бы сказали, «неконфликтный».

С отцом Джейн была близка всю жизнь, делилась с ним, а не с матерью, как у дочерей водится, девичьими секретами. Начав писать, не скрывала от него своих литературных амбиций и пользовалась его столичными издательскими связями, которые он охотно ей предоставлял; тогдашняя «непрестижность», даже неприличность профессии литератора, тем более для женщины, его нисколько не смущала. Матери же сторонилась – и вывела в своих романах целую галерею черствых и нелепых матерей: миссис Дэшвуд («Чувство и чувствительность»), миссис Беннет («Гордость и предубеждение»), миссис Прайс («Мэнсфилд-парк»). Чтобы «почувствовать разницу» в отношении Джейн к отцу и к матери, вспомним чету Беннет из «Гордости и предубеждения». Он – насмешник, молчальник, книгочей, она – глупа, болтлива, самонадеянна.

В раннем детстве была рослой, краснощекой, мало говорила и очень робела. «Как следует подумает, прежде чем что-нибудь сказать, – вспоминал ее брат Генри, к которому Джейн в детстве, тем более во взрослые годы, была привязана больше, чем к другим братьям. – Будет подолгу молча на тебя смотреть, и если сказать нечего, то ничего и не скажет». И, в отличие от сестры, – чистосердечной и послушной. И при этом – опять же в отличие от Кассандры – несдержанной, упрямой; «властвовать собой», пишет Остен-Ли, Джейн, как и ее любимые героини, так и не выучилась, да и не считала нужным. Тут, впрочем, тоже имеются разночтения. Одни рисуют юную Джейн резкой, вспыльчивой, другие, наоборот, – спокойной, отрешенной, неразговорчивой – эдакой вещью в себе. «Чем лучше пишешь, тем меньше говоришь, – скажет про Джейн ее старший современник, писатель и журналист Уильям Коббетт. – Она была столь закрыта, что даже члены ее собственной семьи толком ее не знали». Наблюдение это относится, надо полагать, к более позднему времени: когда Джейн была ребенком, Коббетт, скорее всего, ее не видал.

Старшие братья, Джеймс и Генри, отправлены были по стопам отца в Оксфорд в колледж Святого Иоанна, где у Джеймса раскрылись недюжиные литературные способности. Будущий, как и отец, приходской священник, он еще в Оксфорде начал издаваться (стихи, эссе) и издавать сам. Выпускавшийся им при посредстве брата Генри сатирический журнал «Бездельник» („Loiterer“) прожил больше года, с начала 1789 до весны 1790-го, и печатался в Лондоне в типографии Томаса Эджертона. Со временем Эджертон будет печатать и его младшую сестру. Оба брата, опять же по стопам отца, приняли сан, Генри, правда, в отличие от Джеймса, прежде чем стать приходским священником, успел послужить в армии, сделаться банкиром, разбогатеть, а потом разориться.

Младших же, Фрэнсиса и Чарльза, Джордж Остен в приходские священники, как старших, не прочил и направил по совсем иной – военно-морской – стезе; братья уехали учиться в Портсмут, в морское училище с громким названием «Королевская академия мореплавания». Англии предстояли нелегкие времена – война с Наполеоном, и отвага и сноровка младших Остенов (оба дослужились до звания адмирала) придутся отечеству как нельзя кстати.

Для полноты картины скажем, что были у Джейн еще два брата: психически неполноценный Джордж и красавчик, баловень судьбы Эдвард. Эдварду повезло в жизни больше остальных Остенов: еще в детстве его усыновили богатые и бездетные родственники, чем обеспечили привольную, благополучную жизнь; в Годмершаме, его родовом поместье, Джейн, бедная родственница, часто подолгу гостила.

В отличие от братьев, Кассандра и Джейн, представительницы слабого пола, университетов не кончали, учили их не оксфордские профессора или просоленные морские волки, а – поначалу, во всяком случае, – миссис Остен. И не в сотнях миль от дома, в закрытом учебном заведении, а на домашней кухне. У матери сестры научились читать, писать, и, что для женщин в те времена было куда важнее, – готовить, вязать, вышивать. В вышивке крестом и украшении шляпок бумажными цветами у создательницы «Эммы» не было равных.

А вот столь насущному для юных дам из семей мелкопоместного дворянства искусству игры на фортепияно миссис Остен при всем желании научить дочерей не могла. И с этой целью было, во-первых, куплено пианино, а во-вторых, приглашен органист из Винчестерского собора, который разъезжал по окрестным деревням с уроками музыки. Он-то и привил Джейн вкус к игре на фортепиано и пению, а она передала эти навыки своим героиням. Многие из них поют – правда, не всегда очень умело. Элизабет Беннет становится стыдно за сестру Мэри, вызвавшуюся не от большого ума и большого самомнения спеть на балу: «Голос у нее был слабоват, а манера петь – жеманна и нарочита».

Про то, как «образовывались» (а вернее – не образовывались) сестры Остен, лучше всего написано в «Гордости и предубеждении». В сцене, где сановная и бесцеремонная леди Кэтрин устраивает Элизабет Беннет допрос с пристрастием, автор и ее любимая героиня смеются над воспитанием в духе «института благородных девиц»:

«– Рисуете? – осведомилась леди Кэтрин. – Нет, не умею. – И ваши сестры тоже? – Тоже. – Как странно. У вас, вероятно, не было возможности научиться. Вашей матери следовало каждую весну возить вас в Лондон и нанимать вам учителя рисования… Ваша гувернантка ушла от вас? – У нас никогда не было гувернантки. – Не было гувернантки?! Как такое возможно?.. Стало быть, образованием дочерей пришлось заниматься вашей матери? Я ей не завидую… Без гувернантки вы были предоставлены сами себе, я правильно понимаю?.. Если б я была знакома с вашей матерью, я бы весьма настойчиво рекомендовала ей гувернантку нанять. Я всегда говорю, что в образовании ничего не добиться без каждодневного последовательного обучения, – без гувернантки такое обучение невозможно…»[11]

Домашним образованием дело, однако, не ограничилось. Джейн не было и восьми, когда ее все же отправили учиться «на сторону». С детьми – с девочками реже, с мальчиками почти в обязательном порядке – англичане в этом отношении никогда не церемонились. В России говорили: «Пускай его послужит», в Англии: «Пускай его поучится», и еще хорошо если в закрытой школе – могли ведь отправить к совершенно чужому человеку, наставнику, пускай поучит их отпрыска перед школой уму-разуму; не родительское это дело.

Отъезд из Стивентона не стал, однако, для Джейн трагедией, ведь приход она покидала вместе с любимой старшей сестрой, да и ехала не куда-нибудь, а в Оксфорд, Джеймсу под крылышко. Не в Оксфордский университет, разумеется (мала, да и девочка), а в школу-интернат некоей миссис Коли, чей покойный муж долгие годы возглавлял Брейсноуз-колледж.

Академическим образованием миссис Коли своих воспитанниц обременяла не слишком, но и не обижала, относилась, можно сказать, по-матерински, и, когда в Оксфорде вспыхнула эпидемия кори, увезла девочек, даже не поставив родителей в известность, куда подальше, в Саутгемптон, где вскоре сестры заразились сыпным тифом и чудом остались живы.

Но домой не вернулись и летом 1785 года перебрались из Саутгемптона в Рэдинг в еще один интернат для девочек с загадочным романтическим названием «Школа при аббатстве» („Abbey House School“). Название школы, впрочем, реальности нисколько не противоречило. Располагалась школа и в самом деле в здании чудом сохранившегося средневекового аббатства с башнями, лабиринтами узких коридоров, скрипучими полами, крошечными, похожими на тюремные камеры, спальнями (на одну кровать две воспитанницы) и огромными зарешеченными витражными окнами на первом этаже. Стояла школа в заросшем кустарником и столетними деревьями, типично английском парке, где ученицы имели обыкновение гулять, пугая друг дружку историями о привидениях, которые, мнилось, прячутся за каждым деревом. Со временем Джейн воссоздаст атмосферу «Школы при аббатстве» в романе-пародии на готику с соответствующим названием – «Нортенгерское аббатство».

Романтикой (а лучше сказать, псевдоромантикой) веяло и от директрисы школы мадам Лятурнель. Псевдо – потому, что, во-первых, мадам Лятурнель никакой Лятурнель в действительности не была: этим именем в рекламных, так сказать, целях нарекли исконную англичанку Сару Хэкетт, когда много лет назад взяли в эту школу преподавать французский. Во-вторых, потому что в языке Мольера Сара была не сильна, по-французски читала через пень колоду, а говорить и вовсе не умела. И, в-третьих, потому что в свои пятьдесят с лишним одевалась она как двадцатилетняя (рюши, фижмы, кружева) и лихо отплясывала на школьных балах, и это притом, что дама она была весьма корпулентная, к тому же с деревянной ногой – где и при каких обстоятельствах мисс Хэкетт-Лятурнель лишилась ноги, история умалчивает.

Школьная зала, где устраивались балы, предназначалась и для спектаклей: мадам Лятурнель происходила из театральной среды и ставила со своими воспитанницами, а также с учениками из соседней школы для мальчиков пьесы классического репертуара; особенно удалась ей постановка второй части шекспировского «Генриха IV», откуда были предусмотрительно изъяты слова и выражения не слишком удобочитаемые.

Учебники в «Школе при аббатстве» были не в чести, мадам Лятурнель предпочитала просвещать свою паству с помощью модного женского журнала, который так и назывался – „Ladies’ Magazine“. И в котором, убеждала девочек «деревянная нога», было что почерпнуть «любой читательнице от герцогини до служанки». Над душещипательными историями, которыми ученицы «Школы при аббатстве» зачитывались в «Женском журнале», Джейн всего через несколько лет вволю поиздевается в «Любви и друшбе» и «Замке Лесли» – хоть и юношеской, но уже весьма мастеровитой и язвительной пробе пера. Это их, эти крошечные псевдороманы, Честертон назовет «громоподобным бурлеском».

Беззаботная жизнь у беззаботной (не чета миссис Остен) мадам Лятурнель не могла, увы, продолжаться вечно, платить Джорджу Остену за обучение дочерей скоро стало нечем, и в декабре 1786 года (Джейн без малого одиннадцать) сестры возвращаются в Стивентон к своим многочисленным домашним обязанностям; привидения и школьные спектакли остались в прошлом.

Впрочем, спектакли, теперь уже домашние, продолжались. Ставила их подолгу жившая в Стивентоне кузина Элайза де Фейид, племянница Джорджа Остена, дочь его старшей сестры Филадельфии. В свои неполные двадцать пять Элайза успела вместе с матерью объездить Европу, пожить в Индии и во Франции, выйти замуж на французского аристократа графа Жана Франсуа де Фейида, родить от него сына – и возвратиться с грудным еще младенцем на родину: граф, словно предчувствуя скорую смерть на гильотине, потребовал, чтобы жена и сын поскорей покинули предреволюционную Францию.

Как только Остенов (а заодно и себя) Элайза, женщина яркая, предприимчивая, не развлекала: делилась впечатлениями об Индии, Париже и Версале, щеголяла невиданными в британской глубинке парижскими нарядами, манерами и bon mots, играла и пела, разговаривала по-французски с Кассандрой и Джейн, «самыми хорошенькими, как она говорила, девушками в Англии». Учила сестер не только французскому, которому их не доучили в Рэдинге, но и умению жить. «Рассказывайте мне о всех ваших увлечениях, – пишет она кузинам в августе 1788 года. – Подробно описывайте ваших ухажеров, высокий он или низкорослый, блондин или шатен, какие у него глаза – черные или голубые». Главное же, ставила домашние спектакли, и не только по пьесам, сочинявшимся доморощенным литератором Джеймсом; игрались в Стивентоне, с легкой руки Элайзы де Фейид, даже пьесы столичного репертуара – «Соперники» Шеридана, к примеру.

Джордж Остен, как пастору и пристало, к театральным вечерам относился настороженно – писал же проповедник Томас Гисборн в «Обязанностях слабого пола», что театральные постановки – грех, ибо «они дают право относиться к противоположному полу с постыдной фамильярностью». А вот Джейн, несмотря на привитую ей отцом богобоязненность, театр обожала, никакой фамильярности в отношении к слабому полу в нем не усматривала, полюбила его, вероятно, еще в бытность свою ученицей в «Школе при аббатстве». В ее романах, к слову, так много диалогов, диалоги эти так естественны и остроумны, что читаются эти романы как пьесы – при этом, парадоксальным образом, не только сама Джейн Остен ни одной пьесы не написала, но и нет, насколько мне известно, ни одной пьесы по ее книгам.

Полюбила Джейн театр еще и потому, что увлеклась, как нередко увлекаются младшие старшими, Элайзой. А Элайза – ею; не Кассандрой, истинной comme il faut, умницей и красавицей, любимицей всей семьи, а вспыльчивой, угловатой, несговорчивой Джейн. «Мое сердце отдано Джейн, – пишет Элайза, если верить Остену-Ли, своей кузине Филадельфии Уолтер уже много позже, в октябре 1792 года. – Ко мне она относится с таким участием, что не ответить ей тем же я не могу».

В спектаклях, которые ставились Элайзой и в которых играли братья и сестры Остен в гостиной пасторского дома или в амбаре по соседству, ощущается, хотя феминизм тогда еще был в зародыше, заметный суфражистский оттенок. В пьесе «Чудеса» Сюзанны Санливр, где поднимается вопрос – вспомним нашего классика – «о целомудрии и о женской стыдливости», были такие слова: «Тиран мужчина сделал из нас рабов», такие нескладные, но пылкие поэтические строки: «Их дни мужские сочтены, В явь обратились наши сны!» В доме же Остенов все обстояло ровным счетом наоборот: «тиран» Элайза «сделала рабов» из Джеймса и Генри, подчинила себе обоих. Соперничество разгорелось не на шутку, и Генри, хоть и был на несколько лет моложе брата, в итоге одержал победу. Если, конечно, завоевание сердца такой, как своенравная, строптивая, самолюбивая Элайза, можно считать победой.

Ничуть не меньше радости, чем театр, доставляли тринадцатилетней Джейн и первые ее литературные опыты. Свои рассказы, зарисовки, письма, наброски, впечатления (главным образом – не о прожитом, а о прочитанном) она с двенадцати лет начинает записывать в подаренных ей отцом трех толстых тетрадях в сафьяновых переплетах, к которым относится как к книгам и соответственно называет: «Том I», «Том II», «Том III». Вот как – необычно, с выдумкой, обманывая читательские ожидания, – начинается по-андерсоновски ее «роман» (12 глав, в каждой – всего одно предложение) «Великолепная Кассандра»:

«Когда прелестной Кассандре исполнилось шестнадцать, ей довелось влюбиться в элегантную шляпку. Шляпку эту заказала ее матери-модистке графиня, однако Кассандра и слушать ничего не хотела. Надела только что изготовленную шляпку на свою очаровательную головку и покинула галантерейную лавку в поисках счастья…».

А в третьем томе три года спустя появляется уже упоминавшаяся «Любовь и друшба» – то, что это шутка, пародия, видно уже по орфографической ошибке в третьем слове названия (в оригинале „Love and Freindship“). Приведем два отзыва на этот давно уже переведенный на русский язык маленький шедевр, в котором пятнадцатилетняя пародистка едко и точно высмеивает приемы и штампы сентиментальной литературы. А раз высмеивает – значит, хорошо эти приемы изучила.

«Это – фантастические излияния совсем еще юной леди. История, написанная в стиле, невиданном прежде».

«Что же это за мотив, который ни с чем не спутаешь, который звучит явственно, проникновенно? Это – смех. Девочка пятнадцати лет смеется над миром из своего угла».

Первый отзыв, по стилю напоминающий анонс на книжной обложке, принадлежит отцу начинающей писательницы. Второй – Вирджинии Вулф.

Первыми – и в те годы единственными – читателями этого «трехтомника» были члены семьи Джейн, и в первую очередь, конечно, отец и Джеймс, ее литературные наставники. Остены, впрочем, не были читателями пятнадцатилетней романистки, они были ее слушателями. В семье пастора любили чтение вслух, прилежно слушали и всячески поощряли ранние сочинения Джейн, которые она потом, многократно отредактировав, переписывала красивым убористым почерком и дарила близким и друзьям с трогательным посвящением, так, словно это были опубликованные романы, а не записные книжки.

И не только слушателями Джейн: под началом все той же Элайзы де Фейид Остены слушали, читали вслух и разыгрывали по ролям очерки Джеймса из «Бездельника», «Сэра Чарльза Грандисона» – последний эпистолярный роман Сэмюэля Ричардсона, а еще «Эвелину», «Сесилию» и «Камиллу» – бестселлеры тогдашней модной романистки и мемуаристки Франсес Бёрни, которой зачитывались Джейн и Кассандра.

Радовали литература и театр – но не жизнь. Весной 1797 года от желтой лихорадки в Вест-Индии, куда он отправился капелланом при лорде Крейвене, умирает жених Кассандры, молодой священник Том Фаул. «Кассандра держится с мужеством и достоинством, какие даны далеко не каждому», – пишет Джейн Элайзе де Фейид, которая в том же году станет ее невесткой: ее брак с Генри Остеном – вопрос нескольких месяцев.

У Джейн тоже не все в порядке. Временами одолевает депрессия: «Устала от себя и от своих дурно очиненных перьев». Не потому, конечно, что перья плохо очинены, а потому, что пишет она этими перьями в стол – публиковать ею написанное издатели не торопятся. Устают и глаза – «от пыли и ламп». Хотя конъюнктивит (тогда такого слова, как и слова «депрессия», не знали), который развился у нее двумя годами позже, со смертью жениха любимой сестры не сравнишь, – «от слабости в одном из глаз» Джейн долгое время не может ни читать, ни писать и, естественно, очень страдает – не столько от боли, сколько от вынужденного безделья.

И шить не может тоже. А приходится: братья переженились, у них рождаются дети, и одинокая Джейн их обшивает – этому искусству, как мы знаем, она обучена с детских лет. Обучена матерью и искусству бережливости, чистоплотности, она ведет строгий счет деньгам, домашняя бухгалтерия всегда была и будет на ней.

Кассандра общительна, разъезжает по подругам, а Джейн – домоседка, вместе с матерью возится по дому и, если и выезжает, то к братьям – помочь по хозяйству и с детьми; для двадцатилетней девушки жизнь не очень-то веселая.

Впрочем, в Годмершаме, огромном поместье брата Эдварда в восьми милях от Кентербери, где она часто бывает, ей нравится. Возится с племянниками и племянницами, у Эдварда и Элизабет (урожденной Бриджес) десять детей; рожая одиннадцатого, Элизабет умрет. Всегда берет с собой рукопись и, запершись от младших детей, читает старшим свой роман вслух. «До нас, младших, – вспоминает ее племянница Марианна, – доносились за закрытой дверью взрывы смеха, и нам было обидно, что нас не пускают». Та же Марианна спустя несколько лет вспоминала, как проходил тетушкин творческий процесс: «Тихо сидит и что-то шьет или вяжет у камина в библиотеке, долгое время не произносит ни слова, а потом ни с того ни с сего расхохочется, вскочит, бросится к столу, где лежат бумага и перья, что-то запишет, после чего вернется к камину и опять сядет за шитье». Младших племянников тоже не забывает: занимается с ними письмом, чтением, племянниц учит шить (одна из них потом скажет, что иглой Джейн владела так же искусно, как пером). С самыми маленькими играет в бирюльки, с ними ласкова, но их не балует, бывает строга, может под горячую руку и подзатыльник дать. Больше всего любит самую старшую племянницу Фанни, говорит ей, что она «ей по сердцу», в одном из писем признается: «Ты – радость моей жизни… Ты из чистого золота… Когда выйдешь замуж, для меня это будет огромной потерей».

В Годмершаме огромная библиотека, вечерами Джейн из нее не выходит, перечитала всего Ричардсона. Флиртует с братом Элизабет Эдвардом, к Джейн он явно неравнодушен, однажды сделал ей предложение – но получил отказ; этих отказов у нее наберется немало. Есть в Годмершаме и минусы, Джейн любит покой («Больше всего на свете люблю покой и уют»), а дом у Эдварда Остена (теперь, после усыновления, он – Эдвард Найт) открытый, много шума, с утра до вечера гости, от этого много хлопот по хозяйству, не то что писать – читать и то времени нет. «Здесь все время происходят какие-то мелкие события, все время кто-то приезжает и уезжает», – жалуется она в письме сестре. Примерно то же самое напишет спустя несколько лет и из Саутгемптона, куда Остены летом 1806 года переселятся из Бата после смерти отца: «Когда получишь это письмо, наши гости уже или уедут, или соберутся уезжать, и я, наконец-то, останусь наедине с собой и смогу отвлечься от людей, рисовых пудингов и яблочных клецок…»

Бывает Джейн не только в Годмершаме, ездит, хотя не так часто, как Кассандра, по знакомым и многочисленным родственникам и в Саутгемптон, и в Глостершир, и в Лайм-Риджис, дешевый морской курорт, в котором Остены побывали всей семьей осенью 1803 года. В конце XVIII века Лайм называли английским Неаполем, сегодня здесь, как написали бы в туристических справочниках, «все дышит памятью» о Джейн Остен: имеются кафе «Джейн», публичный сад «Джейн Остен», магазин сувениров «Убеждение». Часто наведывается она и в Бат, куда весной 1801 года, через год после того, как Джорджу Остену исполнится семьдесят и он передаст приход старшему сыну, переедет вся семья. В Бате Остены прожили несколько лет, переезжая в поисках жилья подешевле с квартиры на квартиру – может, поэтому Джейн не взлюбила этот город и не раз повторяла высказывание знаменитого автора готических романов Хораса Уолпола, что от отъезда из Бата куда больше толку, чем от приезда в него. А возможно, не взлюбила еще и потому, что в Бат она попала неожиданно: отец (в Бате он в 1805 году семидесяти трех лет и умер) даже не поставил дочерей в известность, что семья навсегда уезжает из Стивентона. Первый же раз Джейн отправилась в Бат тремя годами раньше по приглашению богатого дядюшки Джеймса Ли Перрота; сердобольный дядюшка хотел, чтобы двадцатидвухлетняя племянница (по тем временам давно уже на выданье) заявила о себе на ярмарке невест, которыми курортный, лечебный и светский Бат был издавна славен.

Больше всего от дурного настроения помогает ей переписка. Остен-Ли предупреждает, что от писем великой писательницы многого ждать не приходится. Действительно, в тех 160 письмах, которые сохранились из тысяч, сожженных Кассандрой, почти нет рассуждений о жизни, о литературе, тем более о политике (которая напрочь отсутствует и в ее книгах). Пишет сестре, родственникам и знакомым в основном о пустяках, заполняющих жизнь, и к этому «мелкотемью», как и ко многому в жизни, относится с присущей ей самоиронией. «С чего начать? – пишет она Кассандре. – О каких моих важных безделицах („my important nothings“) рассказать тебе в первую очередь?.. Ты же знаешь, какое значение придаю я покупке бисквитного пирожного».

Пишет сестре о том, что она купила или что надо купить, что пришить, заштопать или связать, какие приглашения и от кого получила, какие новые кулинарные рецепты почерпнула у соседки, какую шляпку или платье примерила и почему платье не подошло, рассказывает, что пишут бороздящие моря и океаны братья. Пишет сестре из Лондона: «Как я рада, что есть мед, как раз на днях о нем думала… Дай знать, когда попробуешь новый чай и новое белое вино… Несмотря на красивую жизнь в Лондоне, такие вещи по-прежнему не оставляют меня равнодушной. Если вижу мышь, я все еще кошка».

Много пишет и о том, что пишет и как, но касается это, как правило, не содержания и стиля книг, которые сочиняет, а покупки чернил, бумаги, очинки перьев. «Я должна купить перо помягче, это – слишком твердое, я безутешна». Или: «Впредь обязуюсь писать только короткими предложениями…» Или: «О Боже, ну почему ничего не приходит в голову?!»

Любит, когда получает письма, читать их вслух, и не один раз. «Напиши же что-нибудь, что можно будет пересказать или прочесть вслух», – требует она от Фанни, когда та делится с ней своими сердечными тайнами, для чужих ушей не предназначенными.

При этом чувство юмора ее не покидает, жертвой ее острого ума и злого языка становятся и окружающие, и, не в последнюю очередь, она сама. Про себя и Кассандру она сказала как-то: «Нет нас грозней» („we, the formidables“). «С приходом старости возникает немало преимуществ: мне уступают место у камина, и я могу пить сколько угодно вина», – заметила она в 1810 году, вскоре после переезда из Саутгемптона в деревню Чотон, когда ей не было еще и сорока. «Я превзошла самое себя, – пишет она одной из своих многочисленных кузин. – Вчера вечером, по собственному почину, накапала матушке несколько капель настойки опия». Миссис Остен частенько целыми днями не встает с постели, однако Джейн, зная мнительность матери, тревожится не слишком: «Она чувствует себя совсем неплохо. И тем не менее будет жаловаться, что у нее ужасный насморк. Я же к простуде, тем более материнской, отношусь без малейшего сострадания». «Не выпускаю из рук ключи от винного погреба и от чулана, – говорится в другом ее письме. – И уже дважды за то время, что пишу, ходила на кухню отдавать неотложные приказы. Цыпленок вчера удался, так что с увольнением кухарки, пожалуй, повременю».

Помогают отвлечься от рутины и прогулки. Правда, недалекие: приходская церковь находится всего в миле от дома. И редкие: ходить одной, даже на небольшие расстояния, считалось небезопасным, да и дороги развозило от грязи. Вспомним, в каком виде явилась Элизабет Беннет в Незерфилд, куда пошла пешком в дождь навестить заболевшую сестру. «Вчера ударил вдруг морозец, и я дошла до церкви, да еще в одиночестве, первый, по-моему, раз в жизни», – делится Джейн, большая любительница прогулок, нежданной радостью с Кассандрой.

А еще – танцы; балы доставляют Джейн неизменное удовольствие. Дают возможность сменить домашний халат и чепчик на бальное платье, на «дам обдуманный наряд», и, что тоже немаловажно, предоставляют шанс «встретить свою судьбу». Танцует без устали, «правильная» Кассандра обычно отправляется домой после одиннадцати, даже не отведав причитающегося гостям «белого супа», – Джейн не уезжает с бала до рассвета.

Но судьбу свою так и не встретит. По мнению родственников, слишком разборчива, язвительна. Вот что она пишет про некоего мистера Гоулда: «После чая увязался за мной до дома. Очень молод, только что поступил в Оксфорд. Носит очки и убежден, что „Эвелину“ написал доктор Джонсон».

Осенью 1801 года, спустя полгода после переезда в Бат, Остены провели лето в Девоншире, где у Джейн появился еще один ухажер, молодой священник, чье имя – доктор Эдвард Блэколл (Весь-в-черном) – соответствовало его манере одеваться. Черный человек также к ней посватался, и также получил отказ, а потом, согласно одной версии, вскоре умер (разбитое сердце?), а по другой, не только не умер, а спустя несколько лет женился, о чем Джейн узнала из объявления в газете.

Годом позже Остены гостили в Мэнидаун-парке, поместье их старых друзей, где появился еще один претендент на руку Джейн, богатый лендлорд Харрис Бигг-Уизер. Первые дни знакомства Уизер отмалчивался, а потом вдруг, ни с того ни с сего, предложил Джейн руку и сердце. И Джейн ответила согласием, хотя у жениха имелись определенные недостатки: он не отличался крепким здоровьем, был нехорош собой, заикался и был старше Джейн на шесть лет. Наутро, взвесив все за и против («за» – только огромное поместье, «против» – все остальное), Джейн одумалась и Бигг-Уизеру отказала. И в этот же день уехала со «счастливым чувством избавления» – эти слова она произнесет спустя пять лет, когда в июле 1806 года вместе с матерью и сестрой навсегда уедет из Бата в Саутгемптон.

И в Саутгемптоне к ней тоже посватался завидный жених: член парламента, владелец, как и Бигг-Уизер, большого поместья. Богат, прекрасно воспитан, велеречив, обходителен, однако не устроил Джейн и он – и, как впоследствии выяснилось, Джейн как в воду смотрела: у мистера Роберта Холт-Ли был, оказывается, незаконнорожденный сын.

И, конечно же, вселяет оптимизм сочинительство; ни редкие прогулки, ни частые балы не отвлекают Джейн так, как занятия литературой. В декабре 1794 года на свое девятнадцатилетие Джейн получает от отца еще один подарок – миниатюрный переносной письменный стол красного дерева с поднимающейся крышкой, ящичком для перьев, углублением для фарфоровой чернильницы и несколькими складными и запирающимися на ключ отделениями для бумаг. Крышка письменного стола обтянута кожей, она отстегивается от столешницы, чтобы по окончании работы держать под ней рукопись. Отныне Джейн может писать, не пряча от любопытных глаз написанное. У джейнистов существует даже легенда, будто Джейн Остен не разрешала смазывать дверь в гостиной, где она писала за обеденным столом, поскольку скрип предупреждал ее о появлении нежданных гостей, и она успевала спрятать под скатерть или прикрыть промокательной бумагой убористо исписанные листочки почтовой бумаги. Почему писала в гостиной? Потому что в Стивентоне у нее, уже взрослой девушки, своей комнаты не было, все свои детские и юные годы Джейн делила комнату с Кассандрой и даже спала с сестрой в одной постели.

Главное же, с появлением этого «писательского несессера» Джейн могла творить не только дома, но и в гостях и даже в дороге. В дороге она однажды чуть было этого бесценного отцовского подарка и не лишилась. Джейн остановилась на станции поменять лошадей, и, когда пришло время ехать, ее дорожный несессер вместе с переносным складным письменным столиком по ошибке отнесли в чужой экипаж, и если бы она в последний момент не спохватилась, ее письменный гарнитур, а заодно и спрятанные под крышкой несессера рукописи («Сокровища моего письменного стола») уехали бы в Грейвзенд, а оттуда – в Вест-Индию.

А спустя полгода, летом 1795-го, Джейн читает домочадцам первую порцию (и версию) романа в письмах «Элинор и Марианна». Выйдет роман, причем уже не в эпистолярной форме (эпистолярный роман со времен Ричардсона устарел и растерял читателей), только через пятнадцать лет и называться будет иначе – «Чувство и чувствительность» („Sense and Sensibility“). А если пренебречь игрой слов и асонансом и перевести заглавие точнее как «Разум и чувство», то мы увидим, что антитеза в заглавии подходит, в сущности, ко всем романам Остен, да и вообще к романам эпохи. Герои ее книг, как и она сама, бьются над вечным вопросом: что же важнее – разум или чувство.

Сентиментальная Марианна выбирает чувство, а вот молодой, подающий надежды юрист из Лимерика Томас Ланглуа Лефрой, с которым Джейн впервые встретилась в том же 1795 году, на балу в ратуше Бейзингстока, а потом, после небольшого перерыва, танцевала еще дважды и в которого впервые в жизни влюбилась без памяти, – счел, что важнее разум. Повел себя с Джейн Лефрой, как пушкинский Германн, говоривший, что он «не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее». Брачный союз с Джейн обремененный семьей (десять братьев и сестер) и учебой Лефрой посчитал излишеством.

Что мы знаем про первую – и, кажется, единственную – любовь Джейн Остен? Когда они с Джейн первый раз танцевали на балу в Дин-хаусе, Тому, как и ей, шел двадцать первый год. Крупные черты лица, темные глаза, широкая, добродушная улыбка. Шестой ребенок в многодетной семье из провинциального ирландского Лимерика. Успешно закончил юридический факультет дублинского Колледжа Святой Троицы. Исключительно ответственен и работоспособен. В Англию приехал доучиваться, на каникулы перебрался из Лондона в Гемпшир, в Эш, городок в миле от Стивентона, где остановился у своего дяди, так же, как и Джордж Остен, приходского священника.

«Мне стыдно признаться тебе, – пишет Джейн на следующий день после бала сестре, которая в это время гостит у родителей жениха, – как мы с моим ирландским другом, мистером Лефроем, себя вели… Вчера выпила слишком много вина, иначе как объяснить, что сегодня ужасно дрожит рука». После третьего подряд бала Джейн, девушка, как и ее героини Марианна Дэшвуд или Мария Бертрам, решительная, в себе уверенная (с чего бы?), без всякого приглашения отправляется в Эш к Тому и – вероятно, от смущения – так во всеуслышание потешается над скромным, довольно робким ирландским студиозом, что тот в расстроенных чувствах убегает из гостиной.

Джейн, без сомнения, влюблена, она пишет сестре, что Том побывал в Стивентоне с ответным визитом и что это «настоящий джентльмен, хорош собой и вообще очень мил». Вот только, жалуется Джейн, утренний сюртук у него слишком светлый и, главное, «в пятницу мы танцуем с ним последний раз, на следующий день он уезжает». Этот пятничный бал Джейн ждет с тревогой, проговаривается Кассандре: «Ожидаю бала с огромным нетерпением, рассчитываю, что мой друг в этот вечер кое-что мне предложит…» «Кое-что мне предложит» – эвфемизм, его смысл прозрачен. Но Джейн Остен не была бы собой, если бы, снижая пафос, не добавила: «Я ему откажу, если он не пообещает выбросить этот свой светлый сюртук!»

Бал состоялся, но предложения руки и сердца не последовало. Джейн, конечно же, отшутилась: «Сдался мне такой! Уж лучше выйти замуж за мистера Пепиллона – у него превосходные проповеди, или за Джорджа Крэбба – у него чудесные стихи». В действительности же была – опять же если верить Остену-Ли – безутешна. Однако горевала бы, надо думать, куда меньше, если бы знала всю правду: ее избранник не уехал, он бежал, испугавшись, как бы из начинающегося романа чего не вышло. Возможно, впрочем, испугался не столько он сам, сколько его предусмотрительные родственники, которые сочли необходимым употребить власть. То́му, могли рассуждать они, не до романов, он должен доучиться, делать карьеру, содержать семью – старший сын как-никак. К тому же перспектива женитьбы на дочери протестанта, бедного приходского священника, его, католика, человека хоть и молодого, но делового, разумного, вряд ли устраивала.

Какими бы резонами ни руководствовался Томас Лефрой или его родственники, романтические отношения молодых людей быстро зашли в тупик, закончились, не успев начаться. Или на этом их отношения не обрываются? Когда нет или мало фактов, возникают легенды. Вот одна из них, самая смелая. Спустя несколько месяцев после расставания, летом 1796 года, Джейн едет во второй раз в жизни в Лондон – якобы на поиски возлюбленного и якобы даже проводит с ним в столице ночь… А вот еще одна: спустя несколько лет тетушка ирландского Подколесина прибывает в Стивентон, и Джордж Остен, по просьбе дочери («Я из гордости не желала наводить справки»), выясняет, что Том стал адвокатом, что у него в Дублине большая практика и что год назад он женился на некоей Мэри Пол, сестре его приятеля и бывшего сокурсника. Есть и третья легенда, любителям душещипательных финалов она должна понравиться: сэр Томас Лефрой, дослужившийся до лорда-главного судьи Ирландии, написавший солидный труд «Действие исполнительного листа для получения взысканных судом долгов» и доживший до девяноста с лишним лет, не раз вспоминает «тихим, добрым словом» свою давнюю любовь. «До последнего года своей жизни, – растроганно пишет в своем дневнике племянница Джейн Остен Фанни Найт, – он вспоминал, какое безграничное восхищение она вызывала у него в далекой юности»[12].

Чем не испытанный кинематографический прием? Ностальгический взгляд из неприглядного будущего (старость, болезни, бедность, одиночество) вспять, в счастливое, но необратимое прошлое. Вспомним «Леди Гамильтон», или «Железную леди», или «Айрис». Если бы подобный сценарий был и у фильма «Джейн Остен» („Becoming Jane Austen“), героиня, надо полагать, вспоминала бы перед смертью: у нее с Лефроем бурный роман, Лефрой, полный самых радужных надежд, везет любимую девушку в Лондон познакомить со своим богатым дядюшкой (дядюшка оплачивал его обучение в колледже Святой Троицы, и его слово для ирландской родни – закон), но дядюшка, не поддавшись на слезные уговоры племянника, сокраментальную фразу «Дети, будьте счастливы!» произнести отказывается.

В преддверии несложившихся отношений с «моим ирландским другом», летом 1795 года, Джейн дописывает первый вариант романа «Чувство и чувствительность». А по следам этой несчастной любовной связи, спустя год после возвращения Томаса Лефроя в Ирландию, осенью 1796-го, начинает второй свой роман и вчерне заканчивает его в августе следующего года. Первый роман, как уже говорилось, сначала назывался «Элинор и Марианна»; второй, которому впоследствии предстояло стать «Гордостью и предубеждением», – «Первые впечатления». Таким образом, едва ли не единственная в жизни Остен романтическая история находится словно бы в обрамлении двух ее первых и самых знаменитых книг.

Первые впечатления от чего? От балов, где Джейн танцевала с Томом, лелея самые радужные мечты и не подозревая об их скором разрыве? Или от наводнивших Гемпшир «душек военных»? С 1794 года в графстве расквартирован Оксфордширский полк внутренних войск, его пребывание сопровождается танцами до упаду, беспробудным пьянством, карточными долгами и, натурально, разбитыми сердцами. В «Гордости и предубеждении» красные мундиры являются не только постоянным, причем далеко не всегда благоприятным фоном развивающейся интриги, но и ее, как теперь выражаются, «триггером».

Работа над «Первыми впечатлениями», однако, затягивается. В августе 1797 года Джейн, как в Стивентоне водится, читает домочадцам роман вслух, но до конца работы еще далеко: брат Джейн Генри справедливо называет метод сестры «замедленным действием» („gradual performance“). Джейн и в самом деле не торопится, домашним хозяйством в угоду литературе не пренебрегает, да и не скрывает, что пишет для славы, а вовсе не «в рассуждении денежного вознаграждения» – хотя Остенам «денежное вознаграждение» совсем бы не помешало.

А между тем Джордж Остен, со своей стороны, уже предпринимает некоторые шаги, чтобы пристроить рукопись Джейн. Остен старший, энергичный и расторопный, хотя и не слишком опытный, литературный агент собственной дочери, не сомневается, что «Первые впечатления» ожидает читательский успех; уполномачивала ли дочь отца стать ее литературным посредником, или он действовал по велению сердца, нам неизвестно.

Остен верит в успех дочери, но не настолько, чтобы не посулить лондонскому издателю Томасу Кэделу, что собственноручно оплатит типографские услуги. «Весь риск беру на себя, – обнадеживает он Кэдела в письме, которое направляет ему из Стивентона. – Если роман не пойдет, внакладе не останетесь». В этом отношении пастор поступил предусмотрительно, ведь имя его дочери не было известно в издательском мире. А вот сравнив в рекламных, так сказать, целях «Первые впечатления» с «Эвелиной» Фанни Бёрни, он допустил ошибку: слава «Эвелин» и ее автора была громкой лет тридцать назад и осталась в прошлом. Кроме того, Остен не сумел объяснить издателю, чем книга дочери может читателя заинтересовать. Да и о том, кто автор романа, он тоже умолчал – тут, правда, его понять можно: признаваться в том, что дочь приходского священника сочиняет романы, не хотелось. Как бы то ни было, Кэдделл предложением Остена не вдохновился и на его письмо (читал ли он его, тем более сам роман?) ответил отказом, о чем Джейн, по всей видимости, так и не узнала. Джордж Остен нежно относился к дочери, хорошо знал, какое значение она придает своим литературным опытам, и огорчать ее не хотел.

И все же у этого романа, в отличие от романа с Лефроем, хеппи-энд состоялся. Ждать его, правда, пришлось полтора десятка лет. 28 января 1813 года в «Морнинг кроникл» появилось сообщение о том, что в лондонском издательстве Т. Эджертона вышел роман Д. Остен – но не «Первые впечатления», а «Гордость и предубеждение»; переназвать роман было необходимо, поскольку в 1801 году роман с этим названием уже выходил в свет. Что же касается нового заглавия, то его писательница почерпнула у своей любимой Фанни Бёрни, но не из «Эвелины», с которой в свое время сравнил роман дочери отец, а из «Цецилии», в пятом томе этого романа один из персонажей, доктор Листер, подводит итог этой грустной истории:

«Вот к чему приводят гордость и предубеждение! Однако запомните: если горести наши проистекают от гордости и предубеждения, то и избавлением от них мы бываем обязаны также гордости и предубеждению, ибо так чудесно уравновешены добро и зло в этом мире»[13].

Роман имел успех; во всяком случае, в конце года, когда Джейн кончает «Мэнсфилд-парк» и начинает «Эмму», полуторатысячный тираж первого издания «Гордости» был целиком распродан, и Эджертон принимает решение книгу переиздать, о чем – забавная и до сих пор актуальная деталь – автору сообщить забывает. Впрочем, с гонораром издатель писательницу не обидел, или почти не обидел: Джейн, по совету отца, запросила 150 фунтов, Эджертон заплатил 110 – сумма для начинающего литератора вполне пристойная. А спустя четыре года, в год смерти Остен, выходит и третье издание «Гордости и предубеждения».

Пресса была отличная. «“Гордость и предубеждение“, – пишет „Британский критик“, – превосходит все романы такого рода, представленные на суд публики». Особое внимание рецензент «Критика» – и не он один – уделяет правдоподобию романа: «Воображение – не самая сильная сторона ее дарования. Она описывает таких людей, которых можно встретить каждый вечер во всех приличных домах, и повествует нам о событиях, что происходят или могут произойти в половине семей Соединенного королевства». Об этом же, в сущности, пишет и главный редактор «Критического обозрения» Уильям Гиффорд: «Очень удачная вещь. Нет ни мрачных лабиринтов, ни пыточных камер, ни ветра, завывающего в бесконечно длинных галереях, ни капель крови на заржавевшем лезвии кинжала – всего того, что так любят горничные и слезливые прачки». А рецензент этого же издания в мартовском номере за 1813 год сравнивает – без особых, правда, на то оснований – Элизабет Беннет с героинями Шекспира; этот персонаж, пишет он, «сообщает роману особое очарование и интерес», с чем не поспоришь. Отмечает рецензент и талантливую обрисовку характеров: «Описание домаших сцен великолепно. В романе нет ни одного проходного (flat) персонажа, который бы отличался навязчивой неуместностью». «В жизни не читал ничего остроумнее», – замечает такой авторитет остроумия, как автор «Школы злословия» Ричард Бринсли Шеридан.

Отрицательный отзыв был, собственно, только один: «Роман этот слишком легковесен, слишком блестит и сверкает; ему не хватает рельефности… вставить бы в него рассуждения о литературе, критику Вальтера Скотта, историю Буонапарта или еще что-нибудь, что создало бы контраст…»[14]. И принадлежал этот отзыв… Джейн Остен.

Самокритика эта, как сказали бы сегодня, носит провокативный характер. «“Гордость и предубеждение“, – замечает писательница в другом письме, – «любимое мое дитя». Когда 27 января 1817 года несколько авторских экземпляров романа пришли по почте в Чотон, где уже не первый год жила с сестрой и матерью Джейн, она якобы воскликнула: «Мое дорогое дитя приехало!» Как сострил много позже один критик: «Как к автору Остен относится к себе с гордостью, а к своему роману – без малейшего предубеждения».

«Дорогого дитя», то бишь «Гордости и предубеждения», Джейн пришлось ждать 16 лет. Примерно столько же – «Чувства и чувствительности». Могла и не дождаться, если бы все тот же Эджертон не приятельствовал с братом Генри и если бы Генри, как в свое время его отец, не пообещал издателю возместить ему потери, если он их понесет. Генри Остен, в те годы банкир и предприниматель, оказался более сведущим литературным агентом, чем приходской священник Джордж Остен, и добился, что в начале 1810 года роман сестры принимается к публикации. Всю зиму Джейн живет в Лондоне у Генри и читает гранки. «Только и думаю о „Чувстве и чувствительности“, – пишет она Кассандре в Чотон, – не могу ни на минуту забыть свой роман, как мать не может забыть своего младенца».

Издатель, однако, не торопится, в типографию роман отсылается только через год, в январе 1811-го, в свет же выходит еще спустя восемь месяцев, в октябре; три тома, тираж 750 экземпляров, цена 15 шиллингов, о чем 30 октября извещают читателей популярная «Стар», а днем позже – «Морнинг-кроникл». В газетных анонсах, однако, ничего не говорится о забавном курьезе: вместо имени автора или псевдонима на обложке книги значились загадочные три слова: «Писано некоей леди» („By a Lady“). Спустя два года Эджертон решается выпустить второе издание, но, в отличие от первого, роман «некоей леди» расходится неважно.

Пресса меж тем была неплохой, хотя и не такой громкой, как в случае с «Гордостью и предубеждением». «Характеры правдоподобны и грамотно выписаны, – пишет в феврале 1812 года „Критическое обозрение“. – Вполне правдоподобны и увлекательны описываемые события. Отдадим автору должное: „некая леди“ прекрасно разбирается в людях и удачно сочетает здравый смысл с фантазией». Особенно понравилась Джейн рецензия на роман, напечатанная в «Британском критике». «Отлично! – якобы воскликула она, ее прочитав. – Рецензенту полюбились как раз те герои, которые мне особенно тяжело дались. Мне кажется, он меня вычислил!» В отличие от ее племянницы Анны, которая, увидев в Чотонской библиотеке роман, сказала, даже в него не заглянув: «Судя по названию, какая-то ерунда». Джейн очень веселилась.

А вот по поводу своего самого первого романа, писавшегося в 1788–1789 годах, веселиться ей не пришлось. А между тем все шло к тому, что «Сьюзан» («Нортенгерское аббатство») станет первой ее опубликованной книгой. В 1803 году лондонский издатель Бенджамин Кросби принял роман к публикации и даже выплатил автору «баснословный» гонорар – 10 фунтов. Но потом издавать «Сьюзан» раздумал. То ли потому, что решил, что пародию на готический роман ему, издателю многих авторов готического жанра, публиковать не пристало. То ли потому, что в эти годы испытывал финансовые трудности. Или же потому, что в 1809 году, пока он тянул с публикацией, вышла другая «Сьюзан» другого автора – повторилась история с «Первыми впечатлениями». Узнав о другой «Сьюзан», Джейн в том же, 1809 году переназвала роман именем главной героини Кэтрин Морленд и послала Кросби письмо, где писала, что, если рукопись «Кэтрин» утеряна, то она пришлет второй, исправленный экземпляр, и подписала письмо «Миссис Аштон Деннис», назвав себя таким образом безумицей: Mrs Ashton Dennis (MAD – сумасшедшая). Кросби избрал тактику «собаки на сене», Джейн же он в своем ответном письме не только не обнадежил, но пригрозил, что, если она предложит роман другому издателю, он подаст на нее в суд, ибо права на издание принадлежат ему. Рукопись, написал Кросби, он готов вернуть – но только в обмен на 10 фунтов, которые Джейн несколько лет назад были выплачены. Справедливо – не придерешься.

Выхода в свет «Чувства и чувствительности» и «Гордости и предубеждения» Джейн пришлось ждать более пятнадцати лет; публикации «Сьюзан» она так и не дождалась, роман вышел в 1818 году, через год после ее смерти, уже под третьим, сегодняшним своим названием – «Нортенгерское аббатство»; так назвала его Кассандра.

Из шести романов Джейн Остен (седьмой – незаконченный «Сэндитон») три написаны в Стивентоне, столько же – в Чотоне, последнем пристанище писательницы, где она прожила восемь лет и где теперь находится ее музей. Проведя несколько суматошных, разъездных лет сначала в Бате, потом в Саутгемптоне, переезжая из города в город, с квартиры на квартиру (гостиная и три спальни – самое большее, что Остены могут себе позволить), останавливаясь, порой подолгу, у родственников, – в июле 1809 года миссис Остен с дочерьми и прислугой обрели, наконец, постоянное жилье в Чотон-коттедже, доме, построенном в конце XVII века, бывшем трактире, находившимся в деревне Чотон, на перекрестке трех дорог, в Лондон, Портсмут и Винчестер, всего в пятнадцати милях от Стивентона, – спустя без малого десять лет странствий Остены возвращаются в Гемпшир.

Небольшой дом с садиком за высоким деревянным забором, с шестью крошечными комнатушками с низкими потолками принадлежит, как и Годмершам, Эдварду, жившему по соседству в огромном особняке елизаветинских времен с соответствующим названием «Грейт-хаус»[15], – после смерти мужа миссис Остен даже самую скромную аренду осилить бы не смогла, и Эдвард благородно подарил Чотон-коттедж своим бедным родственникам. Остен-Ли с присущим ему пафосом пишет, что в Чотоне Джейн «наконец-то обрела истинный дом вместе со своими родными и близкими». Писательница была на этот счет несколько иного мнения: «Наш пруд переполнен до краев, дороги грязней некуда, от стен дома веет сыростью, сидим в четырех стенах в надежде, что следующий день будет последним».

Миссис Остен за эти годы сильно сдала, все хозяйство теперь на сестрах, к тому же не оставляют своим вниманием родственники. Нынешний хозяин Стивентона приходской священник Джеймс любит погостить у матери и сестер в деревенской глуши, отчего настроение у Джейн лучше не становится. Жалуется Кассандре, больше некому: «Говорит много и как-то натужно, своего мнения при этом лишен, все повторяет за женой. С раннего утра ходит по дому и хлопает дверьми или надоедает прислуге: непрестанно звонит в колокольчик и требует подать ему стакан воды». Джейн и вообще не любит гостей, считает званые обеды пустой тратой времени, становится церемонной, раздражительной: «Вечер испорчен… очередное разочарование».

Распорядок дня в Чотон-коттедже установился быстро и надолго: утром, до завтрака, музицирование, после завтрака поход в ближайшую продуктовую лавку: за запасы съестного (чай, хлеб, сахар, вино) по-прежнему, как и в Стивентоне, отвечает Джейн, она в семье самая бережливая. «Чай подорожал, – пишет она отсутствующей сестре, – столько платить отказываюсь». После по-деревенски раннего, сытного и весьма неприхотливого обеда (пудинг со свининой, капустный пудинг, пай с овощами, жареный сыр) наступает самая увлекательная часть дня: сестры, вместе с дочерями Эдварда Фанни и Анной, любимыми племянницами Джейн, в личной жизни которых тетушка активно участвует, либо идут в Чотонский парк, где стоит «Большой дом» (не с него ли писался Розингс в «Гордости и предубеждении»), либо отправляются прогуляться в Алтон, городок в миле от Чотона, и возвращаются уже в сумерки. Местные сплетни занимают Джейн чрезвычайно. «Она ужасно любила узнавать новости про местную жизнь, – вспоминает ее племянница Кэролайн Остен. – Это очень ее развлекало». И, что куда важнее, давало пищу для творчества: где еще почерпнуть сюжет и диалог, как не на рыночной площади.

Вечером же члены семьи устраивались у камина и читали; Джейн-читатель была непохожа на Джейн-писателя, она, реалист и сатирик, любила романтическую поэзию, с увлечением читала байроновского «Корсара», зачитывалась стихами Вальтера Скотта, а вот его романы не любила, хотя и отдавала им должное: «Вальтеру Скотту нет никакой необходимости писать романы, хорошие уж подавно, – жаловалась и одновременно смеялась она. – Это несправедливо. Как поэт он с лихвой заработал славу и деньги – зачем же отнимать хлеб у других?»

Или предавались мечтам. Члены семьи, да и сама Джейн (она – скорее в шутку), считали, что уже упоминавшийся нами приходской священник преподобный мистер Папиллон обязательно сделает ей предложение. «Это произойдет в ближайший понедельник, уверяю вас, – подначивала домочадцев Джейн. – В его намерениях я не сомневаюсь ни минуты».

Или же занимались сочинительством: миссис Остен, как и в молодости, писала шуточные стихи (хотя утверждала – чем не миссис Беннет? – что ей не до шуток), Кассандра вела оживленную переписку с подругами, Фанни, почти каждый вечер приходившая в Чотон-коттедж из «Большого дома», садилась за дневник, племянница Анна и тетушка Джейн совмещали рукоделие с литературой. А на сон грядущий, уединившись в их с Кассандрой комнате, Джейн читала сестре вслух написанное за день Анной или ею самой. К Анне, девушке красивой, своенравной, жизнелюбивой, Джейн присматривалась с особым интересом – и не как к писательнице, довольно, к слову, бездарной, а как к прототипу: Эмма Вудхаус из одноименного романа Остен очень на Анну похожа, с нее, утверждают современники, и писалась.

Отметим, что в семье Остенов Джейн никогда не воспринимали как известную писательницу. «Мы вовсе не считали ее очень умной, тем более – известной, – писала впоследствии Анна, та самая, которая сочла «Чувство и чувствительность» ерундой. – Мы ценили ее за другое. За то, что она всегда была с нами очень добра, ласкова и умела нас развеселить». Похоже, что Анна, сама писательница, попросту тетушке завидовала, и Джейн, которая не могла этого не чувствовать, не раз амбициозную племянницу поддевала: «Ты ведь выше всех этих денежных рассчетов, а потому не буду тебя мучить рассказами о своих гонорарах».

Гонорары же в эти годы становились все ощутимее; известность пришла – причем как раз тогда, когда тридцатипятилетняя писательница затаилась в глухой деревне, вела жизнь анахорета и окончательно свыклась с мыслью, что пишет исключительно в стол. Затаиться затаилась, но время от времени, едва ли не каждый год, в Лондоне бывает – по делам и развеяться. И то сказать, в столице издательства, в столице магазины, в столице любимый брат Генри и его жена Элайза, у них открытый, гостеприимный дом и всегда полно гостей, людей, как правило, интересных и нужных. Одному из них, юристу по издательским делам, другу и партнеру Генри Уильяму Сеймуру, Джейн приглянулась, однажды он даже проводил ее до Чотона в почтовой карете и потом вспоминал, что всю дорогу собирался – но так и не собрался – сделать ей предложение… В заштатном Чотоне, когда в дом съезжалось много народу, Джейн хандрила, в Лондоне же – на людях веселилась от души.

И однажды даже удостоилась приглашения посетить библиотеку его высочества принца Уэльского в Карлтон-Хаусе. Принц-регент – гласит очередная легенда – передал Джейн через своего лейб-медика, пользующего и Генри тоже, что он большой поклонник ее дарования, часто ее романы перечитывает, экземпляры ее книг имеются во всех его резиденциях. И что его высочество не возражал бы, если бы мисс Остен посвятила ему свою следующую книгу, что мисс Остен без особого, впрочем, удовольствия (набожная Джейн расходилась с будущим монархом в вопросах морали и религии) и сделала, «не желая, – как она выразилась – показаться самонадеянной или неблагодарной». Первоначальный вариант посвящения был сух и лапидарен: «Этот роман посвящается его высочеству принцу-регенту». Под воздействием издателя, однако, Джейн была вынуждена это посвящение изменить и расширить. «Его королевскому высочеству принцу-регенту посвящает сей труд автор, покорный и почтительный слуга его высочества», – значится сегодня на обороте титула «Эммы». Как говорится, почувствуйте разницу.

На волне успеха принц Кобургский предлагает Джейн через своего капеллана доктора Кларка написать исторический роман в стиле Скотта об августейшем Кобургском доме, на что Остен, верная своему стилю и жанру, отвечает со всей решительностью, что этой чести не заслуживает: «За исторический роман я могла бы взяться разве для того только, чтобы сохранить себе жизнь. И если бы за работой меня не одолевал гомерический смех над собой и своими будущими читателями, я бы повесилась, не дописав первой главы…. Нет, я должна оставаться верна своей манере и идти своим путем. И если даже успех от меня отвернется, я убеждена, что в любом другом жанре меня ждет полный провал». Хороший урок для писателя, который без конца пробует себя в разных жанрах и стилевых манерах.

Вот впечатляющие слагаемые громкого, увы, позднего литературного успеха Джейн Остен; некоторые нам уже известны.

В 1810 году Эджертон принимает к публикации «Чувство и чувствительность».

В начале 1811 года Джейн задумывает и начинает писать «Мэнсфилд-парк», а в октябре «Чувство и чувствительность» выходит в свет.

В начале 1813 года появляется из печати и превозносится критикой «Гордость и предубеждение». В этом же году в июне дописан «Мэнсфилд-парк» и выходят вторые издания «Чувства и чувствительности» и «Гордости и предубеждения».

Не проходит и полугода, как в январе 1814-го Джейн начинает работу над «Эммой», а спустя три месяца тот же Эджертон выпускает «Мэнсфилд-парк».

В марте 1815-го Джейн дописывает «Эмму», которая выйдет в конце этого же года, на Рождество, двухтысячным тиражом, но не у Эджертона, как предыдущие книги, а в более крупном издательстве Джона Мюррея, где печатаются такие знаменитости, как Байрон и Вальтер Скотт. Мюррей осторожен, «Эмма» ему нравится, но он обращается за советом к одному из самых авторитетных лондонских критиков, уже упоминавшемуся Уильяму Гиффорду, и тот дает Джейн Остен самую лестную характеристику: «“Эмма“, безусловно, будет иметь успех… Об этом романе я могу сказать только все самое хорошее. Я за этим автором уже давно слежу». Заодно Гиффорд рекомендует Мюррею выкупить у Эджертона права на «Гордость и предубеждение»: «Недавно перечитал эту книгу – очень хороша». В результате Мюррей предлагает Джейн 450 (!) фунтов; Джейн, естественно, соглашается, но вскоре выясняется, что в эту сумму входит стоимость прав еще на два романа, на «Чувство и чувствительность» и на «Мэнсфилд-парк». «Вот ведь мошенник, – пишет Джейн сестре из Лондона, куда она отправилась осенью 1815 года на переговоры с Мюрреем. – То-то он меня так расхвалил!» Из всех рецензий на «Эмму» самая лестная – Вальтера Скотта в «Ежеквартальном обозрении», о которой мы уже вкратце упоминали: «В романе великолепные сцены – но это не авторская фантазия, а все то, что происходит каждодневно вокруг нас».

В начале 1816 года Джейн, которая чувствует себя теперь более уверенной с финансовой точки зрения, выкупает у Кросби права на «Сьюзан»; тогда же выходит второе издание «Мэнсфилд-парка», а в августе, спустя ровно год после начала работы над «Убеждением», ставит в этом романе точку.

В январе 1817-го Джейн садится за «Сэндитона» и в конце года его бы наверняка закончила, но, как пишут в душещипательных романах – пристрелянной мишени пародийного дара Джейн Остен, – судьба рассудила иначе.

Не слишком физически крепкая, Джейн, тем не менее, мнительной никогда не была и над вечно жалующейся на здоровье матерью, как мы знаем, посмеивалась. Теперь же, случается, жалуется и сама: то воспаление лицевого нерва, то боли в спине, то неожиданно поднимется температура, появляются слабость, головокружение. После обеда, вспоминают племянницы, тетя Джейн нередко с трудом поднимется из-за стола и, составив в ряд несколько стульев, на них без сил падает – не хочет занимать материнский диван. В мае 1816 года Кассандра везет сестру в Челтенхэм, на модный лечебный курорт, но боли в спине не проходят, температура держится. Джейн храбрится, пишет сестре, когда той нет в Чотоне, что болей уже несколько дней не чувствует, что температура нормальная и что у нее ощущение, что боли начинаются не от усталости или от болезни, а от расставания с Кассандрой. Меж тем слабость у больной растет, нервы расшатаны, вдобавок, когда сестра в отъезде, Джейн приходится целыми днями заниматься хозяйством, и на литературу ни времени, ни сил не остается. «Писать совершенно невозможно, – жалуется она сестре, – голова забита бараньими ногами и дозами ревеня». Жалуется и на гостей, объясняет свое состояние разлитием желчи, что в те времена считалось причиной многих недугов. «Без особого успеха стараюсь быть со знакомыми полюбезнее, не обращать внимания на дурной запах у них изо рта».

Силы меж тем уходят. 18 марта 1817 года она последний раз садится за «Сэндитона». «Уже две недели мне очень не по себе, – записывает она месяцем позже, – и ничего писать я больше не в состоянии. У меня разлитие желчи и высокая температура». 27 апреля Джейн составляет завещание: почти все, за вычетом мелочей, достанется, как, собственно, и ожидалось, «моей дорогой, любимой сестре Кассандре». Примерно в это же время составляет завещание и ее старший брат Джеймс; из близких родственников не забывает никого – кроме Джейн: ему, да и всем Остенам, понятно – она не жилец. И то сказать, с середины апреля Джейн почти не встает с постели, но признавать, что дело плохо, как и раньше, не желает. «Сегодня мне опять лучше, – пишет она своей подруге Анне Шарп. – Мне вполне по силам встать, но лежать куда приятнее». Забота родных ее трогает, умиляет, особенно же забота старшей сестры: «Мои дорогие братья так ласковы со мной, так тревожатся за меня. Особенно же сестра! Нет слов, чтобы передать, как она за мной ходит… Я всем ей обязана; ей и всем моим любимым родным. Право же, мне есть за что благодарить Господа!»

В Чотоне медицинской помощи ждать неоткуда; местный аптекарь только разводит руками. Надо ехать в Винчестер, в больницу, туда, правда, как выяснилось, тяжелых больных не принимают, и сестры снимают квартиру на первом этаже дома на Колледж-стрит, в нескольких минутах ходьбы от Винчестерского собора.

9 июня больной становится резко хуже, мистер Лайфорд, больничный врач, который навещает Джейн едва ли не каждый день, предупреждает, что конец близок, да и сама больная знает, что умирает, и благодарит всех, кто ее навещает, за любовь и заботу. Приезжает с ней проститься и брат Чарльз. «В тот вечер, – записывает он 19 июня, – я видел ее дважды и больше на этом свете не увижу – доктор не оставляет никакой надежды». Но утром следующего дня Джейн становится заметно лучше, и миссис Остен, вернувшись в Чотон, сообщает своей внучке Кэролайн, что ее младшая дочь «спокойна, весела, и появилась надежда – если не выздоровления, то хотя бы отсрочки конца».

А спустя месяц боли возобновились. Сил не оставалось, но желание жить меньше не стало. «Меня уже однажды вывозили на улицу в кресле на колесах, думаю этот опыт повторить, если погода позволит», – пишет она племяннице. Погода позволила, но 17 июля на вопрос Кассандры, все это время не отходившей от нее ни на шаг, не нужно ли чего, умирающая, процитировав слова Христианина из «Пути паломника» Джона Беньяна, едва слышно, еле шевеля пересохшими губами, произносит: «Ничего, кроме смерти». Когда в тот же день Кассандра, отлучившись ненадолго из дома (не Джейн ли нарочно ее отослала?), вернулась, сестра была еще жива, но так мучилась болями, что пришлось вызвать мистера Лайфорда, и тот, чтобы облегчить ее страдания, дал ей морфию. Джейн впала в бессознательное состояние, в три утра 18 июля ненадолго пришла в себя, с трудом повернула голову к Кассандре, что-то прошептала, а в половине пятого утра тихо скончалась. Что прошептала умирающая, Кассандра разобрала. «В последние полчаса, – записывает она на следующий день, – она была без сознания, потом, перед самым концом, еле слышно произнесла: „Боже, даруй мне терпение, молитесь за меня“».

Миссис Остен была права, когда говорила, что если одной сестре отрубят голову, то вторая подставит под топор свою. «Я потеряла сокровище, такую сестру, такого друга, ближе которого быть не может, – пишет Кассандра еще через несколько дней. – Она была солнцем моей жизни, она расцвечивала мои радости, утешала мои беды, у меня никогда не было ни одной мысли, которую бы я от нее скрыла. У меня такое чувство, будто я лишилась части самой себя».

Спустя неделю, 24 июля (а не 16-го, как ошибочно записано в церковных книгах) тело Джейн Остен перенесли в Винчестерский собор. Согласно надписи на ее надгробии, покойная отличалась «человеколюбием и кротостью нрава, а также выдающимися дарованиями» („the extraordinary endowments of her mind“). Какими? Про ее литературные достижения ни слова. «Курьер» от 22 июля это досадное упущение исправляет: в коротком, в двух-трех строках, некрологе говорится, что Джейн Остен является автором четырех опубликованных романов. А заметка в «Гемпширской хронике», которая со скорбью извещает своих читателей о кончине мисс Джейн Остен, помещена на «почетном» месте между сообщениями о свадьбе и краже со взломом. Спустя полгода, в декабре, Джон Мюррей, заплатив круглую сумму в 500 фунтов за права, выпускает первые «избранные произведения» Остен, куда вошли «Нортенгерское аббатство» и «Убеждение», а также биографический очерк брата и ближайшего друга писательницы Генри Остена.

При жизни вокруг Джейн Остен, как мы убедились, возникало немало самых невероятных мифов и легенд. Есть и легенда, связанная с ее смертью. Окрашена эта легенда в отчетливо криминально-мистические тона. По просьбе Анны и Фанни, любимых племянниц Джейн, Кассандра передала им два локона, срезанные как тогда это было принято, с головы покойной. Спустя без малого двести лет эти локоны попали к их потомкам, Альберте и Генри Берк, восторженным почитателям творчества Джейн Остен. Поскольку причины загадочной болезни и смерти Джейн так и не были установлены, начитавшиеся триллеров Берки решили подвергнуть локоны любимой писательницы экспертизе – и обнаружили в них… мышьяк. Остен, стало быть, была отравлена, заключили они, то ли не зная, то ли пренебрегая общеизвестным фактом, что в георгианские времена мышьяк входил в состав многих лекартвенных средств.

Миссис Остен пережила Джейн на десять лет, остаток жизни безвыездно прожив со старшей дочерью в Чотоне. Генри Остен после смерти старшего брата унаследовал Стивентонский приход и кончил свою бурную жизнь военного, банкира и литератора приходским священником и, как и его отец, – учителем: денег на жизнь не хватало. Чарльз умер от холеры на борту корабля семидесяти четырех лет от роду, Фрэнк, адмирал флота его величества, скончался, окруженный славой и почетом, в возрасте девяноста двух лет. Кассандра умерла семидесяти двух лет в Чотон-коттедже в 1845 году. Ее запомнили бледной темноглазой старухой; нос с горбинкой, доброжелательная улыбка, длинный черный плащ. Со смерти ее младшей сестры в доме ничего не поменялось: та же мебель, то же пианино, на котором по утрам играла Джейн, на полках те же книги: Фанни Бёерни, Мария Эджворт, Сэмюэль Ричардсон, Сэмюэль Джонсон. И четыре выпущенных при жизни писательницы романа: «Чувство и чувствительность», «Гордость и предубеждение», «Мэнсфилд-парк» и «Эмма».

Когда одну и ту же историю – пусть в разное время и разные люди – рассказывают много раз, создается некоторый устойчивый стереотип, и стереотип этот далеко не всегда соответствует действительности.

Именно это и произошло с историей семьи прославленных и многострадальных сестер Бронте.

Шарлотту, автора «Джейн Эйр», принято изображать олицетворением дочернего долга, пожертвовавшей литературной карьерой в угоду своему властному, требовательному, честолюбивому отцу, пастору церковного прихода в городке Ховорт в графстве Йоркшир.

Патрика Бронте, отца Шарлотты, Эмили, Энн и Брэнуэлла, – семейным тираном, деспотом, самодуром, человеком упрямым и несговорчивым[16].

Не меньшим деспотом, чем Патрик, недалекой, прижимистой, правоверной, себе на уме принято считать и тетушку Элизабет Брэнуэлл, прожившую в доме Патрика больше двадцати лет и посвятившую себя рано потерявшим мать детям.

Сестру Шарлотты Эмили, создательницу не менее знаменитого, чем «Джейн Эйр», «Грозового перевала», описывают эдакой вещью в себе, женщиной замкнутой, мрачноватой, отрешенной, при этом сверхчувствительной и непредсказуемой. «Наша Эмили витает в облаках» – таков был в семье Патрика Бронте «общий глас». В облаках – оговоримся – витали в той или иной мере все дети пастора, как это часто бывает с творческими личностями, а творческими личностями – каждый на свой лад – были все четверо, три сестры и брат.

Их менее известную и менее яркую младшую сестру Энн, автора многих стихов и двух романов, – тихой, покладистой, покорной судьбе, судьба же, как известно, к семейству Бронте, во всяком случае к младшему поколению, не благоволила.

Их брата Брэнуэлла, одаренного художника и не бездарного поэта, – человеком взбалмошным, до крайности самолюбивым, амбициозным, неуправляемым (в отца), увлекающимся – спиртным и опиумом в том числе.

Начало этому стереотипу положила известная викторианская романистка, старшая современница сестер Бронте Элизабет Гаскелл, автор «Жизни Шарлотты Бронте», первого и до сих пор наиболее авторитетного («Ваша книга, я убежден, останется в веках», – писал ей один из первых читателей и самых горячих почитателей книги, известный критик и философ Джордж Генри Льюис), при этом, несмотря на скурпулезность в отборе писем и воспоминаний современников, весьма субъективного жизнеописания Шарлотты, увидевшего свет спустя всего два года после смерти создательницы «Джейн Эйр», которая в последние годы жизни сблизилась с Гаскелл и очень к ней привязалась.

«Я была поистине счастлива в ее обществе, – писала Шарлотта своей школьной подруге Эллен Насси после первой же встречи с Гаскелл летом 1850 года. – Это женщина подлинного таланта, она приятна и сердечна в обращении, и, мне кажется, обладает добрым и отзывчивым сердцем»[17].

Довлеет над многочисленными современными биографами этой столь же талантливой, сколь и незадачливой семьи и почти полное отсутствие достоверных фактов, всего того, чем Гаскелл, когда писала свою книгу, располагала. Хотя книг, писем, дневниковых записей, рисунков, фотографий, портретов, рукописей стихов и прозаических набросков после смерти трех сестер и их брата осталось немало, за последующие почти двести лет этих свидетельств, естественно, заметно поубавилось. И это при том, что на многих книгах из домашней библиотеки твердой рукой хозяина дома значилось: «Хранить вечно». Да и те рукописи, рисунки и книги, что сохранились, попали в частные, подчас далекие от литературы руки и совсем не всегда легко доступны. А где нет фактов, там, известное дело, царит вымысел, порой – и книга Гаскелл не исключение, – самый безудержный.

Не потому ли семья Бронте всегда притягивала авторов блокбастеров и популярных сериалов, их читателей и зрителей, падких до саспенса, мистики, тайн и патологии, всего того, чего, как мы увидим, в жизни семьи Бронте не было. Как писал Честертон: «Яркий факел биографов вряд ли оставил в покое хоть один темный угол старого йоркширского дома» – темных же углов в доме его преподобия пастора Бронте было, как, впрочем, и в любой семье, предостаточно. Не потому ли многие жизнеописания Патрика Бронте и его одаренных и невезучих детей превратились в свободной трактовке биографов в увлекательные готические романы с леденящими душу подробностями короткой трагической жизни и сложных взаимоотношений обитателей заброшенного в вересковых пустошах пасторского дома окнами на местное кладбище?

В таких романах-жизнеописаниях младших Бронте, как «Адский мир Брэнуэлла Бронте» (1972) Дафны дю Морье, или «Человек печали: Жизнь и время преподобного Патрика Бронте» (1965) Джона Локка и У.Т. Диксона, или «Прощание с любовью» Вирджинии Мурр, или «Шарлотта Бронте и ее „любимая Нелл“» (1993) Барбары Уайтхэд[18], доля „fiction“ значительно превышает долю „non-fiction“ – одни названия чего стоят.

Жизненный путь шестерых детей приходского священника Патрика Бронте был даже для первой половины девятнадцатого века на редкость короток: даже Шарлотта, которая на несколько лет пережила своих сестер и брата, не дожила до сорока. Начало же этого пути датируется октябрем 1802 года, когда Патрик Бронте, двадцатипятилетний, начитанный деревенский парень (оксюморон) из многодетной ирландской семьи (тавтология), ступил с десятью фунтами в кармане на территорию едва ли не самого в те времена престижного кембриджского колледжа Святого Иоанна.

Его способностям, амбициям, энергии, тяге к знаниям в самом деле можно было позавидовать: в местной школе в североирландском графстве Даун он продолжал исправно учиться, когда его сверстники, с грехом пополам овладев азами чтения и письма, уже вернулись на родительские фермы помогать по хозяйству. Как-то незаметно в совсем еще юном возрасте из ученика Патрик превратился в учителя (то же самое произойдет со временем с Шарлоттой), шестнадцати лет (!) открыл собственную школу на дому, а в двадцать – поселился у местного священника и мирового судьи Томаса Тая, чьих недорослей подрядился обучать чтению, письму, арифметике.

И, как теперь бы сказали, «дистанцировался» от младшего брата, примкнувшего к обществу «Объединенных ирландцев», бунтарей, которые, подстрекаемые французами, в 1798 году поднялись против британского владычества и чуждой ирландским католикам англиканской веры. Католицизму и революции не по годам прагматичный, рассудительный, законопослушный Патрик предпочитал евангелизм (радикальную ветвь протестантизма) и умеренный консерватизм – и всю жизнь этих взглядов неукоснительно придерживался и их отстаивал. И – отчасти под влиянием преподобного Тая – лелеял мечту стать со временем священнослужителем.

Тай расположился к молодому человеку, разделял его взгляды на жизнь и религию и дал Патрику путевку в жизнь, то бишь в университет: собственноручно обучал наставника своих детей латыни и греческому, без которых о Кембридже не могло быть и речи, снабдил его рекомендательным письмом в колледж Святого Иоанна и, главное, выбил ему стипендию; платить самому за учебу в университете девятому сыну мелкого, полуразорившегося фермера из ирландской глубинки было, понятно, нечем.

Тай в своем ученике не ошибся: поступив в Кембридж, Патрик с утра до ночи просиживал в библиотеке, грыз гранит науки, экзамены неизменно сдавал «на отлично» и, вдобавок, поскольку скромной стипендии на жизнь не хватало, «подтягивал» за умеренную плату отстающих. А в свободное время, когда оно выдавалось, неустанно бродил в одиночестве по окрестностям и в студенческих шалостях замечен не был.

За академические успехи он не раз удостаивался наград: в его домашней библиотеке в Ховорте хранилось подарочное издание «Илиады» 1729 года с параллельным греческим и латинским текстом и размашистой надписью на обложке рукой владельца: «Награда за примерную успеваемость, выданная Патрику Бронте, студенту колледжа Святого Иоанна». Столь же бережно хранил Патрик и «Песнь последнего менестреля» Вальтера Скотта – подарочное издание этой, незадолго до того увидевшей свет романтической поэмы он, правда, получил не в награду, а приобрел сам, дабы отпраздновать окончание университета и вручение диплома бакалавра искусств.

В том, что юный Бронте станет со временем образцовым приходским священником, сомнений не возникало.

«За этого человека я готов поручиться, – писал о Патрике совсем еще молодой (моложе Бронте) преподаватель колледжа Святого Иоанна и по совместительству викарий церкви Святой Троицы Джон Мартин. – Он кропотлив, умен, набожен. Есть все основания надеяться, что Церкви он принесет немалую пользу, о чем свидетельствует его неослабное желание добросовестно выполнять пастырские обязанности».

Место викария, которого осенью 1806 года удостоился кембриджский выпускник Патрик Бронте, не выглядело слишком перспективным. Уэзерсфилд, куда его направили выполнять пастырские обязанности, оказался на поверку крошечной, затерянной в горах и болотах деревушкой; казалось, она находится на краю света, а между тем от Кембриджа до Уэзерсфилда было всего-то тридцать с лишним миль, да и до Лондона немногим больше.

Жизнь приходского священника, если перефразировать начало пушкинского «Выстрела», известна: утром – отпевание, днем – крестины, вечером – бракосочетание. Отпеваний, когда Бронте, и в дальнейшем ревностный в пастырских трудах, приступил к исполнению своих обязанностей, набиралось куда больше бракосочетаний и крестин: тиф безжалостно выкашивал прихожан. Наряду с основными обязанностями викарию вменялось навещать больных, утешать умирающих и из благотворительности преподавать Священное Писание в местной воскресной школе.

Времени на «личную жизнь» не оставалось, а между тем тридцатилетний викарий влюбился: предмет его нешуточного увлечения – дочь местного фермера, племянница хозяйки дома, где Патрик квартировал. Восемнадцатилетней Мэри Милдред Дейви Бердер статный рыжеволосый ирландец определенно нравился; ей – но не ее дяде-опекуну. И то сказать: Бронте – ирландец (а значит, хвастун, пустозвон и, скорее всего, пьяница), перспективы карьерного роста у него весьма сомнительные, денег, пока во всяком случае, явно недостаточно. Дядя был скор на руку: свидания запретил, племяннице выходить из дому по вечерам не разрешил, письма к ней Патрика отобрал и сжег, а ее письма возлюбленному потребовал вернуть. Ходили слухи (сколько их еще будет!), что, когда Мэри вскрыла сверток со своими письмами, адресованными викарию, то обнаружила внутри крошечный медальон с портретом Патрика и подписью: «Мэри, ты разбила мне сердце – сохрани хоть лицо».

Сохранила ли «лицо» возлюбленного Мэри, мы не знаем, но сам Бронте лицо сохранил. Довольно скоро утешился, тем более что его ожидало продвижение по службе: сперва место викария в Веллингтоне, деревне побольше, где он пробыл меньше года, до конца 1809-го, а затем – в Дьюсбери, промышленном городке неподалеку от Бредфорда. Так Патрик Бронте попал в Йоркшир – как выяснилось, навсегда.

Временная дистанция между Мэри Бердер и Марией Брэнуэлл, между свадьбой несостоявшейся и состоявшейся, составляет всего-то три года. Однако в жизни начинающего пастыря эти три года изменили многое.

В Дьюсбери, где в декабре 1809 года Патрик приступил к своим обязанностям младшего приходского священника, работы у него прибавилось: эпидемия тифа, да еще неурожайный год, да еще безработица, а с ней депрессия – число самоубийств растет, иной раз молодому викарию приходилось отпевать до десяти покойников в день.

Немало времени уходило и на преподавание древних языков в двух местных школах – воскресной (она в первый год пребывания Бронте в Дьюсбери еще только строилась, и приходилось присматривать и за строительством тоже) и в миссионерском обществе (Church MissionarV SocietV). Учащихся миссионерской школы наставляли на путь истинный, а самых добросовестных и набожных отправляли в Индию приобщать нехристей к слову божьему.

Память о себе Патрик оставил в этих учебных заведениях самую лучшую.

«Требовал безоговорочного подчинения, – вспоминал один из его учеников, – вместе с тем был очень добр, отзывчив, и мы все его любили».

Любил и Патрик своих учеников, однако, с детства нелюдимый, погруженный в себя, с людьми он сходился плохо, предпочитал одиночество. Как и в Кембридже, много читал, в основном богословские труды, а также популярные нравоучительные издания, из тех, что раздают в церкви, вроде «Кормила спасения» или «Прямого пути к погибели», богоспасаемых книг, с которыми мисс Кэти и Хитклиф («Грозовой перевал») поступали, вспомним, не очень бережно. Читал и совершал в одиночестве многочасовые прогулки по берегу Калдера, полагая, и не без оснований, что «разумный человек должен довольствоваться тем обществом, которое являет он сам»[19]. В городе его узнавали издалека: густая копна рыжих волос, широкий, решительный шаг, в руке толстая сучковатая палка с тяжелым набалдашником, которую он называл «посохом пилигрима» – чувства юмора этот суровый, нелюдимый пастор лишен не был.

«Серьезный малый, сразу видно, – отозвался как-то о нем один из прихожан, – но какой-то чудной, пожалуй».

Чудной, но набожный, мужественный и честный. Легкомыслием молодости – об этом мы знаем еще по Кембриджу – не отличался, был консервативен, папства не терпел, торизм будет прививать своим детям с детства, многочисленные обязанности протестантского пастыря почитал своим первейшим долгом, был при этом противником всяческого угнетения. И проповедником слыл отличным: когда Шарлотте понадобится в «Джейн Эйр» описать «энергию и суровую ревностность» проповедей Сент-Джона Риверса в мортонской церкви, она, надо полагать, вспомнит, как проповедовал с амвона ее отец:

«Начал он спокойно – более того, тон и звучание его голоса оставались неизменными до конца, – однако строго обуздываемый жар веры скоро дал о себе знать в выразительности интонаций, во внутренней мощи его слов, оставаясь при этом подавляемой, сжатой, управляемой»[20].

В то же время ему ничего не стоило развести дерущихся, призвать к порядку драчливого пьяницу, вступиться за несправедливо наказанного. Однажды Патрик, защищая облыжно обвиненного в дезертирстве солдата, дошел до самого лорда Пальмерстона, будущего министра иностранных дел; переписка викария с сановником сохранилась.

Был замечен и получил место священника в приходе, куда входили сразу две окрестные деревни – Хорстхэд и Клифтон. Проповеди своей пастве он читал в старинной, словно спрятанной от ветра в горах, церкви Святого Петра с приземистой квадратной норманской башней; находилась церковь на выселках, в двух милях от Хорстхэда, – опять же прогулка.

В Хортсхэде Патрика впервые в жизни посетило поэтическое вдохновение: он сочиняет длинную (265 строк) душещипательную нравоучительную поэму «Мысли зимним вечером», которая вышла в 1810 году анонимно (негоже священнику сочинять стишки) и в которой автор описывает страдания бедных землепашцев, рассказывает, пуская горькую поэтическую слезу, безрадостную историю невинной девушки, соблазненной, покинутой и пошедшей по рукам, – сюжет не слишком оригинальный. Незавидная судьба девушки уподобляется в поэме столь же незавидной судьбе борящегося с бурным морем корабля – тонут и девушка и корабль, первая – в переносном, второй – в буквальном смысле слова. Имеется в «Мыслях» – куда без него – и патриотический, духоподъемный мотив:

И, напоследок, предостережение: если что и способно сокрушить «славный трон», то лишь наши собственные грехи:

предупреждает поэт «Владычицу островов» – какие только метонимии не приходят начинающему стихотворцу в голову.

Второй поэтический сборник Бронте «Сельские вирши», куда вошли всего восемь стихотворений, в первую очередь предназначен, пишет в предисловии автор, низшим классам общества: «Для удобства нуждающихся и необразованных автор счел необходимым написать совсем немного, дабы не обременять читателя высокими материями. Постарался, насколько это возможно, добиться простоты, ясности и доходчивости стиля и содержания».

Содержание же большинства стихов с головой выдает проповедника евангелического толка: без веры нет спасения, только вера дарует счастье.

И, добавим, хранит от невзгод. К примеру, от нападения луддитов, которые в эти годы представляют реальную угрозу, покушаются не только на станки, лишавшие их работы, но и на тех, кто, подобно законопослушному Бронте, защищает закон, порядок и веру. Встреча, особенно ночью, с луддитами, вооруженными топорами, молотками, а то и огнестрельным оружием, не сулила ничего хорошего, сутана и стихарь от нападения озлобленных, как правило, нетрезвых трудяг, которым нечего терять, не спасали. Патрику Бронте, однако, не изменило присутствие духа; рассказывают, что однажды поздним вечером, идя проселочной дорогой из церкви, он столкнулся на свою беду с группой вооруженных луддитов и на окрик: «Кто идет?» бестрепетно, не мешкая ни минуты, ответил: «Свои!», благодаря чему остался жив. После этого случая, который мог стоить ему жизни, Патрик Бронте, рассказывает Гаскелл, держал по ночам у изголовья заряженный пистолет, который с наступлением утра разряжал из окна. Эту его привычку автор «Жизни Шарлотты Бронте» объясняла не предусмотрительностью, а природной вспыльчивостью, необузданностью.

В январе 1812 года методисты открыли в Рэдоне, в Вудхаус-Гроув, школу для детей священников и проповедников, и возглавивший школу Джон Феннелл, приятель Бронте по Веллингтону, пригласил Патрика экзаменовать учащихся по древним языкам. В Вудхаус-Гроув Бронте и познакомился с Марией Брэнуэлл, племянницей Феннелла, двадцатидевятилетней сиротой, дочерью несколько лет назад умершего бакалейщика из Пензенса. Красавицей Марию, по тем временам старую деву, набожную, нескладную, какую-то неприметную, назвать было никак нельзя, однако, познакомившись с ней поближе, Патрик убедился, что Мария неглупа, наблюдательна и остроумна.

Сказать, что сельский пастор влюбился в Марию без памяти, как три года назад в восемнадцатилетнюю хорошенькую Мэри Бердер, было бы некоторым преувеличением – но Патрику шел уже тридцать шестой год, ярмарка невест в этих довольно глухих йоркширских краях была небогата, долго оставаться холостым сельский священник позволить себе не мог, да и немолодой уже Марии отступать было некуда, – и в августе того же 1812 года Патрик, в очередной раз преодолев двенадцать миль от Хортсхэда до Рэдона и рискуя быть по дороге избитым, а то и убитым луддитами, сделал Марии предложение, которое было принято.

Переписываясь с женихом, Мария, однако, как полагается приличной девушке, давала ему понять, что хотя согласие и дала, но боится, что не подумала хорошенько и ее решение было излишне поспешным:

«Когда я размышляю, сколь недолго имела я удовольствие Вас знать, то сама удивляюсь своей опрометчивости».

Что она еще должна посоветоваться со Всевышним, Он – ее пастырь и единственная надежда:

«На себя я не полагаюсь, я взываю к Тому, Кто всегда вел меня по жизни и не оставит в трудную минуту».

По прошествии некоторого времени в письмах, между тем, начинает пробиваться кокетство:

«Иногда я и вправду думаю о Вас, но как часто это происходит, я Вам не скажу – а то еще загордитесь… Если и впредь не станете давать мне проходу (Патрик, надо понимать, был настойчив), я вынуждена буду запретить Вам сюда приезжать».

А еще через месяц, уже без всякого стеснения, следует ответное признание в любви:

«Мой дорогой, распрекрасный (saucV) Пэт, я верю, что Всевышний создал нас с тобой друг для друга. Так давай же, молясь часто, чистосердечно, исполним Его волю. Я ничуть не сомневаюсь в твоей любви и от всего сердца заявляю: тебя я люблю больше всех на свете».

На это признание Патрик Бронте отозвался третьим и последним своим поэтическим сборником «Сельский менестрель», в котором пастор отчетливо берет вверх над поэтом. В одном стихотворении праведник на смертном одре утешается тем, что ему уготовано вечное спасение и что отныне не человек, а Господь будет его защитником. В другом, слушая церковные колокола или Арфу Эрина (автор ведь ирландец), грешник сознает, что срок его измерен, и он должен успеть покаяться, если хочет обрести вечную жизнь. Есть у менестреля и стихи, обращенные к молодой жене, одно из них, озаглавленное «Строки, посвященные даме в день ее рождения» и написанное в апреле 1813 года на тридцатилетие Марии, начинается словами: «Пойдем напьемся воздухом весны», а кончается обращенным к Господу пожеланием, чтобы всю жизнь они прожили душа в душу, «единым сердцем» («undevided heart»), как, если быть точным, лирический герой выразился.

Патрик и Мария и в самом деле зажили «единым сердцем»: в апреле 1814 года, спустя полгода после публикации «Менестреля», в хортсхэдской церкви окрестили Марию Бронте, их первенца, а в феврале 1815-го – вторую дочь, Элизабет; и та и другая, как и их мать, проживут недолго.

Не прошло после крестин и месяца, как Патрик Бронте «пошел на повышение» – получил постоянное место викария в Торнтоне, где проживет пять лет и где, вскоре по приезде, отслужит благодарственный молебен по случаю победы герцога Веллингтона при Ватерлоо. Торнтон находился, как теперь говорят, в шаговой доступности от многолюдного, оживленного Бредфорда, всего в тринадцати милях от Хортсхэда, прихожан теперь у викария стало намного больше, в его приход, помимо Торнтона, входило и несколько деревень в округе. Выросло и жалованье, увеличились, впрочем, и расходы: Патрик Бронте – лучше поздно, чем никогда, – стал семьянином. И семьянином многодетным; двухэтажный пасторский дом, который теперь ему полагался, оказался весьма кстати. В скором времени и он станет семье тесен.

Дел у торнтонского приходского священника прибавилось. Проповедей стало больше, иные, например, «Иисус Христос всегда один и тот же – вчера, сегодня и во веки веков», пользовались немалым успехом. Имелись еще занятия в воскресной школе, заседания всевозможных обществ – Библейского, Библиотечно-литературного. В его ведении были освещение и ремонт церквей, благодарственные молебны и, в отсутствие младшего священника, – ежедневная рутина: крестины, свадьбы и отпевания.

Для сочинения петиций (эмансипация католиков, отмена смертной казни: Патрик был известен «милостью к падшим») и, тем более, занятий литературой Патрик, тем не менее, время находит; теперь, правда, он переключился с поэзии на прозу, столь же и по духу, и по букве нравоучительную. Постоянная тема его статей и рассказов, таких, как, скажем, «Дом в лесу», – обращение; Святой Павел – его кумир. Живущая в крохотном лесном доме скромная, набожная Мэри не дает себя соблазнить богатому развратнику и безбожнику – и тот, проникшись к девушке глубоким чувством, на глазах у умиленного читателя преображается: он уверовал, учит, да еще безвозмездно, как Патрик, сирот в воскресной школе, раздает деньги неимущим и завоевывает сердце Мэри, они женятся и живут долго и счастливо.

Такую историю и подписать собственным именем незазорно. Незазорно и похвалить.

«Это весьма нравоучительная история, – благожелательно отзывается на „Дом в лесу“ местный печатный орган „Пасторальный странник“ („The Pastoral Visitor“). – Написан рассказ просто (куда уж проще!) и доходчиво. Родителей эта небольшая книжка убедит в преимуществе воскресных школ, для детей же сей рассказ станет примером для подражания. Молодые женщины узнают, что путь добродетели ведет к счастью. От всей души рекомендуем эту книгу читателям самого разного толка».

Не отставала от мужа и Мария, вот уж кто никогда не сомневался, что «путь добродетели ведет к счастью». Попадья (говоря по-нашему) сочинила целый богословский трактат «Преимущества бедности в обретении веры». Бедность, убеждает читателя Мария, вовсе не порок; в сочетании с верой бедность – добродетель, ибо человеку бедному добиться спасения легче, чем богатому, ведь бедняк лишен возможности грешить. До публикации трактата дело, увы, не дошло, но Патрик всю жизнь будет хранить в своих бумагах труд незабвенной супруги, на котором начертал: «Написано моей дорогой женой и отослано в одно из периодических изданий. Хранить – в память о ней».

Были у Марии дела и поважней. Она, как добродетельной викторианке, супруге приходского священника и положено, каждый год исправно разрешается от бремени. 21 апреля 1816 года рожает – Шарлотту. 26 июня 1817 года – Патрика Брэнуэлла; мальчика в семье пастора ждали давно и на радостях при рождении дали ему сразу два имени – имя отца и девичье имя матери. 30 июля 1818 года у Марии и Патрика родилась Эмили и 17 января 1820 года последний, шестой ребенок – Энн.

При переезде из Хортсхэда в Торнтон Патрик Бронте, как уже говорилось, удостоился собственного дома – тогда, пять лет назад, он его вполне устраивал. За эти годы, однако, ситуация изменилась, и родителям шестерых детей двухэтажная пасторская обитель стала тесна.

«Будь я холост, – говорится в прошении Бронте Архиепископу Йоркскому, – мне было бы вполне достаточно и того, что имею, но у меня на руках жена, шесть маленьких детей и две служанки, а потому, если я праведным и законным путем не обрету большего жилища, то очень боюсь, что, даже если буду во всем себе и своим домочадцам отказывать, не смогу далее поддерживать потребное церковному деятелю респектабельное обличье».

Перевод в близлежащий Ховорт, которого Бронте – правда, далеко не сразу – добился, пришелся поэтому как нельзя кстати, и в апреле 1820 года, через почти пятнадцать лет после окончания Кембриджа, Патрик Бронте, которому удалось, в конце концов, преодолеть сопротивление местных отцов церкви, переезжает в Ховорт, где и останется на всю свою долгую жизнь.

Ховорт, пятитысячный в первые десятилетия позапрошлого века город, сегодня бы назвали депрессивным. В этой связи вспоминается горькая ирония рассказчика в самом начале «Грозового перевала»: «Во всей Англии едва ли снискал бы я уголок, так идеально удаленный от светской суеты». В таком городе, как Ховорт, о светской суете не могло быть и речи.

Вокруг на многие мили простирались пересеченные горным хребтом сумрачные вересковые пустоши и торфяные болота, откуда в любое время года тянуло затхлостью и сыростью и над которыми стоял густой туман – не случайно эти места Шарлотта Бронте назвала в «Джейн Эйр» «вересковым сердцем Англии». У каменоломен высились кучи отработанной породы. Свирепый ветер, заунывно воющий в трубах и зимой, и летом, сбивал с ног. Во рту стоял привкус сажи от десятка разбросанных по городу и за городом текстильных фабрик; производство изделий из шерсти было визитной карточкой Ховорта. Словно борясь с ветром и непогодой, жались к друг к дружке неказистые, покосившиеся, точно на картинах Хаима Сутина, двух– и трехэтажные каменные дома. Давала себя знать нехватка воды, летом насосы работали так плохо, что с раннего утра к колодцам с гнилой водой, которую отказывались пить даже животные, выстраивались многочасовые очереди. Уровнем смертности крошечный Ховорт не уступал беднейшим кварталам Лондона, почти половина детей умирала, не дожив и до шести лет.

Средневековая, перестроенная в восемнадцатом веке церковь Святого Михаила и всех ангелов, где по воскресеньям вещал с амвона своим прихожанам Бронте, стояла, как церкви и полагается, на возвышении и словно бы подпиралась со всех сторон жавшимися к ней многочисленными лавками, складскими помещениями и трактирами. Еще выше, на этой же Церковной улице, располагалась построенная Патриком воскресная школа, а следом за ней, на самом краю города, окнами на местное кладбище и на поросшие вереском, уходящие за горизонт холмы, – пасторская обитель.

В отличие от города, пасторат производил впечатление самое отрадное, был, можно сказать, оазисом в пустыне. В 1853 году, за два года до смерти Шарлотты, у нее недолго гостила Элизабет Гаскелл и сочла пристанище Бронте, где к тому времени оставались только Патрик и старшая дочь, идеальным местом для жизни; в ее представлении, чистый (в прямом и переносном смысле) дом Бронте был своего рода антиподом заброшенного Ховорта:

«Все в доме дышит неукоснительным порядком, самой утонченной чистотой. На ступеньках ни соринки, оконные стекла сверкают, точно зеркало. Чистота и в самом доме, и снаружи поистине непорочна».

Непорочна и аскетична: в доме нет ничего лишнего, ни ковров, ни занавесок (Патрик, говорили, боялся пожаров), ни дорогой посуды. Как в Марш-Энде («Джейн Эйр»), «все выглядело одновременно и видавшим виды, и бережно сохраняемым». Аскетична была и еда, никаких разносолов: поридж, картошка, хлеб, масло; мясо, как говорится, по большим праздникам – и не потому, что не хватало денег, на 170 фунтов в год пасторского жалованья прожить в провинции, не роскошествуя, можно было даже большой семье вполне сносно. Дело было в умеренности, аскетичном образе жизни и мыслей скромного, богопослушного хозяина дома; это про таких, как Патрик Бронте, говорят «Не от мира сего».

Большой дом, чуть ли не вдвое больше торнтонского, и такой же просторный, заброшенный, заросший мхом и васильками сад, где дети, все шестеро, играли целыми днями, были главным преимуществом нового «местожительства» Патрика Бронте. Главным же недостатком были вовсе не нехватка воды, привкус сажи во рту и свирепый ветер, не возросшие обязанности приходского священника, – а отсутствие у него прочных дружеских связей, их Патрик Бронте при его нелюдимости наживет в Ховорте еще не скоро.

«Будь я в Дьюсбери, – жалуется он своему давнему приятелю, такому же, как и он, приходскому священнику Джону Бакуорту, – и я не испытывал бы недостатка в добрых друзьях. Будь я в Хортсхэде, и я бы с ними, пусть и изредка, виделся. Будь я в Торнтоне, нашлись бы люди, которые бы меня утешили, – но ведь я в Ховорте, чужой среди чужих».

Ховорт, перефразируя слова ключницы Нелли из «Грозового перевала», «был не расположен к чужакам». А между тем, спустя год после переезда семьи в Ховорт, «чужак» Патрик Бронте очень нуждается в утешении. В сентябре 1821 года от рака матки (следствие частых родов) умирает, промучившись несколько месяцев, любимая жена Мария, и сорокачетырехлетний приходской священник остается вдовцом с шестью совсем еще маленькими детьми на руках. «О Господи, бедные мои дети!» – твердила перед смертью Мария; о любимом муже она в это время не думала.

В «Биографии Шарлотты Бронте» Элизабет Гаскелл склонна демонизировать отца семейства, и это при том, что за жизнеописание его знаменитой дочери она взялась по его же просьбе; Патрик стремился оградить память Шарлотты от домыслов жадных до сенсаций биографов, критиков, журналистов, создать точный и достойный образ автора «Джейн Эйр» и «Шерли» и считал, что такое жизнеописание по плечу только Гаскелл – известной писательнице, рассудил, как видно, отец, поверят. И поверили – и в том, каким ей виделся хозяин дома. Во многом это с ее легкой (а верней, тяжелой) руки Бронте воспринимается нами как жестокосредный домашний тиран, погруженный в себя и равнодушный к судьбе своих близких.

А между тем этот тиран почти целый год трогательно ухаживает за больной женой, собственноручно лечит ее, следуя советам популярного в те годы Грэма, автора «Современной домашней медицины», рекомендовавшего давать больному раком «столовую ложку бренди с водой четыре раза в день». А между тем это он – вместе с Элизабет Брэнуэлл, сестрой покойной жены, приехавшей помочь зятю по хозяйству «во исполнение своего долга», да так и оставшейся в доме на многие годы, – выхаживает детей, заразившихся, как раз когда их мать лежала при смерти, скарлатиной, болезнью, в те времена почитавшейся смертельной. Да и в более спокойные времена Патрик, человек лишь с виду суровый, необщительный, обладающий, как сказал про себя Рочестер в «Джейн Эйр», «неотполированной нежностью сердца», уделяет детям немало внимания, опекает их: читает им вслух, и не только Священное Писание, гуляет и разговаривает с ними, вникает в их нужды и горести, а позже занимается их образованием.

Когда Мария умерла, безутешный муж горько ее оплакивал.

«Никогда прежде не приходилось мне видеть, чтобы кто-то испытывал столь же непереносимые муки, – пишет он спустя месяц после смерти Марии тому же Джону Бакуорту. – И, отмучившись более семи месяцев, она отошла с Иисусом в сердце в чертоги вечной славы… с убежденностью, что Христос ее спаситель, а Небеса ее вечный дом».

Но, как говорится, жизнь продолжается. И не проходит после смерти Марии и трех месяцев, как Патрик Бронте – думая, быть может, не столько о себе, сколько о детях-сиротах, – трижды сватается. Сначала – к Элизабет Ферт, дочери своих давних бредфордских знакомых, крестной матери двух его старших дочерей. Увы, вдовец со скромным жалованьем приходского священника и шестью детьми Элизабет никак не устраивает. Патрик, однако, не отчаивается и зимой 1822 года, находясь в Кигли, городке по соседству, где он читает проповедь в Миссионерском обществе, делает предложение сестре местного священника и приятеля Изабелле Дьюри, но и Изабеллу перспектива брака с многодетным отцом не вдохновляет. В письме подруге она называет предложение «бедного мистера Бронте» «слишком смехотворным, чтобы всерьез о нем говорить».

И от полной безысходности вспоминает про свою давнюю любовь Мэри Бердер сначала пишет, чтобы выяснить, замужем ли она, ее матери, в письме не без задней мысли расхваливает свой ховортский дом, своих послушных и ласковых детей, а также свое вполне приемлемое финансовое положение. А затем, узнав окольным путем, что Мэри не замужем, пишет ей уже напрямую, однако в ответ получает резкую отповедь:

«Если между нами и существовала одиннадцать или двенадцать лет назад дружеская связь, то ее больше нет и возобновиться она не может ни при каких обстоятельствах».

С настойчивостью, достойной лучшего применения, в январе 1824 года Патрик пишет ей вновь: «Я ни минуты не сомневаюсь, что, будь Вы моей, Вы были бы счастливее, чем сейчас…», ответа, однако, не получает и, рассыпавшись в извинениях, отступает. Это была последняя попытка Патрика Бронте устроить свою личную жизнь.

По малолетству смерть матери дети пережили не слишком тяжело. Старшие довольно быстро Марию забыли, младшие и не помнили, – да и ранняя смерть в те времена была в порядке вещей. Элизабет Гаскелл, склонной прувеличивать царящую в пасторате мрачную атмсоферу (дабы подчеркнуть, как непросто жилось героине ее книги с самого детства и как тяжелая жизнь скажется на ее творчестве), младшие Бронте виделись «не по годам угрюмыми и молчаливыми».

«Такие они тихие, послушные крохотки, что кажется, в доме и детей-то нет. Какие-то они безжизненные, непохожие на других детей», – ссылается Гаскелл, в подтверждение своих домыслов, на слова их тогдашней няни.

Патрик, один из первых читателей «Жизни Шарлотты Бронте», эту точку зрения – и можно его понять – решительно опровергает. «Такое впечатление, – пишет он Гаскелл, – надуманно и в корне ошибочно». К его словам можно было бы и не прислушаться, если бы многие бывавшие в эти годы в пасторском доме не воздавали многодетному отцу должное, не награждали его такими лестными эпитетами, как «добрый», «участливый», «приветливый», «внимательный», «доброжелательный». Мнение Гаскелл, рисовавшей Бронте человеком эксцентричным, необузданным (по ее словам, Патрик мог в порыве ярости отломать спинку от стула, швырнуть в огонь каминный коврик, не выходить к общему столу неделями), настолько не вязалось с тем, каким воспринимали Бронте друзья и знакомые, что она была вынуждена «исправиться» – изъять из третьего издания книги наиболее резкие, «надуманные», как считали многие, о нем суждения. Истина, однако, лежит, как всегда, посередине: можно быть хорошим, заботливым отцом и в порыве ярости ломать стулья, жечь каминные коврики и даже распускать руки – никакого противоречия тут нет. Как в точности складывались отношения отца с детьми, когда они были еще маленькими, кого он выделял, к кому, наоборот, был придирчив, мы не знаем.

Как бы то ни было, пятерых сестер, тем более их вздорного, непослушного брата, «не по годам угрюмыми и молчаливыми», «тихими и безжизненными» назвать было трудно. С заботливым, хотя и строгим отцом и «любящей мамочкой», как дети называли Элизабет Брэнуэлл, жилось им, надо полагать, не так уж плохо. Верно, молиться, зубрить псалмы и петь гимны им приходилось много раз на дню – пасторские дети как-никак, но ни в одежде, ни в игрушках, ни в шумных играх пастор и тетушка им не отказывали, хотя под горячую руку могли даже за мелкую провинность строго спросить.

В саду или в детской сестры и брат с увлечением разыгрывали истории, почерпнутые из Библии или из газет, – в тогдашних газетах было что почитать даже малолеткам. Героями игр младших Бронте становились библейские цари и пророки, кровожадные луддиты и знаменитые полководцы; между детьми шли жаркие споры, одержал бы Веллингтон победу над Цезарем или Ганнибалом, или древние полководцы взяли бы вверх над победителем Бонапарта, этого врага рода человеческого.

Чтение Священного Писания, сказок и газет, игры в Веллингтона и Цезаря – дело хорошее, но дети росли, гувернанток в доме не было, и не предвиделось: то ли Патрику это было не по средствам, из-за долгой болезни жены он и без того залез в долги; то ли институт домашних наставников, каковым он и сам прослужил не один год, ему с его аскетизмом претил. Словом, надо было отправлять старших учиться «на сторону». Пока же Патрик сам учил детей читать и писать, преподавал им начатки географии и истории, все то, что теперь в наших школах зовется «окружающим миром», – но этого было явно недостаточно; окружающий мир ограничивался, в основном, пределами Ховорта.

Альтернативой образованию – для дочерей, во всяком случае – был бы выгодный брак. Но кто возьмет в жены девушку без приличного приданого? Выгодный брак или карьера. Но, опять же, откуда взяться карьере без образования – не стоять же дочерям приходского священника за прилавком, не нянчить же за гроши чужих детей и жить «в людях». А ведь со временем придется. Как бы ни сложилась в дальнейшем судьба пяти дочерей Патрика Бронте, они обязаны были, дабы не выбиваться из своего круга, уметь, как положено юным леди, не только читать и писать, но сносно рисовать, шить, играть на фортепиано и говорить, пусть плохо, по-французски и по-итальянски; знания математики и древних языков от женщин в те блаженные сексистские времена не требовалось.

И Патрик ищет достойное место обучения дочерей, для начала – трех старших, Марии, Элизабет и Шарлотты; сыном, когда настанет срок, он займется сам. Ищет и находит, причем совершенно случайно. В конце декабря 1823 года читает в «Лидском курьере», что милях в пятидесяти от Ховорта, в Коэн-Бридже, открывается «Школа для дочерей священнослужителей» („School for ClergVmen’s Daughters“). Цель школы, говорилось в объявлении, – всестороннее интеллектуальное и религиозное воспитание юных отроковиц. Число воспитанниц – от семидесяти до восьмидесяти. Возраст – от шести до двадцати двух. Цена за обучение – умеренная, всего четырнадцать фунтов в год, интеллектуальное, тем более религиозное воспитание того стоит. При зачислении (еще один плюс) предпочтение отдается дочерям священников-евангелистов. В попечительский совет школы входят весьма известные и уважаемые лица, со многими Бронте знаком. Чего, казалось бы, еще желать?

Желать, как скоро выяснится, есть чего. Чтобы понять, что собой представляет школа-интернат со всесторонним интеллектуальным и религиозным воспитанием, куда Бронте без промедления отправляет трех старших дочерей, а спустя год, в ноябре 1824-го, и четвертую, Эмили, – читать жизнеописания Шарлотты Бронте, в том числе и книгу Элизабет Гаскелл, вовсе не обязательно. В «Джейн Эйр» Шарлотта, хоть она не раз повторяет, что это роман, а не биография, описывает эту школу, ее обычаи и жизнь воспитанниц точнее и талантливее своих будущих биографов. Вымысла в главах романа, где героиня, круглая сирота Джейн Эйр, учится в приютской школе Ловуд, немного. Перечитаем эти главы.

Подъем с рассветом. На шесть воспитанниц полагается один таз. Зимой вода в тазу замерзает, мыться невозможно. По звону колокола ученицы всех возрастов в одинаковых платьях из грубой коричневой материи и в холщевых передниках, с гладко зачесанными за уши волосами, в толстых шерстяных чулках и грубых, прохудившихся башмаках на медных пряжках строятся парами и спускаются в классную, длинную комнату, обшитую грубыми сосновыми досками, освещенную тусклым светом сальных огарков. На каждом столе Библия. В течение часа хором произносятся стихи Писания, наставница нараспев читает вслух главы из Нового Завета. Завтракают воспитанницы в такой же, как классная, мрачной комнате с низким потолком. На столах оловянные миски с несъедобной, подгоревшей овсянкой. Перед завтраком читается молитва, поется духовный гимн, после завтрака возносится коллективная благодарность Всевышнему: подгоревшая овсянка лучше ведь, чем ничего.

В зависимости от возраста и успехов воспитанницы, как это заведено в церковно-приходской школе, неважно – русской или английской, делятся на классы. Одни – продвинутые – изучают историю, другие в это же время – грамматику, третьи – арифметику. Шитьем занимаются все, вне зависимости от возраста и способностей. Шарлотта, к слову, хотя ей не было и восьми, когда отец привез ее в Коэн-Бридж, при первом же испытании неплохо себя зарекомендовала, что следует из отзыва при зачислении:

«Читает сносно; пишет недурно; умеет считать и пристойно шьет. О грамматике, географии, истории представление имеет весьма отдаленное».

Что в семь с половиной лет простительно. С такими результатами ее сразу же определили в класс, где готовят гувернанток, что вполне соответствовало планам Патрика Бронте, хотя за это с него взималась дополнительная плата.

После утренних занятий и второго завтрака (хлеб с сыром, компенсация за подгоревшую овсянку), по команде «В сад!» девочки, надев шляпки из грубой соломки, строем выходят в монастырский сад за высокой оградой, где парами молча прогуливаются в течение часа – чем не заключенные в тюрьме? Обед подается в двух огромных жестяных чанах, над которыми клубится пар «благоухающий прогоркшим жиром»[21]. В чанах «месиво из проросшего картофеля и кусков мяса ржавого цвета». На ужин полагается овсяная лепешка и кружка воды (из одной кружки пьют несколько человек). Или – пол-ломтя черного хлеба и полкружки кофе. Спят воспитанницы по двое (а то и по трое) в одной кровати на сырых простынях; здоровые – вместе с больными, заразиться тифозной горячкой ничего не стоит. Как не вспомнить Диккенса и его достопамятные работные дома.

По воскресеньям воспитанниц ведут в церковь, в двух милях от школы. От долгой, быстрой ходьбы ноги стираются в кровь, распухают, немеют, зудят. Из-за мокрых ног и легкой одежды девочки постоянно простужаются, простуда нередко переходит в воспаление легких; чахотка – дежурная болезнь приютских школ, эта, привилегированная, – не исключение.

После церкви воскресным вечером повторение церковных догматов, затем следует длинная проповедь наставницы, многие воспитанницы от усталости засыпают и падают со стульев, их поднимают и выволакивают на середину классной, где они в наказание стоят до конца проповеди.

Наказание это не единственное и не самое тяжкое. Если, к примеру ученица ставит в прописях кляксу, то на обед ей полагается только хлеб с водой, или же ее вообще оставляют без обеда. И вешают на руку повязку с надписью «Неряха». Или же, что еще унизительнее, наклеивают на лоб картонку с такой же надписью. Если провинность более серьезная, провинившуюся ставят к «позорному столбу»: она не один час стоит на стуле посреди классной комнаты, на груди у нее дощечка со словами: «Обвиняется во лжи», или «Вела себя непотребно», или «У меня всегда грязные ногти». Бывает, сверхсознательная ученица, точно гоголевская унтерофицерская вдова, сама себя наказывает: выходит из класса, возвращается с пучком прутьев, протягивает его с почтительным реверансом наставнице, снимает передник, и наставница хлещет ее прутьями по голой шее.

Шарлотта, в отличие от Джейн Эйр, наказаниям не подвергалась, и хотя школу она, как и ее героиня, не любила, хотя ехала туда с тяжелым сердцем, но выделялась прекрасной успеваемостью и, опять же, в отличие от Джейн Эйр, – безупречным поведением. Была, как впоследствии и ее младшая сестра Эмили, «малышка Эм», всеобщей любимицей. Мисс Эндрюс, с которой Шарлотта Бронте напишет благородную и сердобольную – не чета другим наставницам – мисс Темпл, отдавала ей должное:

«…очень яркая, умная и веселая маленькая девочка, всеобщая любимица. Сколько помню, за ней не водилось постыдных поступков, в Коуэн-Бридже ее не наказывали ни разу».

Наоборот, хвалили и награждали «ценными подарками», которые, впрочем, особой радости не доставляли. На обложке подарочного издания «Гимны для незрелых умов» („Hymns for Infant Minds“) маленькая девочка проливает горькие слезы на могиле матери. Под иллюстрацией слова: «Ах, если б только вернулась она в этот мир – я бы ни за что ее больше не огорчала!» Шарлотта и ее сестры тоже, должно быть, давали три года назад подобный зарок.

В «Джейн Эйр» списаны с натуры не только школьные порядки, но и обитатели «Школы для дочерей священнослужителей». Прототипом казначея и попечителя Ловуда мистера Броклхерста, «длинного, узкого, несгибаемого джентльмена, застегнутого на все пуговицы своего черного сюртука», стал знакомый Патрика Бронте, приходской священник Карус Уилсон. Черствый, спесивый и мелочный Броклхерст, который тщится «умерщвлять в этих девочках вожделения плоти… научить их украшать себя стыдливостью и смирением», – злая насмешка над кальвинистом Уилсоном, попечителем школы, автором поучительных историй для детей; истории эти штудировались в Коэн-Бридже наравне со Священным Писанием. Вот начало одной такой истории, сегодня она читается как пародия:

«Посмотри на этого дурного ребенка. Девочке плохо. Ей все не нравится. Ах, какой же у нее недовольный вид! И ах, какую грустную историю о ней должен я тебе рассказать. Она пребывала в такой ярости, что Господь за это на нее разгневался и поразил ее. Она упала и умерла. И не успела помолиться. Не успела возвать к Всевышнему, дабы Он спас ее бедную душу. Этот мир она покинула во грехе. И как ты считаешь, где она сейчас? Лучше об этом не думать. Но мы ведь знаем, что плохие девочки, когда умирают, попадают в ад точно так же, как плохие взрослые. Не думаю, что гнев этой бедной девочки остыл, хотя она и в преисподней. Ее ненависть направлена на себя. Ей ненавистны те дурные поступки, что она совершила здесь, на земле.

Дитя мое, остерегайся таких грехов. Молись, будь кроткой и покорной в душе, как твой дорогой Господь и Спаситель».

Домашнее интеллектуальное и религиозное обучение оказалось менее навязчивым и, соответственно, более эффективным, чем школьное; более эффективным и менее обременительным. Патрик при активном содействии тетушки Брэнуэлл взялся за детей всерьез, вооружился лучшими учебными пособиями того времени: «Новой географической и исторической грамматикой» Томаса Сэлмона, четырехтомной «Историей Англии» Оливера Голдсмита, «Основами всеобщей географии» другого, не в пример менее известного Голдсмита – Джеймса. «Всеобщей географией» юные Бронте, особенно Брэнуэлл, увлеклись в первую очередь. Пройдет совсем немного времени, и они, с раннего детства наделенные богатой фантазией, начнут помечать на вклеенных в учебник картах континенты, острова, государства и города, не существующие в природе.

Хотя от юных девиц, как уже говорилось, знания классических языков не требовалось, Шарлотта и Эмили по собственной инициативе присутствовали на уроках латыни и греческого, которые давал сыну Патрик. Иначе бы Теккерей, прочитав в 1847 году «Джейн Эйр», не написал Уильяму Смиту Уильямсу:

«Кто автор этой книги, я угадать не берусь. Если это женщина, то языком она владеет лучше, чем большинство представительниц слабого пола; она, без сомнения, получила классическое образование».

Нет, систематического классического образования сестры Бронте не получили, но иной раз в труды античных авторов вроде «Энеиды» или «Греческой истории» Ксенофонта заглядывали. Читали Вергилия – правда, не в оригинале, а в переводе Джона Драйдена, могли с грехом пополам разобрать по-гречески главы Нового Завета. Ранние рассказы и стихи Шарлотты пестрят ссылками на Сократа, Овидия, на эклоги Вергилия, на исторические труды Геродота.

Не гнушался, обучая детей, приходской священник и назидательной литературой, в которую, мы знаем, сам внес – и еще внесет – посильный вклад. Дети без особого, правда, рвения читали «Путь паломника» Беньяна, «Учение о страстях» священника и поэта Айзека Уоттса, а также навевавшие тоску «Первые детские сказки» уже упоминавшегося мрачного кальвиниста Каруса Уилсона, зарекомендовавшего себя непримиримым борцом с людскими пороками.

Внесла свою лепту в домашнее обучение и тетушка Брэнуэлл, вопреки желанию зятя она давала детям листать сохранившиеся у нее подшивки безбожного «Женского журнала» („Ladies’ Magazine“) и правоверного «Журнала методистов», «полного чудес, привидений, зловещих предзнаменований и безумных фантазий», которыми так увлекалась и сама Шарлотта, и тетушка Мэри из ее романа «Шерли».

«Моя тетушка по сей день считает истории из „Женского журнала“ гораздо интереснее, чем весь этот современный вздор», – писала в 1840 году Шарлотта старшему сыну Кольриджа, поэту и эссеисту Хартли Кольриджу. – И я придерживаюсь того же мнения, ибо истории эти я читала в детстве, а в детстве способность восхищаться сильнее способности выносить критические суждения».

Взгляды юных Бронте формировались высокой литературой, которая, по правде сказать, далеко не всегда была им по зубам. Не удивительно поэтому, что басни Эзопа и «Тысяча и одна ночь» вызывали у них гораздо больший интерес и лучше запоминались, чем «Потерянный рай», «Илиада» в переводе Александра Поупа или «Жизнь поэтов» Сэмюэля Джонсона – «не детские» произведения, на чтении которых Патрик, однако, настаивал. Высокая литература соседствовала с литературой расхожей, на каждый день. В «Блэквуд мэгазин» печатались материалы на все вкусы: статьи о политике и религии, путевые очерки, эссе, жизнеописания, а также пространные и ядовитые рецензии на современную литературу. Тринадцатилетняя Шарлотта и двенадцатилетний Брэнуэлл читали все подряд, рвали журнал друг у друга из рук; представьте сегодняшнего шестиклассника, читающего «Книжное обозрение» или «Нью-Йорк ревью оф букс».

Шарлотта, Брэнуэлл и подрастающая Эмили не только много и жадно читали, но и с увлечением рисовали; прилежно копировали гравюры Томаса Бевика из «Истории английских птиц». Уроки рисования они брали в Кигли у местной знаменитости Джона Брэдли, который с первых же занятий выделял Брэнуэлла, давал ему вместо птиц срисовывать большие жанровые полотна вроде «Обленившихся подмастерьев» или «Модного брака» своего любимца Уильяма Хоггарта. Брэдли добился главного – научил юных Бронте любить живопись, после его уроков с увлечением будут рисовать все четверо, Брэнуэлл и Шарлотта – вполне профессионально. Стены пасторского дома, не отличавшегося богатой обстановкой, были увешены картинами и рисунками, в основном на библейские и евангельские сюжеты, в том числе и картинами кисти Шарлотты и Брэнуэлла.

Брэдли учил юных Бронте ценить живопись, разбираться в ней, писать маслом и рисовать, а приходской органист Абрахам Сандерленд – музицировать, играть на фортепиано и даже на органе; домашнее образование детей обходилось пастору не намного дешевле школьного.

Писать же дети Патрика Бронте учили себя сами. «Я пишу потому, что не могу не писать» – эти слова принадлежат Шарлотте, но могли их точно так же произнести ее сестры и брат. Под их еще не окрепшим, но изобретательным пером игрушки – звери, куклы, солдатики – превращались в населяющих неведомые страны сказочных героев со своими обычаями, характерами, подвигами, изменами, привязанностями и многолетней романтической предысторией. Потрепанная кукла или видавший виды оловянный солдатик порождали целые сказочные миры – на отсутствие фантазии пребывающие в стране грез младшие Бронте пожаловаться не могли.

Записывались эти истории днем, мелким, убористым почерком, с переизбытком орфографических ошибок и нехваткой запятых, в крошечных, величиной с бумажную салфетку, альбомах. Юные литераторы старались писать поразборчивее, печатными буквами, однако прочесть написанное, тем более непосвященному, было нелегко. В 1833 году, на Рождество, Патрик, который к литературным экзерсисам детей относился с пониманием – сам ведь литератор, подарит семнадцатилетней Шарлотте толстую тетрадь, где на первой странице крупными буквами выведет: «В этой тетради писать следует ясным и разборчивым почерком».

Сочинялись же и проговаривались истории по ночам. Из историй про кукол – коллективное творчество спавших в одной постели Шарлотты и Эмили – рождались и утром переносились на бумагу сказания о прекрасных и несчастных героинях. Солдатики Брэнуэлла становились отважными воинами и мудрыми, неподкупными политиками. Истории эти множились и пересекались, герои «мужского» цикла соперничали с героями цикла «женского». Герой «Истории восстания Моих Друзей», написанной одиннадцатилетним Брэнуэллом, непобедимый Хвастун (Boaster) берет верх над любимым героем Шарлотты – Хорошим Человеком. «Хороший человек – так начинается история Брэнуэлла – был отпетым негодяем, он замышлял поднять восстание против Хвастуна». И то сказать: хороший человек – понятие относительное.

«Работали» Шарлотта и Брэнуэлл и в соавторстве, «История молодых людей» или «Дюжины» – плод их совместных творческих усилий. Дюжина неустрашимых юных британцев покидают английский берег, на вымышленном Острове Вознесения вступают в бой с кровожадными голландцами, разбивают их, после чего высаживаются в королевстве Ашанти, где на них набрасывается «гиганский и ушасный монстр, его галава тиряица в аблаках, а ис насдрей вырываица пламя и густой дым». Ни одного правильно написанного слова, зато какая фантазия, какая неудержимая тяга к художественному постижению действительности!

Идет в дело и «Блэквуд мэгазин»; Шарлотте и Брэнуэллу, которые регулярно просматривают старые номера, попадается на глаза рецензия на книгу некоего Эдварда Боудитча «Путешествие из замка Кейп-Кост в Ашанти». Юные соавторы в модном ныне жанре сиквела дописывают эту фэнтези начала позапрошлого века и тем самым как бы присваивают ее себе. Столица Ашанти в их версии называется Стеклянным городом (Glass town), в центре столицы вздымается Башня всех наций под стать Вавилонской, а тысячелетняя история Ашанти пересказывается в двухтомной «Истории островитян».

Брэнуэлл на этом не останавливается, в январе 1829 года под псевдонимом капитана Джона Бада, летописца Стеклянного города, он создает подростковую версию «Блэквуда», называет ее «Блэквуд мэгазин Брэнуэлла» – домашние журналы, как мы знаем и по истории отечественной литературы, не были в те годы редкостью. Выходить журнал Брэнуэлла будет, как и его взрослый аналог, ежемесячно, в течение двух лет – пока не надоест своему «издателю». «Публикуются» в нем главным образом путевые очерки фантастического содержания вроде «Писем англичанина» – путешествий в Африке еще одного вымышленного персонажа Джеймса Беллингама. Бронте-младший, отдадим ему должное, неплохо изучил практику журнальных публикаций. Как редактору «толстого» журнала и полагается, в своем «периодическом издании» он печатает не только собственные произведения, но и сочинения других авторов (то бишь Шарлотты и Эмили). В июньском номере за 1829 год Брэнуэлл из полемических соображений помещает рассказ Шарлотты «Младенец» – пусть читатель сравнит, кто пишет лучше, сестра или брат.

Не отстает от младшего брата и Шарлотта, тогда же, в 1829 году, и она открывает свое «периодическое издание» – «Журнал молодых людей», где «печатает» сверхъестественные, мистические истории собственного сочинения; многие из этих историй, восточных по колориту (какая мистика без экзотики), основаны на сюжетах сказок «Тысячи и одной ночи». В то же время автор остается верен своим любимым героям, в том числе и фигурам историческим. Реальность и фантазия в рассказах Шарлотты (как, впрочем, и Брэнуэлла) неразделимы. Герцог Веллингтон, кумир семьи, живет в ее историях в белом мраморном дворце, в оазисе, среди пальм и виноградников, в трех днях пути от пустыни Сахара.

В «Журнале молодых людей» Шарлотта, в свою очередь, высмеивает «публикации» в журнале брата (к тому времени уже прекратившего существование) – и прежде всего его эпигонские поэтические творения: Брэнуэлл старательно, но без особого вдохновения подражает классикам – Шекспиру, Мильтону, Байрону. Кое-какие истории Шарлотта – она в это время изучает французский – помещает в рубрику «Журнал француза». Персонажи историй – опять же из соображений экзотики, на этот раз лингвистической, – говорят по-французски, как правило, довольно сильно коверкая язык Мольера.

Мистика, готика – конек Шарлотты, с возрастом она испытывает все большую склонность ко всему мрачному, загадочному, сверхъестественному; готические мотивы присутствуют, как мы знаем, и в ее «взрослом» творчестве; жизнь в Ховорте среди бескрайних вересковых пустошей к готике располагает. Вот что записывает она, отвлекшись от «Стеклянного города», летом 1830 года, когда Патрик Бронте лежит с тяжелым воспалением легких:

«Сие странное событие имело место 22 июня 1830 года. Папа в это время очень сильно занемог и был так слаб, что не мог подняться с постели без посторонней помощи. Приблизительно в половине десятого утра, когда мы с нашей служанкой были на кухне одни, раздался вдруг стук в дверь. За дверью стоял старик; войдя, он обратился к нам с вопросом.

Старик. Пастор здесь живет?

Служанка. Да.

Старик. Я хотел бы его повидать.

Служанка. Он болен и не встает с постели.

Старик. У меня к нему послание.

Служанка. От кого?

Старик. От ГОСПОДА.

Служанка. От кого?

Старик. От ГОСПОДА. Господь послал меня передать ему, что жених грядет, и он должен быть готов встретить его. Что пелена спадет, и золотая чаша разобъется. Кувшин упадет в фонтан, в воде остановится колесо.

И с этими словами он повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Когда служанка закрыла за ним дверь, я спросила, знает ли она его, и она ответила, что сроду этого старика не видала. И хотя я была убеждена, что, хоть ему и неведомо истинное благочестие, действует он из лучших побуждений и не желает нам зла, после того, что он сказал, да еще в такое тяжелое для нас время, я, не сдержавшись, горько разрыдалась.

Старшей, Шарлотте, меж тем, уже четырнадцать, пройдет еще немного лет, и ей придется зарабатывать на жизнь. Патрик справился с тяжким недугом, но ему уже пятьдесят три – очень немолод по тем временам. И очень занят: и проповеди, и воскресная школа, и разъезды по приходам, и всевозможные петиции, и публикации общественного и религиозного характера, и заседания ховартского Общества трезвенников: Патрик Бронте – его президент. А по вечерам – еще и концерты, Патрик – меломан, он и детей сызмальства приохотил к музыке, едва ли не каждую неделю бывает на концертах, которые уже не один десяток лет в гостинице «Черный бык» устраивает Ховартское филармоническое общество. Регулярно ходит и на органные концерты в свою церковь. А бывает, ездит, причем обычно с детьми, в Галифакс, где гастролируют такие знаменитости, как Паганини, молодой еще Ференц Лист и «король вальсов» Иоганн Штраус. Концерты посещает исправно, но часто до конца не досиживает – приходской священник ведет правильный образ жизни, позже девяти спать не ложится.

Зарабатывать на жизнь кем? Если гувернанткой, то одного года в школе явно недостаточно. Верно, домашнее образование Шарлотты не сравнить с «Школой дочерей священнослужителей», но человека, нанимающего учителя к своим детям, такое – неформальное – образование устроит едва ли.

А значит, опять придется подыскивать дочерям школу. И, обжегшись на молоке, дуть на воду.

Долго дуть на воду не пришлось. Школа Роу-Хэд на окраине Мерфилда, в полумиле от церкви в Хортсхэде, той самой, где в свое время читал проповеди тогда еще молодой викарий Патрик Бронте, была полной противоположностью «Школы для дочерей священнослужителей». Обучались в ней не восемьдесят девочек, а восемь-девять, и дочери не священников, а крупных местных коммерсантов и промышленников (на чьем фоне пастор Бронте выглядел довольно бледно). Разница в возрасте учениц была не столь разительной, как в Коэн-Бридже, – от двенадцати до пятнадцати лет.

Занятия в Роу-Хэд велись, особенно с новичками, индивидуально, репрессивная система, по существу, отсутствовала: самой «серьезной» провинностью считались разговоры в спальне по ночам, за что с воспитанниц взымались грошовые штрафы. Стояло трехэтажное – не чета Коэн-Бриджу – здание школы не на улице, а в большом, заросшем саду, отделявшем его от дороги в Дьюсбери. Возглавляла школу не богобоязненный ханжа вроде мистера Баклхерста, а «умная, приличная и отзывчивая» (как сказал о ней Патрик) старая дева Маргарет Вулер, одна из пяти сестер, владелиц школы. Со временем Маргарет станет близкой подругой Шарлотты, ее многолетней корреспонденткой.

Но это – со временем. В Роу-Хэд, «навстречу новым обязанностям и новой жизни» (как выразилась Джейн Эйр, отправляясь в усадьбу Рочестера по объявлению миссис Фэрфакс), Шарлотта ехала так же неохотно, как несколько лет назад в Коэн-Бридж. Несмотря на оказанный ей теплый прием, чувствовала она себя поначалу одинокой, никому не нужной, чужой; помалкивала, держалась отчужденно, почти ничего не ела, часто плакала, в общих играх и разговорах не участвовала, скучала по дому и впечатление производила – и внешностью, и выговором, и манерой держаться – эдакой дикарки, а лучше сказать «маленькой послушницы – такой старомодной, тихой, серьезной, бесхитростной»[22].

Когда Элизабет Гаскелл писала биографию Шарлотты, она дотошно собирала о ней отзывы людей, хорошо Шарлотту знавших. Списалась и с близкой ее школьной подругой Мэри Тейлор. Вот что пишет ей Тейлор в январе 1856 года из Новой Зеландии, куда она в сороковые годы переехала:

«Когда Шарлотта вышла из дилижанса в своем старомодном платье, выглядела она какой-то неприкаянной, обездоленной. В эти минуты походила она на маленькую старушку, такую близорукую, что, казалось, она все время что-то ищет – вертит головой во все стороны. Была она очень робкой и беспокойной и говорила с сильным ирландским акцентом… Лично мне – в отличие от остальных – она не казалась такой уж дурнушкой, однако хорошенькой ее уж точно было не назвать… худенькая, бледная, какая-то поникшая. Не украшало ее и темно-зеленое старушечье платье…»

Образ, прямо сказать, не слишком привлекательный: «маленькая старушка», «дурнушка», «старушечье платье». Больше же всего соучениц забавляла ее близорукость:

«Когда ей давали книгу, она утыкалась в нее носом, – вспоминает одна воспитанница. – А когда ей говорилось, чтобы она голову подняла, то вместе с головой Шарлотта поднимала, не отрывая от глаз, и книгу тоже, и это вызывало всеобщий смех».

Но долго смеяться над новенькой не пришлось, дикарка довольно быстро заставила себя уважать. Никто в школе, учителя в том числе, не знал и не чувствовал поэзию так, как Шарлотта Бронте, не владел словом так, как она, не разбирался в живописи и не рисовал так, как она, не прочел столько, сколько прочла эта неказистая, подслеповатая, понурая девочка. При этом Шарлотта своими знаниями и дарованиями не кичилась, была скромна, всегда готова прийти на помощь отстающим. И уже в конце первого семестра выдвинулась в первые ученицы, за что удостоилась серебрянной медали с выбитым на ней по-латыни назиданием: «Рвение вознаграждается». А также – специальной награды за успехи во французском: издание Нового Завета на французском языке с трогательными словами на обороте титула: «Вручается мисс Бронте с любовью и теплыми чувствами. Сестры Вулер. Роу-Хэд, 14 декабря 1831 года».

Теплые чувства испытывали к Шарлотте и соученицы, прежде же всего, ее ближайшие подруги Мэри Тейлор и Эллен Насси, обе из семей весьма состоятельных. Шарлотту часто приглашали проводить уик-энды в семье Мэри и Эллен, отказываться было неудобно, но в богатых домах Шарлотте, при всех многообразных способностях в себе неуверенной, было неуютно, она терялась, часто этими приглашениями манкировала, придумывала отговорки, и чем ехать к подругам самой, приглашала Эллен и Мэри к себе в Ховорт. Гостеприимством Шарлотты подруги также не злоупотребляли, предпочитали, когда разъезжались по домам на каникулы, переписываться.

Известно, что в переписке характер человека раскрывается порой полнее, чем в личном общении. Мы уже знаем, что Шарлотта была девушкой замкнутой, сторонящейся сверстниц; дурнушкой, сознававшей, что нехороша собой. В письмах, адресованных Эллен Насси, ее, говоря сегодняшним языком, комплекс неполноценности бросается в глаза; она, как и Джейн Эйр, «сожалела, что лишена миловидности, иногда мечтала о розовых щечках и вишневых губках бантиком».

«Мне хотелось быть высокой, статной, величественной, – вспоминает Джейн Эйр, она же Шарлотта. – Я воспринимала как несчастье, что так мала ростом, так бледна, а черты лица у меня такие неправильные и такие необычные».

Сожалеет Шарлотта и о том, что обречена на одиночество, что не вращается в обществе, что жизнь ее скучна и однообразна – другой жизни, впрочем, у таких, как сестры Бронте, и быть не могло. Она вряд ли кокетничает (иначе воспитана), когда пишет Эллен в феврале 1834 года:

«Ты ведь вращаешься в обществе, окружена друзьями и очень скоро забудешь такое неприметное существо, как я. Я же, поверь, в тиши нашей дикой горной деревушки много думаю о моей единственной, если не считать сестер, близкой подруге».

Шарлотта, девушка начитанная, старается поднять не слишком много читавшую подругу до своего уровня, составляет для нее своего рода «рекомендательный список» по литературе:

«Если любишь поэзию, – пишет она Эллен, – читай поэтов первого ряда: Мильтона, Шекспира, Томсона, Голдсмита, Поупа, Скотта, Байрона… Из романов читай одного Скотта, все написанное после него ничего не стоит. Из жизнеописаний читай „Жизнь поэтов“ Джонсона, „Жизнь Джонсона“ Босуэлла, биографию Байрона, написанную Муром[23]… Не пугайся громких имен Шекспира и Байрона, – продолжает она с позаимствованной у отца назидательностью, – это великие люди, и их книги им под стать; будешь их читать – научишься отличать добро от зла…»

Эллен Насси была не только не образованная, но и не больно-то впечатлительная. Лондон, когда она побывала в столице впервые (задолго до Шарлотты), оставил ее равнодушной, что Шарлотту, давно мечтавшую увидеть столицу, ставшую прототипом Стеклянного города, искренне удивило и даже расстроило:

«Неужели ты не пришла в трепет, впервые увидев собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство?! Неужели не испытала жгучий интерес, побывав в Сент-Джеймском дворце, ведь там располагался двор стольких английских королей?!»

Дает Шарлотта советы подруге и чисто практического свойства, хотя и сама богатым жизненным опытом не отличается:

«Не вздумай выйти замуж за человека, – напишет Шарлотта Эллен в мае 1840 года, – которого ты никогда не будешь уважать, я не говорю любить, потому что, по-моему, если ты уважаешь человека до брака, любовь, пусть и небольшая, придет после свадьбы. Что же касается бурной страсти, то я убеждена, что этому чувству лучше не поддаваться. Во-первых, потому, что страсть почти никогда не пользуется взаимностью, а если и пользуется, то чувство это недолговечно, по окончании медового месяца оно, очень может быть, сменится отвращением или безразличием, которое еще хуже отвращения… Не завидую той, которую угораздило полюбить страстно и без ответного чувства».

Один раз Эллен все же воспользовалась приглашением Шарлотты – и не прогадала. Приехав на несколько дней в Ховорт, она обнаружила в доме Патрика Бронте немало для себя диковинного и поучительного.

Более всего поразил ее строжайший распорядок, царивший в доме, к такой правильной, размеренной жизни она не привыкла (отчего, возможно, надолго в гостях не задержалась); впрочем, сюрпризом для нее столь упорядоченное существование не стало, Эллен неплохо знала, как складывается жизнь подруги, по ее частым письмам:

«Ты просишь меня описать тебе, как я провожу время на каникулах, по возвращении домой из школы. Один мой день в точности похож на любой другой. Утром, с девяти до половины первого, я занимаюсь с сестрами и рисую, потом до обеда мы гуляем, после обеда и до чая я вышиваю, а после чая либо снова рисую, либо что-то сочиняю – как захочется. Так чудесно, хоть и несколько однообразно, течет моя жизнь».

В этом коротком отчете о своей «чудесной и однообразной» жизни Шарлотта многое опускает. Что она сочиняет, что рисует, не уточняется, а ведь сочинительством и рисованием Шарлотта и ее брат занимаются целыми днями. Не пишет она, к примеру, что в эти годы начинает сочинять стихи и на исторические темы («Ричард Львиное Сердце и Блондель»), и на религиозные («Саул», «Святой Иоанн на острове Патмос»), и по мотивам собственных историй о Стеклянном городе. Не упоминает, что в последнее время не на шутку увлеклась живописью, пишет и рисует пейзажи и портреты – как правило, молодых и красивых людей в романтических позах, чем-то напоминающих Байрона, ее кумира. Не пишет, что позирует ей младшая сестра и ученица Энн, что нарисовала уже три портрета сестры, один – карандашом и два – акварелью.

Не пишет, что в пасторате в это время сосуществуют два параллельных литературных проекта. Младшие сестры, Эмили и Энн, совместно ведут дневник и задумали свою собственную фантастическую сагу в духе тех, что придумывают Шарлотта и Брэнуэлл. Ведет дневник, собственно, Эмили, но из солидарности с младшей сестрой она употребляет первое лицо не единственного, а множественного числа. Вот взятая почти наугад запись от 24 ноября 1834 года:

«Мы с Энн чистили яблоки – Шарлотта собирается испечь яблочный пирог… Уже полдень, а мы с Энн еще не умывались, не убирали постель, не занимались музыкой и не учили уроки – больше всего нам хочется играть… Тетушка говорит, чтобы я не тыкала ей в лицо пером. Ты что это вытворяешь, говорит, лучше б картошку почистила, а я ей говорю, тетушка, дорогая, дорогая, дорогая тетушка, завтра утром только встану, сразу возьму ножик и буду чистить картошку, пока папа не пойдет с мистером Сандерлендом прогуляться… Интересно, думаем мы с Энн, какими мы будем (если все будет хорошо) и где мы будем в 1874 году. Мне в 1874 году будет пятьдесят семь, Энн – пятьдесят пять, Брэнуэллу – пятьдесят восемь, а Шарлотте – целых пятьдесят девять лет. В надежде, что все мы будем в это время в добром здравии, мы заканчиваем на сегодня наш дневник».

Иногда подобного рода бытовые зарисовки сопровождаются рисунками. На странице дневника, помеченной 26 июня 1837 года, изображен обеденный стол, за ним сидят вполоборота Эмили и Энн, а на столе стоит жестяная коробка, в которой сестры хранят свой дневник.

Тем временем Шарлотта и Брэнуэлл продолжают сочинять истории с общей фабулой и, перехватывая друг у друга инициативу, ведут повествование по разному пути – они и соавторы, и соперники одновременно. Ашанти, Хвастуны, Хорошие люди, Стеклянный город остались в прошлом; новое время – новые песни. Теперь в центре совместного творчества брата и сестры сказочное королевство Ангрия (Англия?). Главный герой ангрийского цикла, победитель французов в «Великой битве за Ангрию», пожалован титулом герцога Заморнского, после чего провозглашается королем Ангрии и учреждает столицу – Адрианополис. В «прекрасном новом мире» Ангрии нет места наивной, простодушной невесте герцога Мэриан Хьюм, с которой он обручен в младенчестве, и она умирает от разбитого сердца. Король, по наущению своего злого гения, брата-близнеца Валдаселлы, на которого в детстве было наложено проклятие, женится на Мэри Перси, героине историй Брэнуэлла, дочери Нортангерленда, воплощения жестокости и коварства, того, с кем герцог Заморнский некогда бил французов. Спустя несколько лет, заметим в скобках, Брэнуэлл будет подписывать свои стихи этим именем. Герцог замешан во многих дурных и постыдных делах, от связи восемнадцатилетнего герцога Заморнского с негритянкой рождается бастард, безобразный карлик Финис…

Можно, пожалуй, не продолжать. Стиль жизни герцога, безбожника и развратника, мало похож на семейный уклад в доме приходского священника. Для Шарлотты и Брэнуэлла, создателей ангрийского сказочного цикла, герцог Заморнский вряд ли является идеалом, и в то же время авторам, как видно, претит пресная жизнь в Ховорте – как иначе объяснить, что они с завидным постоянством день за днем погружаются в сказочные миры, столь далекие от однообразия и постоянства их жизни? В «Светской жизни в Вердополисе» (февраль-март 1834) Шарлотта признается:

«Мне нравится светская жизнь, ее манеры, ее блеск и великолепие, светские люди, что вращаются в ее волшебном водовороте. Мне нравится раздумывать о привычках этих людей, их образе мыслей, о том, как они думают, говорят, действуют».

В более прозаической истории Брэнуэлла, литературного конкурента Шарлотты, озаглавленной «Жизнь фельдмаршала, досточтимого Александра Перси», внук Нортангерленда юный Александр штудирует древние языки и математику и учится в колледже Святого Патрика на Философском острове (прозрачный намек на Патрика Бронте и Ирландию). При этом Перси – убежденный атеист, что тоже может восприниматься как своего рода вызов пастору и родительскому религиозному диктату.

Шарлотта идет еще дальше брата. В «Моей Ангрии и ангриенцах» эта серьезная, законопослушная девушка создает – кто бы мог подумать! – едкую и меткую пародию на уклад отцовского дома и на членов своей семьи, и, прежде всего, на Брэнуэлла, выведенного в образе Бенджамина Патрика Уиггинса, записного болтуна и хвастуна. Шарлотта высмеивает непомерные амбиции брата, его претензии на величие:

«Как музыкант он был талантливее Баха; как поэт намного превосходил Байрона; Клод Лоррен уступал ему как художник; бунтарь Александр Рог не шел с ним ни в какое сравнение; фабриканту Эдварду Перси было до него далеко; как предпринимателю ему не было равных; такие завзятые путешественники, как Гумбольдт, Ледьярд, Манго Парк и все прочие, не испытали и половины тех опасностей и трудностей, какие пришлись на его долю».

Высмеивает и его снисходительное отношение к сестрам:

«– Есть три девушки, которые почитают за честь называть меня своим братом, но я отрицаю, что они мои сестры.

– Они такие же чудные, как вы?

– О нет, это жалкие, глупые создания, не стоит даже о них говорить. Шарлотте восемнадцать, нескладная, нелепая девица, она так мала, что проходит у меня под локтем. Эмили шестнадцать, тощая, как щепка, лицо размером с монетку. Ну а Энн – ничтожество, полное ничтожество».

Достается в «Моей Ангрии и ангриенцах» и Ховорту (вспомним, что в письме Эллен Шарлотта назвала свой город «дикой горной деревушкой»):

«– Я – житель Ховарда, это великий город в Уорнерских горах, который находится во владении великого и непревзойденного джентльмена Уорнера Ховарда Уорнера эсквайра (И с этими словами он снял шляпу и низко поклонился.) В городе четыре церкви и более двадцати великолепных отелей, а также улица Таан-Гейт, в сравнении с ней меркнет даже проспект Бриджнорт во Фритауне.

– Что за вздор вы несете, Уиггинс! – вскричал я. – Мне ли не знать, что Ховард – всего лишь жалкая деревушка, затерянная в болотах. В нем всего-то одна церковь и грязная пивная, которая видится вам роскошным отелем».

Произвели на Эллен впечатление и колоритные обитатели пастората. И в первую очередь, конечно, седовласый хозяин дома с его манерой высокопарно выражаться, читать нравоучения, раздражаться по пустякам и пересказывать не без мрачного юмора истории, которые он каждодневно выслушивал в церкви от своих прихожан. Гостью умиляли его пунктуальность, постоянные жалобы на здоровье и обилие дел и пугал странный обычай ложиться спать с заряженным пистолетом под подушкой и разряжать его по утрам.

А также – вечно улыбающаяся (даром что методистка, суровая пуританка) тетушка Брэнуэлл. Не успела Эллен войти в дом, как маленькая старушка в крестьянских деревянных башмаках на толстой подошве тут же, не чинясь, подошла и сунула перепуганной девочке под нос свою золотую табакерку со словами: «Табачком угоститесь».

Запомнился – не мог не запомниться – и юный Брэнуэлл. Эрудированный, остроумный, с хорошо подвешенным языком. Небольшого роста (хотя на своих автопортретах изображает себя эдаким великаном), огненно-рыжие, как в свое время у отца, волосы, высокий лоб, длинные, густые бакенбарды, лицо вечно кривится от тика. Очки, которые он то и дело роняет, строптивый нрав, непомерное самомнение, бурные эмоции по любому поводу, увлечение дальними пешими и конными прогулками (опять же в отца!). Запомнился игрой на флейте и на органе в церковном оркестре и в Ховартском филармоническом обществе. А также пристрастием к живописи и боксу; маленький, щуплый брат Шарлотты с рвением боксировал в местном спортивном клубе: «Должен же я уметь за себя постоять». Постоять за себя он так и не научится.

Кстати о живописи. Брэнуэлл уже давно решил, что станет профессиональным портретистом и обязательно, чего бы это ему ни стоило, будет учиться в лондонской Королевской академии искусств. Пишет он, в основном, маслом, заставляет сестер позировать, однажды написал семейный портрет («Три сестры»), где он сидит в окружении Шарлотты, Эмили и Энн; портрет этот, кстати сказать, находится сейчас в лондонской Национальной портретной галерее. У восемнадцатилетней Шарлотты на портрете длинные, забранные в узел волосы, платье с высоким, принятым в то время у незамужних девиц, воротником, тяжелая челюсть, высокий лоб, крупный рот, крепкосжатые, тонкие губы, темные глаза хранят неукротимый блеск. Волевой рот, тонкие губы отличают и младших сестер. Шестнадцатилетняя Эмили и четырнадцатилетняя Энн похожи, у обеих вытянутые лица, вьющиеся темные волосы до плеч, пристальный, чуть презрительный взгляд близоруких глаз.

После отъезда гостившей у подруги Эллен прошло всего несколько месяцев, и Шарлотта тоже собралась в дорогу. Не она одна; разъезжалась вся семья. Вот что пишет Шарлотта в письме Эллен от 2 июля 1835 года – дата для семьи Бронте значимая:

«Мы все едем в разные стороны, кто куда, расстаемся надолго. Эмили едет в школу, Брэнуэлл – в Лондон, а я – учительствовать. Это решение я приняла сама, поняла, что надо же когда-нибудь предпринять этот шаг, и чем скорей, тем лучше, не откладывать его, как говорится, в долгий ящик. Ко всему прочему, я же понимаю: папе с его ограниченными средствами придется теперь нелегко, если Брэнуэлл пойдет учиться в Королевскую академию, а Эмили – в Роу-Хэд. Ты спросишь, куда я еду учительствовать. Школа эта находится всего в четырех милях от твоего дома, дорогая, и нам с тобой она неплохо знакома, ибо это, представь, та самая Роу-Хэд. Мисс Вулер меня пригласила, и я сочла, что лучше воспользуюсь ее предложением, чем идти в гувернантки. Мне грустно, очень грустно от мысли, что я покидаю родной дом, но Долг, Обязанность – хозяйки взыскательные, неподчинения они не потерпят».

В пасторате, таким образом, остались лишь стар и млад: Патрик, тетушка Брэнуэлл и пятнадцатилетняя Энн, о которой списанный с Брэнуэлла Бенджамин Патрик Уиггинс отозвался, вспомним, не слишком лестно: «Ничтожество, полное ничтожество».

Шарлотта ошибалась: расставание оказалось краткосрочным, подолгу жить за пределами ховартской обители младшим Бронте – и Брэнуэллу, и его сестрам – не удается. С лета 1835 года, когда дети все чаще покидают отчий дом, разъезжаются кто куда, начинает все более внятно звучать основной семейный мотив – остраненность, внежизненность, неприкаянность.

А ведь складывается все, казалось бы, совсем неплохо. Шарлотту пригласили преподавать в Роу-Хэд, школу, где она совсем еще недавно училась сама и где ее – и заслуженно – обласкали. Начнет зарабатывать – деньги в семье не лишние. И присмотрит за Эмили; младшая сестра едет учиться в ту же школу, она развита не по годам, уже пишет неплохие меланхоличные стихи, в основном пейзажную лирику. По дому разбросаны крошечные листочки бумаги, исписанные ее мельчайшим почерком, – чтобы никто не разобрал? Стихи она сочиняет, сидя на полу и лаская любимую собаку – с сестрами и братом она менее ласкова, из нее, бывает, слова не вытянешь.

Да и Брэнуэллу не приходится жаловаться на судьбу. Верно, строптив, заносчив, непоследователен, амбициозен, но одарен, знает себе цену. Сочиняет стихи и прозу, вполне профессионально рисует и пишет маслом портреты местных знаменитостей, снимает под мастерскую комнату, где нередко ночует. У него далеко идущие планы: собирается в Лондон учиться живописи; подумывает в скором времени ехать в Европу – не столько других посмотреть, сколько себя показать; намеревается вступить в масонскую ложу. До Европы так и не доедет, а вот масоном со временем станет. Настойчиво – и безуспешно – предлагает себя в качестве поэта и художника модному в те годы «Блэквуд мэгазин», журналу, которым, как уже говорилось, не первый год вместе со старшей сестрой зачитывается.

Однако радужные мечты, планы и перспективы не сбываются, детям приходского священника при всей их одаренности, одухотворенности, трудолюбии птицу счастья поймать не удается.

Шарлотта едет в Роу-Хэд в новом качестве – но так же неохотно, через силу, как и несколько лет назад. И это при том, что к мисс Вулер относится с уважением, даже с симпатией, помнит, что если директриса и проявляет строгость, то строгость почти всегда справедливую, что она превосходно воспитана, сдержанна, никогда не переходит границ. Учиться Шарлотте нравилось, а вот учить – нет; учит она (сестер ли дома, воспитанниц ли в школе) исключительно из повышенного чувства долга. Ей всего девятнадцать, немногим больше, чем ее ученицам, но в приятельские отношения с ними она не вступает, они ее раздражают: нерадивы, непослушны, упрямы, делают все по-своему.

Главное же, не дают отвлечься; на любимую Ангрию, на злоключения коварного герцога Заморнского и безжалостного Нортангерленда ни времени, ни вдохновения не остается. Школа становится обузой, тяжким бременем, Шарлотте, как и ее героине, хочется свободы:

«Я возжаждала свободы, о свободе я вздыхала и вознесла краткую молитву о свободе», – признается Джейн Эйр.

Пробуждается вдохновение, всякий раз когда Шарлотта возвращается из школы домой на рождественские или пасхальные каникулы. Стихотворение «Мы в детстве свили паутину», написанное в декабре 1835 года, пронизано горькой ностальгией по Ховорту, по дому, по братьям и сестрам. Вторая строфа начинается словами:

Эти и другие свои стихи Шарлотта, ничтоже сумняшеся, посылает спустя год непререкаемому литературному авторитету, поэту-лауреату Роберту Саути и спустя почти три месяца получает отповедь великого человека: женщина должна знать свое место; у вас свое предназначение в жизни, если так уж хочется писать стихи – пишите в стол:

«Мечтания, в которые Вы погружены, грозят Вам потерей душевного равновесия… Литература не может быть делом жизни для женщины; не может и не должна. Чем больше женщина занимается своими обычными делами, тем меньше досуга у нее останется для сочинения стихов… Этими заботами Вы покамест еще не обременены, когда же это произойдет, слава будет прельщать Вас меньше… Пишите стихи для себя, ни с кем не вступая в состязание и не стремясь к славе…»

Шарлотта едва ли прислушалась к этим, как сегодня бы сочли, сексистским рекомендациям; она ответит Саути – правда, не скоро и не сама; сделает это за нее Джейн Эйр:

«И какая узость со стороны этих привилегированных счастливцев утверждать, будто женщинам положено ограничиваться приготовлением пудингов, штопкой чулок, игрой на фортепьяно и вышиванием кошелечков».

Работая в школе не за страх, а за совесть, Шарлотта только и думает, как бы поскорей взяться за перо, считает дни, когда же, наконец, наступят каникулы, и можно будет перевести дух, отвлечься от «ненавистного рабства», говоря ее словами. Куда больше, чем успех стихов, заботит ее судьба ангрийского цикла: в ее отсутствие Брэнуэлл наверняка развивает сюжет волшебной саги совсем не так, как представляет это себе Шарлотта.

«Урок грамматики завершился, в классе воцарилась мертвая тишина, – записывает она в октябре 1836 года, – и я от раздражения и усталости погрузилась в какую-то летаргию. Меня не покидала мысль: неужто лучшие годы жизни мне предстоит провести в этом ненавистном рабстве, подавляя гнев, вызванный ленью, апатией и нечеловеческой, поистине ослиной глупостью этих тупиц, или же принуждая себя изображать безграничное терпение, покладистость и усердие?»

«Тупицы» же рвутся общаться с учительницей, делятся с ней своими девичьими секретами.

«Знали бы эти девицы, как я их ненавижу, и они бы не искали моего общества с такой настойчивостью…Глупость, рутина, учебники, уроки – что может быть общего между всем этим вздором и сказочным, безмолвным и невидимым миром вымысла».

Шарлотте не хватает терпения и выдержки ее героини Джейн Эйр, которая смотрит на профессию учителя с куда большим оптимизмом, чем ее создательница:

«Меня угнетали невежество, бедность, грубость – все, что я видела и слышала вокруг себя… Я знаю, что эти чувства дурны, и я постараюсь их побороть… А через два-три месяца радость, с какой я буду наблюдать успехи моих учениц, перемену к лучшему в них, наверно, подарит меня спокойствием духа, и брезгливость, какую я ощущала сегодня, будет совсем забыта».

Эмили в Роу-Хэд тоже, как теперь принято выражаться, некомфортно. Присутствие в школе старшей сестры, ее авторитет, способности и чувство долга оборачиваются против нее. Эмили, замкнутой, погруженной в себя, мечтательной, семнадцатилетней воспитаннице (самой, кстати, взрослой в школе), завидуют, стараются держаться от нее подальше: родственные связи ученика и учителя в закрытой школе не поощряются. Расписанный по минутам распорядок дня, шумные игры не для таких тонких, отрешенных поэтических натур, как Эмили, к тому же ей не хватает младшей сестры, с которой они, вслед за старшими Шарлоттой и Брэнуэллом, также творят фантастические миры в тиши и покое ховартского дома.

«Эмили не способна была существовать в неволе, без свободы она не жилец на этом свете, – напишет Шарлотта в 1850 году в предисловии к посмертному сборнику стихов и романа сестры. – Слишком велика разница между родным домом и школой, между тихим, размеренным, но ничем не ограниченным и безыскусным домашним существованием и жестким, пусть и не злокозненным, школьным режимом. Перенести эту разницу было выше ее сил. Ее природа оказалась сильней стойкости. Каждое утро, стоило ей проснуться, как перед ее внутренним взором возникали родной дом, вересковые пустоши, и от этих видений предстоящий день омрачался, становился тягостным, безрадостным. Кроме меня, никто не знал, что ее гложет; я же понимала это слишком хорошо. В этой борьбе природы с силой духа здоровье ее стало быстро разрушаться: белое, изможденное лицо, слабость свидетельствовали о быстром угасании. И я сердцем почувствовала, что, если не отправить ее домой, долго она не протянет».

И, не проучившись в школе и трех месяцев, Эмили из страха родных, как бы хрупкая, слабая здоровьем, эмоциональная девушка не заболела всерьез, была возвращена домой, к младшей сестре, к сочинению стихов, к переводам из «Энеиды», чтению Еврипида и Эсхила. И к Гондалу, фантастическому королевству наподобие Ангрии, совместному детищу Эмили и Энн, имеющему с Ангрией немало общего. Истории и стихи из гондалского цикла, в отличие от ангрийского, в большинстве своем не сохранились, но основная канва известна. Свое вымышленное королевство со столицей Регина Эмили и Энн помещают на острове на севере Тихого океана, романтические пейзажи (заснеженные горные вершины, полуразрушенные замки, стада оленей) списаны с северной Шотландии из романов Вальтера Скотта. Власть воинственного Гондола со временем распространяется и на другие островные королевства, на Александру, Альмедоре, Элсераден, Зелону и Уну. Гондал, в отличие от Ангрии, государство феминистское (как и устремления его создательниц): женщины, начиная с королевы Августы Альмеры, – не чета Эмили и Энн, они амбициозны, коварны и властолюбивы, власть в их руках. Власть и любовь: любовная интрига в гондалском цикле занимает центральное место.

Встретиться младшим сестрам, однако же, не пришлось: на освободившееся место в Роу-Хэд Патрик незамедлительно отправляет Энн. Но и самой младшей Бронте школа мисс Вулер не пришлась по душе. Ей уже шестнадцать, из Ховорта она уезжала впервые и, по всей вероятности, без отчего дома страдала ничуть не меньше старших сестер. О ее страданиях, впрочем, знала только она одна. Тихая, послушная, прилежная, Энн не давала наставникам повода для недовольства. В ее случае стойкость взяла верх над природой, чувство долга (мое обучение стоит денег, и немалых, и эти деньги вычитаются из зарплаты старшей сестры) вынуждало ее не жаловаться и стараться не отставать от остальных. Как и Шарлотта, Энн отдавала себе отчет, что без образования зарабатывать на жизнь она не сможет. Училась Энн через силу и лавров в школе мисс Вулер, в отличие от Шарлотты, не снискала. А в 1837 году так тяжело заболела, что Патрику – смерть старших дочерей была жива в его памяти – пришлось забрать домой и младшую дочь тоже. Годом позже, не прислушавшись к уговорам мисс Вулер, покидает школу (за это время школа переехала, она уже не в Роу-Хэд, а под Дьюсбери) и Шарлотта, она устала, плохо себя чувствует, ей, девушке впечатлительной и мнительной, начинает казаться, что у нее «семейная болезнь» – чахотка; ипохондрия будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Три сестры вновь воссоединяются в пасторате, «школьный проект» не задался и на этот раз.

Перед отъездом в Лондон Брэнуэлл посылает в Академию искусств вопросы: «Где и кому должен я показать свои рисунки? В какое время? В августе и сентябре это возможно?» И, не удосужившись дождаться ответа (ему невдомек, что летом Академия закрыта), отправляется в Лондон, откуда, впрочем, очень быстро возвращается. То ли убедившись, что его работы слишком еще несовершенны и предстоит шлифовать мастерство. То ли потому, что он растратил на выпивку и развлечения отцовские деньги. И то сказать: молодость, ветреность, да и в столицу Брэнуэлл попал впервые, – искушение велико. Есть, правда, мнение, что Брэнуэлл вообще в Лондон не поехал – Уильям Робинсон, художник из Лидса, у которого младший Бронте одно время брал уроки живописи, его отговорил. Как бы то ни было, планы завоевать Лондон так и остались планами.

«Сердце в одно и то же время такое гордое и такое нежное, характер женственный, но тем не менее неукротимый, который всегда склоняется то к слабости, то к мужеству, то к мягкости, то к стойкости…»[25]

Описывая себя в юности, Руссо очень точно описал Брэнуэлла, его решительный, взрывной и в то же время «женственный» нрав.

По возвращении из Лондона (если он все же в столице побывал) Брэнуэлл продолжает бомбардировать письмами «Блэквуд» – безрезультатно. И, вслед за старшей сестрой, пишет живому классику – но не Роберту Саути, а Уильяму Вордсворту. Письмо с вложенными в конверт образчиками литературных достижений начинающего поэта и прозаика осталось без ответа. И это при том, что Брэнуэлл, в отличие от сестры, в самых пылких выражениях излил классику душу и воздал ему должное:

«Потребность в чтении у меня такая же, как в питье и еде… Писать для меня – то же, что говорить, то же, что думать и чувствовать… Я решился написать тому, кто внес неоценимый вклад как в теорию, так и в практику поэзии, и вклад этот столь велик, что останется в памяти потомков и через тысячу лет…»

Вордсворт не счел нужным Брэнуэллу отвечать, однако в частном разговоре отозвался о послании младшего Бронте не слишком вежливо:

«Отвратительное письмо… В нем грубая лесть в мой адрес и потоки брани в адрес других поэтов».

Брэнуэлл, как и Шарлотта, вынужден продолжать писать в стол. И безуспешно искать свое место в жизни. Он переезжает в Бредфорд, снимает студию, продолжает заниматься живописью, но вскоре убеждается, что зарабатывать этим на жизнь не сможет: и мастерства не хватает, и рынок переполнен. Сделав это открытие, начинает пить, курить опиум, влезает в долги.

Жизнь Шарлотты после ухода из школы тоже «идет не по розам». В мае 1839 года она решает пойти в гувернантки, устраивается в богатую семью Сиджвиков в Лотерсдейле, всего в десяти милях от Ховорта. Жизнь «в людях», однако, не складывается: дети, семилетняя девочка и четырехлетний мальчик, ее не слушаются, миссис Сиджвик, олицетворение «подавляющего высокомерия и обескураживающей чопорности»[26], с ней не считается, обращается как со служанкой, когда же однажды за обедом воспитанник Шарлотты начинает к ней ластиться, говорит, как он любит мисс Бронте, мать резко его одергивает: «Любить гувернантку, мой дорогой?! Что это ты выдумал?» В середине июля, не проработав у Сиджвиков и трех месяцев, Шарлотта возвращается домой.

Не доставляет ей особой радости и то, что к ней сватаются женихи, сразу двое. Тот и другой молоды, тот и другой священники, тот и другой объявляют, что это любовь с первого взгляда и что их намерения самые серьезные; к тому и к другому Шарлотта совершенно равнодушна. В связи с предложением первого жениха, брата, кстати сказать, Эллен Насси, Шарлотта пишет подруге:

«Я задала себе два вопроса. Первый: люблю ли я Генри Насси так, как должна любить жена своего мужа? И второй: тот ли я человек, который может принести ему счастье? И на оба вопроса я, по совести, ответила отрицательно…Не могу же я целыми днями сидеть перед мужем с суровым лицом – меня бы разобрал смех, я бы начала шутить и говорить что ни попадя».

У младших сестер профессиональная жизнь тоже не задается. Осенью 1838 года двадцатилетняя Эмили, вслед за Шарлоттой, идет преподавать. В школе в Ло-Хилл на окраине Галифакса ей куда тяжелее, чем Шарлотте в Роу-Хэд: трудиться приходится с шести утра до одиннадцати вечера с получасовым перерывом. О стихах и Гондоле надо забыть. В письме Эллен Насси Шарлотта называет такую работу «рабством», пишет подруге, что боится, что сестра не выдержит и на этот раз. И она оказалась права: не проработав и полугода, в марте 1839-го Эмили тоже возвращается домой. И пишет стихотворение, по своей ностальгической тональности в точности, почти слово в слово, совпадающее со стихами Шарлотты «Мы в детстве свили паутину»:

Идет служить гувернанткой и девятнадцатилетняя Энн, это ее первая работа. Как и героиня ее первого романа Агнес Грей, она преисполнена самых лучезарных надежд:

«Как же замечательно быть гувернанткой! Выйти в мир; вступить в новую жизнь, проявить себя на новом поприще, продемонстрировать свои еще не реализованные возможности, испытать себя, самой зарабатывать на жизнь, утешить моих отца и мать, мою сестру, помочь им…»

Действительно, жизнь Энн в Блейк-холл, доме мирового судьи Ингхема, складывается не так тяжело, как у Шарлотты в семье Сиджвиков или у Эмили в Ло-Хилл: с родителями у нее «контакт», а вот с их шестилетним сыном и пятилетней дочерью отношения не заладились: мало сказать, что дети Энн не слушаются, не желают с ней считаться, злоупотребляют ее миролюбием, незлобивостью, – они к тому же постоянно жалуются на юную гувернантку родителям, в результате чего в конце мая Энн отказывают от места.

Все четверо детей Патрика Бронте снова дома. В самом деле, «что может быть дороже, любимее, чем домашний очаг». И других «очагов» пока не предвидится.

Любовь к домашнему очагу – вещь естественная, но, чтобы поддерживать в нем огонь, нужны деньги, а их у Бронте не хватает.

Весной 1840 года Энн вновь устраивается гувернанткой, на этот раз к преподобному Эдмунду Робинсону, состоятельному священнику, жившему с красавицей женой и пятью детьми в Торп-Грине, неподалеку от Йорка. Условия завидные: большой, ухоженный дом, огромный парк, вежливые, предупредительные, не чета Ингемам, хозяева. Забот с детьми хватает, но дочери – взрослые, да и младший сын уже подросток, и пеленать и кормить его необходимости нет. С детьми Энн худо-бедно справляется, а вот с извечной тоской по дому – нет, но, как и раньше, держит эту тоску при себе, о ее слезах, бессонных ночах и ностальгических стихах Робинсоны не знают, да и не хотят знать.

Пробует себя в роли гувернера и Брэнуэлл – в отличие от сестер, особой тоски по дому он не испытывает. Место для начинающего литератора (и начинающего же домашнего учителя) подвернулось лучше не бывает. Бротон-хаус, дом Роберта Послуэйта, судьи в отставке и богатого землевладельца, находится в живописном, овеянном романтикой Озерном крае, в нескольких милях от Райдл-Маунта, где живет Вордсворт. По пути на место службы Брэнуэлл – теперь в этом нет ничего необычного – напивается, однако перед своими будущими хозяевами предстает, что называется, в идеальном виде: назначением дорожит – первое время, во всяком случае.

«Видел бы ты меня сейчас, – пишет он весной 1840 года своему другу, ховортскому дьякону Джону Брауну, – и ты бы от души посмеялся, каким я кажусь со стороны. О лицемерие людское!.. Кто же я в самом деле такой? Каким меня воспринимают? На редкость спокойный, степенный, трезвый, выдержанный, терпеливый, добросердечный, добродетельный, безупречно воспитанный философ – образец добропорядочности и добронравия. Прежде чем войти в комнату, я прячу колоду карт под скатерть, а очки – в буфет. Я, поверишь ли, не пью ни капли, одеваюсь во все черное и улыбаюсь, как святой или мученик. Только и разговоров: „Ах, какой же прекрасный юный джентльмен нанят учителем к мистеру Послуэйту!“ Я сопровождаю мистера Послуэйта, когда тот едет в Алверстон, в банк, я пью чай и злословлю с дамами преклонных лет – да и с молодыми дамами тоже! Одна из них, восемнадцатилетняя, сидит сейчас со мной рядом: ангельский лик, голубые глазки, темные волосы – загляденье! Сидит и не подозревает, что дьявол от нее в двух шагах!»

«Безупречно воспитанный философ» обязанностями домашего учителя обременяет себя не слишком. Бродит по окрестностям, заучивая на ходу сонеты Вордсворта, сочиняет собственные стихи, переводит (и очень недурно) оды Горация, исправно посылает свою литературную продукцию Томасу де Квинси и Хартли Кольриджу и не очень расстраивается, не получив от мэтров ответа. На одно из его стихотворений Кольридж-младший, правда, отозвался, и весьма положительно:

«Вы, пожалуй, единственный из начинающих поэтов, кого я готов оценить по достоинству и похвалить без лести… Я был поражен мощью и энергией Ваших поэтических строк… Ваши переводы из Горация выглядят еще более многообещающими… Многие оды в Вашем переводе могут быть напечатаны с самыми незначительными изменениями…»

Брэнуэлл, увы, этого письма не получил: Кольридж, рассеянный, как все поэты, забыл его отправить, и письмо, причем недописанное, нашлось лишь век спустя в его бумагах.

Учительствовал Брэнуэлл недолго, уже летом Послуэйты вынуждены были с ним расстаться. Однажды «философа», не явившегося вовремя на урок, нашли мертвецки пьяным в близлежащем пабе, к тому же выяснилось, что он соблазнил служанку в доме, где снимал комнату, – скрывать эту связь в скором времени стало невозможно, «обнаружилось (процитируем Пушкина) следствие неосторожной любви»…

Пасторскую обитель – кто бы мог подумать! – также сотрясали бурные любовные чувства, правда, так далеко не зашедшие. По возвращении из Озерного края Брэнуэлл увлекся подругой Шарлотты Мэри Тейлор, но, убедившись, что эту интрижку Мэри воспринимает всерьез, вовремя одумался.

«Я не говорила тебе, что один мой родственник проявил интерес к одной юной леди. Когда же он убедился, что она увлечена им больше, чем он ею, то облил ее презрением», – с осторожностью, напустив должного тумана («один мой родственник», «одна юная леди»), пишет Шарлотта Эллен Насси летом 1840 года.

Влюблена и Шарлотта – кажется, впервые в жизни. И не она одна. Все сестры одновременно влюбились в викария ховортского прихода Уильяма Вейтмена, блестящего эрудита, остроумца и красавца, присланного в Ховорт прямо с университетской скамьи. Когда Вейтмен спустя два года скоропостижно умрет двадцати восьми лет от холеры, Энн будет безутешна и сочинит на его смерть длинное стихотворение, которое, впрочем, кончается скорее за здравие, чем за упокой:

Шарлотта же, не столь роматничная, как ее младшие сестры, так же быстро в преподобном Вейтмене разочаровалась, как и влюбилась, «оплакивать его безвременный уход» она, в отличие от младшей сестры, не станет.

«Ховорт – не место для него, – пишет она в августе 1840 года Эллен Насси, – человек он светский, ему нужны новые люди, новые впечатления, преодолевать трудности он неспособен. Он так легко в себя влюбляет, что вскоре ему самому надоедает, что в него влюблены. Нет, напрасно Челия Амелия пошла в приходские священники, совершенно напрасно».

(Шарлотта любит псевдонимы: Вейтмена она нарекла Челией Амелией, Эллен – Менелаем, Эмили – Майором, себя – Калибаном, а Брэнуэлла – Громовержцем[29].)

Громовержец меж тем продолжает искать себя: теперь он уже не гувернер, а скромный клерк на недавно открытом участке железной дороги «Лидс – Манчестер». Работа клерком на заброшенном полустанке – не из тех, о чем можно мечтать, но неподалеку Галифакс, а в Галифаксе – театр и яркие творческие личности. Брэнуэлл близко сходится со скульптором Джозефом Бентли Лейлендом и его братом, букинистом Фрэнсисом Лейлендом, оставившим в своих мемуарах подробное описание двадцатитрехлетнего поэта-художника – железнодорожного клерка:

«Строен, хорошо сложен, не так мал ростом, как о нем говорят, выражение лица радостное, победоносное. Голос звучный, выражается складно. Пребывает в превосходном настроении, никаких следов невоздержанности, о чем пишут многие. Брат не раз говорил мне о поэтическом даре Брэнуэлла, его образованности, о том, какой он превосходный собеседник, и я, познакомившись с ним, в этом убедился».

Выражение лица радостное, победоносное, ибо Брэнуэлл преисполнен оптимизма. В самом деле, есть кому почитать стихи, с кем выпить и поговорить по душам или «о высоком». Есть где послушать музыку, где погулять, что почитать, да и работа не пыльная, времени на творчество и на досуг хватает с лихвой. И, главное, есть где печататься. Брэнуэлл посылает в «Галифакс гардиан» несколько стихотворений собственного сочинения за подписью «Нортангерленд» и «П.Б.Б.» (Патрик Брэнуэлл Бронте), и, о радость, его стихотворение «Небеса и земля» принимается к публикации, да еще в рубрике «Оригинальная поэзия», а вслед за «Небесами и землей» берут в газету еще с десяток стихов. Наконец-то! Брэнуэлл не верит своим глазам, в написанном в августе 1841 года стихотворении есть строки, в полной мере передающие его тогдашнее радостное смятение, головокружение от успехов:

«Столь быстрый переход от борьбы к борьбе» – эти слова оказались пророческими. Не прошло и года, как борьба за публикацию сменяется борьбой за выживание: Брэнуэлл лишается и работы на железной дороге тоже. В марте 1842 года на станции Ледденден-Фут, где он служит, проходит аудит, обнаруживается недостача, и Брэнуэлла увольняют за «регулярную небрежность, заслуживающую порицания». Формулировка довольно мягкая и, зная Брэнуэлла, вполне соответствующая действительности: деньги он присваивал себе вряд ли, хотя при его страсти к спиртному и опиуму возможно и такое, а вот к своим обязанностям домашний учитель и железнодорожный клерк относился не слишком ревностно. К тому же пьянство на железной дороге карается как нигде сурово.

В апреле Брэнуэлл возвращается в родные пенаты, но сестер дома не застает. Энн по-прежнему пестует детей Эдмунда и Лидии Робинсон, а Шарлотта и Эмили уехали в Бельгию и раньше, чем через полгода, не вернутся.

В марте 1841 года отправилась зарабатывать свой горький гувернантский хлеб, причем уже во второй раз, и Шарлотта. Иллюзий относительно этой профессии у нее уже нет. В «Джейн Эйр» она заявит об этом, так сказать, в полный голос. В романе сестры молодого священника Сент-Джона Риверса Диана и Мэри покидают Мур-Хаус и возвращаются к жизни гувернанток:

«…обе служили в семьях, богатые и чванливые члены которых видели в них лишь прислугу и ничего не желали знать об их внутренних достоинствах, ценя только приобретенные ими знания».

Ее будущий хозяин коммерсант Джон Уайт был богат, но вовсе не чванлив, он жил с женой и тремя детьми в собственном доме в Аппервуде, в нескольких милях от Бредфорда, буквально в двух шагах от школы Вудхаус-гроув, той самой, где много лет назад отец Шарлотты познакомился с ее покойной матерью.

Не прошло и трех недель, а Эллен Насси получила от подруги вполне безысходное письмо, его смысл сводился к тому, что гувернантки из Шарлотты не получится, хотя с Уайтами и их детьми она, как ей кажется, поладила.

«Могу сказать тебе как на духу: мне тяжело дается быть гувернанткой. Я одна сознаю, как претит эта служба всей моей природе, моему миропониманию. Не подумай только, что я себя за это не корю, что я с собой не борюсь. Труднее всего мне даются вещи, которые тебе покажутся, должно быть, вполне банальными. Более всего не переношу я грубой фамильярности детей. Терпеть не могу обращаться к прислуге или к хозяйке дома, когда мне чего-то не хватает. Мне проще переносить тяготы, чем обращаться с просьбами эти тяготы устранить. Как же я глупа, и ничего не могу с собой поделать!»

Больше же всего Шарлотта, как и Энн, как и Эмили, страдает от семейной болезни – тоски по дому:

«Здесь мне лучше, чем у Сиджвиков. Я стараюсь изо всех сил держать себя в узде, но один Бог знает, чего мне это стоит… Тоска по дому изводит меня всякий день. Мистер Уайт мне очень нравится, да и с миссис Уайт мы изо всех сил стараемся найти общий язык. Мои нынешние подопечные – не такие бесенята, как младшие Сиджвики, но бывает, и с ними мне приходится нелегко…»

Нелегко, надо признать, приходится и Уайтам с Шарлоттой, ее хозяева делают все от себя зависящее, чтобы гувернантка в их доме прижилась, хвалят ее, «стараются найти с ней общий язык» (фраза, оптимизма не внушающая), потакают ей, приглашают Патрика приехать к ним в Аппервуд погостить, – но у них ничего не получается. Шарлотте-гувернантке не хватает самого главного – любви к детям, к чужим, во всяком случае, отчего эта профессия ей, по ее же собственным словам, противопоказана. Если этого чувства нет, объясняет она Эмили, жизнь домашнего учителя будет тяжкой и бессмысленной борьбой от начала до конца. Гувернантка может зарабатывать совсем неплохо (зарабатывает же Энн почти вдвое больше, чем Шарлотта), но счастливой «в людях» она не будет никогда.

И все же Шарлотта еще какое-то время продолжает тянуть лямку, да и Уайты не хотят с ней расставаться. На решительные действия у нее из-за ее повышенного чувства долга, любви к родным, ответственности перед ними нет моральных сил. То ли дело Мэри Тейлор: подруга Шарлотты заявила, что ни за что не пойдет ни в гувернантки, ни в учительницы, ни в модистки, ни в служанки. В Англии, Мэри нисколько не сомневается, хорошей работы ей не найти, а потому она собирается куда подальше – в Новую Зеландию. «За три моря» Мэри и в самом деле уедет – только гораздо позже. Пока же она решила ограничиться Европой, собирается в Бельгию, в Германию, чем необычайно увлекла Шарлотту, у нее, как и у ее героини Джейн Эйр, перемены заложены в натуре и никак не реализованы:

«Просыпалась жажда обладать зрением, которое… достигло бы большого мира: городов и дальних краев, кипящих жизнью».

Она, как и Джейн, мечтает «приобрести побольше опыта, встречаться с близкими по духу людьми, расширить круг своих знакомств, а не ограничиваться обществом тех, с кем судьба свела меня здесь».

Некоторое время назад Шарлотта вместе с Энн затеяли было открыть собственную школу – мисс Вулер готова оказать посильную помощь, предоставить помещение, и совсем недорого. А почему бы для начала не поехать, скажем, в Брюссель и поучиться там? Набраться опыта, овладеть французским – такой опыт, такие знания в любом ведь случае пригодятся. А собственная школа никуда не убежит.

И Шарлотта, не откладывая заграничные планы в долгий ящик, в сентябре того же 1841 года посылает запасливой тетушке Брэнуэлл письмо следующего содержания:

«Во Францию или в Париж я ехать не хочу. Я бы скорее поехала в Брюссель, в Бельгию. Дорога обойдется нам недорого, самое большее в пять фунтов, жизнь в Брюсселе вдвое дешевле, чем в Англии, а образование, по крайней мере, не хуже, чем в любой другой европейской стране. Не пройдет и полугода, как я бегло заговорю по-французски, подучу итальянский и, может даже, займусь немецким. Если, конечно, здоровье не подведет.

Быть может, папа сочтет этот план безумным и амбициозным – но ведь без амбиций никому еще не удавалось преуспеть в этом мире, правда? Он и сам в свое время повел себя ничуть не менее амбициозно, когда приехал из Ирландии в Кембридж. Я хочу, чтобы мы все поехали в Европу. Я знаю, мы талантливы, и пришло время этими талантам раскрыться. Очень рассчитываю, тетушка, что Вы нам поможете. И коль скоро Вы дадите согласие, Вам не придется раскаяться в своей доброте».

Шарлотта рассказала тетушке не все. Во-первых, школьный проект откладывался до лучших времен. Во-вторых, поучившись в брюссельской школе, можно будет попытаться устроиться работать за границей, ради чего, собственно, Шарлотта и надумала ехать в Европу. И, в-третьих, под «мы все» подразумевались только двое – Шарлотта и Эмили; Шарлотта, склонная к мистике, но с умом вполне практическим, прикинула, что ее одну отец не отпустит. Энн своей работой дорожит, да и жалованье у нее приличное, полусотней фунтов в год не бросаются. Что же до Брэнуэлла, то он с его неуравовешенностью, слабохарактерностью, слабостью к спиртному спутник не самый лучший, да и есть ли в бельгийской столице мужской пансион такого уровня? К тому же и увлечения у Брэнуэлла вовсе не академические.

Сердобольная, хотя и прижимистая тетушка, как Шарлотта и надеялась, в помощи не отказала, и 8 февраля 1842 года Шарлотта и Эмили в сопровождении Патрика, провожавшего дочерей до Лондона, а также Мэри Тейлор с братом отправляются впервые в жизни за границу. И впервые в жизни оказываются по пути в Брюссель в британской столице. Останавливаются, как в свое время их отец, в Сити, в Патерностер-Роу, районе, где в восемнадцатом веке сиживала в кофейнях славная лондонская и театральная литературная братия: Сэмюэль Джонсон, Генри Филдинг, Оливер Голдсмит, Дэвид Гаррик. Веком позже литераторы больше в Патерностер-Роу не селились, зато облюбовали эти места неподалеку от собора Святого Павла издатели и книгопродавцы. Из окон небольшой гостиницы «Чептер Кофихаус», где остановился Патрик с дочерьми, открывался вид на величественное творение сэра Кристофера Рэна.

«Над моей головой, – восторгается видом собора Люси Сноу, от лица которой ведется повествование в последнем, самом автобиографическом романе Шарлотты Бронте «Виллет», – над крышами домов вознесся темно-синий в тусклом золоте СОБОР. Пока я смотрела на него, внутри у меня что-то менялось, дух мой словно бы расправил свои опутанные кандалами крылья. У меня возникло вдруг чувство, будто я, которая никогда, в сущности, по-настоящему не жила, сейчас в кои-то веки испробую жизнь…»[31].

И Шарлотта, как и ее героиня, увлекая за собой Эмили, каждый день, по многу часов, пока не пришло время садиться на пакетбот до Остенде, без устали бродит по городу, «испробовала» нежданно открывшуюся ей столичную жизнь. О соборе Святого Павла, Вестминстерском аббатстве, Британском музее, Гайд-Парке, Национальной галерее дети ховартского приходского священника знали лишь понаслышке.

Пансион «Эгер» (Maison d’éducation pour les jeunes demoiselles[32]), когда туда приехали учиться сестры Бронте, насчитывал уже сорок лет и примерно столько же воспитанниц, большая часть которых, впрочем, в школе не жила. Находился пансион в самом центре бельгийской столицы; окнами строгое двухэтажное здание выходило в густой сад с фруктовыми деревьями, заросшими тропинками и увитыми плющом беседками. Несмотря на то что это был центр города, в саду царила первозданная тишина, нарушаемая лишь боем колоколов да криками из закрытой школы для мальчиков по соседству.

Пансион был не только в хорошем месте, но и на хорошем счету. Супруги Эгер делили обязанности: тридцативосьмилетняя Клэр Зоэ Эгер была директрисой, следила за хозяйством, за порядком и за денежными поступлениями; ее муж Жорж Ромен Эгер отвечал за успеваемость – завуч по учебной работе, сказали бы мы сегодня. Жена учила девочек порядку и приличному обхождению, муж – литературе, французской прежде всего. В пансионе воспитанниц обучали, конечно, еще и арифметике, географии, истории, музыке, французскому и вышиванию (без чего, была убеждена Клэр Зоэ, «юной даме никак нельзя»), а также – рисованию, пению и – по желанию – немецкому. И, разумеется, – богословию, «основе основ», наставляла учениц правоверная католичка мадам Эгер.

К приехавшим в Брюссель протестанткам из английской глубинки Эгеры, однако, отнеслись в высшей степени благожелательно: сестры получили право не посещать ежедневную католическую службу (подобно тому, как у нас до революции гимназисты-евреи освобождались от уроков Закона Божьего) и спать ложились в отдельной от общей спальни комнатке за занавеской – должны же юные англичанки хотя бы ночью обмениваться накопившимися за день впечатлениями.

Несмотря на эти «послабления», жизнь Шарлотты и Эмили в пансионе «Эгер» складывалась нелегко. Во-первых, не бельгийками и не католичками во всем пансионе были они одни. Во-вторых, в свои двадцать пять и двадцать четыре года Шарлотта и Эмили считались великовозрастными, были существенно старше остальных воспитанниц. В-третьих, обеим очень не хватало французского. Эмили – особенно: никто, кроме Шарлотты, да и то недолго и нерегулярно, с ней французским не занимался; в Роу-Хэд, где она пробыла всего полгода, французский не котировался и учили ему спустя рукава. Все это не сближало англичанок ни с соученицами, ни с учителями.

С мсье Эгером, личностью, безусловно, одаренной, незаурядной, человеком широкого кругозора, бурного темперамента, очень требовательного и своенравного – во всяком случае. Вот что пишет о нем Шарлотта Эллен Насси в мае 1842 года, через три месяца после приезда в Брюссель:

«Есть тут один господин, о котором я тебе еще не писала, – мсье Эгер, муж мадам, преподаватель риторики, человек большого ума, но вспыльчивый и своенравный. Маленький, чернявый, с ежеминутно меняющимся выражением подвижного, живого лица. Иногда у него появляется сходство с безумной кошкой, иногда – с исступленной гиеной, иногда же, но очень редко, он ничем не отличается от истинного, стопроцентного джентльмена… В настоящее время он очень на меня сердит, мой перевод он оценил, как peu correcte[33]. Сам он ничего мне об этом не сказал, свой вердикт начертал на полях моей тетради. Почему, полюбопытствовал мьсе Эгер, мои собственные сочинения всегда лучше моих переводов?.. С Эмили отношения у него не складываются. Когда он уж очень свирепеет, я пускаю слезу, и тогда он приходит в себя. Эмили работает, как лошадь, но ей приходится гораздо труднее, чем мне. Тот, кто пошел учиться во французскую школу, должен был заранее озаботиться изучением французского…»

Шарлотта сгущает краски. Эгер требователен, своеволен и далеко не всегда справедлив, но сестрами он доволен. Шарлотта и Эмили увлеченно занимаются не только французским, но и немецким, Шарлотта переводит Шиллера на английский и (специально для Эгера) – на французский. Переводит на французский и английскую классику: «Леди озера» Скотта, «Чайльд-Гарольда» Байрона. Отлично справляются сестры и с любимым, очень непростым стилистическим заданием мсье Эгера: ученикам читается отрывок из произведения французского классика, потом этот отрывок обсуждается в классе, после чего учащийся должен воспроизвести свои собственные мысли в стиле прочитанного автора.

Удается сестрам и сочинение собственных эссе по мотивам прочитанных в классе отрывков из сочинений Шатобриана, Гюго, Мюссе, других прославленных авторов. И Шарлотта, и Эмили пишут давно, и такой вид работы дается обеим легко, особенно когда Эгер задает написать эссе не на заданную, а на свободную тему – вот где можно разгуляться авторам Гондола и Ангрии! Словом, сестры «не были лишены соприкосновения с блестящей, сильной, высокой духовностью»[34].

Шарлотту, правда, больше интересуют перипетии седой английской старины, а также сюжеты из Ветхого Завета; она пишет несколько таких, навеянных Священным Писанием и английской историей, эссе: «Вечерняя молитва в военном лагере», «Смерть Моисея», «Портрет Петра Отшельника». В связи с ее эссе «Смерть Наполеона» между ней и Эгером возникает настоящая эстетическая дискуссия о том, что такое гениальность.

Шарлотта: «Природа гения инстинктивна; гениальность одновременно и проста, и чудесна; гениальный человек безо всякого труда, без усилия создает то, что людям, лишенным гения, какими бы знающими и упорными они ни были, не под силу».

Эгер: «Гений без учения и без мастерства, без знания того, что уже достигнуто, – это сила без рычага, это Демосфен, блестящий оратор, который заикается и сам себе мешает… это великий музыкант, который играет на расстроенном рояле… Чтобы в полной мере себя выразить, гению необходима дисциплина и самообладание».

Эмили предпочитает рассуждения более прозаические. Одно ее эссе называлось «В защиту кошек» (которые, по мнению автора, многое переняли у людей), другое посвящено сыновней любви и сложным отношениям детей и родителей; из всех сестер Эмили – самый домашний человек, и темы у нее домашние.

В целом Эгер, повторимся, англичанками доволен, хотя, на его взгляд приверженца «острого галльского смысла», сестры пишут излишне цветисто, уснащают свои эссе лишними, необязательными подробностями.

«Когда раскрываете тему, деталям следует уделять повышенное внимание – пишет он Шарлотте на тексте ее эссе „Гнездо“ 30 апреля 1842 года. – Следует безжалостно жертвовать всем, что не способствует ясности, правдоподобию и основной идее. С подозрением относитесь ко всему, что отвлекает читателя от основной мысли – стремитесь к выразительности, а не к красочности. Все, что несущественно, должно отходить на задний план – это и задает прозе стиль…»

Авторам «Джейн Эйр» и «Грозового перевала» уроки мсье Эгера, по всей вероятности, пошли впрок.

Эмили сходилась с соученицами хуже, чем Шарлотта, – слишком была она погружена в себя, слишком строптива, да и бельгийцев, как, впрочем, и ее сестра, недолюбливала.

«Если судить о бельгийцах по характеру воспитанниц пансиона, – пишет в июле 1842 года Шарлотта Эллен Насси, – то они на редкость неприветливы, эгоистичны, бесчестны и примитивны. Ко всему прочему, очень непослушны, и учителям с ними нелегко… Мы с сестрой их избегаем, что, впрочем, не составляет труда, ведь на нас лежит каинова печать протестантизма и англиканства».

А вот Эгер, несмотря на отрешенность и замкнутость младшей сестры, которая, в отличие от старшей, всегда готова вступить с учителем в спор, ставил ее – во всяком случае как автора – не ниже Шарлотты, отмечал логичность ее мышления, умение отстаивать свое мнение, что «и у мужчин-то встречается не часто».

Академические успехи обеих сестер были столь очевидны, что, когда полгода истекли, чета Эгер предложила англичанкам остаться еще на полгода, но теперь уже в качестве преподавательниц, Шарлотте прочили место учительницы английского языка за 16 фунтов в год, Эмили – музыки.

Возвратиться в Англию, в любом случае, пришлось: неожиданно умирает тетушка Брэнуэлл. После похорон сестры в Ховорте задерживаются, в Брюсселе они обрели столь необходимые профессиональные навыки, что грех ими не воспользоваться: Шарлотта начинает давать уроки французского, Эмили учит детей играть на фортепиано. А также увлеченно пишет стихи из Гондолского цикла (на что не хватало ни времени, ни вдохновения в Брюсселе), вместе с Табби Акройд, преданной, многолетней служанкой, ведет хозяйство, ездит на концерты, в Ховортском хоровом обществе слушает Гайдна, Генделя, ходит на лекции – научные (медицинская ботаника), политические (чартизм).

Эгеры, меж тем, ждут сестер обратно, мсье Эгер искренне сожалеет, что Шарлотта и Эмили в Брюссель не торопятся.

«Поверьте, сэр, – пишет он Патрику Бронте, – мы руководствуемся отнюдь не личной заинтересованностью, а привязанностью. Мы искренне желаем благополучия Вашим дочерям, относимся к ним, как к членам нашей собственной семьи, их способности, энергия, исключительное прилежание – единственная причина, которая вынуждает нас вызвать Ваше неудовольствие».

Никакого неудовольствия высокопарное, сверхвежливое письмо Эгера у Патрика Бронте не вызвало. Напротив, пастор был только рад, что дочери вновь едут в тихую, благополучную Бельгию: в Англии неспокойно, чартистские бунты вспыхивают по всей стране, в том числе и в Ховорте.

Но в конце января следующего 1843 года в Бельгию отправилась только «мадемуазель Шарлотта». Эмили, несмотря на свои безусловные успехи и лестное предложение Эгеров, возвращаться в пансион раздумала. No place like home[35] – это хорошо известное английское выражение – формула жизни Эмили Бронте.

Была ли связь Эгера и Шарлотты всего лишь интеллектуальной, или же их связывали отношения более близкие? Мнения биографов, для которых этот мотив в жизни Шарлотты Бронте, едва ли не самый важный, расходятся. Основываются рассуждения об этой близости исключительно на письмах Шарлотты Эгеру после ее возвращения в Англию – письма Эгера к Шарлотте не сохранились, очень может быть, их не было вовсе. Что лишь подливает масла в огонь, придает этим отношениям (если они вообще имели место) оттенок таинственности, драматизма, дает повод для пересудов и самых смелых внелитературных гипотез.

О чем можно судить наверняка? Вклад Эгера в становление, интеллектуальное и психологическое, отрешенной, неуверенной в себе, очень способной и болезненно восприимчивой молодой англичанки, по всей видимости, и в самом деле был очень значителен – особенно во время ее вторичного пребывания в Брюсселе, когда она, в отсутствие Эмили, была полностью предоставлена самой себе. И когда, как в свое время в Роу-Хэд, невзлюбила своих учениц, да и атмосферу пансиона в целом.

«Народ здесь некудышный, – с нескрываемым раздражением пишет она в мае 1843 года брату, – из сотни воспитанниц наберется от силы одна-две, которые хоть чего-то стоят… И я не привередничаю, они не могут похвастаться ни умом, ни воспитанием, ни добронравием, ни чувствительностью – решительно ничем. Ненависти они у меня не вызывают – столь сильных чувств они не заслуживают».

Во второй приезд изменилось, и существенно, ее отношение к мадам Эгер: чем тесней Шарлотта сходится с мсье Эгером, чем больше проводит с ним времени, тем меньше нравится ей его супруга. Вот и директриса недовольна, что учительница английского языка откровенно пренебрегает обществом других наставниц, держится особняком, в этом она видит вызов себе и своему заведению. Шарлотту же раздражает, что ее кумир смотрит жене в рот, не перечит ей, неукоснительно следует ее советам и пожеланиям.

«Мсье Эгер на удивление покладист, слушает мадам во всем, – пишет она в сентябре того же 1843 года Эмили. – Я не удивлюсь, если выяснится, что и он тоже неодобрительно относится к моей замкнутости. Он уже прочел мне короткую лекцию о пользе bienveillance[36] и, убедившись, что лучше я не становлюсь, махнул на меня рукой. Так что теперь я живу жизнью Робинзона Крузо – существование веду совершенно одинокое, обособленное».

Шарлотта сама себе противоречит: с одной стороны, она не желает общаться с коллегами, их сторонится, с другой обижается, что мадам Эгер не уделяет ей внимания, ее игнорирует.

«Когда все отправились на праздник, – жалуется Шарлотта Эллен Насси, – она, хоть и знает, что я осталась совсем одна, в мою сторону даже не посмотрит».

Мадам Эгер и не думает ревновать Шарлотту к мужу, ей, женщине решительной, без комплексов, такое и в голову не придет; да и до ревности ли ей: пансион, несколько десятков учащихся да еще шестеро собственных детей. Более того, в присутствии других учителей она всячески Шарлотту расхваливает, ставит в пример ее эрудицию и добросовестность. Шарлотте кажется это чистейшим лицемерием и вызывает у нее еще большее раздражение, еще большее желание поскорей вернуться домой.

«Мадам Эгер вежлива, благорасположена, обходительна, но я ей больше не верю, – пишет она Эллен Насси и на следующий день записывает в дневнике: „Брюссель. Суббота. Утро 14 октября 1843 года. Первый урок. Мерзну, камина здесь нет. Как же хочется домой к папе, Брэнуэллу, Эмили, Энн и Табби. Устала я жить среди иностранцев, какая же это безотрадная жизнь – во всем доме есть лишь один человек, который заслуживает хорошего к себе отношения. Есть и еще один, на вид этот человек – сладенький-пресладенький леденец, а на самом деле – подкрашенный кусок мела“».

Решение принято, «человек, заслуживающий хорошего к себе отношения», заранее поставлен в известность, «подкрашенный кусок мела» – естественно, тоже. И в воскресенье 31 декабря 1843 года, пробыв в пансионе «Эгер» в общей сложности без малого два года, Шарлотта с дипломом в кармане и с разбитым сердцем (мсье Эгер не стал ее отговаривать) пускается в обратный путь: Брюссель – Остенде – Лондон – Лидс – Ховорт. Про разбитое сердце Элизабет Гаскелл в своей биографии не пишет ни слова: в Ховорт, если верить автору «Жизни Шарлотты Бронте», Шарлотта возвращается из-за неважного состояния здоровья отца, с каждым днем он видит все хуже; из-за забот по дому, из-за тревоги за брата, сестер – такова официальная версия.

И не успевает приехать, как радость от возвращения домой сменяется тоской. Шарлотта – в который раз – впадает в глубокую депрессию, она, как и ее героиня Джейн Эйр, «очнулась от дивных грез и убедилась в их лживости и тщете», «вырвать из своей души ростки любви» она не в состоянии, ее жизнь «лишена красок», а будущее «сулит унылую безрадостность».

«Мне иной раз начинает казаться, – признается она Эллен Насси вскоре после приезда, – что все мои идеи и чувства, за вычетом некоторых привязанностей (мы понимаем, о ком речь), в корне переменились: былого энтузиазма как ни бывало, иллюзий у меня поубавилось. Сейчас мне необходимо активное усилие, цель в жизни. Ховорт кажется мне теперь таким заброшенным, далеким от мира; я больше не ощущаю себя молодой, мне скоро двадцать восемь, и, думаю, мне следует бросить вызов суровой реальности этого мира, как это делают другие…»

«Активным усилием», «вызовом суровой реальности» стало возрождение позапрошлогоднего проекта – открытие собственной школы, тем более что теперь у Шарлотты есть иностранный диплом о преподавании в пансионе «Эгер». Школы на дому, прямо в пасторате, что, естественно, обойдется семье гораздо дешевле. Патрик Бронте идею поддерживает, сестры преисполнены энтузиазма, Энн рвется обратно домой, Торп-Грин ей надоел, одно из стихотворений, которое она пишет в это время, так и называется «Домой» и кончается недвусмысленно: „Oh, give me back my HOME!“[37] В другом, написанном примерно в это же время, есть такие, созвучные строки:

В этом сестры Бронте единодушны, с радостью под этими словами бы подписались – впрочем, под „beloved land“ можно ведь понимать не дом приходского священника, а воображаемый Гондал, «любимую землю» Эмили и Энн. Эмили идея собственной школы тоже пришлась по душе – ей лишь бы из дома не уезжать; «Гондолских стихотворений» уже набралась целая тетрадь; преподавать в домашней школе Эмили не хочет, будет «организовывать учебный процесс». Места для учениц хватает: Энн и Брэнуэлл пока отсутствуют, и их комнаты свободны. Объявление написано и помещено в местную газету:

Всe внушает оптимизм. Все, кроме одного: желающих учиться в «Учебном заведении мисс Бронте» не нашлось. Эмили не расстроена вовсе: она, как всегда, погружена в себя, увлечена своими стихами, Гондалом, домашним хозяйством, собаками, школа на дому в ее жизни мало что изменила бы.

За последнее время Шарлотта разминулась с братом дважды. Когда в начале апреля 1842 года Брэнуэлл вернулся в Ховорт после увольнения с железной дороги, сестры были уже в Брюсселе. Когда же спустя полтора года из Бельгии в Ховорт вернулась Шарлотта, Брэнуэлл вместе с Энн находился в Торп-Грине, куда его, небезызвестного поэта, чьи стихи печатались сразу в нескольких провинциальных газетах, пригласили, по рекомендации сестры, домашним учителем к младшему сыну Робинсонов – Эдмунду. Лучше б не приглашали.

О том, что летом 1845 года происходило в пасторате, когда все члены семьи наконец-то встретились (Энн и Брэнуэлл приехали из Торп-Грина, Шарлотта – из Хэзерсейджа, домоседка Эмили после возвращения из Бельгии вообще никуда не уезжала), можно судить по сохранившимся письмам и выдержкам из дневников, которые, самое любопытное, датируются одним и тем же числом – 31 июля. Хотя прямо о случившемся не пишет и не говорит никто, становится понятно, что у Брэнуэлла в Торп-Грине не все ладно.

Энн (из дневника):

«Сколько же всего произошло за те годы, что я прожила в Торп-Грине! Я и раньше хотела уйти, и если б знала, что пробуду у Робинсонов еще четыре года, как бы я была несчастна… За время своего пребывания здесь я много чего нехорошего, неслыханного узнала о человеческой природе…

После отъезда из Ладденден-Фут Брэнуэлл был несколько лет учителем в Торп-Грине, у него хватало неприятностей, да и со здоровьем было неладно. Во вторник ему очень нездоровилось, он поехал с Джоном Брауном в Ливерпуль, где он сейчас и пребывает, и все мы надеемся, что в будущем ему станет лучше…»

Что же такого «нехорошего», «неслыханного» о человеческой природе узнала Энн за годы пребывания в Торп-Грине? О каких «неприятностях» идет речь? Что означает «со здоровьем неладно» и «ему нездоровилось»? Запил? У нас ведь тоже в ходу такие эвфемизмы.

Эмили (из дневника):

«Энн рассталась с Робинсонами по обоюдному согласию в июне 1845 года. Брэнуэлл уехал из Торп-Грина в июле 1845 года».

Запись короткая, скупая, но говорит о многом. Энн давно собиралась взять у Робинсонов расчет, увлеклась вместе с Шарлоттой идеей домашней школы, поэтому в ее отъезде из Торп-Грина не было ничего удивительного. А вот почему покинул, причем поспешно, Торп-Грин Брэнуэлл, живший у Робинсонов без малого три года и вроде бы всем довольный, неясно. Тоже «по обоюдному согласию»? Или был уволен? А если уволен – за что?

Из письма Шарлотты Эллен Насси узнаем кое-какие подробности, ситуация проясняется, хотя и не до конца:

«Брэнуэлла я застала больным – теперь это с ним случается часто. Поэтому сначала я не удивилась. Однако когда Энн сообщила мне о причине его нынешнего недомогания, я пришла в ужас. Во вторник он получил записку от мистера Робинсона, в ней Робинсон извещал Брэнуэлла, что тот уволен, что ему стало известно о его «поведении», что повел Брэнуэлл себя «хуже не бывает», и, пригрозив разоблачением, потребовал, чтобы брат немедленно прекратил отношения со всеми членами его семьи… С этого дня с Брэнуэллом творится бог знает что: он думает только о том, чтобы утопить в вине свои душевные страдания. В доме переполох, все лишились покоя. В конце концов, мы были вынуждены отправить его на неделю из дома, и не одного, а с человеком, который мог бы за ним присмотреть…»

Понятно пока только одно: живя у Робинсонов, Брэнуэлл чем-то провинился. Но чем? Что значит его поведение «хуже не бывает»? От чего у него душевные страдания, которые он стремится «утопить» („drowning his distress of mind“)? И куда и с кем домочадцы отправили его на неделю? В Ливерпуль, о чем пишет Энн? Вопросов по-прежнему больше, чем ответов.

Единственный человек, который называет вещи своими именами, – это сам Брэнуэлл; в отличие от старшей сестры, он не склонен держать при себе свои душевные травмы. Из трех его писем друзьям, Джону Брауну и Фрэнсису Гранди, становится наконец понятно, в чем обвиняет мистер Робинсон домашнего учителя, который повел себя «хуже не бывает».

Джону Брауну, март 1843 года:

«‹…› Живу, как во дворце, ученик мой выше всяких похвал. Завиваю волосы и душу носовой платок, точно какой-нибудь сквайр. Робинсоны на меня не нарадуются, мой хозяин – великодушный человек, его женушка ДУШИ ВО МНЕ НЕ ЧАЕТ.Она хороша собой, ей тридцать семь, у нее смуглая кожа и светлые сверкающие глаза. Дай совет, стоит ли идти с ней до конца (go to extremities), о чем она явно мечтает, – муж-то болен и недееспособен. Она засыпает меня подарками, никак не наговорится обо мне с моей сестрой, меня же уверяет, что на мужа ей наплевать, спрашивает, люблю ли я ее…»

Джону Брауну, ноябрь 1843 года:

«Я знаю, ты думаешь, я пью, но прошли те времена, когда я пил с вами вровень. Вина в рот не беру, а бренди с водой выпиваю всего раз в день, до завтрака, без этого ДУШЕВНЫХ МУК, выпавших на мою долю, мне не перенести. Моя крошка худеет с каждым днем, но задора и мужества ей не занимать – падает духом только от мысли, что со мной ей рано или поздно придется расстаться… Посылаю тебе ее локон, сегодня ночью он покоился у меня на груди. Господи, вот бы жить открыто, не прятаться…»

Фрэнсису Гранди, октябрь 1845 года:

«Боюсь, ты сожжешь это письмо, когда узнаешь почерк, но если все же его прочтешь, то, надеюсь, не выбросишь, а испытаешь жалость к тем страданиям, из-за которых я решил впервые за последние три года тебе написать… В письме, которое я было начал весной 1843 года, но не кончил из-за постоянного недомогания, я писал тебе, что нанят учителем к сыну преподобного Эдмунда Робинсона, состоятельного джентльмена, чья жена, в отличие от мужа, который меня не переносил, отнеслась ко мне доброжелательно, и, когда однажды муж повел себя со мной вызывающе, призналась в своих ко мне нежных чувствах. Мое восхищение ее умом и красотой, ее чистосердечием, чудесным нравом, неустанной заботой о ближнем вызвало во мне столь сильное ответное чувство, о каком я даже не подозревал. На протяжении почти трех лет я каждодневно испытывал удовольствие со страхом пополам. Три месяца назад я получил гневное письмо от моего нанимателя, Робинсон пригрозил мне, что, если после летних вакаций, которые я проводил дома, я вернусь в Торп-Грин, он меня застрелит. О том, в какую ярость он пришел, я узнал из писем ее служанки и домашнего врача. Она же успокоила меня, со всей решительностью заявив, что, как бы худо ей ни пришлось, меня ее невзгоды не коснутся…»

Веских доказательств скандального адюльтера замужней женщины, матери взрослых, на выданьи, дочерей и сына, жены почтенного приходского священника, в сущности, не нашлось. Письма миссис Робинсон Брэнуэллу были, во-первых, не подписаны, во-вторых, носили вполне невинный характер. А в-третьих, Брэнуэлл никому их не показывал, после его смерти сестры эти письма сожгли. Что до писем самого Брэнуэлла друзьям, то их в расчет принимать едва ли стоит: мало ли что взбредет в голову сочинителю, да еще горькому пьянице – с его богатой фантазией он мог выдумать все от начала до конца. Служанка миссис Робинсон держала язык за зубами. Садовник донес Робинсону на любовников, он якобы застал их в лодочном сарае у реки в полумиле от дома, но, кроме него, их никто больше не видел, и подтвердить его слова было некому. Домашний врач знал о тайной связи, но никому, кроме сына, о своей хозяйке и домашнем учителе не говорил.

Доказательств не было, зато сплетен – хоть отбавляй. Высказывалось даже мнение, что Брэнуэлл не только пьяница, опиоман и развратник, но, ко всему прочему, еще и педофил: места он лишился не из-за своей связи с миссис Робинсон, это, дескать, еще полбеды, а потому, что совершал якобы развратные действия со своим учеником Робинсоном-младшим.

Главный же вопрос, которым задаются биографы: кто был инициатором любовных отношений – сорокалетняя Лидия Робинсон или двадцатишестилетний поэт и художник Брэнуэлл Бронте? Брэнуэлл, как мы увидели, хоть и изображает себя героем-любовником, покорителем сердца немолодой, по тогдашним понятиям, женщины, влюбившейся, по его словам, в него без памяти, – инициатива, судя по его письмам, все же принадлежала миссис Робинсон: «задора и мужества ей не занимать», «призналась в нежных чувствах», «вызвала во мне ответные чувства».

Элизабет Гаскелл, разумеется, придерживается этой же точки зрения, выступает в поддержку семьи пастора, в «Жизни Шарлотты Бронте» называет миссис Робинсон «развратной женщиной» („depraved woman“), искусительницей, которая покрыла Брэнуэлла «несмываемым позором». И даже предполагает, ссылаясь на двоюродных братьев и сестер Лидии Робинсон, что Брэнуэлл был далеко не первым ее любовником и что среди знакомых она слыла «дурной, бессердечной женщиной». А вот Брэнуэлл восторгается ее чистосердечием, чудесным нравом и заботой о ближнем – будто речь идет о двух разных людях… «Дурная, бессердечная женщина», заметим в скобках, не преминет спустя десять лет дать Гаскелл резкую отповедь в печати и пригрозит автору «Биографии Шарлотты Бронте» и ее издателю Джорджу Смиту судом. Семидесятилетний Патрик Бронте целиком с биографом дочери согласен: возлюбленную сына иначе как «каиновым отродьем» он не называет.

Сыну, конечно же, эту историю приходской священник не простил, был с ним суров, одно время почти не разговаривал, как, собственно, и другие члены семьи. Эмили и Энн брата словно не замечают, Шарлотта, самая близкая ему из сестер, должна была бы, влюбившись в женатого человека, понять его как никто, ему посочувствовать – однако недовольна братом и она тоже. Шарлотта свою несчастную любовь держит в тайне, мучается, не подавая виду, наедине с собой. Брэнуэлл же устроен иначе, он экстраверт и, особенно если выпьет, готов поделиться своими чувствами с первым встречным. Возмущает старшую сестру и то, что брат бездельничает, уже второй год сидит без дела, зарабатывать не торопится – как, между прочим, и она сама.

«Брэнуэлл безнадежен, – пишет Шарлотта в сентябре 1845 года Эллен Насси, – он утверждает, что очень болен и искать работу в таком состоянии не собирается. Говорит, что предпочитает скудную жизнь дома… С трудом нахожусь с ним в одной комнате, что-то будет в будущем».

Брэнуэлл же ничуть не «раскаялся в содеянном», он, Шарлотта права, безнадежен, пытается утопить в вине горечь от разлуки с любимой женщиной, влезает в долги (ему грозит долговая тюрьма в Йорке), выпрашивает деньги у отца, который к этому времени почти совсем ослеп, не может ни читать, ни дойти без посторонней помощи до церкви. Пьет без просыпу и дома, и в Ливерпуле, куда уезжает на неделю с Джоном Брауном по инициативе сестер, Шарлотты в первую очередь. И где – «любовь прошла, явилась муза» – пишет страдальческие стихи, в которых родной дом перестает быть, как раньше, центром вселенной:

Задумывает роман – очередной ангрийский сюжет, однако на публикацию рассчитывает не слишком, пишет Лейленду, что не надеется преодолеть препятствия, которые будут чинить ему литературные круги:

«…Я прихожу в уныние, теряю всякий интерес от одной мысли о том, что мне скажут издатели… Не могу писать то, что будет выброшено непрочитанным в камин».

Погружается в мистику – чувства юмора при этом не теряет.

«Вчера вернулся из Ливерпуля и Северного Уэльса, – пишет он Лейленду. – За время моего отсутствия, куда бы я ни пошел, со мной рядом всякий раз шла какая-то облаченная в черное женщина. Она нежно, будто законная жена, опиралась на мою руку и называла себя НЕВЗГОДОЙ. Подобно некоторым другим мужьям, я без нее легко бы обошелся».

В эти месяцы Брэнуэлл легко обходится и без отца, и без сестер, и без друзей. Миссис Лидия Робинсон – а ведь, казалось бы, банальная интрижка, пошленький треугольник: муж, жена, любовник – надолго выводит его из равновесия, лишает душевного покоя, занимает все его мысли. 16 апреля 1845 года в «Галифакс Гардиан» можно было прочесть горькие строки, вышедшие из-под его пера:

1 июня 1846 года Брэнуэлл пишет сонет «Лидия Гисборн» (Гисборн – девичья фамилия миссис Робинсон), весь пафос которого в безысходности: дом возлюбленной именуется «домом-тюрьмой» („prison home“), надежды на счастливое будущее уподобляются «бездонным морям скорби» („woe’s far deeper sea“), а радость – «далеким, едва различимым вдали островом» („Joy’s now dim and distant isle“).

И невдомек бедному влюбленному, что «моря скорби» не столь «бездонны», а счастье куда ближе, чем «далекий, едва различимый вдали остров». Он еще не знает, что четыре дня назад, 26 мая, умер преподобный Эдмунд Робинсон. Казалось бы, хеппи-энд близок: месяц траура – и Лидия вновь в его объятьях, теперь уже навсегда. Увы, «старый муж, грозный муж» все предусмотрел: в завещании оговорено, что если Лидия сойдется с Брэнуэллом Бронте, она лишается наследства. Наследство немаленькое, и вдова на такие жертвы не готова… А возможно, – считает, к примеру, Джулиет Баркер, главный на сегодняшний день авторитет по истории семьи Бронте, – что такого пункта в завещании не было, его измыслила коварная вдова, ибо она вовсе не стремилась соединять свою жизнь с нищим и пьянствующим – очень возможно, на ее же деньги – юным поэтом.

«Что мне делать, не знаю: я слишком крепок, чтобы умереть, и слишком несчастен, чтобы жить, – пишет Брэнуэлл Лейленду в июне того же года. – Рассудок мой видит перед собой лишь самое безотрадное будущее, вступать в которое мне хочется ничуть не больше, чем мученику, поднимающемуся на костер».

В это время Брэнуэллу, и в самом деле близкому к самоубийству, было не до стихов – чужих по крайней мере. И он вряд ли обратил внимание на то, что 7 мая в Лондоне в небольшом издательстве «Эйлотт и Джонс» вышел скромным тиражом тоненький, неприметный сборник стихов трех братьев Белл – Каррера, Эллиса и Актона.

Брэнуэлл Бронте нарушил шестую заповедь: не прелюбодействуй. Шарлотта – седьмую: не укради. Украсть не украла, но не удержалась и заглянула в поэтическую тетрадь Эмили, что было равносильно воровству: Гондал и Ангрия жили каждый своей самостоятельной, независимой жизнью, и «ангрийцам», Шарлотте и Брэнуэллу, читать «гондалцев», Эмили и Энн, было строжайше запрещено: у вас свои стихи и проза, у нас – свои.

Спустя несколько лет в своих «Биографических заметках» Шарлотта вспоминает, как было дело:

«Как-то раз, осенью 1845 года, мне по чистой случайности (?!) попала в руки тетрадь со стихами, написанными почерком Эмили. Я, конечно, ничуть не удивилась, так как знала, что Эмили может писать – и пишет – стихи. Я пробежала стихи глазами и была потрясена. Сомнений не оставалось: то были не обычные поэтические излияния, совсем не те стишки, что имеют обыкновение писать женщины. Мне они показались немногословными, изысканными, сильными и искренними. Я ощутила в них какую-то особую музыку – необузданную, печальную и возвышенную.

Моя сестра Эмили необщительна, она не из тех, кто позволяет даже самым близким и дорогим людям безнаказанно заглядывать в тайники ее мыслей и чувств, и у меня ушел не один час, чтобы примирить ее с моим нежданным открытием, и не один день, чтобы уговорить ее, что такие стихи достойны публикации».

Что же касается Энн, то она, человек миролюбивый, покладистый, сама продемонстрировала старшей сестре свои поэтические опыты – раз стихи Эмили Шарлотте понравились, то, может быть, понравится и то, что сочиняет она. Этот «жест доброй воли» несколько примирил Эмили с «грубым вторжением» в ее частную жизнь, и Шарлотта – сама она перестала писать стихи давно, после Бельгии не написала ни строчки, – уговорила сестер выпустить совместный поэтический сборник.

Было решено прежде всего скрыть свои настоящие имена под псевдонимами, причем мужскими: к женской поэзии критика тогда относилась предосудительно. Три сестры превратились в трех братьев Белл; эту фамилию они, возможно, позаимствовали у викария ховортской церкви Артура Белла Николза. Шарлотта стала Каррером: Фрэнсис Ричардсон Каррер был известным в округе благотворителем. Эмили – Эллисом; Эллисы были крупными йоркширскими промышленниками, чьи фабрики находились в нескольких милях от Ховорта. Энн же стала Актоном; Актоны, знакомые Робинсонов, не раз бывали в Торп-Грине.

Не один месяц ушел у сестер на то, чтобы отобрать для сборника достойные стихи. В результате вклад Шарлотты составил девятнадцать стихотворений, из которых большая часть была написана без малого десять лет назад, в основном – в Роу-Хэде, и имела самое непосредственное отношение к хроникам Ангрии. О своих стихах Шарлотта была не слишком высокого мнения – во всяком случае, когда перед публикацией еще раз после большого перерыва их перечитала.

«Мои стихи в этом сборнике мне не нравятся, – призналась она Элизабет Гаскелл спустя пять лет, в сентябре 1850 года. – Это главным образом юношеские сочинения – неугомонные излияния бурных чувств и тревожного ума. В те дни море слишком часто бывало у меня „бурным“ и „беспокойным“, водоросли и песок „мятущимися“. Эпитеты или банальные, или искусственные».

Стихи Эмили и Энн, напротив, были совсем свежими, младшие сестры отобрали в сборник по двадцати одному стихотворению; почти все они были написаны за последние два-три года. Со стихами Эмили Шарлотте пришлось повозиться: поэтических тетрадей у сестры было много, да и почерк у нее был неразборчивый, переписать их набело она не успела. Почти все стихи младших сестер так или иначе были связаны с гондалской сагой.

Когда стихи были отобраны и переписаны, настало время озаботиться поисками издателя, и эту непростую задачу Шарлотта – куда только девалась ее апатия? – тоже взяла на себя. С этой целью она обратилась сначала в «Блэквуд мэгазин» (как всегда, без толку), а потом в «Эдинбургский журнал Чемберса» – Чемберс и рекомендовал ей небольшое лондонское издательство «Эйлотт и Джонс».

Переговоры были успешными и недолгими: Эйлотт и Джонс готовы издать сборник стихов братьев Белл, но только за их счет. Шарлотта интересуется, в какую сумму обойдется тираж от 200 до 250 экземпляров, Эйлотт и Джонс назначают цену, и 3 марта 1846 года Шарлотта посылает в Лондон 31 фунт 10 шиллингов; работая гувернанткой, она столько и за год не получала. В пасторате о поэтическом сборнике и братьях Белл не знает никто, Брэнуэлл в том числе.

«Мы не могли рассказать ему о наших планах из страха, что он будет мучиться угрызениями совести оттого, что понапрасну разбазаривает время и свой талант», – напишет Шарлотта спустя два года Уильяму Смиту Уильямсу.

Когда в мае 1846 года в Ховорт пришли первые три экземпляра «Стихотворений» Каррера, Эллиса и Актона Беллов, сестры (они же братья) испытали смешанные чувства. Стихи вышли, это главное. Вместе с тем книжечка оказалась еще тоньше, чем они думали, всего 165 страниц, бумага – весьма посредственная, хватало и опечаток, и, что особенно обидно, – в оглавлении. Шарлотта просит издателей как можно скорей разослать экземпляры в периодические издания, в том числе и в «Блэквуд».

«Мне казалось, – пишет она Эйлотту и Джонсу, – что успех книги больше зависит от рецензий в газетах и журналах, чем от рекламы».

Отозваться на сборник никому не известных поэтов критики не торопились, ждать рецензий пришлось больше двух месяцев. 4 июля вышли сразу две, и обе анонимные. И обе, напечатанные в «Критике» и в «Атенеуме», пестрили вопросительными знаками. Кто такие Каррер, Эллис и Актон Белл? Они сами составили этот сборник или же их стихи собрал под одной обложкой издатель? Это англичане или американцы? Живы ли они? Где живут? Чем занимаются? Сколько им лет?

Рецензент «Критика» оценил поэтическую продукцию братьев Белл более высоко:

«Давно уже не было у нас столь подлинной поэзии… Среди груды поэтического мусора, которым завалены письменные столы литературных журналистов, эта небольшая книжечка размером 170 страниц явилась точно луч солнца, радующий глаз и сердце предвкушением упоительных часов чтения… Этот поэтический триумвират порой заимствует образы великих мастеров, но лишь формально, их стихи – никоим образом не подражание. Кое-где попадаются следы Вордсворта, быть может, Теннисона, но по большей части перед нами поэтические опыты оригинальных поэтов…»

Третья и последняя рецензия появилась в октябре в «Дублинском университетском журнале»; профессор этической философии Уильям Арчер Батлер стихи похвалил, отметил их «кауперовское[41] благозвучие» и счел поэтическую образность братьев Белл «ненавязчивой и лишенной аффектации».

За год было продано «целых» два экземпляра «Стихотворений» и еще несколько подарены – Джону Гибсону Локарту, зятю и биографу Вальтера Скотта, а также Альфреду Теннисону, Томасу де Куинси и поэту из Шеффилда Эбенезеру Эллиотту.

«Стихотворения» еще не вышли, а Шарлотта уже извещает Эйлотта и Джонса, что Каррер, Эллис и Актон Белл вдобавок и прозаики и готовят для печати три не связанных между собой романа, которые можно издать в виде трехтомника или же по отдельности. 4 июля, в день выхода первых рецензий на «Стихотворения», она предлагает эти романы – свое сочинение под названием «Учитель», «Грозовой перевал» Эмили и «Агнес Грей» Энн – крупному лондонскому издателю Генри Колберну, отметив, что все три автора уже выходили в свет.

В отличие от стихов, романы писались сестрами в самое последнее время и в тесном сотрудничестве. Каждый вечер они читали друг другу написанное в течение дня, обсуждали перепитии сюжетов, характер и поступки персонажей, советовались и спорили. И – каждая из сестер по-своему – расставались со сказочным миром Ангрии и Гондала, «переселялись» в невыдуманный мир с его невыдуманными проблемами.

«Мучительно переделывая раз за разом то, что с таким трудом написалось, я покончила с былым пристрастием к орнаментальному, пышному стилю, предпочла ему стиль простой и непритязательный, – напишет Шарлотта в 1850 году в предисловии к изданию „Учителя“. – Я сказала себе: мой герой должен бороться с жизнью, как борются непридуманые, живые люди. Он должен в поте лица зарабатывать себе на жизнь, богатство и положение не станут для него нежданным подарком судьбы… Сын Адама, он должен разделить с ним его горький удел – тяжкий труд на протяжении всей жизни и малую толику радостей».

Классический образчик перехода от романтизма к реализму! И действительно, у Шарлотты, в отличие от Эмили, лучше всего получается писать о том, что пережила она сама, поэтому наиболее удачные страницы ее в целом довольно слабого первого романа – те, где Эдвард Кримсворт (от его лица ведется повествование) приезжает в Бельгию преподавать; первая книга Шарлотты Бронте, как и все последующие, за исключением, пожалуй, лишь «Шерли», автобиографична.

«Грозовой перевал» и Эмили – полная противоположность «Учителю» и Шарлотте. Бурные чувства и события в романе не имеют ничего общего с бессобытийной, погруженной в домашний быт жизнью Эмили; таких, как Кэтрин или Хитклиф, она вряд ли встречала в жизни, круг ее знакомых вообще ведь очень невелик. А вот в литературе встречала, и не раз; достаточно вспомнить готические романы Анны Радклифф или «Роб-Роя» Вальтера Скотта, действие которого происходит не в благопристойных закрытых пансионах и поместьях, а в дебрях Нортумберленда, среди грубых, неотесанных и непробудных пьяниц и азартных игроков вроде Рашли Осболдистона.

Если Эмили не готова расстаться с воображаемым миром страстей и сильных, ярких личностей, то Энн идет по стопам старшей сестры; она пишет о том, что знает, о неприметной жизни гувернантки – вот уж действительно «тяжкий труд на протяжении всей жизни и малая толика радостей». На долю списанной с Энн Агнес Грей, от лица которой ведется повествование, приходятся суровые – гораздо более суровые, чем на долю Джейн Эйр, – испытания: Блумфилды и Мюрреи и их избалованные, жестокосердные дети ничем не лучше Ингэмов из Блейк-Холла и Робинсонов из Торп-Грина.

Из трех сестер-романисток Энн Бронте ближе всего к авторам просветительского романа восемнадцатого столетия с его заразительным юмором в сочетании с назидательностью («Агнес Грей» начинается со слов: «Все правдивые истории содержат назидание») и непременным хеппи-эндом – должна же добродетель вознаграждаться!

Неприметность Агнес Грей – ее отличительное достоинство, высшая добродетель.

«Не замечаю никакой красоты в этом лице, – говорит она про себя. – Бледные, впалые щеки, самые обыкновенные темные волосы. Быть может, в голове этой и таится ум, быть может, эти темно-серые глаза что-то выражают – но что с того?.. Желать красоты глупо. Разумные люди никогда не желают красоты себе и не замечают ее у других. Если ум развит, а сердце к себе располагает, внешность никакого значения не имеет»[42].

Джейн Эйр внешне столь же неприметна, как Агнес Грей, но, в отличие от Агнес, она бросает своей безрадостной судьбе вызов – и, в конечном счете, одерживает победу. Рочестер, даже ослепший, покалеченный, выглядит куда авантажнее, чем доставшийся гувернантке Агнес такой же, как и она, скромный и непритязательный викарий мистер Вестон.

Кстати о викариях. В это же самое время уже не на страницах романа из жизни домашних учителей и гувернанток, а в доме приходского священника возникает еще один, столь же неприметный викарий по имени Артур Белл Николз, тот самый, у кого сестры позаимствовали имя для своего псевдонима. Все чаще и чаще наведывается этот молодой еще человек, в чьем взгляде, как у миссионера Сент-Джона Риверса, сквозит «бесцеремонная прямота, упорная пристальность», к окончательно ослепшему Патрику Бронте. И не только к нему: прошел слух, что викарий проявляет нешуточный интерес к старшей дочери пастора; пройдет еще несколько лет, и Артур Белл своего добьется – пока же Шарлотта вынуждена выслушивать сплетни, под которыми нет ни малейших оснований.

«И кто же, интересно знать, спрашивал у тебя, не собирается ли мисс Бронте замуж за викария своего отца? – с нескрываемым возмущением допрашивает она Эллен Насси в июле 1846 года. – И кто только мог эти слухи распустить? Отношения у нас вежливые, корректные и весьма прохладные – не более того. Если бы я даже в шутку рассказала ему об этих слухах, надо мной бы полгода потешались и он, и другие викарии. Они считают меня старой девой, а я их, всех до одного, – крайне неинтересными, ограниченными и непривлекательными представителями „сильного пола“».

Быть может, Николз и правда был человеком малоинтересным, однако о своем патроне Патрике Бронте, когда тот ослеп окончательно, он заботился, читал ему вслух, провожал до церкви и помогал подняться на кафедру. Патрику предстояла операция, и в августе 1846 года Шарлотта везет отца в Манчестер к местному светиле, глазному хирургу Уильяму Джеймсу Уилсону. Операция прошла удачно, но поездка в Манчестер увенчалась успехом не только по этой причине. Пока Патрик лежал в затемненной комнате и молился в ожидании, когда ему снимут повязку и вернется зрение, его старшая дочь от нечего делать и борясь с зубной болью, вооружилась карандашом и, близоруко склонившись над тетрадью, начала писать «Джейн Эйр».

Не прошло и трех недель, Патрик еще оставался в Манчестере, а роман был уже наполовину написан, самые яркие, драматичные страницы позади: свадьба Рочестера и Джейн расстроилась, Джейн – как ей казалось, навсегда – покидает Торнфилд-Холл.

Меж тем три романа братьев Белл издатели выпускать не спешат. «Учителя» Томас Котли Ньюби издать готов – но на кабальных условиях: Шарлотта платит 50 фунтов аванса, и, если роман продастся, Ньюби ей этот аванс возместит. Небольшое лондонское издательство «Смит, Элдер и компания» повело себя с Каррером Беллом более гуманно. Шарлотта хоть и получила отказ, но отказ с комплиментами. Внутренний рецензент издательства Уильям Смит Уильямс, с которым Шарлотта скоро подружится и вступит в переписку, пишет ей, что признает «несомненные литературные достоинства» романа, но считает, что продаваться он будет плохо; и в самом деле, прежде чем «Учитель» был все же издан, его отвергали в общей сложности семь раз, и не только «Смит и Элдер». Пусть мистер Каррер Белл не отчаивается, говорилось в письме, он вполне способен написать книгу, которая будет пользоваться успехом.

Книга эта меж тем уже вчерне написана, и 24 августа 1847 года Шарлотта отправляет в Лондон рукопись только что законченной «Джейн Эйр». Роман за одну ночь проглатывает внутренний рецензент издательства Уильям Смит Уильямс и передает его Джорджу Смиту.

«В воскресенье утром после завтрака я взял рукопись „Джейн Эйр“ и отправился с ней к себе в кабинет, – расскажет Смит впоследствии Элизабет Гаскелл. – Начал читать и очень быстро увлекся. Накануне я договорился встретиться с приятелем, и в назначенный час мне подали лошадь, однако оторваться от романа я был не в силах. Я написал приятелю записку, отправил к нему своего грума и продолжал читать. Вскоре явился слуга сказать, что обед подан, я попросил его принести мне в кабинет сэндвич и бокал вина и вновь взялся за чтение. Поужинал я наскоро и перед тем, как лечь спать, рукопись дочитал».

Наутро Смит пишет Шарлотте, что рукопись «Джейн Эйр» принята к публикации и что ей после выхода романа в свет причитается 100 фунтов, но с условием, что на следующие два романа Каррера Белла «Элдер, Смит и компания» имеют первоочередное право. Смит не расщедрился: биографию Шарлотты Бронте он в свое время оценит почти в десять раз больше, чем ее первый и самый лучший роман.

Шарлотта проявляет характер: условия Элдера и Смита принимает, но переписать первые главы, пребывание Джейн в Ловуде, вызвавшие у издателей наибольшие нарекания, наотрез отказывается:

«Как бы там ни было, но я намерена писать только так, как писала, и никак иначе… В вопросах творчества я не могу позволить, чтобы мне кто-либо диктовал… Как знать, очень может быть, первая часть „Джейн Эйр“ понравится читателю больше, чем Вы предполагаете, ибо все там написанное – чистая правда, а Правда обладает особым обаянием. Расскажи я всю правду, читать эти главы было бы еще тяжелей, и я счел возможным смягчить некоторые подробности…»

Что же творилось в Школе для дочерей священнослужителей на самом деле, если автор в главах, посвященных Ловуду, «счел возможным смягчить подробности»?

Элдер и Смит торопятся: не проходит и недели, а Шарлотта уже получает гранки первых глав и их усердно правит. Трудится в присутствии Эллен Насси, забыв в спешке про договоренность с сестрами держать литературную деятельность братьев Белл в тайне.

Утром 19 октября 1847 года, всего через два месяца с того дня, как издатели первый раз прочли рукопись, Шарлотта получает первые шесть экземпляров своего романа. На этот раз претензий к изданию у автора быть не может: три тома в матерчатом переплете, отличная бумага, ясная, крупная печать.

«Если книга не будет иметь успех, то не по Вашей вине, виноват будет автор. Вы – вне подозрений», – в тот же день пишет она Смиту.

Первые отзывы были весьма сдержанными, рецензент «Атенеума» отметил «несколько необычный стиль, к которому я готов отнестись с уважением, но удовольствия он мне не доставляет».

А вот автору «Ярмарки тщеславия», критику куда более придирчивому, «Джейн Эйр» удовольствие доставил:

«Лучше б Вы не посылали мне „Джейн Эйр“, – пишет Теккерей Уильяму Смиту Уильямсу. – Я так увлекся, что за чтением потерял (или, если угодно, приобрел) целый день, а он у меня был расписан по минутам: в типографии ждали рукописи… Книга хороша, кто бы ее ни написал, мужчина или женщина, язык очень богатый и, так сказать, откровенный. От некоторых любовных сцен я даже всплакнул – к изумлению Джона, который зашел подложить в камин угля. Миссионер Сент-Джон, по-моему, неудачен, но неудача эта простительная. Есть места просто превосходные. Не знаю, зачем я Вам все это пишу, но Джейн Эйр тронула меня; тронула и порадовала. Это женская книга, но чья? Передайте мою благодарность автору, его книга – первый английский роман (у французов сейчас одни любовные романы), который я одолел за долгое время».

Лед, как говорится, тронулся.

«Вне всяких сомнений, лучший роман сезона… сюжет захватывает… этот роман мы от души рекомендуем нашим читателям…» («Критик»).

«„Джейн Эйр“ – безусловно, очень умная книга. И очень сильная» («Экзаминер»).

«Роман не похож на все, что мы читаем, за небольшими исключениями. По силе мысли и выразительности среди современных сочинителей Карреру Беллу нет соперников» («Эра»).

Пожалуй, лишь «Спектейтор» усомнился в достоинствах книги, критик уклончиво и невнятно назвал мораль героев романа в буквальном смысле «низким оттенком поведения» („low tone of behaviour“). И то сказать, негоже было такой приличной девушке, как Джейн Эйр, класть руку своего будущего мужа себе на плечо – порнография да и только! «Оттенок поведения» – ниже некуда, как с этим не согласиться. Шарлотта – она до сих пор не верила в успех романа – расстроилась, тем более что критика «Спектейтора» была услышана и воспринята; следом появились в печати эпитеты более резкие: как только книгу ни называли – «непристойной», «безбожной», «пагубной».

«Теперь поношениям не будет конца, – пишет она Джорджу Смиту через месяц после выхода „Джейн Эйр“. – Боюсь, как бы эта точка зрения не сказалась на спросе. А впрочем, время покажет: если в „Джейн Эйр“ есть плюсы, а не только минусы, то роман сумеет разогнать сгущающиеся над ней тучи».

И время показало, что «сгущающихся туч» бояться не придется: две с половиной тысячи экземпляров романа разошлись за два-три месяца. Сегодня такой роман, будь он издан в России, пролежал бы на полках книжных магазинов, боюсь, не один год.

Шарлотта – куда девалась всегдашняя неуверенность в себе – готова за себя постоять, она вступает с критиками в спор, полемизирует даже с таким авторитетом, как Джордж Генри Льюис. Льюис предупреждает начинающего романиста, чтобы тот «сторонился мелодрамы» (а мелодраматических эпизодов в романе, как мы знаем, хватает), придерживался личного опыта и правды жизни, от которой Шарлотта (вспомним Ангрию) не раз отступает. Взять хотя бы эпизод, когда Джейн отказывает Сент-Джону, ибо слышит голос зовущего ее Рочестера, который находится от нее на расстоянии нескольких десятков миль. Шарлотта Льюису возражает:

«Это не обман чувств, и не колдовство – это лишь неразгаданное явление природы. Воображение – очень сильный, беспокойный дар, от которого невозможно отказаться. Неужто мы должны быть глухи к его призывам, бесчувственны к его порывам?.. Если когда-нибудь я напишу еще одну книгу, в ней не будет того, что Вы называете „мелодрамой“, так мне теперь кажется, хотя я и не уверена. Попытаюсь также прислушаться к совету мисс Остен – быть более сдержанной, но и в этом я до конца не убеждена…»

В декабре, всего через два месяца после первого издания, Смит и Элдер затевают второе, и его, как хорошо известно, автор посвящает Теккерею, чей ум, пишет в предисловии Каррер Белл, «более глубок и уникален, чем сознают современники», которые не нашли «подобающего ему сравнения или слов, верно определяющих его талант». Дает Шарлотта в предисловии отпор и «немногим боязливым или сварливо-придирчивым хулителям», которые «выдают внешнюю благопристойность за истинную добродетель» и полагают, что нравственность и светские условности – синонимы:

«Светские условности – еще не нравственность. Ханжество – еще не религия. Обличать ханжество еще не значит нападать на религию. Сорвать маску с лица Фарисея еще не значит поднять руку на Терновый Венец»[43].

Посвящение романа Теккерею было, как выяснилось, со стороны Шарлотты faux pas, о чем она, конечно же, не подозревала. Дело в том, что в 1840 году, всего через четыре года после свадьбы, жена писателя сходит с ума и попадает в сумасшедший дом. Ассоциация с Рочестером и его безумной женой Бертой Мейсон слишком очевидна. Вероятно, именно эти сцены и вызвали у Теккерея слезы, когда он читал роман. Писатель, однако, ничем своих чувств не выдал и вежливо поблагодарил Каррера Белла за посвящение: «Был крайне тронут Вашей любезностью». Чем, естественно, вогнал щепетильную Шарлотту в краску.

«Разумеется, я ничего не знала о домашних треволнениях мистера Теккерея, – писала она в конце января 1848 года Уильяму Смиту Уильямсу. – Для меня он существовал только как автор. Мне очень, очень жаль, если моя неумышленная бестактность приведет к тому, что его имя и дела станут предметом расхожих сплетен».

Предметом расхожих сплетен стал, однако, не Теккерей, а Шарлотта: в Лондоне прошел слух, что Каррер Белл одно время состоял гувернером в доме Теккерея и что роман основывается на реальных фактах. И еще один слух: никаких братьев Белл на самом деле не существует. Начало этому слуху положил… почтальон, который явился с письмом из Лондона в пасторат и поинтересовался у Патрика Бронте, проживает ли в доме мистер Каррер Белл. Шарлотте ничего не оставалось как открыться отцу.

«– Папа, я написала книгу.

– В самом деле, моя дорогая? – отозвался Патрик, продолжая читать.

– Я хочу, чтобы вы взглянули на нее.

– Нет у меня времени читать рукописи.

– Но это книга, а не рукопись. Книга, вышедшая из печати.

– Надеюсь, ты не станешь впредь заниматься подобной ерундой.

– Думаю, мне удастся на этом кое-что заработать. Можно, я прочту вам кое-какие рецензии[44]».

В тот же день Патрик созвал дочерей и торжественно сообщил им: «Дети, Шарлотта написала книгу, и, думаю, эта книга лучше, чем я ожидал».

Меж тем второе издание романа продается не хуже первого. Мало того: в театрах идет поставленная по роману пьеса с интригующим названием «Тайны поместья Торнфилд», французы собираются книгу переводить. Смит уже подумывает о третьем издании, да еще с иллюстрациями; иллюстрировать роман предлагается самой Шарлотте.

Брэнуэлл допился до того, что несколько раз терял сознание – верный признак белой горячки. О том, в каком он пребывал состоянии, свидетельствует автопортрет, который он незадолго до смерти нарисовал. Стоит голый, на шее петля, очень похож на Патрика Рида, печально знаменитого мирфилдского серийного убийцу, повешенного в Йорке в январе 1848 года. Вдобавок ко всему, нет в округе ни одной пивной, ни одного трактира, где бы он не был должен; иные кабатчики грозят ему судом.

А однажды, когда Брэнуэлл лежал в постели, напившись до беспамятства, он ухитрился поджечь постельное белье и наверняка бы сгорел дотла вместе с домом и его обитателями, если бы в эту минуту мимо его комнаты не проходила Энн и не попыталась его растолкать и вытащить из горящей кровати. Ей это не удалось, она позвала более решительную Эмили, и та спасла брата, опрокинув на него ведро воды. После этого случая семидесятилетний Патрик, с юных лет, как мы знаем, боявшийся пожаров, переселил сына в свою комнату, чем крайне осложнил себе жизнь: находившийся в белой горячке Брэнуэлл не давал отцу покоя ни днем, ни ночью.

«Он спал в комнате отца, – записывает Элизабет Гаскелл со слов служанки Патрика Марты Браун, – и вдруг принимался кричать, что его отцу не жить, что до утра умрет либо он, либо отец. Дочери, дрожа от страха, умоляли отца не подвергать себя такой опасности, но мистер Бронте был не робкого десятка, возможно, он считал, что если отнестись к сыну с доверием, а не со страхом, то он возьмет себя в руки. Утром Бронте-младший выходил из комнаты и, качаясь, с трудом шевеля языком, говорил: „Мы с бедным стариком провели жуткую ночь. Он-то держится молодцом, не то, что я“. И со слезами в голосе повторял: „Она всему виной! Она!“»

Без спиртного и опиума Брэнуэлл не в состоянии обойтись ни одного дня. По утрам, когда сестры и отец уходят в церковь, он идет в местную аптеку, где выпрашивает порцию опиума или же пишет друзьям с просьбой купить ему спиртного. Вот последнее сохранившееся письмо Брэнуэлла, адресованное Джону Брауну:

А вот последнее сохранившееся о нем воспоминание:

«Тут дверь отворилась, и в проеме возникла голова, – пишет его старый друг Фрэнсис Гранди, он приехал в Ховорт, снял номер в гостинице и пригласил Брэнуэлла поужинать. – Копна растрепанных рыжих волос, огромный костлявый лоб, желтые, дряблые щеки, ввалившийся рот, тонкие белые дрожащие губы, провалившиеся глаза, когда-то маленькие, теперь же огромные, горящие безумным блеском… Грустная история, ничего не скажешь…»

Весь вечер, вспоминает Гранди, Брэнуэлл был мрачен, говорил, что ждет не дождется смерти и счастлив, что она так близка, твердил, что не умер бы, если б не гибельная связь с миссис Робинсон.

Когда Гранди ушел, Брэнуэлл вытащил из рукава нож и стал кричать, что Гранди – посланец Сатаны, и он, Брэнуэлл, явился в трактир его зарезать…

На следующий день Брэнуэлл был уже не в состоянии подняться с постели. Послали за доктором, и ховортский врач Джон Уилхаус сказал, что жить больному осталось недолго. Патрик повалился перед постелью умирающего на колени и стал молиться за заблудшую душу сына, просить его покаяться. «Мой сын! Сын мой!» – ежеминутно восклицал он. Прежде чем впасть в беспамятство, Брэнуэлл, словно услышав слова отца, заговорил о своей напрасно прожитой, никчемной жизни, не раз со слезами на глазах повторял, что ему стыдно и он раскаивается. 24 сентября в девять утра началась агония, Брэнуэлл попытался было встать, упал и умер.

«Я рыдаю не из чувства потери – я не лишилась опоры и утешения, не потеряла дорогого мне спутника жизни. Я рыдаю из-за краха таланта, из-за несбывшихся надежд, из-за того, что погас некогда ослепительно-яркий свет, – подводит итог жизни брата его старшая сестра. – Мой брат был на год меня моложе, когда-то – очень давно – я верила в его успех, в его амбиции и устремления. Эта вера, эти надежды скорбно скончались, от них ничего не осталось, кроме памяти о его заблуждениях и страданиях. Его жизнь и смерть вызывают такую горькую жалость, такую мучительную тоску от пустоты, никчемности всего его существования, что описать их у меня не хватает слов. Остается надеяться, что эти чувства со временем не будут столь же мучительными»[45].

Со смертью Брэнуэлла семейные несчастья не кончились; они только начинались.

Эмили кашляла уже больше месяца и со свойственным ей упорством отказывалась принимать лекарства, вызывать врача, всякое проявление заботы о себе воспринимала с раздражением. И Шарлотте ничего не оставалось, как повторять свою любимую фразу: «Один Бог знает, чем это все кончится». Шарлотта ошибалась: чем это кончится, она, потерявшая старших сестер от чахотки, знала ничуть не хуже Господа Бога.

Когда 19 декабря Эмили согласилась, наконец, вызвать врача, было уже поздно. В тот день, прежде чем умереть, – и не в своей постели, а на диване в гостиной – она утром сама оделась, вышла из дома накормить собак, потом что-то, сидя на полу, как она любила, писала и даже попыталась причесаться – гребень упал в камин…

Уильям Смит Уильямс был, пожалуй, единственным близким другом Шарлотты (они сблизились во время пребывания сестер в Лондоне), который нашел нужные – хотя, быть может, и излишне высокопарные – слова утешения. Слова, выдающие человека глубоко верующего:

«Великие горести сопровождают нас по жизни, тут уж ничего не поделаешь, – пишет он Шарлотте уже через два дня после смерти Эмили, – но их воздействие на нашу душу столь же живительно и благотворно, как ночь для земли и сон для тела. Пусть же Ваша ночь печалей будет короткой и сменится блаженными утренними лучами утешения, без чего не бывает страданий, и пусть утро покоя и смирения осенит вас обеих с живительной безмятежностью нежного и радостного чувства…»

Эмили умерла в конце декабря, а в начале января из Лидса приезжает доктор осмотреть Энн: простуда никак не проходит, затрудненное дыхание, боли в боку. Прогноз тот же – чахотка, у Актона Белла шансов выжить не больше, чем у Эллиса. Эскулап из Лидса отбыл, прописав рыбий жир, горячие компрессы и «покой, только покой». На этот раз рекомендации врача покладистой Энн строго соблюдались – и, понятно, не помогли. О том, что в горячие компрессы и рыбий жир больная не верит и готовится к худшему, свидетельствуют следующие строки из ее последних стихов:

К весне Энн лучше не стало, но она загорелась идеей отправиться на море – морской воздух ведь показан при воспалении легких. И в конце мая 1849 года Эллен Насси и Шарлотта – она до последнего дня уговаривала сестру не ехать – выезжают с Энн в Скарборо, где она не раз бывала с Робинсонами. Шарлотта оказалась права, вскоре после приезда на морской курорт Энн в очередной раз стало плохо и, успев сказать Шарлотте, которая помогала ей сойти с лестницы: «Мужайся, Шарлотта, мужайся!», потеряла сознание и спустя несколько часов умерла. Умерла «веря в Бога, – как писала 4 июня Уильяму Смиту Уильямсу Шарлотта, – благодарная за то, что Он избавил ее от страданий, не сомневаясь ни минуты, что впереди ее ждет лучшая жизнь».

И была уже спустя два дня похоронена в приходской церкви Святой Марии, в Скарборо, так что Патрику никак было не успеть на похороны младшей дочери. Ему оставалось лишь молиться за упокой ее души, в то время как ее тело опускали в землю в семидесяти милях от Ховорта.

«Самое тяжкое испытание начинается с наступлением вечера, – пишет Шарлотта Эллен Насси по возвращении домой. – В это время мы обычно собирались в столовой, разговаривали… А теперь я сижу здесь одна. И вынуждена молчать».

Молчать и писать.

Но после трех смертей за девять месяцев ей не писалось – по крайней мере, регулярно, изо дня в день, так, как бы хотелось.

«Она рассказывала мне, – пишет Элизабет Гаскелл, – что далеко не каждый день могла писать. Иногда проходили недели, даже месяцы, прежде чем она могла что-нибудь добавить к написанному. Но наступало утро, и она просыпалась, ощущая то, что должна была сказать. По ее словам, она видела продолжение своей книги. Оставалось лишь найти время для того, чтобы сесть и написать соответствующие сцены и вытекающие из них мысли».

Как бы то ни было, «Шерли» продвигается, лето 1849 года уходит на то, чтобы дописать и переделать написанное в конце предыдущего года и в начале нынешнего, когда Энн была еще жива. Написанное и уже отправленное Смиту Уильямсу и Джорджу Смиту с убедительной просьбой не скрывать от нее, если роман не нравится.

«Буду благодарна за самую нелицеприятную критику, – пишет она 4 февраля 1849 года в издательство. – Будьте же чистосердечны. Если вам кажется, что эта книга обещает быть менее интересной, чем „Джейн Эйр“, – так и скажите, буду трудиться дальше».

В течение месяца от издателей нет никаких вестей – плохой знак, однако в марте приходит обнадеживающий ответ: роман понравился. Понравился, за вычетом, во-первых, неубедительных мужских персонажей и, во-вторых, – первой главы, где викарии предстают не в самом благоприятном свете. Насчет мужских персонажей Шарлотта спорить не стала:

«Когда я пишу о женщинах, я больше в себе уверена».

А вот относительно первой главы, как и в случае с «Джейн Эйр», с издателями не согласилась:

«Викарии и их повадки списаны с жизни. Говорите, что хотите, джентльмены, но Истина выше, чем Искусство. „Песни“ Бернса лучше, чем эпические романы Бульвера. Грубые, язвительные очерки Теккерея предпочтительнее тысяч тщательно выписанных картин. Пусть я невежественна, но позволю себе придерживаться этой точки зрения».

Уже потом в самом романе читаем:

«Обратите внимание, всякий раз, когда пишешь чистую правду, ее всегда почему-то называют ложью».

Сказано красиво, парадоксально, но как же тогда быть с готическими несообразностями в «Джейн Эйр», о которых уже шла речь?

В самом конце августа роман готов; может быть (и даже скорее всего), он не лучше «Джейн Эйр», но уж точно совсем на него не похож. Повествование ведется не от первого, а от третьего лица. Действие романа отнесено во времена Наполеоновских войн и луддитских мятежей. Приемы готического романа уже не просматриваются:

«Если я все же снова начну писать, – пишет Шарлотта Льюису в январе 1848 года, – то в новой книге не будет того, что вы называете мелодрамой».

Обращает на себя внимание «Шерли» и широкой общественной панорамой, чего не было ни в «Учителе», ни в «Джейн Эйр». Автор и персонажи высказываются на такие актуальные (скорее для сороковых годов, чем для десятых) темы, как женский вопрос (надзиратель на фабрике Мура Джо Скотт убежден: политические и общественные конфликты – не женское дело), рабочий вопрос (разрушение луддитами фабрики Мура), детский вопрос. Безработица, филантропия. Социальные конфликты, к которым, кстати сказать, у Шарлотты вслед за ее отцом отношение всегда было резко отрицательное.

«Конвульсивные революции тянут мир назад во всем, что только есть в нем доброго, – пишет она мисс Вулер годом раньше, 31 марта 1848 года. – Они останавливают ход цивилизации, заставляют всплыть на поверхность подонков общества… Молю Бога, чтобы Англию миновали судороги и припадки безумия, бушующие на континенте…»

Есть в романе, как всегда у Шарлотты, узнаваемые прототипы: священник Хелстоун с очевидностью списан с Патрика Бронте (такой же неустрашимый, такой же консерватор), Шерли Килдэр – с любимой сестры Эмили, Кэролайн Хелстоун – с Эллен Насси.

Роман вышел 26 октября 1849 года, и первая рецензия появилась уже спустя пять дней – автора она не порадовала. Рецензии на «Джейн Эйр» были, мы помним, в большинстве своем положительные, на «Шерли» же – почти все отрицательные. Особенно усердствовала «Дейли ньюс»:

«Никому не нужная пошлятина… отвратительно… среди мужских персонажей ни одного подлинного… таких мужчин не бывает в природе… нет ни Хелстоунов, ни Йорков, ни Муров. Все они не более реальны, чем восковые фигуры в музее мадам Тюссо».

Зато женские персонажи в целом понравились, из чего делался однозначный вывод: автор – не мистер Каррер Белл, а женщина; как съязвил один из критиков: «Каррер Белл в нижней юбке». Рецензент «Фрейзер мэгазин» пошел в своих изысканиях еще дальше:

«Держу пари, что Каррер Белл не просто женщина… а женщина из Йоркшира, к тому же не один год прослужившая гувернанткой».

Шарлотта разочарована.

«Если б я могла загадать желание, – сказала она как-то Джорджу Смиту, – я бы попросила добрую фею наделить меня даром быть невидимкой».

За отсутствием доброй феи спустя месяц после выхода романа в Лондон по приглашению Джорджа Смита приезжает не таинственный Каррер Белл, а маленькая, робкая, скромно одетая Шарлотта Бронте – после смерти сестер хранить тайну литературного псевдонима смысла больше не имело. В «Бредфордском наблюдателе» от 28 февраля 1850 года можно было прочесть следующее объявление:

«Нам стало известно, что единственная дочь преподобного П. Бронте, приходского священника в Ховорте, является автором „Джейн Эйр“ и „Шерли“, двух наиболее известных романов нашего времени, которые выходили из печати за подписью „Каррер Белл“».

Джордж Смит, как и год назад, проявил себя гостеприимным хозяином: гулял с Шарлоттой по Лондону, водил по картинным галереям, побывал с ней на выставке ее любимого Тернера, дважды повел в театр на «Макбета» и «Отелло» с участием знаменитого Уильяма Чарльза Макриди (который не произвел на Шарлотту никакого впечатления), главное же, несколько раз за те две недели, что она провела в Лондоне, устраивал в ее честь пышные приемы, а накануне ее отъезда пригласил к себе ведущих критиков, в том числе Джона Форстера, издателя «Экзаминера», и Генри Чорли, литературного и музыкального критика журнала «Атенеум», а также рецензента лондонской «Таймс», который в рецензии от 7 декабря не оставил от «Шерли» камня на камне. Самыми мягкими характеристиками романа были «пошлый» и «незрелый». Персонажи, по мнению критика, рождены «воспаленным воображением автора», «с реальной жизнью не имеют ничего общего», что же касается диалога, то «живые люди так не говорят».

Но не грозные зоилы смутили Шарлотту. Самообладание ее покинуло, когда 4 декабря (памятная дата!) она встретилась со своим кумиром и доброжелателем Уильямом Мейкписом Теккереем, «писателем с миссией», как она называла автора «Ярмарки тщеславия». И, конечно же, очень разволновалась. Раньше их общение сводилось лишь к формальной переписке, вежливому обмену любезностями: Шарлотта благодарила мэтра за рецензию на «Джейн Эйр», мэтр Шарлотту – за посвящение ему второго издания романа.

«Вчера видела мистера Теккерея, – уже на следующий день пишет она отцу. – Он приехал к нам обедать с еще несколькими джентльменами. Очень высокий, больше шести футов, любопытное лицо, нет, собой не хорош, по чести сказать, очень даже не хорош, выражение лица мрачное, издевательское, но не злое. Ему не сказали, кто я, нас не познакомили, но вскоре я заметила, что он внимательно разглядывает меня через очки, и, когда мы все встали, чтобы перейти в столовую, он подошел и сказал: „Давайте пожмем друг другу руки“, и я протянула ему руку. Он сказал мне всего несколько слов, но перед уходом вновь очень благожелательно пожал мне руку. Лучше, подумала я, когда такой человек ваш друг, а не враг, ибо вид у него был ужасно грозный. Я прислушивалась, как он говорит с другими гостями – просто, с издевкой, резко и противоречиво».

«Когда слуга объявил: „Мистер Теккерей!“, и я увидела, как он входит, бросила взгляд на его высокую фигуру, услышала его голос, то мне стало казаться, что все это происходит со мной во сне, – пишет она спустя несколько дней Эллен Насси. – Я поняла, что это не сон, только потому, что ужасно вдруг растерялась… Если бы мне не надо было говорить, я бы справилась с волнением, но не могла же я молчать, когда ко мне обращаются, и говорить с ним было для меня пыткой. Боже, какую чушь я несла!»

Запомнилась их встреча и Теккерею.

«Помню трепетное, хрупкое создание, маленькую ладонь, большие черные глаза… – читаем в напечатанном в журнале Теккерея «Корнхилл мэгазин» предисловии к незаконченному роману Шарлотты Бронте «Эмма». – Главной чертой ее характера была пылкая честность… Мне виделась в ней крохотная, суровая Жанна д’Арк, идущая на нас походом, чтобы укорить за легкость жизни, легкость нравов… она мне показалась очень чистым, возвышенным и благородным человеком…»[47]

Дома, в Ховорте, «трепетному, хрупкому созданию» не сидится, опять депрессия, приступы ипохондрии, некуда себя деть, предисловия к переизданию стихов и романов сестер написаны, новая книга не пишется, и большую часть 1850–1851 года Шарлотта проводит в разъездах. Летом 1850 года она опять в Лондоне, где впервые встречается со своим обидчиком и одновременно литературным наставником Джорджем Генри Льюисом, находит, что тот, при всех своих «грехах и слабостях» по природе не так уж и плох, к тому же очень похож цветом и разрезом глаз, носом, большим ртом на Эмили.

В 1851 году в очередной раз, оказавшись в столице, видится с Теккереем; Джордж Смит повел Шарлотту на лекцию Теккерея об английских юмористах XVIII века, где их взаимная симпатия подверглась из-за несдержанности Теккерея и обидчивости и комплексов Шарлотты серьезному испытанию. Перед началом лекции Теккерей, увидев среди зрителей Шарлотту, зычным голосом, так, чтобы слышали все, обратился к своей матери: «Матушка, позвольте мне представить вам Джейн Эйр!» Когда на следующий день Теккерей нанес очередной визит Джорджу Смиту, Шарлотта, разобидевшись, обратилась к автору «Ярмарки тщеславия» со следующими словами: «Если бы вы приехали к нам в Йоркшир, что бы вы обо мне подумали, представь я вас своему отцу мистером Уоррингтоном»[48].

В августе 1851 года Шарлотта отправляется в Эдинбург, и не с кем-нибудь, а с Джорджем Смитом; их растущая взаимная симпатия беспокоит и его мать, и Патрика, и Эллен Насси – уж не собирается ли Шарлотта за своего друга и издателя замуж? Нет, не собирается. Неоднократно в эти годы гостит у Эллен в Букройде – раньше, как мы знаем, была в доме ближайшей подруги редкой гостьей. А в конце лета 1851 года по приглашению сэра Джеймса Кей-Шеттлворта и его детей отправляется в Озерный край, где близко сходится (познакомились они еще раньше, в Лондоне) с Элизабет Гаскелл; осенью 1851 года Шарлотта будет несколько дней гостить у нее в Манчестере.

В письме Кэтрин Уинкворт будущий автор «Жизни Шарлотты Бронте» впервые набрасывает портрет Шарлотты; наблюдательности и дотошности Гаскелл позавидуешь; кажется, что читаешь не воспоминания мемуариста, а рапорт следователя по особо важным делам:

«Худенькая, больше, чем на полголовы, ниже меня, мягкие каштановые волосы, светлее моих, глаза (очень красивые и выразительные, пронизывают вас насквозь) того же цвета, красноватое лицо, большой рот, многих зубов не хватает. Очень нехороша собой, лоб квадратный, широкий, нависающий. Голос очень мягкий, мелодичный, говорит не быстро, тщательно подбирает слова, но, подобрав, произносит их без усилий, точно и внятно… Если она чем-то недовольна, то сдерживает себя и отзывается о вещах и людях тепло и благожелательно. Удивительно, как ей удается сохранить доброту и силу духа при такой одинокой, затворнической жизни».

На этот вопрос Шарлотта и сама не нашлась бы что ответить.

Элизабет Гаскелл рассчитывала, что Шарлотта проведет у нее в Манчестере не одну неделю, в очередной раз зазывает подругу к себе в Букройд и Эллен Насси. Но Шарлотта от визитов отказывается: с января 1850 года она пишет новый, четвертый по счету роман и, пока хотя бы вчерне его не закончит, из Ховорта даже ненадолго выезжать не намерена.

«Новым» «Виллет» (или, если перевести с французского, «Городок»; Брюссель, надо понимать?) можно назвать лишь относительно. В своем последнем романе Шарлотта возвращается к сюжету первого и, соответственно, – к своему собственному памятному личному опыту десятилетней давности. Рано лишившаяся родителей Люси Сноу решает по стопам своей создательницы отправиться на континент в надежде найти в Европе работу. «Пансион для девиц мадам Бек», куда она по чистой случайности попадает, списан с пансиона Эгер, а хозяйка пансиона, которая нанимает Люси бонной к своим детям, а в дальнейшем – учительницей английского, напоминает внешне благожелательную, но властную, коварную и лицемерную мадам Эгер. Выведен в романе и мсье Эгер: в «Виллет» он не муж директрисы, а ее кузен, в остальном же от возлюбленного Шарлотты мсье Поль отличается мало чем: вспыльчив, вздорен, взбалмошен, требователен, при этом высоко образован и, в отличие от своей кузины, самоотвержен, добр и благороден.

Отношения мсье Поля и Люси лишь отчасти напоминают отношения мсье Эгера и Шарлотты: героев романа связывают чувства более прочные, дружеские и в то же время менее романтичные. В «Виллет» Шарлотта возвращается в начало сороковых годов и словно бы корректирует, идеализирует свои отношения с возлюбленным. Впрочем, как и Шарлотте, Люси Сноу не дано обрести счастье с любимым человеком: по возвращении из Вест-Индии Поль попадает в разразившуюся над Атлантикой бурю и гибнет; отношения Поля и Люси, как в свое время мсье Эгера и Шарлотты, будущего лишены.

По всей вероятности, Шарлотте не хотелось, чтобы читатель усмотрел в романе то, что лет десять назад произошло с ней самой, – не потому ли она упорно отказывалась давать права на перевод «Виллет» на французский? С одной стороны, Шарлотте не терпелось хотя бы мысленно, в воспоминаниях вернуться к памятному 1843 году, пребывание в брюссельском пансионе было слишком еще живо в ее памяти. С другой, она стремилась избежать малейших ассоциаций, которые бы связывали ее с ее героиней. Не потому ли, посылая в октябре 1852 года Уильямсу и Смиту первые два тома романа и извещая издателей, что третий том уже на подходе, она настаивает, чтобы роман издавался анонимно? Уильямс отнесся к этому предложению с пониманием (брюссельский эпизод из жизни Шарлотты был ему известен), Смит же высказался решительно против, ему претит, пишет он Шарлотте 30 октября 1852 года, набранные аршинными буквами рекламные анонсы вроде «НОВЫЙ РОМАН КАРРЕРА БЕЛЛА» или «НОВАЯ КНИГА АВТОРА „ДЖЕЙН ЭЙР“».

Первые два тома романа издателям понравились, хотя Люси Сноу не вызвала у Джорджа Смита восторга – слишком, дескать, автобиографична, стоило бы поподробнее описать детство героини, ее «корни», чтобы развести Люси и Шарлотту. А вот с третьим томом вышла заминка: издательство отмалчивалось, и Шарлотта стала проявлять беспокойство:

«Раз от вас нет вестей, значит, третий том вас разочаровал. Если это так, скажите, как есть. Лучше ведь знать правду, пусть и невеселую, чем пребывать в неведении».

В неведении Шарлотта пребывала недолго, из издательства ответ пришел на следующий же день, вместо письма в конверт был вложен чек на 500 фунтов, а наутро вслед за чеком пришла записка:

«Мы решили избавить Вас от встречи с непрошенным привидением по имени Каррер Белл».

Записка Смита датируется 1 декабря 1852 года, а спустя две недели, 13-го, в жизни Шарлотты происходит событие не менее значимое (непредвиденным, впрочем, назвать его трудно): викарий Патрика Артур Белл Николз делает ей предложение руки и сердца.

«В понедельник вечером, – пишет Шарлотта Эллен Насси, – мистер Н. был у нас к чаю. Я чувствовала – не могла не чувствовать, – что с ним что-то творится, он все время озирался и при этом помалкивал, вел себя как-то странно, заметно нервничал. После чая я, как обычно, ушла в столовую, а мистер Н. – тоже, как обычно, – остался сидеть с отцом до девяти вечера. В девять слышу, дверь открывается, гость как будто бы уходит. Я думала, сейчас хлопнет входная дверь, но нет, Н. остановился в дверях столовой и тихонько постучал, и тут только меня осенило. Вошел, остановился. Что он говорил, можешь догадаться сама, но видела бы ты, как он держался: весь дрожит, белый, как полотно, говорит еле слышно и как-то с трудом, будто через силу. Тогда я впервые почувствовала, чего стоит человеку объясниться в любви, если он сомневается, что получит согласие… Он говорил о том, как он страдает, что больше страдать не в силах, и умолял дать ему повод надеяться. Я попросила его меня покинуть и обещала утром дать ответ. Я спросила, говорил ли он с папой, и Н. ответил, что не решается… Я буквально силой выпроводила его из комнаты…»

Предложение викария потрясло Шарлотту, хотя, повторимся, совсем неожиданным не было: разговоры о связанных с Шарлоттой матримониальных планах Николза ходили в Ховорте давно, о чем нам уже приходилось писать. Но еще больше потрясла ее реакция отца. Когда после ухода Николза Шарлотта зашла к пастору и рассказала, что произошло, Патрик повел себя неадекватно: пришел в совершеннейшую ярость, побагровел, глаза налились кровью, он принялся кричать, что этому не бывать, и Шарлотте пришлось, чтобы привести отца в чувство, пообещать, что утром мистеру Николзу будет отказано. Вступать с отцом в пререкания, тем более в таком состоянии, было бессмысленно, свою тридцатипятилетнюю дочь, известную писательницу, Патрик до самой ее смерти воспринимал малым, несмышленым ребенком.

«Его никогда не покидало чувство, – писала Элизабет Гаскелл, – что Шарлотта еще дитя, за которой нужен глаз да глаз».

И Шарлотта викарию отказала. Отказала, однако не могла его не пожалеть: отец был к Николзу несправедлив, к тому же викарий настрадался за эти месяцы, и в этом его страдании было что-то трогательное, к нему располагающее. Шарлотта давно догадывалась, что Николзу она небезразлична, но о том, какие сильные чувства испытывает к ней этот неразговорчивый, крупный, высокий черноволосый ирландец с густыми бакенбардами и волевым квадратным лицом, она не могла и помыслить. А потому испытала к нему не только жалость, но искреннюю симпатию; Шарлотта знала Николза много лет, но только теперь, хотя она не была в него влюблена, он стал ей близким человеком.

«Мне очень его жаль, – пишет она Эллен в январе 1853 года, – его никто не жалеет, кроме меня. Марта его терпеть не может, Джон Браун говорит, что, будь его воля, он с удовольствием бы его пристрелил. Они не понимают природы его чувств – а вот я теперь, кажется, понимаю. Мистер Н. привязывается лишь к тем немногим, чьи чувства ему близки и глубоки, он подобен подземной реке, незаметной, но бурной…»

Испытала жалость и, вопреки воле отца, словно желая в кои-то веки настоять на своем, в конце концов, решила, что скажет Николзу «да». Скажет «да» еще и потому, что любви-то ей, знаменитой писательнице, как раз и не хватало. Самой обыкновенной земной любви; сказал же Джордж Смит, увидев ее впервые: «На красоту она променяла бы весь свой гений». Славу автора «Джейн Эйр», «Шерли», «Виллет» она бы с радостью променяла на мужа и семью, что очень точно, с присущей ему сатирической беспощадностью отметил в письме Люси Бакстер в марте 1853 года Теккерей:

«Бедная, маленькая гениальная женщина! Трепетное, отважное, пылкое, непритязательное существо! Читаю ее книгу, представляю себе ее жизнь и вижу, что вместо славы, вместо житейских успехов ей нужен был бы всего-навсего какой-нибудь Том или Джон, который любил бы ее и которого любила бы она. Про нее никак не скажешь, что она хороша собой, к тому же ей, насколько я понимаю, за тридцать, она похоронила себя в провинции, она погрязла в одиночестве, и никакого Тома ей не видать. Вокруг вас, юных девиц в красных сапожках со смазливыми личиками, будут виться сколько угодно молодых парней – тогда как у нее, у этой гениальной женщины с благородным сердцем, никогда не будет суженого, она обречена увядать в девичестве, не имея ни малейшего шанса насытить свое жгучее желание».

В своих невеселых рассуждениях классик, по счастью, ошибся. У Шарлотты Бронте на тридцать восьмом году жизни суженый появился. 29 июня 1854 года дочь преподобного Патрика Бронте после долгих раздумий и в преддверии грозящего одиночества (у отца уже было два удара, Джордж Смит женился, отношения с Эллен Насси в последнее время расстроились, Элизабет Гаскелл подолгу жила в Европе, Мэри Тейлор – на другом конце света) выходит замуж за нелюбимого, зато преданного, надежного Артура Белла Николза. Патрика Бронте «несмышленое дитя» поставило перед фактом: она выходит замуж, но отца не покинет и жить с мужем будет в пасторате.

Чем лучше узнает Шарлотта своего жениха, тем больше убеждается, что выбор сделан был правильный. Любовь ведь не главное, Николз довольно быстро сумел завоевать расположение не только будущей жены («Какой он добросовестный, любящий, чистый сердцем и помыслами», – пишет она незадолго до свадьбы Эллен Насси, убеждая в этом и подругу, и себя), но и будущего тестя, который еще недавно об этом претенденте на руку дочери и слышать не хотел. Патрик переменился к зятю, даже привязался к нему, оценил его надежность и искреннюю к себе симпатию и, главное, понял то, что давно поняла его мудрая дочь: интеллектуалом Николза не назовешь, но в пасторате он пришелся ко двору, на него можно положиться, и он всегда придет на помощь уже сильно одряхлевшему восьмидесятилетнему приходскому священнику, и не только в церкви, как это было последние годы, но и дома, по-родственному. Понял, что его собственные амбиции (его дочь, мол, заслуживает лучшего) – не более чем блажь, и дочь за таким зятем, как за каменной стеной.

Сразу же после скромной свадебной церемонии молодые, как водится, отправляются в свадебное путешествие, их путь лежит на родину мужа (да и отца тоже), в Ирландию, где родственники Николза, люди непритязательные, но добрые и отзывчивые, обласкали молодых, отдали Шарлотте должное, расположили ее к себе. Шарлотта, никогда прежде в Ирландии не бывавшая, восторгается суровой красотой «изумрудного острова», а также вниманием и заботой мужа. Медовый месяц прошел как один день, еще совсем недавно Шарлотта писала Эллен, что счастье для нее – синоним трезвого взгляда на жизнь, теперь же она «пьяна от счастья», впервые в жизни по-женски счастлива. У нее появился тот самый «Том», в котором ей отказал скептик Теккерей; «Том», который любил ее и в которого неожиданно для себя самой влюбилась она.

Казалось бы, Шарлотта вернется из свадебного путешествия и вновь возьмется за перо, но счастливая личная жизнь – в ее, по крайней мере, случае – креативности не способствовала. Происходило это, по всей видимости, еще и потому, что Николз был к ее литературной известности совершенно равнодушен и даже, пожалуй, к этой славе немного ревновал.

«Если истинное домашнее счастье способно заменить собой славу, – пишет Шарлотта Маргарет Вулер в сентябре 1854 года, вскоре после возвращения из Ирландии, – эта замена только к лучшему».

Шарлотта все же, подозреваю, кривит душой, желание писать у нее, конечно же, никуда не девалось, другое дело, что она не давала «ходу милой привычке», забота об отце, муже, доме была вне конкуренции. Примечателен в этой связи эпизод, который рассказал Николз Джорджу Смиту уже после смерти Шарлотты в октябре 1859 года:

«Когда однажды вечером мы сидели у камина и прислушивались, как воет за окном ветер, моя бедная жена вдруг говорит: „Если б тебя со мной не было, я бы сейчас, наверное, писала“. И с этими словами она бросилась наверх и, вернувшись с тетрадью, прочла мне вслух начало новой своей повести. Когда она кончила читать, я заметил: „Вот увидишь, критики обвинят тебя в повторении, ты ведь опять пишешь про школу“. – „Я это изменю, – ответила она, – я всегда несколько раз переписываю начало, пока оно не начнет мне нравиться“».

Как бы то ни было, Шарлотта перестала поддерживать отношения со своими друзьями-издателями, принимать участие в литературной жизни. Ее не было в Бредфорде 28 декабря 1854 года, когда Диккенс, как всегда при огромном стечении народа, читал в Холле Святого Георга «Рождественскую песнь», а Томас Карлейль спустя несколько дней – лекцию о поэзии Томаса Грея. Всего несколько лет назад младшие Бронте – уж Брэнуэлл и Шарлотта наверняка – не отказали бы себе в подобном удовольствии.

Знавшие Мэри-Энн Эванс с детства утверждали, что ребенком она никогда не была – всегда была взрослой. И умом, и манерами, и образом мысли, и внешностью: лицо бесстрастное, неулыбчивое, задумчивое. И – добросовестностью, недетскими упорством и работоспособностью, амбициозностью, перенятыми у отца, валлийца Роберта Эванса, плотника, каменщика и лесника из Дербишира, человека сильного и умом и телом, для которого, по его собственным словам, «любовь к хорошей работе – моя религия». А «англиканской религии», евангелизму, заметим в скобках, был Эванс фанатично предан всю жизнь и эту преданность внушил своим детям, которым, даже когда они выросли, не уставал читать мораль, учил жить в истинной вере.

Эти достоинства она позаимствовала и наделила ими (за вычетом отцовских нравоучений) своих любимых героев, плотника Адама Бида из одноименного романа и Кэлеба Гарта из «Мидлмарча». Когда «Адам Бид» вышел в свет, Эванса, которого уже не было в живых, так в семье, вспоминая, и стали называть. Закрепилось это имя и за его портретом, в их доме он висит, говорят, по сей день.

Управлять поместьем сэра Роджера Ньюдигейта, просвещенного сельского сквайра, крупного землевладельца, мецената, владельца Арбьюри-хаус, особняка, перестроенного из старого аббатства, получалось у Эванса ничуть не хуже, чем плотничать или лесничить. У сэра Роджера, коллекционера портретной живописи (Ромни, Рейнолдс), учредителя оксфордской поэтической премии, мало интересовавшегося такой скучной материей, как неурожай или задержка арендной платы, он вызывал абсолютное доверие и доверие это оправдывал в полной мере.

В 1813 году Эванс женится вторым браком на Кристиане Пирсон, женщине добросердечной, такой же практичной и деятельной, как и муж, родившей ему трех детей, двух дочерей и сына. Мэри-Энн была самой младшей: в 1819 году, когда она родилась, сестре, Кристиане (или Крисси, как ее звали домашние), старшей из детей, исполнилось уже пять лет, а брату Айзеку – без малого три. Свои отношения со старшей сестрой Мэри-Энн запечатлеет в «Мидлмарче» в образах Доротеи и Делии Брук, а с братом, с которым первые годы жизни была очень близка и которому во всем подражала, – в «Мельнице на Флоссе»: между ней и Айзеком и Талливерами, Мэгги и Томом, немало общего.

Спустя полгода после рождения 22 ноября 1819 года в городке Чилверс-Котон младшей дочери Эванса Мэри-Энн Роберт с семьей переезжает в Грифф-хаус, увитый плющом, уютный дом красного кирпича на территории поместья Арбьюри, с садом, живописным прудом и каналом неподалеку. Красивый, цветущий, ухоженный Уорвикшир (не чета Йоркширу сестер Бронте) станет местом действия многих ее будущих книг, в этом графстве пройдут первые двадцать лет жизни будущей писательницы.

«Язык здешнего пейзажа, домов, людей, – вспоминала впоследствии Мэри-Энн, уже ставшая к тому времени Джордж Элиот, – был вкрадчивым, благостным, умиротворенным, и казалось, останется таким навсегда».

Нет, не навсегда. Спустя много лет в письме своей ближайшей подруге Саре Хеннелл Мэри-Энн напишет, что детство, впечатления детства отрадны лишь в воспоминаниях:

«Детство – счастливая пора, лишь когда на него оглядываешься. Для ребенка же это время тяжких переживаний, причина которых неведома. Вспомним хотя бы коклюш и страх привидений, не говоря уж об ужасе, который внушают нам преисподняя и сатана, а также божество на небесах, недовольное тем, что я попросила еще один кусок сливового пирога. Хуже же всего страдания старших: дети видят, что они страдают, но не способны понять почему».

Айзек стал ее первой – и далеко не последней – сердечной привязанностью; ей, натуре тонкой, робкой, неуверенной в себе, мечтательной, с детства, подобно известному герою русской литературы, в своем воображении, «пересоздававшей жизнь на иной лад», и в будущем всегда будет не хватать любви, тепла, сочувствия, душевной близости, ей всегда нужен будет близкий человек «под рукой», на которого можно положиться, которому можно излить свои тревоги. В подростковых сонетах, значимо озаглавленных «Брат и сестра», она подробно опишет, как они с братом гуляют по заросшим незабудками лугам, сидят у реки, катаются на лодке или удят рыбу или играют в шарады (в этой игре Мэри-Энн не было равных), продираются сквозь заросли, идя по следам «таинственных цыган». И как, поссорившись с братом, которому во всем подчинялась, она безутешно рыдала, спрятавшись от него на чердаке:

Но когда Мэри-Энн исполнилось пять лет, их с Айзеком дружбе пришел конец: восьмилетний Айзек был отправлен в закрытую школу для мальчиков, а Мэри-Энн – в пансион мисс Лэтем в Аттлборо, деревню в миле от Грифф-хаус, где училась Крисси и где младшая дочь Эвансов провела неполных четыре года, возвращаясь домой лишь по воскресеньям.

Из пансиона в Аттлборо Мэри-Энн перевели в школу мисс Уоллингтон в Нанитоне, где она близко сошлась со своей учительницей мисс Льюис, многому ее научившей и ставшей впоследствии ее близкой подругой. И где ее обуяла страсть к чтению, причем отнюдь не детскому: в свои неполные девять лет Мэри-Энн с присущим ей уже тогда ненасытным интеллектуальным аппетитом глотает «Историю дьявола» Дефо, «Путь паломника» Беньяна, романы Вальтера Скотта. Однажды, когда у нее раньше времени забрали роман Скотта, который она не успела дочитать, Мэри-Энн села «дописывать» его за классика, а потом, когда книга к ней вернулась, сравнила свою версию с авторской и, кажется, осталась собой довольна.

Из Нанитона уже тринадцатилетняя Мэри-Энн, застенчивая, нелюдимая, впечатлительная, богобоязненная девочка, которая выглядит гораздо старше своих лет (даром что ударяется в слезы или громко, заразительно смеется по любому поводу), переезжает в Ковентри, где учится уже в третьей по счету школе у сестер Франклин, дочерей местного баптистского проповедника, и где способности Мэри-Энн раскрываются в полной мере. Она – таков «общий глас» и учителей, и учеников, и директрисы мисс Ребекки Франклин – самая яркая и многообещающая из учениц. Мэри-Энн, правду сказать, сторонится остальных воспитанниц, держится особняком, соучениц «не удостаивает», одевается скромнее некуда, не пропускает ни одной церковной службы, в то же время корит себя за то, что излишне амбициозна, «мне не хватает, – пишет она своей тетке, жене младшего брата отца, – покорности, христианской простоты».

Амбиции ее, однако, вполне оправданны: она постигает теологию, цитирует Шекспира и Мильтона, ей одинаково легко даются геометрия, энтомология и химия, она отлично успевает по-французски, с приходящим учителем изучает итальянский и немецкий, со временем к этим языкам добавятся латынь и древнегреческий, и даже древнееврейский. А еще она лучше всех играет на фортепиано и поет, хотя сама эти свои музыкальные успехи бурно отрицает. «Нет, не лежит у меня душа к музыке, да и голоса не хватает», – пишет она отцу и нередко, исполнив какую-то мелодию своим сильным, мелодичным голосом, пускается в слезы – ничего, мол, не получается. Точно так же будет страдать, особенно поначалу, и ее литературная самооценка, и люди, хорошо и близко ее знавшие, к ней расположенные, спешили похвалить ее очередной роман, даже если он им не слишком понравился.

1836 год в жизни Мэри-Энн, да и всей семьи, становится судьбоносным: после долгой болезни умирает ее мать, выходит замуж за местного хирурга сестра, собирается завести семью и брат, управление поместьем он берет на себя, увлекается охотой, расходится с младшей сестрой и в вопросах веры: Айзек тяготеет к Высокой церкви, сестра, как отец и воспитывавшие ее сестры Франклин, – к евангелистам. Мэри-Энн оставляет школу в Ковентри и возвращается в Грифф-хаус с намерением посвятить себя овдовевшему отцу и стать – в пятнадцать-то лет! – «образцовой домашней хозяйкой», которая обойдется без прислуги и домоправительниц. Чего только она в эти годы «гриффского затворничества» не читает, о чем только не размышляет.

«Мой ум, – пишет она в 1839 году, – представляет собой вместилище самых разнородных областей знания – от истории, древней и современной, в том числе и истории Церкви, до разрозненных поэтических опытов Шекспира, Каупера, Вордсворта. Находится в моем уме место и для газетных статей, и фрагментов из Аддисона и Бэкона, и латинских глаголов, а еще – для геометрии, энтомологии, химии и метафизики. И все это – под спудом каждодневных происшествий, треволнений и домашних забот».

И, добавим от себя, – вместилище поистине неуемного воображения и впечатлительности; впрочем, Лондон, куда она впервые едет с братом в том же 1839 году, оставил ее равнодушной. «От этого Вавилонского столпотворения я не в восторге» – пишет она мисс Льюис, Айзек же вспоминает, что самое большое впечатление произвел на сестру перезвон колоколов собора Святого Павла.

Поражает она в эти годы и невероятной пытливостью: не пройдет и нескольких лет, как она приобщится к высшей математике, физике, биологии, дабы, любила говорить неустанная, охочая до знаний Мэри-Энн, «не допустить размягчения мозгов». Что-что, а размягчение мозгов ей не грозило; пусть она и не станет самой талантливой писательницей Викторианской эпохи (здесь у нее есть достойные конкуренты: Элизабет Гаскелл, сестры Бронте), но уж точно самой образованной – с годами ее стали называть, причем без тени иронии, учителем жизни, Викторианской Сивиллой.

В эти годы Мэри-Энн как никогда много и беспорядочно читает, в том числе, естественно, и художественную литературу, однако к научному знанию относится не в пример лучше, нон-фикшн предпочитает литературе вымышленной. Из исторических романов, даже если это романы Скотта, рассуждает она, не извлечь того, что можно извлечь из истории. «К чему тратить время на то, что никогда не существовало?»

В истории литературы не раз бывало, что известные прозаики начинают со стихов. Мэри-Энн – не исключение. В стихотворении 1840 года, напечтанном в «Христианском наблюдателе» за январь 1840 года (первая публикация двадцатилетней поэтессы), Мэри-Энн признается, что изучение теологии имеет теперь для нее значение куда большее, чем еще совсем недавно запойное чтение беллетристики:

Когда Мэри-Энн исполнилось двадцать один, она вместе с шестидесятишестилетним отцом (он теперь не у дел) навсегда покидает Грифф-хаус и перебирается в Ковентри, где они снимают дом на окраине, на Фолсхилл-роуд, с «недурственными», как выражался Эванс, видом и садом. Гораздо важнее – для Мэри-Энн, во всяком случае – был, впрочем, не живописный вид из окон и ухоженный сад, не уроки латыни и греческого, которые давал ей директор школы по соседству, и даже не уроки музыки, которые она одно время брала у престарелого органиста собора Святого Михаила, – а местное интеллектуальное общество, оказавшее на нее, на ее охранительные религиозные представления, воздействие поистине разрушительное, изменившее, можно сказать, ее взгляды на мир и веру.

Центром этого кружка вольнодумцев и скептиков был местный фабрикант и филантроп и, одновременно с этим, философ и публицист Чарльз Брей – в свои неполные тридцать преуспевающий коммерсант и автор нашумевших книг «Философия необходимости», «Закон последствий» и «Воспитание чувств» – руководство о нравственности, предназначенное для школьников старших классов. А также его шурин Чарльз Хеннелл, еще больший скептик и радикал, чем Брей, автор откровенно атеистических, левогегельянских «Основ христианства», где возникновение христианства объясняется чисто человеческой психологической потребностью, а влияние Иисуса Христа – его огромным моральным авторитетом у жителей Палестины. Мэри-Энн прочла «Основы христианства» по собственному почину, вскоре после переезда в Ковентри, еще до знакомства с Бреями и Хеннеллами, и высоко это исследование оценила – впечатление от книги, собственно, и побудило ее пересмотреть свои ортодоксальные взгляды на Церковь и веру, войти в этот, еще совсем недавно чуждый ей круг, близко сойтись с Карой Брей и Сарой Хеннелл, которых она называла «моими сестрами» и с которыми едва ли не каждый день виделась в Роузхилл, поместье Бреев, где философские споры велись «на природе», или на прогулках, или расположившись на огромной медвежьей шкуре под акацией.

«Близко мы познакомились в 1841 году, – вспоминает Чарльз Брей, видевший Мэри-Энн еще ребенком в Гриффе. – Ее привела к нам как-то утром моя сестра, она жила по соседству с ней. Решила нас познакомить, сочла, что нам, еретикам, будет полезно встретиться с подающей надежды юной евангелисткой. Ей тогда шел двадцать первый год, и хорошо помню, как скромно она держалась и, войдя, незаметно присела на диван у окна. Говорила она с удивительным для молодой женщины из провинции достоинством. Мы сразу же стали друзьями… Она столько всего знала, в себе при этом была совсем не уверена и часто впадала в тоску и раздражалась. Переубедить ее было непросто, и мы отчаянно спорили…»[51]

В результате влияния иконоборцев Брея и Хеннелла, с которыми Мэри-Энн не уставала, тем не менее, вести жаркие споры, веру она не утратила, атеисткой, «безбожницей» – вопреки тому, что писали советские специалисты по викторианской литературе[52], – не стала, но от ортодоксального христианского вероучения, от религиозной нетерпимости навсегда излечилась, среди людей, ее знавших, считалась, наоборот, образцом веротерпимости, экуменисткой; «эмансипированной религиозностью» очень точно назвал ее веру Плеханов. «Христианство, – в то время говорила она, о чем пишет один из первых ее биографов, филолог и издатель, отец Вирджинии Вулф Лесли Стивен[53], – это религия, в основе которой лежит чистый эгоизм… Для меня главное в вопросах веры – это толерантность, „милость к падшим„, выражаясь языком русской литературы».

«К чему приведут меня мои новые мысли, не ведаю, – пишет она в это время мисс Льюис. – Быть может, Вам это покажется странным, но мое единственное желание – знать правду, а единственный страх – ошибиться».

И, к ужасу правоверного Роберта Эванса, в январе 1842 года Мэри-Энн заявила, что в церковь больше ходить не станет, что чуть было не привело к разрыву отношений между дочерью и отцом, ретроградом, прихожанином «старой школы», прототипом не только «положительных» Адама Бида и Кэлеба Гарта, но и «отрицательного» мистера Талливера из «Мельницы на Флоссе». Дошло до того, что мистер Эванс после нескольких месяцев непрекращающихся скандалов принял решение расстаться с «безбожницей» Мэри-Энн, покинуть Ковентри и переехать к старшей, замужней дочери, младшая же заявила, что в этом случае снимет квартиру поблизости, в Лимингтоне, и на жизнь будет зарабатывать уроками. По счастью, друзьям, в том числе Ребекке Франклин и Бреям, а также родственникам – хотя последние, мягко говоря, не приветствовали «обращения» Мэри-Энн – удалось помирить отца и дочь. Компромисс был достигнут: спустя три недели Мэри-Энн и Роберт Эванс вновь съехались в Ковентри, и дочь дала согласие ходить в церковь, но только по воскресеньям и вместе с Эвансом. И при условии, что в дальнейшем он не станет оспаривать ее взгляды. Мир в семье был восстановлен, блудная дочь прощена. Отец и дочь проживут в согласии на Фолсхилл-роуд еще семь лет, до смерти Эванса.

Бреи и Хеннеллы скрашивали одинокое существование Мэри-Энн, вместе с ними в эти годы она побывает и в Уэльсе, и в Озерном крае, и в Шотландии, и в Бирмингеме, где они присутствовали на проповеди культового в те годы проповедника Джорджа Досона. В Стратфорде-на-Эйвоне Мэри-Энн познакомится с Робертом Оуэном и приехавшим в Англию с курсом лекций Ральфом Уолдо Эмерсоном, «лучшим человеком из всех, кого я в жизни видела». Симпатия оказалась взаимной: однажды, в разговоре с Бреем, Эмерсон заметил, что у Мэри-Энн «великая, спокойная душа» („great calm soul“). С первым эпитетом нельзя не согласиться, а вот второй вызывает сомнения: на людях Мэри-Энн держится безупречно, но спокойной, безмятежной ее душу назовешь едва ли.

Близко сходится Мэри-Энн и с дочерью доктора Брабанта Джулией, которой обязана первым своим большим и ответственным литературным заказом. Некоторое время назад мисс Брабант подрядилась переводить на английский знаменитое богоборческое трехтомное исследование немецкого теолога Давида Фридриха Штрауса «Жизнь Иисуса, критически пересмотренная», но собралась замуж за Чарльза Хеннелла и в январе 1844 года передала едва начатый перевод Мэри-Энн, взявшейся за дело с присущими ей энтузиазмом и ответственностью, которые, впрочем, за три года работы заметно поубавились, – Мэри-Энн не была уверена в своих переводческих способностях, да и книга, нетрудно догадаться, оказалась дьявольски сложной и, честно говоря, скучноватой.

«Как же хочется наконец побездельничать! – пишет она своей ближайшей подруге Саре Хеннелл, сестре Чарльза Хеннелла. – Но увы! Мои склеившиеся мозги должны трудиться над склеившимися мозгами Штрауса. Так хочется стать бабочкой, поскорей расправить крылышки и полететь! Осталось уже недолго!»

К тому же в эти годы она все больше времени тратит на уход за больным и немощным отцом, читает ему вслух своих любимых Вальтера Скотта и «Грандисона» Ричардсона, везет Роберта Эванса «проветриться» на остров Уайт, ухаживает за ним собственноручно, не доверяя сиделкам и служанкам. Ухаживает с любовью, добросовестно, но клянет судьбу («моя жизнь – непрекращающийся кошмар») и не от хорошей жизни берется за новый перевод, на этот раз – Спинозы.

И, что в это непростое время ничуть не удивительно, совершенно не обращает внимания на себя, на свою внешность, на то, как она одета, как выглядит, – а ведь ей уже под тридцать. Как всякая старая дева, собой интересуется мало, зато о друзьях заботится постоянно, участлива, вникает в их проблемы, всегда готова помочь – и словом, и делом. Красавицей Мэри-Энн, особенно в эти годы, никак не назовешь: бледная, невысокая, непомерно большая голова, крепко, по-мужски сбитая фигура, тяжелая, квадратная челюсть, волосы редкие, светло-каштановые, завиваются колечками, глаза тусклые, серо-голубые, стоит, правда, начаться интересному разговору, как они лучатся, вспыхивают и становятся ярко-синими. Сильные стороны этой не слишком внешне привлекательной (и уж точно не слишком по тем временам молодой женщины) – необычайно красивый, мягкий, с модуляциями голос, блестящая эрудиция и подкупающая манера держаться и говорить; и что говорить, и как. В людях она разбирается превосходно, не потому ли далеко не всегда легко и быстро с людьми сходится? Она нервна, переменчива, легко впадает в тоску, мощный интеллект сочетается у нее с повышенной эмоциональностью; ее легко рассмешить, но и до слез довести недолго.

Через три года перевод Штрауса закончен, Мэри-Энн получает «баснословный» гонорар – 20 фунтов, это за три-то года работы, и в 1846 году издатель и критик, большой поклонник Штрауса Джон Чапмен выпускает английскую версию «Жизни Иисуса»; имя переводчика на титуле книги не значится. Тот же Чапмен спустя несколько лет выпустит и второй перевод Мэри-Энн, «Сущность христианства» Фейербаха, еще один богоборческий труд еще одного именитого немецкого философа. Перевод, как видно, издателя и редактора вполне устраивает, ибо гонорар на этот раз вырос в два с половиной раза и составил «целых» 50 фунтов; а вот интерес читателя к английской версии «Сущности христианства» устроить Чапмена никак не может: в Англии ставший теперь классическим труд Фейербаха расходился неважно. Перевод «Этики» Спинозы тоже увидит свет, но будет это еще не скоро, только в 1854 году.

31 мая 1849 года умирает Роберт Эванс, и спустя всего неделю после похорон Бреи увозят убитую горем Мэри-Энн («Как жить без него? Мне порой кажется, что с ним ушла часть моей нравственной природы») за границу – лучшего средства, чем смена обстановки, не придумаешь. Из Франции путешественники переезжают в Италию, из Италии – в Швейцарию и в Женеве расстаются: Бреи возвращаются в Ковентри, а Мэри-Энн еще на несколько месяцев, с июля 1849-го по март 1850-го, задерживается в Женеве, где живет сначала в пансионе, а затем в семье художника и искусствоведа, в будущем директора женевской Национальной галереи Франсуа д’Альбер Дюрада, про которого напишет, что «он был мне одновременно и отцом и братом». А еще, что, пожалуй, важнее, – переводчиком на французский язык ее первого романа «Адам Бид» и автором ее портрета, который хранится ныне в лондонской Национальной портретной галерее.

Мэри-Энн радуется жизни как никогда: промышленный Ковентри не может тягаться с Монбланом и Женевским озером, Д’Альбер занимает ее разговорами об искусстве, показывает местные достопримечательности, она по нескольку часов в день ему позирует, читает «Исповедь» Руссо, пишет письма своим английским друзьям, по сути, – меткие очерки о нравах пансионерской жизни, рисует забавные портреты пожилой американки, что целыми днями, сидя в кресле, вышивает домашние туфли, маркиза, который не отходит от карточного стола и не расстается с толстой сигарой, хозяйки пансиона, которая «говорит столь разумные вещи, что слушать ее нет никаких сил», и старухи-служанки – «из тех счастливых душ, которым не нужно ничего, кроме какой-нибудь мелкой работы и которые никогда не задумываются, есть от них польза или нет». А еще – сочиняет эссе «Национальная история немецкой жизни», где излагает свои давно выношенные эволюционистские идеи. О возвращении же на родину даже не помышляет.

«О возвращении в Англию я думаю с ужасом, – говорится в одном из ее тогдашних писем. – Отсюда Англия кажется мне землей тоски, мрака и заурядности, и в то же самое время это земля, где царят чувство долга и человеческая привязанность, и нет у меня большей надежды в жизни, чем выполнять свое женское предназначение, иметь возможность каждодневно видеть результат благословенного, преданного и бескорыстного участия в жизни ближнего».

В марте 1850 года Мэри-Энн возвращается в Англию, но не в Ковентри: опустевший дом на Фолсхилл-роуд слишком напоминает ей об отце. На какое-то время она останавливается у брата, но вскоре, устав от родственников и их шумных детей (своих детей у нее не будет), принимает приглашение Бреев и переезжает к ним в Роузхилл, где живет больше года, наслаждаясь, как и прежде, насыщенным, стимулирующим интеллектуальным общением.

На одном из приемов в Роузхилле в октябре 1850 года Мэри-Энн получает весьма лестное и обязывающее предложение: издатель ее переводов Штрауса и Фейербаха, сын аптекаря, по первоначальной профессии часовщик тридцатилетний Джон Хилл Чапмен собирается приобрести доставшийся ему от Джона Стюарта Милля журнал «Вестминстерское обозрение» и зовет Мэри-Энн стать своим заместителем. Мэри-Энн польщена, дает согласие и весной 1851 года переезжает в Лондон, где, по предложению Чапмена, селится на Стрэнде, в пансионе, который держат Чапмены и где собираются столичные интеллектуалы; пансион является одновременно и издательством, и квартирой, где живут сами Чапмены, и, не в последнюю очередь, литературным салоном. За пансион Мэри-Энн, по договоренности с Чапменами, будет расплачиваться редакторским жалованьем. И – постоянными скандалами. Ревнивая миссис Чапмен и еще более ревнивая Элизабет Тилли, гувернантка чапменовских детей и «по совместительству» любовница Чапмена, не в восторге от такого соседства: Чапмен же увлечен своей будущей сотрудницей и этого не скрывает; увлечена им, красавцем с байронической внешностью, и Мэри-Энн. Прожив в доме Чапменов два с половиной месяца, Мэри Энн после очередного скандала в мае 1851 года уезжает было обратно в Ковентри, однако Чапмен едет за ней, уговаривает вернуться и начать писать в журнал, который, впрочем, пока еще ему не принадлежит. Дебют Мэри-Энн в роли штатного рецензента «Вестминстерского обозрения» состоялся в первом номере возрожденного журнала рецензией на книгу Роберта Уильяма Маккея «Прогресс интеллекта», после чего она в скором времени приступает к своим обязанностям заместителя главного редактора журнала, где вскоре становится центральной фигурой, самым нужным человеком: пишет, рецензирует, редактирует, корректирует, читает гранки. Чапмен же, что называется, – «добрый малый», он нерадив, ненадежен да и пишет плохо и неохотно: он осуществляет «общее руководство» – в самом деле, не гранки же читать владельцу и главному редактору журнала, у него есть дела поважней – например, затеянная им громкая и победная кампания против Ассоциации книгоиздателей с участием на его стороне самого Диккенса.

Основанное еще в 1824 году[54] Джоном Стюартом Миллем, горячим сторонником создателя политической и этической теории утилитаризма Йеремии Бентама, – «Вестминстерское обозрение», журнал «философов-радикалов», задуманный в свое время в качестве оппозиции «Ежеквартальному обозрению», в начале пятидесятых переживает не лучшие времена – философы-радикалы к середине века утратили былое влияние. Разочаровавшись в своем детище, потеряв к нему интерес, Милль отходит от дел и передает бразды правления опытному издателю Джону Чапмену – что Чапмен нерадив и легкомыслен, Миллю неведомо.

Известно, что больше всего нужно «толстому» журналу, будь то «Вестминстерское обозрение», «Новый мир», «Шпигель» или «Нью рипаблик». Это – громкие, на слуху, имена. Возрождение «Вестминстерского обозрения» Чапмен и Мэри-Энн связывали с известными авторами, однако заполучить Карлейля, Теккерея, Роберта Браунинга, Теннисона или даже писателей не столь именитых – автора «Общества в Америке», ученицы Бентама и Милля Гарриет Мартино или Джеймса Фруда, автора только что вышедшей и уже нашумевшей «Немезиды веры» – оказалось не так-то просто, тем более если журнал, который тщится напечатать живого классика, не на подъеме. Не складываются у Мэри-Энн и отношения с владельцем и главным редактором: Чапмен и в дальнейшем упорно стремится вывести эти отношения за рамки деловых, благо Мэри-Энн, вернувшись по его наущению из Ковентри в сентябре 1851 года, по-прежнему живет с ним под одной крышей.

Мэри-Энн жалуется на головные боли и ревматизм, на то, что времени сочинять «свое» ей не хватает, все больше тяготится своими многочисленными обязанностями, главная, самая трудоемкая, – обзор современной литературы в конце каждого номера. В журнал она пишет все реже – впрочем, ее небольшая рецензия на «Жизнь Стерлинга» Карлейля, написанная в январе 1852 года, не прошла незамеченной. И в конце 1853 года, проработав в «Вестминстерском обозрении» чуть больше двух лет, из журнала уходит – впрочем, публиковаться в нем продолжает. И, соответственно, покидает дом Чапменов, где прожила в общей сложности три года, – со Стрэнда переезжает на Кембридж-стрит, Эджвер-роуд. Без постоянной работы обойтись будет непросто: на 100 фунтов годового дохода, доставшегося от отца, особенно не разгуляешься.

Главным «козырем в колоде» Чапмена и Мэри-Энн были, однако, не Фруд или Мартино, а философ и социолог, основатель эволюционизма, один из самых влиятельных английских философов-позитивистов, издатель «Экономиста» Герберт Спенсер, только что выпустивший у Чапмена «Социальную статику» и работающий над «Основаниями психологии». Под влиянием Спенсера, его эволюционной теории и теории воздействия внешней среды, Мэри-Энн всерьез увлеклась позитивизмом, заинтересовалась «Происхождением видов» Дарвина, «Местом человека в природе» Томаса Хаксли и «Историей цивилизации» историка и социолога Генри Томаса Бокля. И довольно скоро со Спенсером подружилась, они часто встречаются, подолгу беседуют, ходят в театр и в оперу, на знаменитого философа и социолога Мэри-Энн производит не менее сильное впечатление, чем он на нее; многие в их кругу считают их женихом и невестой, свадьба, считают они, – вопрос времени. Но нет.

«Мы договорились, что не влюблены друг в друга, – пишет она Брею, – но это не значит, что мы должны по этой причине меньше видеться. Вовсе нет».

Впоследствии Спенсер опишет Мэри-Энн в своей «Автобиографии» во всех подробностях, отдаст должное ее интеллекту, непростому характеру и запоминающейся, хотя и не слишком привлекательной, внешности:

«В ее внешности просматривалось некое мужеподобие; мужским был и ее интеллект. Роста она была среднего, однако крепкого сложения, да и голова была больше, чем обычно у женщины… От улыбки ее лицо поразительно преображалось; в этой улыбке было что-то сочувственное – и в отношении к человеку, которому улыбалась она, и к тому, кто улыбался ей. Голос у нее был контральто, довольно низкий и, по-моему, от природы сильный. На этот счет у меня сложилось вполне определенное представление, ибо в те дни мы, случалось, пели на два голоса; в то же время она имела обыкновение сдерживать силу своего голоса, и, подозреваю, его истинную силу вряд ли кто-нибудь ощутил в полной мере. Вместе с тем голос у нее был мягкий и, как и улыбка, сочувственный… Справедливая и добросовестная в своем отношении к людям, ненавидящая всякое зло, она тем не менее была настолько терпима к человеческим слабостям, что легко прощала, злопамятностью не отличалась и осуждала резкие высказывания. Нисколько не сомневаюсь, эта ее черта была вызвана постоянным изучением собственных недостатков. Она жаловалась, что постоянно занимается самокритикой и, соответственно, себе не доверяет… Ее философские способности были поразительны, я знавал немногих мужчин, с кем можно было бы с таким интересом, с такой легкостью рассуждать на философские темы…»

Однажды Мэри-Энн назвала Спенсера «хорошим, и даже прелестным человеком», а жене Чарльза Брея в мае 1852 года пишет, что она «в восторге от установивишихся между ними взаимопонимания и товарищества». И не в последнюю очередь потому, что это ему была она обязана знакомством с главным человеком в ее судьбе – Джорджем Генри Льюисом.

Любовью с первого взгляда, однако, их с Льюисом отношения не назовешь.

«На днях, – пишет она Бреям, – меня познакомили с Льюисом – с виду миниатюрный Мирабо».

Спустя два месяца она сообщает тому же Чарльзу Брею, что Льюис обещал статью в «Вестминстерское обозрение» и что «накануне он находился со мной и Спенсером в одной ложе на „Виндзорских проказницах“ и помогал нам высидеть невыносимо скучный спектакль».

В следующем письме (март 1853 года) тон уже совсем другой:

«В прошлую среду мы чудесно провели вечер. Льюис, как всегда, радушен и забавен. Завоевывает мое расположение. Такой не захочешь, а понравится».

И еще через месяц:

«Все ко мне очень добры и внимательны, Льюис – особенно, он кротко переносит мои нападки и поношения, чем очень к себе привлекает. Он гораздо лучше, чем может показаться на первый взгляд. Под маской ветрености скрывается человек сердечный и совестливый».

Про таких, как Льюис, говорят: «человек Возрождения» или «человек на все времена».

«Необыкновенная многосторонность, разнообразие литературной продукции, обаяние в общении с людьми, талант рассказчика», – спустя много лет напишет о Льюисе муж Мэри-Энн Джон Уолтер Кросс в своей книге «Жизнь Элиот».

И в самом деле, не было, кажется, профессии, сферы деятельности, где бы Льюис себя не проявил.

«Льюис умеет делать все на свете – разве что картины не пишет, – как-то заметил о нем один остроумец. – Но и этому навыку он научится, не пройдет и недели».

Внук некогда известного актера-комедианта и сын театрального менеджера в Королевском театре в Ливерпуле, он в молодости подвизается в бродячих труппах, служит клерком в конторе мелкого коммерсанта, работает медиком, изучает анатомию. Прожив несколько лет во Франции, играет в театре, и не в бродячем, как в юные годы, а в репертуарном – в роли Шейлока, писали, он был бесподобен. В двадцатилетнем возрасте читает лекции по философии, увлекается Спинозой, пишет статью о нем в «Вестминстерское обозрение», берется было за перевод его «Этики», но эта кропотливая работа довольно быстро ему, человеку увлекающемуся, разбрасывающемуся (не чета Мэри-Энн), надоедает. Постоянно путешествует – предпочитает Германию, много пишет о немецкой литературе и философии. Сочиняет пьесы – в основном из европейской истории («Испанская драма», «Жизнь Максимилиана Робеспьера») и даже романы, славы ему, увы, не принесшие. Справедливости ради надо, однако, сказать, что такие непререкаемые литературные авторитеты, как Шарлотта Бронте и Эдгар По, роман Льюиса «Рэнторп» оценили по достоинству.

«Недавно прочел эту книгу с большим интересом и получил немалое удовольствие, – отметил Эдгар По. – Книга о карьере литератора, она дает верное представление об истинных целях литературного персонажа и о том, чего он стоит».

Красноречиво и остроумно философствует в популярном одно время дискуссионном клубе в таверне «Красный лев» в Холборне, эту таверну опишет впоследствии в своем последнем романе «Дэниэль Деронда» Джордж Элиот. С возрастом начинает писать статьи по философии и литературе, французской и немецкой, по театру – древнегреческому, испанскому и итальянскому, а также многочисленные рецензии, где воздает должное или резко, не считаясь с авторитетами, критикует тогдашних властителей умов – Карлейля, Браунинга, Теннисона, Макколея. Нет, кажется, ни одного периодического издания, где бы Льюис не печатался: в пятидесятые – шестидесятые годы его статьи и рецензии можно встретить и в эдинбургском «Блэквуде», и в столичных «Атенеуме» и «Фрейзерсе», и в популярной лондонской «Морнинг кроникл», и, не в последнюю очередь, в «Вестминстерском обозрении». Есть у Льюиса работы по биологии, по физиологии, по психологии («Психология обычной жизни»).

Отличался Льюис не только разнообразными дарованиями и неисчислимыми профессиями, но и запоминающейся внешностью. Низкорослый, лицо умное, на редкость некрасивое – драматург и романист, друг Диккенса Дуглас Джерролд называл его «самым уродливым человеком в Лондоне». Густые, спутанные волосы, взлохмаченная борода, несуразно большой рот, узкие плечи, крошечные ручки и ножки, при этом огромная голова и глубоко посаженные глаза. Зато – бездна обаяния; такого, как он, французы называют raconteur, а англичане – wit. Льюис и в самом деле был блестящим собеседником и острословом, способным поддержать любой разговор, от шутливого, легкомысленного, даже скабрезного, до самого серьезного, философского. Способным виртуозно, со знанием дела, хотя порой и излишне импульсивно, эмоционально, высказываться на любую тему, от «Системы позитивной политики Конта» до провала премьеры на сцене «Хеймаркета». Человек-загадка, он не устает удивлять литературное сообщество, никто не знает, что он в следующую минуту скажет, что выкинет; Теккерей заметил однажды, что ничуть не удивится, если увидит Льюиса, едущего по Пикадилли верхом на белом слоне.

В истории печатного слова Льюис, так много всего написавший, останется, прежде всего, благодаря трем книгам – «Истории философии в биографиях» (1845–1846), не устаревшей по сей день «Жизни Гете» (1855) и научному исследованию «Физиология обыденной жизни» (1859–1860). Когда Мэри-Энн в доме Чапмена в 1851 году с ним познакомилась, он был литературным редактором позитивистской еженедельной газеты «Лидер», которую сам же в 1850 году основал, где вел литературный и театральный разделы, под псевдонимом Вивиан писал статьи и рецензии, в которых всячески расхваливал «Вестминстерское обозрение», и напечатал серию статей об Огюсте Конте; со знаменитым французским философом-позитивистом его в свое время познакомил Милль.

Познакомилась и, как мы увидели, пусть и не сразу стала жертвой его безграничого обаяния и безграничных же интересов. Увлекся и Льюис умной, образованной, самобытной сотрудницей журнала, его сверстницей, с близкими ему взглядами.

«Дружба со Спенсером, была для меня точно луч солнца в тягостный, беспросветный период моей жизни, – запишет Льюис в дневнике в 1859 году. – Но обязан я ему гораздо большим, ведь это он познакомил меня с Мэри-Энн; я узнал ее, полюбил – и с этой минуты переродился. Ей я обязан всеми своими успехами, всем своим счастьем. Да благословит ее Бог!»

Увлекся, влюбился, однако же сделать предложение руки и сердца не мог – был женат, в 1841 году в возрасте двадцати трех лет женился по любви на хорошенькой девятнадцатилетней Агнес Джервис. Любовь, вспыхнувшая десять лет назад, давно, однако, остыла: с женой, сошедшейся с Торнтоном Ли Хантом, сыном известного поэта, журналиста и критика Ли Ханта, давно жил врозь, но развестись, по тогдашним законам, не мог, и это при том, что Агнес, его законная жена, рожала от Торнтона Ханта (кстати сказать, соиздателя «Лидера») детей, которых – трогательная деталь – Льюис признавал своими, отправлял учиться за границу и содержал на протяжении многих лет. И их мать, к слову сказать, содержал тоже.

Сегодня многолетняя связь Мэри-Энн и Льюиса мы бы назвали гражданским браком и отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. В викторианской же Англии женщине надо было обладать особым мужеством, решимостью или сильным чувством, чтобы связать свою жизнь с женатым. Мэри-Энн, человек глубоко религиозный, и сама не одобряла того, что называла «легкомысленными и непрочными (непрочными – но не порочными) связями», близость с Льюисом далась ей тяжело, хотя «непрочной связью» их отношения никак не назовешь. Вместе с тем у нее не укладывалось в голове, какое право имеют люди (между прочим, и ее близкие друзья в Роузхилле, и ее некогда горячо любимый старший брат) называть их с Льюисом союз аморальным, если союз этот, в основе которого лежит, писала она, «слияние мыслей и чувств», продолжается едва ли не четверть века и с каждым годом становится все прочнее.

Особенно – слияние мыслей. Льюис и Джордж Элиот пребывали в состоянии непрекращающегося, интенсивного интеллектуального общения, читали друг другу вслух – в том числе и то, что писали сами, обсуждали прочитанное, делились впечатлениями, вели нескончаемые философские, религиозные, театральные, исторические споры.

«Сегодня гуляли с Джорджем по Примроуз-Хилл, говорили о Платоне и Аристотеле».

Подобных записей в дневнике Мэри-Энн найдется сколько угодно.

Связь с Льюисом, повторимся, разрушила отношения Мэри-Энн не только с родственниками, в одночасье порвавшими с нею, но и со многими друзьями и знакомыми, которые были не готовы простить ей многолетний «промискуитет», «разрыв с нравственным законом», что, следует сразу оговориться, не явилось для писательницы тяжким испытанием, душевной травмой. Светским общением она и раньше не злоупотребляла, взяла за правило не наносить визиты вежливости, музыкальные вечера заведет у себя много позже. Всегда была домоседкой, живет уединенно, размеренно, музицирует, читает вслух – Мильтона, Библию. Ей вполне хватало Льюиса, его сыновей, с которыми она на протяжении многих лет поддерживала самые теплые отношения, а также литературной работы, музыки, путешествий и интенсивной перписки; переписка с лихвой заменяла ей личное общение. После смерти Джордж Элиот ее муж Джон Уолтер Кросс, с которым она проведет последние годы, составит жизнеописание покойной жены из ее писем, которые, кстати сказать, иной раз подвергнет редактуре[55]. Именно писем, а не дневников: в дневниках Джордж Элиот главным образом описывает их с Льюисом заграничные странствия.

Кстати о заграничных странствиях. Льюис и Джордж Элиот ездили за границу едва ли не каждый год, в Германии, Франции, Италии, Испании, где их никто не знал, им было уютнее, вольготнее, чем на родине. Сказано же в эпилоге к роману Джордж Элиот «Феликс Холт радикал»: «Заграница – это большой дом подмоченных репутаций». И, в случае с Джордж Элиот, – стимул творить. Почти каждый выезд за границу вдохновлял ее на произведения из жизни и истории той страны, где она побывала. Италия вдохновила ее на «Ромолу», Испания – на драму в стихах «Испанская цыганка».

Оговоримся. Светским и родственным общением Мэри-Энн и в самом деле не злоупотребляла, однако порывать с близкими друзьями, такими, как Бреи и Хеннеллы, была не готова. Сойдясь с Льюисом и в первый раз собравшись с ним за границу, она весной 1854 года исподволь, с осторожностью готовит друзей к переменам в своей жизни. И только в октябре, в письме из Германии Чарльзу Брею, ставит все точки над i.

18 апреля 1854 года: «Неделя выдалась тяжелой, да и следующая не обещает быть лучше. Бедный Льюис болен, ему велено целый месяц не касаться пером бумаги, поэтому, помимо своей работы, я должна сделать что-то и для него. Он уехал на десять дней в Гемпшир к Артуру Хелпсу, и надеюсь, строго предписанное ему праздное существование пойдет на пользу».

23 апреля: «Мистер Льюис (она и в дальнейшем будет называть его не иначе как «мистер Льюис») вместе со своим врачом отправился пешком в Виндзор; доктор считает, что ему лучше, но садиться за письменный стол еще рано. Его бедная голова, главное его достояние, еще не в порядке, однако праздность он переносит с трудом».

10 июля: «Скоро с Вами попрощаюсь – уезжаю за границу».

20 июля: «Дорогие друзья, все трое! Спешу сказать до свидания, и да благословит вас Бог! Пишите мне до востребования: ближайшие полтора месяца – в Веймар, далее – в Берлин. Ваша любящая и благодарная вам Мэриан».

23 октября: «…До Вас, очень может быть, дошли слухи, что мистер Льюис «сбежал» от жены и детей. Слухи эти не соответствуют действительности, и мне бы хотелось, чтобы Вы об этом знали. После нашего отъезда из Англии он находится с женой в постоянной переписке и позаботился о том, чтобы и она, и дети ни в чем не нуждались… Он принял решение разъехаться с миссис Льюис, однако не отказался от ответственности перед ней… Он показывает мне свои письма жене, и могу Вас заверить: его поведение как мужа не только безукоризненно, но в высшей степени благородно и даже жертвенно… Глупые мифы, что касаются меня, нисколько бы меня не заботили, не причиняй они боль моим истинным друзьям. И если Вы услышите, что я что-то сказала, сделала или написала касательно мистера Льюиса, поверьте, что это – ложь. Истина состоит лишь в том, что я очень привязана к нему и живу с ним… Я вполне готова взять на себя ответственность за тот шаг, на который сознательно пошла, причем беру эту ответственность без малейшего возмущения и горечи. Поверьте, для меня самое тяжкое последствие этого шага – потеря друзей…»

Слово «привязанность» («attachment») не определяет той близости, что существовала между Льюисом и Мэри-Энн, близости, длившейся четверть века. Мало сказать, что Льюис высоко ценил литературный талант своей подруги, а лучше сказать – жены, без устали хвалил ее сочинения, первым читателем которых неизменно был; тщательно просматривал рецензии на ее книги и прятал от нее отрицательные – таковых рецензий, правда, было немного. Неуверенная в себе, Мэри-Энн никогда бы не поверила в свои литературные способности, не внуши Льюис ей эту веру. Он ее боготворил, стоял, что называется, между ней и жизнью, всячески поддерживал, когда она пребывала в угнетенном состоянии, что с ней, особенно с возрастом, случалось нередко. Она же занималась его детьми (то бишь – детьми Ханта), настояла на том, чтобы Чарльза и Торнтона, двух старших сыновей, отправили учиться в Швейцарию, исправно читала рукописи мужа и давала ему читать свои. Рукопись «Ромолы», исторического романа из римской жизни, она посвятила Льюису:

«Мужу, чья исключительная любовь явилась источником ее проницательности и силы, вручает эту книгу преданная ему жена».

Никакого преувеличения, никакой экзальтации в этих словах нет – они и были мужем и женой, в их кругу их так и называли – «Льюисы». Тогда-то, с 1854 года, в полной мере и раскрывается литературный талант Мэри-Энн – сначала критический, а спустя год-другой – и беллетристический. По возвращении из Германии, где Льюис и Мэри-Энн живут до весны 1855-го в Веймаре, а потом в Берлине и где Льюис работает над своей книгой о Гёте и пишет статью «Реализм в искусстве: новейшая немецкая художественная литература», она начинает регулярно печататься во многих столичных и провинциальных журналах, в том числе, естественно, и в «Вестминстерском обозрении». Пишет рецензии на столь не похожих авторов, как Генрих Гейне («Немецкий острослов: Генрих Гейне», январь 1856), Маргарет Фуллер, Карлейль, Джордж Мередит, Мэри Уолстонкрафт, а также обзор женской литературы под недвусмысленным названием «Глупые романы наших романисток» (октябрь 1856), каковые романистки, впрочем, в своей глупости, на взгляд Мэри-Энн, виноваты далеко не всегда. «На пустой желудок полноценной прозы не напишешь», – замечает рецензентка. Гораздо хуже, считает Мэри-Энн, те сочинительницы, у кого желудки, напротив, набиты до отказа:

«Они пишут в элегантных будуарах… гонорары им безразличны, и, кроме скудости собственных мозгов, никакая другая скудость им неведома».

Продолжает переводить «Этику» Спинозы и, в отличие от Льюиса, доводит перевод до конца, и это при том, что эти годы Льюисы переезжают с квартиры на квартиру, живут стесненно, как говорится, друг у друга на голове. Спустя много лет Мэри-Энн расскажет Кроссу, что в Ричмонде, где они прожили три года, им приходилось творить в одной комнате:

«Скрип второго пера так действовал на нервы, что хотелось криком кричать».

Их с Льюисом отношения, впрочем, никак от этого не пострадали, оставались образцово безмятежными – в тесноте да не в обиде.

А спустя год Мэри-Энн начинает писать свою первую большую прозу. Ей уже тридцать шесть, и отныне ее зовут не Мэри-Энн Эванс и не Мэриан Эванс, как ее с детства называли близкие, а Джордж Элиот. Джордж – это, надо полагать, Льюис. А Элиот? Просто звучная, привычная фамилия?

Однажды, еще до Берлина, рассказывает первый биограф Джордж Элиот Матильда Блайнд[56], Льюис подал жене идею: «Дорогая, думаю, тебе по силам написать отличный рассказ». Сказано – сделано, через несколько дней, когда Льюисы собираются в гости, Мэри-Энн предупреждает:

«Знаешь, я сегодня с тобой не пойду. Когда вернешься, меня не беспокой, я буду очень занята».

Так переводчик Штрауса, Фейербаха и Спинозы, редактор журнала и эссеист Мэри-Энн Эванс в одночасье превратилась в романиста Джордж Элиот. Нет, не в одночасье: некоторое время назад Мэри-Энн уже бралась за перо, однако дальше описания стаффордширской деревушки, где должно было происходить действие, дело не пошло, всегдашняя неуверенность в себе взяла вверх над литературными амбициями, и вскоре она распростилась с надеждой стать писателем:

«Отчаялась, как и во многом другом в жизни».

Теперь же она почувствовала себя уверенней, романы, правда Джордж Элиот начнет писать позже, в тот вечер она садится за «Сцены из жизни духовенства» – три повести, объединенные невеселой судьбой трех сельских пасторов из английской глубинки и основанные – как и будущие романы – на воспоминаниях своего детства и отрочества.

В названии первой книги-трилогии Джордж Элиот напрашивается эпитет: «Сцены из жизни провинциального духовенства». Провинция, сельская Англия – конек начинающей писательницы, всегда ведь важно, особенно если только берешь разбег, писать то, о чем знаешь; провинциальную же Англию, сельские нравы Джордж Элиот знает досконально, правда о провинции ей известна с самого детства, этой правдой – обычаями, привычками, речью – она и поделится с читателем и в трилогии, и в первых трех романах. Подчеркнем: неприукрашенной правдой: позитивистка Джордж Элиот настаивает на документальной точности, заявляет о необходимости «обуздывать полеты своего воображения», документальность противопоставляет «сенсационности», которую презрительно называет «произвольной картиной» („arbitrary picture“) и рекомендует всячески избегать. Сравнивает художника со свидетелем, выступающим на суде под присягой.

Первая повесть, «Невзгоды его преподобия Амоса Бартона» («Какое прекрасное название!» – похвалил жену Льюис), задает тон трилогии в целом: невзгоды преследуют всех трех незадачливых героев «Сцен». Викарий из Шеппертона Амос Бартон не пользуется популярностью у прихожан и их расположения добивается лишь ценой постигшего его горя – смерти жены, красавицы Милли. Мейнард Гилфил, пастор в Шеппертоне, предшественник Бартона, страдает от безответной любви: дочь итальянского певца Катерина Сэстри эксцентричному Гилфилу взаимностью не отвечает, предпочитает ему легкомысленного капитана Энтони Уиброу. В конечном счете, Катерина все же разочаровывается в светском хлыще и становится женой Гилфила, однако счастье длится недолго, спустя несколько месяцев она умирает. Джордж Элиот сравнивает Мейнарда с высохшим деревом, лишившимся жизеннных соков. Не лучше складывается судьба и героя третьей повести «Покаяние Дженет», преподобного Эдгара Трайна. Приехав в Милби, промышленный городок, погрязший в религиозной апатии, Трайн, аскет и евангелист (как и Роберт Эванс), вступает в борьбу за души прихожан с юристом Демпстером, человеком безжалостным и опустившимся. Демпстер внезапно умирает, но воспользоваться победой над ним Трайн не может – умирает от чахотки и сам; герои Элиот вообще до финала доживают далеко не всегда. И Бартон, и Гилфил, и Трайн благородны и помыслами чисты, веротерпимы, как и их создательница, – и при этом все трое терпят в жизни поражение: вера их не спасает. А ведь должна была бы – если следовать канонам нравоучительной литературы. Но Джордж Элиот нравоучительную литературу не пишет, к тому же она, как мы знаем, отошла от догматов англиканской веры и, соответственно, – от всепобеждающей, излечивающей душу, даже самую грешную, религиозной морали.

Место действия, сюжет и героев своих повестей Джордж Элиот не придумала (или, во всяком случае, не придумала полностью, от начала до конца), она, как всякий хороший писатель, пишет одновременно «с натуры» и «из головы». И «Сцены из жизни духовенства», и последовавшие за ними три романа из жизни английской провинции – это «романы с ключом», очень многое в них – не плод вображения, а сохранившиеся в памяти реальные события двадцатилетней давности. В городке Шеппертон угадывается Чиверс-Катон, где проходило детство автора. Милли Бартон, жена Амоса, списана с жены викария мистера Гуайтера, подруги матери Мэри-Энн; выведена в повести в образе миссис Хэкет и ее мать. В сэре Кристофере и леди Чиврел, удочеривших сироту Катерину Сэстри, нетрудно узнать сэра Роджера и леди Ньюдигейт; Ньюдигейты ведь тоже удочерили девочку и тоже не лишенную музыкальных способностей. А в наследнике сэра Кристофера, капитане Энтони Уиброу – приятеля Роберта Эванса Чарльза Паркера, столь же ветреного и легкомысленного, как Уиброу.

Отрывок из «Амоса Бартона» Джордж Элиот прочла Льюису еще в Берлине, и ему понравилось:

«У тебя есть все, чтобы стать романисткой, – острый ум, умение писать и философия».

В конце сентября 1856 года первая повесть дописана, Джордж Элиот читает мужу вслух сцену смерти миссис Бартон, и, пишет Лесли Стивен, «оба расплакались, Льюис целует жену, говорит: „По-моему, пафосные сцены выходят у тебя ничуть не хуже комичных“».

И 5 ноября отсылает рукопись «Амоса Бартона» издателю Джону Блэквуду, владельцу «Блэквуд мэгазин», а к рукописи прилагает письмо, где пишет, что эту повесть сочинил его приятель, священник, что сначала он в ее достоинствах усомнился, однако потом, при ближайшем рассмотрении, повесть вызвала у него восхищение: «Такой юмор, драматизм, динамичность, наблюдательность! После „Векфилдского священника“[57] ничего подобного я не читал!»

Блэквуд ответил, что повесть годится, что в ней чувствуется «свежесть стиля и взгляда на мир» и что ему сразу же стало ясно, что написана она священником, – однако окончательное решение о публикации в журнале он примет не раньше, чем прочтет оставшиеся две. Спустя неделю, однако, написал, что передумал и «Невзгоды преподобного Амоса Бартона» берет, не дожидаясь всей трилогии, чем очень обрадовал «приунывшего священника», которого, по словам Льюиса, «больше заботит качество произведения, чем его публикация».

Помог безызвестному автору, как видно, авторитет Теккерея.

«Мой дорогой Амос, – пишет Блэквуд Джордж Элиот, – я забыл, говорил я Вам или Льюису, что показал „Бартона“ Теккерею. Он остановился у меня и вернулся из гостей часов в одиннадцать, когда я как раз „Бартона“ дочитывал. „Представьте, – сказал я ему, – я, кажется, открыл нового автора – похоже, первоклассного“. Я дал ему прочесть пару страниц, то место, где викарий возвращается домой и читатель впервые знакомится с Милли Бартон, и Теккерей сказал, что с радостью прочел бы всю повесть целиком, что я счел хорошим знаком».

И в январе 1857 года «Амос Бартон» выходит в журнале «Блэквуд мэгазин», а спустя еще несколько месяцев там же опубликованы еще две повести, к тому времени уже написанные. В начале же 1858 года «Сцены из жизни духовенства» выходят «в полном составе» отдельным изданием – дебют Джордж Элиот как прозаика состоялся.

Совершенно необходимая, тем более когда речь идет о начинающем авторе, «пиар-акция» воспоследовала: экземпляры трилогии были отправлены на Олимп Карлейлю, Теннисону, Теккерею и, конечно же, Диккенсу, который не скрывает своего восхищения.

«Никогда не встречал такой правдивости, изысканности и в юмористических, и в драматических эпизодах книги», отметил живой классик и, демонстрируя не только знание литературы, но и жизни, присовокупил, что, несмотря на мужское имя автора, он уверен: повести написаны женщиной:

«Если все же авторство принадлежит не женщине, то полагаю, что ни одному мужчине со дня сотворения мира еще никогда не удавалось так достоверно выдавать себя за представительницу прекрасного пола».

А вот Теккерей диккенсовской прозорливости не проявил, на мужской псевдоним «купился» и заявил, что ни минуты не сомневается: автор – мужчина.

Кто скрывается за псевдонимом Джордж Элиот, интересовало, понятно, не только авторов первой величины. Терялся в догадках и Блэквуд – в «заговоре» были только двое: Льюис и Спенсер. Скрывалась истина даже от Чапмена, заподозрившего, кто такой Джордж Элиот.

«Мой дорогой Чапмен, – пишет ему Льюис, – намеки в Вашем последнем письме не соответствуют действительности. То, что Вы приписываете эти произведения миссис Льюис, могло бы восприниматься как комплимент, однако принять эту похвалу значило бы изменить порядочности и дружеским чувствам. Коль скоро Вы, судя по всему, разделить чувства миссис Льюис на сей счет не готовы, она уполномочила меня заявить Вам со всей ответственностью, что автором этой книги не является».

Издатель, однако, поверил, что автор повестей, коль скоро главные герои лица духовные, – священник; если же это все-таки женщина, решил он, то тогда – дочь священника. Высказывалось и мнение, что автор «Сцен» – Бульвер-Литтон, большой любитель всякого рода мистификаций, в том числе и литературных. Однако лаконичный, выдержанный, едкий стиль повестей, этих трагикомических зарисовок провинциальных нравов, где от трагического до смешного (так будет и в романах) один шаг, – мало напоминал высокопарный, цветистый, сентиментальный слог автора «Пелема, или Приключений джентльмена».

Все критики, и те, кому «Сцены» понравились, и те, кто остался к ним равнодушен, не могли не обратить внимания на ту симпатию, какую питает Джордж Элиот к своим незадачливым героям, ту ностальгию, которая ощущается в описании провинциальных нравов, так живо сохранившихся в ее памяти.

«Эти простые, самые обыкновенные люди, – напишет, обращаясь к читателю, Джордж Элиот, – живут по совести и тщатся сделать доброе дело, как бы тяжело это им ни давалось. У них есть скрытые от мира горести и священные для них радости… Поверьте, вы очень выиграете, если вместе со мной проникнитесь поэзией и пафосом, трагедией и комедией, таящимися в их душе, всем тем, что скрыто в неприметном взгляде их серых глаз, что говорит с нами самым невыразительным голосом».

Убежденность, что не следует ждать от обычных людей слишком многого, желание вызвать сочувствие к заурядным персонажам, которые на первый взгляд не располагают к себе людей умных и культурных; стремление и посмеяться над героями, и их пожалеть, отдать им должное – все это ощущается и в последующих трех романах Джордж Элиот, выходивших один за другим с разницей в год и составивших ее славу. Эта убежденность, это желание, это стремление и являются, надо полагать, той философией, которую отметил при первом чтении «Сцен» Джордж Льюис. И которую облекла в изящный афоризм сама Элиот:

«Следует пореже рисовать мадонн и чаще – неприметных крестьянок, чистящих картофель».

Между «Сценами из жизни духовенства» и «Адамом Бидом», первом «полноформатным» романом Элиот, временного просвета, в сущности, нет: «Покояние Дженет» закончено 9 октября 1857 года, а уже спустя две недели Джордж Элиот приступает к работе над «Адамом Бидом». В марте следующего года закончен первый том романа, второй пишется летом в Мюнхене, во время второй поездки Льюисов в Германию и Австрию, 16 ноября дописан третий том, а в начале 1859 года «Адам Бид» выходит в свет в том же «Блэквуде».

«Сцены из жизни духовенства» пришлись по вкусу критикам (не всем, конечно, но большинству), но не читателям; «Адам Бид» и, в первую очередь, сам Адам Бид, полюбились и тем и другим В первый же год после выхода книги в свет было семь (!) переизданий, общий тираж составил 16 000 экземпляров – цифры говорят сами за себя. На гребне успеха «Адама Бида» Блэквуд предлагает Джордж Элиот 2000 фунтов за 4000 экземпляров ее следующего романа, даже не поинтересовавшись, о чем этот роман будет и написан ли он уже.

«Успех так велик, – записывает Элиот в дневнике, – что превзошел все мои ожидания. Сумею ли впредь написать такую же правдивую книгу, как „Адам Бид“? Груз будущего давит на меня с гораздо большей силой, чем радость, какую я испытываю от прошлого и настоящего… Подробности моего успеха так внушительны и многочисленны, что скучно их перечислять».

Перечислим их за нее мы. Герберт Спенсер: «Прочел Вашу книгу, и теперь мне легче дышится». Томас Карлейль: «После чтения „Бида“ я полюбил все человечество». Чарльз Диккенс: «Умоляю, дайте же мне роман в „Домашнее чтение“[58]!» Элизабет Гаскелл: «И Бид и другие герои книги вызывают у меня восхищение – искреннее, несказанное и робкое. В жизни не читала ничего более полноценного и прекрасного». Эдуард Джордж Бульвер-Литтон был более сдержан: «Роман заслуживает всяческих похвал». При встрече он указывает автору на два недостатка: увлечение диалектом и брак Адама Бида в финале. На что Джордж Элиот якобы ответила:

«Я лучше дам вырвать себе все зубы, чем пожертвовать и тем и другим».

Еще бы, до своей первой школы, до первых прочитанных книг Мэри-Энн не знала литературного английского языка, на диалекте говорили все, с кем она общалась и дома и на улице, а правдой жизни ради «красного словца» писательница, как уже говорилось, пожертвовать не была готова.

Диссонансом в дружном хоре славословий звучит мнение еще одного живого классика – автора «Пяти городов» и «Повести о старых женщинах» Арнольда Беннета, которому «Адам Бид» не понравился; впрочем, мнение это Беннет высказал много позже, в 1896 году, когда Джордж Элиот давно уже не было в живых.

«Вчитался в „Адама Бида“, – записывает в дневнике Беннет, – впечатление, что Джордж Элиот никогда не войдет в классический пантеон, полностью подтвердилось. Она наблюдательна, но пишет излишне витиевато, а потому нежизнеспособна. Ее прозу называют „мужской“. Неправда! Ее проза прямая, честная, агрессивная, порой грубая, но мужская – никогда! Наоборот, она очевидно женская – своей несдержанностью, многословием и полным отсутствием чувства формы ‹…› В этом отношении Эмили и Шарлотта Бронте тоже небезупречны, но у них есть то, чего нет и никогда не было у Джордж Элиот, – чувство слова».

Назвав прозу Элиот «прямой, честной» (никак не агрессивной и грубой), Беннет не ошибся: свою задачу Джордж Элиот, во-первых, видит не только в том, чтобы не приукрашивать действительность, но и в том, чтобы «рисовать людей рядовых, подчас даже безобразных в своей обыденности, рисовать без прикрас, каковы они в заурядной жизни… Вам не следует ни выпрямлять их носы, ни освежать их разум, ни направлять их склонности… В этих точных картинах монотонного будничного существования… я нахожу постоянный источник симпатии»[59].

Меж тем поиски таинственного Джорджа Элиота, пишущего, по мнению Беннета, женскую прозу, продолжаются. Одни посчитали, что автор «Адама Бида» – не кто иной, как Энтони Троллоп; другие, узнавшие в месте действия романа Уорвикшир, по какой-то странной прихоти решили, что автор романа – житель Уорвикшира, некий мистер Лиггингз, который тут же подтвердил, что да, роман, подписанный «Джордж Элиот», сочинил он; потерпи «Адам Бид» неудачу, Лиггинз, надо полагать, едва ли поторопился бы признать свое авторство. Самое, однако, смешное – не это. Один дальний знакомый Мэри-Энн пишет ей письмо с вопросом, читала ли она книги Джорджа Элиота. В письме говорилось также, причем по секрету, что «Адама Бида» написал мистер Лиггинз и что он, человек не только талантливый, но и благородный, отказался от гонорара в пользу своего издателя Джона Блэквуда… Матильда Блайнд пишет, что, когда Лиггинза спросили: «Скажите, это вы написали «Адама Бида»? – тот не раздумывая ответил: «Если не я, то кто ж?» Как говорится, все это было бы смешно, если бы не было так грустно; Мэри-Энн была поставлена перед необходимостью написать письмо в «Таймс», в котором отказывала Лиггинзу в авторстве – и тем самым если не раскрыла, то приоткрыла тайну своего псевдонима.

Первым же эту тайну раскрыл давно домогавшийся истины Джон Блэквуд – правда, несколько позже, когда вышел следующий роман Джордж Элиот «Мельница на Флоссе». Льюис – если только это не апокриф – пригласил Блэквуда на ужин и обещал ему, что будет Джордж Элиот. После ужина, когда Блэквуд посетовал, что Элиота нет, Льюис указал на хозяйку дома со словами: «Вот он». Потрясенному издателю оставалось лишь пожать своему постоянному автору руку.

«Адам Бид» – и в этом особое обаяние первого романа Джордж Элиот – автобиографичен в гораздо большей степени, чем «Сцены». В «Адаме Биде» выведены не слишком видоизмененные авторской фантазией члены семьи Мэри Эванс. И прежде всего главный герой, плотник Адам Бид, его сходство с Робертом Эвансом и в самом деле поразительно, хотя сама Джордж Элиот это сходство, как и сходство с другими прототипами, всегда отрицала. Тем не менее, когда Джордж Элиот читала старому приятелю отца отрывок из романа, тот не раз повторял: «Надо же! Ну вылитый Роберт!» Выведены его брат Сэмюэль Роберт Эванс (в романе Сет Бид) и, самое главное, их сестра, тетка Мэри-Энн, методистская проповедница Элизабет Эванс, в романе она Дайна Моррис, это со слов тетки Мэри-Энн в свое время записала историю, ставшую фабульным стержнем романа:

«Из долгих бесед с тетушкой во время наших посиделок и прогулок мне запомнилась лишь одна. История о том, как давным-давно вместе с еще одной набожной женщиной она навестила в тюрьме несчастную девушку, приговоренную к смертной казни за убийство ребенка. Элизабет провела в камере приговоренной всю ночь и сопровождала ее до места казни… В моей памяти отложился не столько сам рассказ, сколько то, как она его рассказывала и как при этом держалась. Запомнилось мне и сильное чувство, которое я испытала, когда рассказ был закончен. О повешенной тетушка ничего не знала или знала, но мне не сказала, упомянула лишь, что это была совсем простая, грубоватая девица, приговоренная к виселице за убийство ребенка. Эта история много лет, подобно закопанному в землю зерну, пролежала у меня в голове, пока из нее не появились ростки „Адама Бида“».

В романе трагическая история, рассказанная тетушкой, кончается благополучно – хеппи-энд у Джордж Элиот случай не такой уж частый. Деревенский плотник Адам Бид влюблен в хорошенькую, легкомысленную Хетти Сорелл, ее соблазняет и бросает молодой сквайр Артур Донниторн, беременная Хетти бежит из дома в надежде отыскать Артура, ее арестовывают за убийство ребенка, однако казни ей удается избежать. В тюрьме Хетти навещает ее кузина, проповедница Дайна Моррис, натура, в отличие от Хетти, сильная и целеустремленная. Как видим, Джордж Элиот несколько изменила рассказ тетки, однако и в таком, измененном, виде он тем не менее вполне узнаваем. Как узнаваемы и Хетти Сорелл, и Дайна Моррис.

Традиционный, вполне тривиальный треугольник (Бид – Хэтти – Артур) не произвел бы такое впечатление на читателя, если бы не второстепенные персонажи романа, их богатый, яркий, сочный язык; их голос уж точно не назовешь «самым невыразительным». Эти персонажи составляют своеобразный «фальстафовский фон» «Адама Бида», они оттеняют, обогащают и расцвечивают магистральный сюжет, делают мысль романа менее однозначной. Галерея смешных и занятных типажей (школьный учитель Берти Масси, мать Адама Бида и отчасти он сам, местный пастор мистер Эрвин и в первую очередь незабываемая миссис Пойстер) – главная, как кажется, удача романа. Своими «изречениями» миссис Пойстер ничуть не уступает Сэму Уэллеру, стерновской вдове Водмен, или Катарине из «Укрощения строптивой», вписывается в галерею знаменитых комических героев английской литературы. «Адам Бид» – это тот нередкий в литературе случай, когда погоду делают не протагонисты, а статисты. Впрочем, назвать миссис Пойстер статисткой язык не повернется; у нее язык «поворачивается» куда искуснее и смешнее, чем у главных героев; острословия, фантазии, наблюдательности ей не занимать. «По мне так мистер Крэг очень смахивает на петуха, – рассуждает она. – Он думает, что солнце взошло специально чтобы услышать, как он кукарекает». Разбив глиняный кувшин, она упрекает смеющегося над ней мужа: «Нечего смеяться, бывает, что посуда оживает и вылетает из рук, точно птичка». «Мистер Эрвин, – говорит она про пастора, – похож на хороший кусок мяса: чем оно вкусней, тем меньше о нем думаешь». Его преемника мистера Байда она сравнивает с горьким лекарством: «Залезет вам в печенки, а вылезет – вы такой же, как были, ни чуточки не изменились». А Хетти – «с вишенкой со здоровенной костью внутри»[60].

О популярности «Адама Бида» можно судить не только по рецензиям и отзывам прославленных современников, но и по выбитой на надгробии Элизабет Эванс надписи:

«Миссис Элизабет Эванс – от благодарных друзей. На протяжении многих лет, переходя из дома в дом и под открытым небом, она прославляла престол веры и известна теперь всему миру, как Дайна Бид».

Второй и третий романы не заставили себя ждать. Четвертый том «Мельницы на Флоссе» закончен в марте 1860 года, а спустя месяц, в начале апреля, роман уже выходит из печати. В ноябре того же года Джордж Элиот начинает «Сайлеса Марнера», в феврале 1861-го его дописывает, а в марте, меньше чем через год после «Мельницы на Флоссе», выпускает в свет и третий роман.

В истории литературы есть женские образы, к которым их создатели не скрывают нежных чувств. Пушкин не раз признавался в любви к Татьяне Лариной, Толстой умиляется Наташей Ростовой, любимы своими авторами булгаковская Маргарита и шолоховская Аксинья. К авторским фавориткам, безусловно, принадлежат и Лина из «Света в августе» Фолкнера, и Холли Голайтли из повести его соотечественника Трумена Капоте «Завтрак у Тиффани», и, если брать английскую литературу, – Элизабет Беннет, остроумная и задиристая героиня «Гордости и предубеждения» Джейн Остен, и Джейн Эйр Шарлотты Бронте, и Тэсс Дерберфилд из романа Томаса Гарди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей».

Есть любимый персонаж и у Джордж Элиот – Мэгги Талливер, героиня (в полном смысле этого слова) ее второго романа. Не случайно Элиот первоначально назвала роман «Сестра Мэгги»; названием «Мельница на Флоссе» она обязана Блэквуду; «Сестра Мэгги», счел издатель, продаваться будет хуже.

Мало сказать, что Мэгги Талливер – любимая героиня автора; Мэгги, как и Джейн Эйр, еще и автопортрет – духовный, во всяком случае. В отличие от списанного с Айзека брата Тома, существа, как все Додсоны, прямолинейного, ограниченного, ее, в сущности, психологического антипода, – Мэгги умна, незаурядна, живет не по законам общества «наследственного обычая», а по законам своим собственным.

Отличается высокими устремлениями, горячностью, безрассудностью, ее практичному, приземленному брату непонятными, чуждыми; Айзек ведь тоже «не понял» сестру, когда та сошлась с чужим мужем. Интеллектуального и эмоционального отклика Мэгги в Томе не находит, на этом, собственно, и строится главный конфликт романа – незаурядный человек в заурядных обстоятельствах. В городке Сент-Оггз (списанного с Гейнсборо в Линкольншире), да и в собственной семье, убежденной в «непоколебимости своей хватки и господства над миром», лишенной «следа какой-либо веры, хотя бы отдаленно напоминающей заветы христианства», Мэгги Талливер, подвергается остракизму, ее репутация (как и репутация Мэри-Энн) раз и навсегда скомпрометирована, любимый брат выгоняет ее из дома. Она же, когда на город обрушивается наводнение, пытается с присущими ей самопожертвованием и чувством долга помочь Тому спастись с мельницы. Финал, как это часто бывает у Элиот драматичен и плохо согласуется с правдой жизни, на которой она настаивает. Разделенные биологическим детерминизмом (Том – в мать, Мэгги – в отца), брат с сестрой примиряются, однако оба погибают в водах разбушевавшегося Флосса. Могучая река – вспомним Миссисипи у Марка Твена или Дон у Шолохова – метафора неудержимого потока человеческого существования, символ, по Спенсеру, детерминированного течения истории и судеб людей. И в то же время – живое существо, прихотливое, неуправляемое; Флосс живо «реагирует» на отношения брата и сестры.

Драматический конфликт героини с ее семьей, отказ решительной и «строптивой» Мэгги следовать устоявшимся нормам и правилам разворачивается на фоне описания «нравов обыденной жизни», среды, которая – позитивист Джордж Элиот убеждена – определяет поступки героев, даже такой яркой, сильной и самобытной личности, как Мэгги Талливер. В борьбе со средой, со своим окружением человек в конечном счете обречен на поражение – human predicament[61], – ибо вырваться из своей среды он не может, в своей судьбе не волен, лишен возможности осуществить свободный выбор, становится жертвой «силы обстоятельств». По грустной иронии событий, он обязательно остановится, как Мэгги, на полпути между долгом перед близкими и желанием сделать по-своему, себя не уронить. Не потому ли такой человек заслуживает если не сочувствия, то уж, во всяком случае, понимания – даже если своими действиями, манерами, речью не вызывает ничего, кроме смеха; незлобивый, добродушный смех – это ведь тоже, по существу, признак понимания и даже сочувствия – вспомним Джерома или Вудхауса.

Именно такой смех в «Мельнице на Флоссе» вызывает препотешная, прижимистая и мнительная миссис Пуллет, она вечно жалуется на здоровье, ибо слабое здоровье в ее представлении признак родовитости и богатства. Примерив шляпку, она, помолчав и нахмурившись, скажет: «Ах, кто знает, быть может, мне не суждено надеть ее во второй раз». Смешон и ее кроткий супруг, что не расстается со своей музыкальной шкатулкой и из любви к миссис Пуллет коллекционирует пустые флаконы от ее пилюль. Или ее подруга миссис Глегг; этот диктатор в юбке, как и миссис Пуллет, не бывает довольна своим мужем ни при каких обстоятельствах. «Есть мужья в этом мире, – рассуждает в присутствии мистера Глегга его благоверная, – которые хорошенько подумают, прежде чем становиться на сторону всякого, кто порицает его законную супругу. Быть может, впрочем, я не права, и вы, мой друг, преподадите мне урок хорошего тона. Но лично мне всегда казалось, что долг мужа – вступаться за свою жену, а не радоваться и умиляться, когда над ней смеются».

В первой главе последней книги романа Джордж Элиот переводит разговор о Пуллетах и Глеггах на серьезный лад:

«Их моральные принципы, которых они так цепко придерживаются, не имеют никакой основы, кроме одной – наследственного обычая. Вы не могли бы жить среди этих людей. Вас душит всякое отсутствие устремления к прекрасному, великому, благородному. Вас раздражают эти серые люди…»

К чести миссис Пуллет или миссис Клегг следует сказать, что «устремление к прекрасному, великому, благородному» у них и в самом деле отсутствует, но ведь и серыми этих людей не назовешь. В этом не вполне справедливом приговоре Клеггам и Пуллетам критик Даллас усмотрел иллюстрацию дарвинского закона.

«Элиот, – пишет он в мае 1860 года в рецензии в “Таймс“, – показывает животную сущность человеческих характеров».

Действительно, с кем только не сравнивает своих персонажей Джордж Элиот – и с муравьями, и с кротами, и с курами, и со старыми клячами.

О чем свидетельствует ее четвертый роман – первый и последний раз в ее творчестве – исторический. Исторический роман на зарубежном материале; роман из истории Флоренции XV века.

В 1860 году, после окончания «Мельницы на Флоссе», только приступив к «Сайлесу Марнеру», Джордж Элиот отправляется вместе с Льюисом на три месяца в Италию, едет по Апеннинскому полуострову с юга на север, посещает Неаполь, Рим, Флоренцию, Венецию, Милан. В Рим влюбляется, почти месяц живет в самом центре, в отеле «Америка» на Виа дель Бабуино, неустанно ходит по городу, ее туристическими маршрутами, равно как и мыслями о Вечном городе, «воспользуется» живущая на Виа-Систина Доротея Брук, героиня «Мидлмарча», ее предпоследнего и самого известного романа:

«…Она внезпно очутилась в Риме, Вечном городе, духовном центре и наставнике мира, этом зримом воплощении истории, где прошлое целого полушария словно шествовало в похоронной процессии с изображениями неведомых предков и трофеями, добытыми в дальних краях»[62].

Переехав из Рима во Флоренцию, Джордж Элиот и Льюис отдают дань изобразительному искусству и архитектуре, по многу раз посещают дворец Питти и галерею Уффици, наслаждаются портретами Тициана, морскими пейзажами Сальватора Розы, полотнами Рафаэля и Леонардо, творениями Филиппо Брунеллески, его куполом собора Санта-Мария дель Фьоре, фресками Джотто в церкви Санта-Кроче. Во Флоренции Мэри-Энн и задумывает новую – во всех отношениях – книгу, однако своими литературными планами делится пока только с Блэквудом и Льюисом, встретившими идею исторического романа с привычным энтузиазмом; по пути в Англию она пишет своему издателю про «Ромолу» и просит его держать эту новость в тайне, тем более что исторический роман времен Медичи и Савонаролы видится ей в дальней перспективе – за него она возьмется не раньше, чем завершит работу над «Сайлесом Марнером».

Весной 1861 года, в марте, – «Сайлес Марнер» дописан и выпущен в свет – Джордж Элиот снова едет в Италию, на сей раз только во Флоренцию, место действия ее будущего романа, где проводит больше месяца. Теперь, когда перед ней стоит конкретная задача, ей не до художественных галерей, тем более что изобразительному искусству она отдала должное в свой предыдущий приезд. Джордж Элиот по многу часов, как это было в Риме, бродит по улицам, «наблюдает реализм», как выражался Коля Красоткин. А также сидит в библиотеках, сначала во флорентийских, а по возвращении – в Британском музее, читает про аскета и проповедника, настоятеля монастыря доминиканцев Савонаролу, про изгнание из Флоренции семейства Медичи, про Макиавелли и Петрарку.

И с каждым днем проникается своим замыслом все больше и больше. Впрочем, не прониклась бы – не писала.

«Если меня всецело не захватит рукопись, – заметила она однажды, – я вынуждена буду ее отложить. Я никогда и ничего не смогу написать, пока не отдамся книге всем сердцем, рассудком и совестью».

Дело, однако, стопорится, движется медленнее и тяжелее, чем она рассчитывала. Подобного «сопротивления материала» в своих «английских» романах из провинциальной жизни она еще не испытывала. И в августе, по возвращении в Лондон, впадает в привычную меланхолию:

«Я почувствовала себя такой никчемной (wretched), такой отчаявшейся, что сказала себе: „Нет, бросаю, ничего у меня не получится“».

Между тем уже через неделю «сюжет открылся передо мной с внезапной ясностью». Библиотечный период работы, тем не менее, еще не закончен, Элиот продолжает «начитывать материал». И только в январе следующего 1862 года берется за перо. Вся меланхолия остается в прошлом.

«Мэриан с головой погрузилась в пятнадцатый век, она живет в нем, – говорится в одном из писем Льюиса, – и ее не может не радовать, когда до нее доходят слухи, с каким нетерпением книгу ждут истинные ценители литературы, хотя популярным этот роман в принципе быть не может, да и не будет».

Ждет книгу и ее бессменный издатель Блэквуд. Тем временем у него появился опытный, предприимчивый конкурент. Близкий друг и постояный издатель Шарлотты Бронте Джордж Смит «перекупает» Джордж Элиот у Блэквуда, предлагает писательнице 10 000 фунтов, сумму баснословную, «неслыханно великолепную» (отозвался о гонораре жены Льюис) и готов напечатать роман с продолжением в «Корнхилл-мэгазин», литературном альманахе, который до Смита издавал Теккерей. Смит настаивает на том, чтобы начать печатать роман уже в мае, Элиот отказывается: рукопись еще не готова, и торопиться она не собирается. В результате «Корнхилл» с первыми главами «Ромолы» выходит в свет только в июле. И продолжает регулярно печататься с продолжением в четырнадцати номерах вплоть до августа 1863 года, после чего выходит отдельной книгой.

Журнальная публикация «Ромолы» успеха не имела. Читатель, успокаивал жену Льюис, ждал романа целиком, а не во фрагментах. Версия малоубедительная – не имело успеха и книжное издание; предсказал же сам Льюис, что «популярным этот роман быть не может, да и не будет». К критике Джордж Элиот всегда относилась равнодушно, не интересовалась, что о ней пишут, любила говорить, что терпеть не может сидеть на скамье подсудимых, да и вообще к зоилам относилась с предубеждением:

«Потоки вздора, напечатанные в виде критических взглядов, – это, по-моему, главное проклятие нашего времени, основное препятствие на пути к истинной культуре».

На этот раз, однако, сдержанность критических оценок писательница восприняла очень болезненно. Во-первых, потому, что до сих пор «на скамье подсудимых» сидеть ей не доводилось, а во-вторых, потому, что роман дался ей очень тяжело:

«Он вспахал (ploughed) меня больше, чем любая другая моя книга, писать я начала ее молодой женщиной, а кончила – старухой».

Отсутствие ставших уже привычными славословий, громких комплиментов в ее адрес не случайны и не предвзяты, рецензенты настолько единодушны в своей критике, что даже преданному Льюису, всегда, как пишет Джеральд Буллетт, «стоявшему между женой и ее рецензентами», не удается убедить Мэри-Энн, что критические оценки неоднозначны. Автор «Ромолы» продемонстрировала добросовестность историка – и предсказуемость, неоригинальность беллетриста. Сопротивление чужого – и по месту, и по времени – материала дало себя знать: в окружении громких исторических фигур автор чувствует себя не в своей тарелке, не способен выложить свои главные козыри: философскую глубину, тонкий психологический анализ, трагикомизм, «светлый ум» („luminous intelligence“), как выразился о Джордж Элиот в своей программной книге «Великая традиция» родоначальник «новой критики» Фрэнк Реймонд Ливис. А еще – столь присущие ей «проникновение в глубины обычной жизни, постижение того, что там происходит… способность слышать, как растет трава и как бьется сердце белочки»[63].

В романе герои – и вымышленные, и исторические – не живые люди, а своеобразные конструкты, «юморы», как сказал бы Бен Джонсон. И ведут они себя строго по указке автора, «в полном соответствии с заданными им интеллектуальными и психологическими «заданиями» (Лесли Стивен). Соответственно, и выражаются они не живым языком, а искусственным и выспренним книжным, каким герои ее первых трех романов никогда не говорили. Так, будто в пятнадцатом веке изъяснялись более искусственно, чем в девятнадцатом, – расхожий прием исторического романиста. Айвенго у Скотта, Генрих IV у Генриха Манна или Скарлетт у Маргарет Митчелл говорят – должны говорить – тем же языком, что и их создатели.

Между Мэгги Талливер и благородной, жертвенной Ромолой, любящей дочерью старого слепого ученого и преданной (до времени) жены, есть несомненное сходство, но Мэгги – живой человек из плоти и крови, тогда как Ромола – литературная маска, слепок, гомункул, выведенный в литературной пробирке. Существо столь же благородное, сколь и наивное, она становится предсказуемой жертвой своего коварного мужа, молодого грека Тито Мелемы, и с первых же строк читателю все про Ромолу заранее понятно: как она себя поведет, что с ней будет, чем кончит, разочаровавшись и в муже, и в Савонароле, своем кумире и наставнике, которого она прежде боготворила. Трагедия Ромолы – это трагедия Женщины, исполненной самых высоких моральных норм и принципов, а не живого человека, в котором много чего намешано. Лишена Ромола, как и благодетель ее мужа Балдассара, не только человеческих, но и национальных черт: в обоих нет, в сущности, ничего ни от итальянцев пятнадцатого века, ни от англичан девятнадцатого.

Опыт исторического романа оказался неудачен. Как и опыт романа политического или, лучше сказать, – социального. Феликса Холта, героя одноименного романа Джордж Элиот («Феликс Холт, радикал», 1866), принципиальной противницы общественных возмущений, радикалом при всем желании не назовешь. Хотя виги, в его понимании, ничем не лучше, чем тори, не запишешь его и в чартисты. Холт не был бы сторонником чартистского законопроекта 1838 года «Народная хартия» и всеобщего избирательного права, едва ли поддержал бы даже весьма умеренный Билль о реформах 1832 года, к которому отнесено действие романа. Для бунтаря, смутьяна Холт слишком справедлив и благороден, о чем Джордж Элиот уже после публикации романа разъясняла читателям в напечатанном в «Блэквуд мэгазин» очерке «Обращение Феликса Холта к труженикам» – своего рода послесловии к своей книге. Послесловии, где в полной мере проявился ее консерватизм, «глубоко внедрившийся в ее сознание», как пишет в предисловии к переписке Элиот Гордон Хейт, наиболее известный специалист по творчеству писательницы, «и всегда приходивший в столкновение с ее радикальными убеждениями».

Точнее всего Холта было бы назвать идеалистом, ему, бессеребреннику, человеку неимущему и жертвенному – он отказывается от карьеры врача и жертвует образованием ради «блага народного» – отдает свое сердце Эстер Лайонз, такая же идеалистка, как и он сам. Это ради него она откажется от поместья, которое принадлежит ей по праву наследства, а заодно – и от брака с трезвым, практичным – не чета Холту – Гарольдом Тренсомом, партии куда более надежной и выгодной, чем Холт, этот радикал в кавычках. Впрочем, радикалом, и тоже в кавычках, можно в известном смысле считать и Тренсома; он, как и Холт, выдвигает свою кандидатуру на выборах и так же, как и Холт, объявляет себя радикалом. Противостояние Холта и Тренсома, этих антиподов, и составляет фабульный стержень романа.

Беда, однако, не в том, что фабула романа довольно примитивна. Холт (как и Ромола) – не живой человек, а ходячая социологическая доктрина, не герой художественного произведения, а, подобно нашему Рахметову, – продукт социального исследования, итог размышлений автора о плюсах и минусах британского реформизма. В гораздо большей степени, чем социальный, удался автору «Холта» роман психологический: образ матери Трэнсома, миссис Трэнсом, – ее несомненная удача, на чем сходились многие критики.

Шестидесятые годы внесли в жизнь Джорджа Льюиса и Джордж Элиот существенные коррективы. Во-первых, живут они теперь – и будут жить вплоть до смерти Льюиса – на севере Лондона, неподалеку от Риджентс-парка. Кроме того, они купили загородный дом в Уитли, в живописном Суррее, где принимают старых друзей Бреев и Хеннеллов, примирившихся с «гражданским браком» хозяев дома, а также живущих по соседству Теннисона, Роберта Браунинга, Данте Габриэля Россетти; бывают в их доме и Спенсер, и Диккенс, и Гаскелл, и Энтони Троллоп.

Почти каждый год ездят за границу и по Англии, выступают, читают лекции, по приглашению профессора Майерса в середине шестидесятых гостят в Кембридже.

«Дождливый майский вечер, мы гуляем по саду в Колледже Святой Троицы, – вспоминает Майерс. – Она, против обыкновения, взволнованна, разговорчива, несколько раз со всей серьезностью, убежденностью повторяет три вещих слова: Бог, Бессмертие, Долг. „Как же непостижимо первое, как невероятно второе и как властно и окончательно третье, – говорит она. – Не это ли высшая власть неотвратимого Закона?“ Я слушал, опустилась ночь, она повернулась ко мне, точно сивилла во мраке, своим суровым, величественным ликом…»

Во-вторых, Джордж Элиот устраивает у себя музыкальные журфиксы; сама Мэри-Энн по-прежнему в свет не выезжает, но по воскресеньям, во второй половине дня принимает у себя. У нее бывали Тургенев, Генри Джеймс, и тот и другой большие поклонники таланта Мэрион. Sunday Afternoon Receptions[64] становятся важной приметой культурной жизни столицы тех лет. «Потчует» гостей Мэри-Энн не только музыкой, но и Джорджем Льюисом. Блестящий собеседник, он развлекает приглашеных остроумными эскападами, шутит напропалую. Хозяйка же дома, в отличие от него, молча с видом оракула сидит у камина, в светской беседе участия не принимает, время от времени изрекает своим низким музыкальным контральто одну-две фразы и очень редко, только когда в доме самые близкие, соглашается спеть. От роняющей слова мудрой и всезнающей Викторианской Сивиллы, учителя жизни, «умнейшей женщины эпохи», как ее называли, веет властностью, меланхолией и в то же время глубоким чувством и благорасположением. Если только гости из вежливости или из превратно понятого почтения не начинают расхваливать ею написанное.

«Терпеть не могу, когда по обязанности читают мои книги и по обязанности же о них рассуждают, – пишет она Саре Хеннелл после выхода в свет „Сайлеса Марнера“. – Я никогда их никому не посылаю и не хочу, чтобы о них говорили – разве что непреднамеренно, из непосредственного чувства…»

Гостей Льюисы принимают не чаще раза в неделю, да и то как дань давней традиции, скорее из чувства долга перед друзьями, предпочитают же они, особенно Мэри-Энн, жизнь замкнутую, общение друг с другом, «один на один».

«Мы очень счастливы, – пишет она в феврале 1865 года той же Саре Хеннелл. – Теперь для меня приглашение нескольких гостей становится героическим усилием… Джордж – сама активность, он пышет энергией, хотя и жалуется на недомогание. Как же я боготворю его добрый юмор, его здравомыслие, его трогательную заботу обо всех, кто в ней нуждается! В нем вся моя жизнь!»

В третьих, в мае 1865 года Льюис становится главным редактором только что открывшегося «Двухнедельного обозрения». Его нововведения, особенно в отделе рецензий, примечательны. Отныне журнальные рецензии будут подписываться, а не печататься анонимно, как раньше; пусть, дескать, рецензируемый автор знает, кому он обязан положительным отзывом, а кому ругательным.

«А то, – заметил однажды Льюис, – получается не литературный процесс, а игра в прятки: выходит анонимная рецензия на анонимного автора. Или же автора, скрывающегося под псевдонимом, как Шарлотта Бронте или Мэрион Эванс. Бедный читатель, ему так никогда и не узнать правды!»

Имеются у Льюисов и новости творческие. Весной 1865 года, прежде чем сесть за «Феликса Холта», Элиот пишет драму в стихах «Испанская цыганка». Новый для Элиот жанр, как и исторический роман, не удался. Написав три акта из пяти, она, по совету Льюиса, откладывает работу над пьесой до лучших времен. Что же касается «Феликса Холта», на который у писательницы ушел всего год, то издание романа ознаменовано возвращением к Блэквуду. Льюис, действовавший, как всегда, в интересах Джордж Элиот, запросил за «Холта» 5 000 фунтов, Джордж Смит эту сумму платить отказался, Блэквуд же дал согласие, и давнее деловое партнерство восстанавливается; последние два романа Джордж Элиот отдаст, как и раньше, Блэквуду.

Пишет Джордж Элиот не только стихотворную драму, но и, как и в молодости, стихи, в середине семидесятых выпускает целый поэтический сборник. Стихи и по содержанию, и по форме неожиданные: автор «Адама Бида» и «Мельницы на Флоссе», как это часто бывает с берущимся за стихи прозаиком, неузнаваем:

Или:

Главное же событие в жизни Льюисов тех лет – начало работы Джордж Элиот над своим самым масштабным романом, в подзаголовке к которому обращает на себя внимание такое важное для ее творчества слово, как «провинциальный»: «Мидлмарч. Картины провинциальной жизни». Все романы Джордж Элиот, за вычетом «Ромолы», мог бы предварять этот подзаголовок – своеобразный эпиграф к ее творчеству.

«Мидлмарч», несмотря на вязкость, затянутость, отсутствие динамичности, огромный объем, обилие действующих лиц и переплетающихся сюжетных линий, а также пространных авторских рассуждений, принят был на ура.

«Все мы ворчим по поводу „Мидлмарча“, – пишет рецензент „Зрителя“ 1 июля 1872 года. – И действие-де затянуто, и чрезмерны рассуждения о научных материях… и фраза кое-где отдает педантичностью, и горькие размышления о жизни звучат порой цинически, однако же все мы читаем книгу и чувствуем, что все прочие явления в английской изящной словесности не выдерживают с ней никакого сравнения».

И рецензент «Зрителя» – не исключение, его точка зрения вписывается в дружный – и вполне оправданный – хор славословий.

«Мою книгу все кругом хвалят, – пишет, словно удивляясь, Джордж Элиот, – говорят, что она – лучшее из того, что я написала».

Не успевает роман выйти в Англии, как его уже переводят на французский и немецкий; появится вскоре и русский перевод.

И то сказать, «Мидлмарч» – квинтэссенция философских, эстетических и этических взглядов Джордж Элиот, в этом романе они сосредоточены наиболее полно и ярко[67]. Писательница – и это роднит ее с «кукольником» – Теккереем – не раз повторяет на страницах романа, что за поступки и решения своих героев ответственности не несет. Не несет ответственности и за читателя: философские отступления в романе встречаются на каждом шагу, при этом назидательных пассажей, равно как и гражданского пафоса, в книге не найти. Как не найти и патетики: Джордж Элиот, в отличие от Диккенса, своей точки зрения читателю не навязывает и эмоции держит под контролем.

В ее предыдущих романах действующие лица, отношения между которыми не отличаются многоплановостью, изображены по «оппозиционому» принципу: черное – белое. Феликс Холт – Гарольд Тренсам, Мэгги Талливер – Том Талливер, Ромола – Тито Мелема. И в будущем романе «Дэниель Деронда» – тоже: пылкой, самоуверенной, эгоцентричной аристократке Гвендолен Гарлет противопоставлена Майра Коэн, бедная еврейская девушка, в которую влюбляется ее духовный наставник, юный идеалист Дэниель Деронда. В «Мидлмарче» же картина мира, отношения между людьми более сложны и противоречивы. Вместе с тем дает себя знать позитивистская выучка писательницы. Характеры в романе, с одной стороны, многозначны, с другой – однозначны, ведь их судьбы, согласно позитивистской философии, предопределены физиологией, судьбой и наследственностью. Провинциальное общество у Джордж Элиот – опять же в рамках «органической» школы социологии, основоположником которой был Спенсер, – рассматривается по аналогии с живым организмом, его функциями, человек же уподобляется животным; вспомним сцену смерти старика Фэзерстоуна: его ожидающие наследства родственники уподобляются лягушкам и кроликам.

«Их моральные принципы, – замечает Джордж Элиот, – не имеют никакой основы, кроме одной – наследственного обычая».

Заметен в «Мидлмарче» интерес невиданно образованной Элиот к медицине, биологии, физиологии, психологии – вообще к точному научному знанию; ссылок на науку в романе сколько угодно. В том числе и иронических: «милейший» баронет сэр Джеймс Четтем штудирует «Основания земледельческой химии»[68].

«Мидлмарч», как, впрочем, и предыдущие «картины провинциальной жизни», перенасыщен «житейской путаницей» – меткими, забавными, порой едкими бытовыми зарисовками и запоминающимися второстепенными персонажами: младшими священниками и их женами, лекарями, нотариусами, барышниками, мелкими арендаторами, городскими сплетницами. Каждый со своими повадками и языком, этим повадкам под стать. Птичница миссис Фитчет сетует, что ее куры «взяли привычку расклевывать яички, чуть их снесут. Никакого с ними сладу!» «До тех пор пока рыба исправно клюет, мир населяют только премилые люди» – жене местного священника миссис Кэдуолледер в наблюдательности и цинизме не откажешь. «Людям в годах победа обеспечена» – старый нотариус мистер Стэндиш подбивает холостяка и завсегдатая скачек мистера Чичли, цветом лица напоминавшего пасхальное яйцо, найти себе подругу жизни.

Умение Джордж Элиот одной фразой, порой одним точным словом набросать портрет персонажа проявляется и в изображении главных действующих лиц, и в этом она мало чем уступает нелюбимому Диккенсу и любимому, почитаемому Теккерею.

Вот Доротея Брук, главная героиня романа: «Она могла бы искать мученичества, затем отступить и все-таки принять мученичество, но вовсе не то, к которому стремилась». Именно это и происходит: Доротея ради «служения» становится женой ограниченного схоласта – бесмысленный подвиг самопожертвования.

А вот ее дядюшка, шестидесятилетний мистер Брук: «Человек мягкий и покладистый, он отличался большой пестротой мнений и некоторой зыбкостью политических убеждений».

Про младшую сестру Доротеи, обаятельную простушку Селию словно невзначай сказано: «Когда Селия решалась спорить, она умела находить доводы, как ей казалось, весьма убедительные». Как ей казалось! Селия любит сестру, относится к ней с «робким благоговением», не лишенным, однако, скепсиса: «Чересчур уж религиозна для семейной жизни». «Младшая, – отмечает Джордж Элиот, – всегда носила ярмо, но никакое ярмо не может помешать тайным мыслям».

Характер будущего супруга Доротеи, священника мистера Кейсобона, ироническое отношение к нему автора (а со временем и самой Доротеи) проявляются при первой же встрече с ним читателя. Кейсобону «невыносимо слушать банальности», он «сухощав и бледен, как подобает ученому мужу», говорит «четко и внятно, словно произнося публичную речь». Говорит четко и внятно, пишет же невнятно, витиевато, ни слова в простоте: «…в какой мере состояние ваших собственных чувств оправдывает мои счастливые чаяния».

Банкир Булстрод говорит слабым голосом и имеет нездоровый вид. Когда с кем-то беседует, вежливо наклоняется к говорящему, вперяет в него внимательный взгляд и прикрывает глаза ладонью, словно от усталости. Когда же говорит с самим собой, приходит к выводу, что «его тайные прегрешения прощены, а служение принято». Он не любит «грубости и чертыхания». Стоит ему заметить, что «женское кокетство исходит от дьявола», – и мы убеждаемся, что полку Пэкснифов, Тартюфов и Иудушек Головлевых прибыло.

«Решителен и независим» – сделает читатель вывод, обратив внимание на «твердые и упрямые рот и подбородок, хмурое и недовольное лицо» юного художника Уилла Ладислава, одного из главных героев романа, когда Кейсобон знакомит его с Доротеей. Но вот на губах Уилла заиграла улыбка, «в ней была только искренняя веселость без тени насмешки или самодовольства». Всего-то две фразы – а Ладислав уже заслужил наше расположение.

Точно так же, как молодой доктор Лидгейт, который обладал «необходимой для врача способностью сохранять серьезный вид, когда ему говорили всякий вздор, спокойным взглядом темных глаз и легкой изящной небрежностью одежды и речи». «В его манере держаться, – узнаем мы чуть позже, – чувствовались независимость, бесстрашное упование на удачу, вера в собственные силы и настойчивость». Упование на удачу, вера в собственные силы, как скоро выяснится, далеко не всегда ведут к успеху…

Проникаешься симпатией и к Мэри Харт. «Искренность, правдивость и справедливость были главными душевными свойствами Мэри – она не старалась создавать иллюзий и не питала их на свой счет, а в хорошем настроении умела даже посмеяться над собой». Умение посмеяться над собой, заметим, – едва ли не самое ценное человеческое качество. И Джордж Элиот, писавшая Мэри Харт, как и Мэгги Талливер, с себя, этим качеством, по всей видимости, владела в полной мере.

Особое место среди протагонистов романа занимает отец Мэри Кэлеб Гарт. «Самый бедный и самый добрый», из тех редких натур, которые «требовательны к себе и снисходительны к другим», тот, «кому стыдно за чужие неблаговидные поступки», кто предпочитает «сам сделать работу за других, лишь бы не указывать им на промахи и небрежность», – Кэлеб Гарт продолжает линию героев Джордж Элиот, честных тружеников, которым не слишком везет в жизни. Линию, идущую, в сущности, от отца писательницы, хотя Роберта Эванса невезучим, пожалуй, не назовешь. Кэлеба Гарта, как и Адама Бида, с Эвансом роднит многое. Роднит со всеми, кто «пытается сохранить благородную гармонию между своими мыслями и делами»[69].

«Мидлмарч» выходит в «Блэквуд мэгазин» в 1871–1872 году, в 1876 году появляется «Дэниел Деронда». Джордж Элиот, как видно, чувствует, что этот ее роман – последний. А потому на вопрос, какой роман будет следующим, отвечает уклончиво:

«Что до великого романа, который еще предстоит написать, должна сказать, что я никогда не верю в будущие книги… Всякий раз, когда я кончаю книгу, меня охватывает отчаяние, а вдруг я не смогу написать что-нибудь стоящее. Ответственность писателя возрастает по мере того, как мир становится старше и голос мертвецов звучит все громче и громче».

Куда большее отчаяние, отнюдь не литературного свойства, охватывает Джордж Элиот спустя два года: 28 ноября 1878 года умирает Льюис. Мэри-Энн остается жить два года. Жить – но не доживать, и это при том, что без поддержки Льюиса – творческой, моральной, психологической – существовать она не привыкла. Хорошо понимая, что при такой тяжкой утрате главное – не расслабляться, занять себя делом, она приводит в порядок неоконченные труды мужа, дописывает последний том его монументального труда «Проблемы жизни и рассудка», над которым он трудился последние пять лет. Учреждает фонд Льюиса для студентов-физиологов Кембриджа, много проводит времени с его сыном Чарльзом Ли Льюисом, перешедшим под опеку отца еще в 1859 году; одно время ни с кем, кроме него, не общается. Пишет проект реформы женского образования, выпускает сборник эссе о литературных нравах «Впечатления Теофраста Такого-то» (1879).

И, неожиданно для всех (и для самой себя?) выходит замуж за сына их с Льюисом старинной приятельницы Джона Уолтера Кросса, с которым они еще в 1869 году познакомились в Риме. Проработав двенадцать лет в нью-йоркском банке, Кросс возвращается в Англию, поселяется в доме матери, сходится с Льюисами, гостит у них в Уитли и через два года после смерти Льюиса (и матери) женится на Мэри-Энн; еще до брака он ведает ее финансами и оказывает поддержку в ее одинокой жизни. Жениху – сорок, невесте шестьдесят. А впрочем, пишет же Джордж Элиот в финале «Мидлмарча», что «высшая точка в союзе двоих – преклонный возраст»[70].

Решение выйти за Кросса замуж принимает не сразу, медленно, постепенно готовит себя (и будущего мужа) к этому непростому шагу – вспоминаются ее «ступенчатые» письма Бреям о близости с Льюисом четверть века назад.

«Когда-нибудь, если еще буду жива, смогу Вас увидеть, – пишет она Кроссу через два месяца после смерти Льюиса. – Быть может, – раньше, чем кого бы то ни было, – но не теперь. Жить становится не легче, а с каждым днем все тяжелее».

Следующее письмо спустя неделю, в ответ на его настойчивые уговоры увидеться:

«Когда я говорила «увидимся когда-нибудь», я имела в виду, что не скоро. Я хочу пожить, чтобы сделать кое-что еще ради него. Стараюсь набраться сил, чтобы трудиться, сколько можно, чтобы спастись от безумия. На этом пока всё…»

А вот что Джордж Элиот пишет Кроссу 7 февраля 1879 года:

«Мне необходима Ваша привязанность. Мне поможет любая забота людей, которых я уважаю и люблю. Думаю, через неделю-другую мне захочется видеть Вас. Иной раз это желание возникает у меня даже сейчас, но тут же наваливается страх… Мое чувство одиночества с каждым днем увеличивается…»

23 февраля она разрешает ему прийти, а спустя два месяца решение связать с ним жизнь, по всей вероятности, принято: «Мне ужасно нужен Ваш совет. Пожалуйста, приходите, когда можете – утром, днем или вечером».

Свадьба состоялась примерно через год, 6 мая 1880 года в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер. Медовый месяц Джордж Элиот и Кросс проводят в Венеции, в Англию возвращаются в конце июля. Спустя полгода, 4 декабря, молодожены переезжают из Уитли в дом Кросса в Челси. А через две недели Мэри-Энн простужается и 22 декабря 1880 года умирает.

Умирает скоропостижно. 17 декабря, всего за пять дней до смерти, присутствует на премьере «Агамемнона», спектакле на древнегреческом, поставленном оксфордскими студентами. На следующий день, 18-го, уже сильно простуженная, едет на концерт, а по возвращении садится за рояль и играет то, что только что слушала. 19-го, в воскресенье, как всегда, принимает у себя гостей – не отменять же журфикс. Во вторник чувствует себя совсем плохо и вызывает врача. А наутро отказывает сердце…

«А я уж думала, – пишет Джордж Элиот незадоло до свадьбы, – что жизнь кончилась и что в соседней комнате уже стоит приготовленный мне гроб. Глубоко внутри меня разливается река скорби, но ведь такое у всех, кто прожил долгую жизнь. Моя же жизнь вновь открылась для меня, и мне есть отчего радоваться. Я буду лучшим, более любящим существом, чем могла бы быть, останься я в одиночестве. Быть постоянно, горячо благодарной за дар идеальной любви – лучше этого нет ничего на этой беспокойной крошечной планете».

На похороны приезжает старший брат Мэри-Энн Айзек Эванс. Узнав, что сестра не обвенчана с Льюисом, он, как и сестра Кристина, порвал с ней. Когда же она вступила в законный брак с Кроссом, послал ей поздравление и вот теперь пожаловал на Хайгейтское кладбище. Спустя двадцать три года Сивилла прощена.