Нельзя сказать, в какой именно момент Публий Квинтилий Вар осознал, что оказался колоссальным идиотом, но, когда варвары с обеих сторон от него начали издавать свой боевой клич, он обязан был окончательно уразуметь это. У воинов германских племен был обычай издавать звук baritus, от которого в жилах стыла кровь. Они подносили ко ртам щиты из ивовых прутьев и завывали, направляя их к противнику. Когда это делал целый строй, то получался ревущий шум, словно от хора диджериду Рольфа Харриса[3]. Эффект был весьма устрашающим.

Если же Вар был настолько недалек, что недооценил значение baritus, то вскоре получил следующее пояснение: первое копье железного века просвистело над замаскированной насыпью и пронзило римского легионера. Когда до ушей Вара донесся предсмертный хрип, можно утверждать, что он силился понять, в какой местности очутился и как организовать контратаку.

Теперь эта территория называется Калькризе, она находится поблизости от современного города Оснабрюка и выглядит как обычная в Германии ухоженная сельская местность. Там есть луга и опоры ЛЭП, канал и аккуратные немецкие домики. Но, если приглядеться получше, можно заметить все то же болото на севере, тот же крутой холм на юге и ту же полосу земли шириной 220 метров, проходящую между ними.

Еще можно найти остатки стены, за которой прятались варвары. Легко представить, как Вар с тремя легионами продвигался по полосе с востока на запад, как построение истончалось, втягиваясь в этот проход, пока он не превратился в совершенное место для засады. И можно понять, почему он стал территорией заклания, римским эквивалентом Хайберского прохода.

Шел сентябрь 9 года н. э. – почти две тысячи лет назад, – и на Вара надвигалась ответственность за самую большую военную катастрофу на памяти римлян, известную как битва в Тевтобургском лесу. Это поражение изменит ход римской и европейской истории. Оно укоренится в сознании римлян как символ предательства и резни, а также будет вызывать в памяти больших, волосатых, брутальных, непредсказуемых людей, готовых неожиданно выскочить с криком из тьмы между деревьями.

До нас дошли четыре хороших отчета об этой битве, написанные римскими историками, и все они уделяют большое внимание деревьям: их высоте, густоте, ослизлому слою первых опавших листьев, сорванных осенним ливнем, пугающему завыванию ветра и треску сучьев в темноте. Проницательные ученые наших дней говорят о стандартном цветистом повествовании римлян о Германии, об обычном употреблении тропов о варварском периметре, окружающем цивилизацию.

Тем не менее я не вижу причин сомневаться в почти буквальной верности этих историков. Они говорят о том мгновении, когда легионеры поняли, что германцы – которые ставились немногим выше бессловесных животных, отличаясь от них только способностью говорить, – действительно перешли в атаку. Это было мгновение ужаса.

Те римляне были умелыми бойцами. Они принадлежали к XVII, XVIII и XIX легионам, подразделениям численностью до 6 тысяч человек, основанным полувеком ранее молодым Октавианом, еще до того, как он стал императором Августом. Их тренировали форсированными маршами – когда требовалось за четыре часа совершить бросок на 40 километров с 25 килограммами груза. Они ели buccellatum, сухие лепешки, и закалялись плаванием в ледяной воде. Легионеры носили округлые железные шлемы с нащечными пластинами, которые вы помните по учебникам своего детства. У них были причудливые доспехи под названием lorica segmentata, железные полосы, охватывающие торс, из-за которых легионеры походили на древних трилобитов. На вооружении был короткий колющий меч – gladius и два метательных копья (вид которых зависел от места в боевом построении), а обувью служили сандалии с шипами. Но имелась еще одна вещь, превращавшая легионера в совершенную машину для убийства.

За римлянами была семивековая военная традиция захвата и агрессии. Они пользовались плодами той теории, что вслед за тяжелым учением будет легко в бою, и как нация были привержены такой муштре, что пруссаки показались бы халтурщиками. Мышцы легионеров были наращены рытьем рвов и установкой частоколов, сооружением осадных орудий и возведением понтонных мостов; но секрет их успеха состоял в кооперации, подобной муравьиной, в безжалостном подчинении личного героизма интересам группы.

К тому времени, когда они пришли в Германию, им удалось поколотить почти всех на планете. И само слово «Рим», по-видимому, происходит от греческого слова ῥώμη, обозначающего силу. В первые века после основания города в 753 году до н. э. римляне сосредоточились на покорении своих соседей. Те уступали один за другим: латины, сабины, вольски, этруски – все были поглощены. Затем, во II веке до н. э., у этой операции словно повысилась передача. Казалось, что римляне побеждают всегда, независимо от того, проявляли ли они агрессию сами или оказывались втянутыми в локальные конфликты. Покорена Испания, к портфелю завоеваний добавлена Греция, Карфагену нанесено окончательное поражение, а сам город разрушен до основания и, как утверждают, перепахан и засеян солью.

Конечно, случались поражения и катастрофы, но к I веку до н. э. все Средиземноморье находилось под контролем города на берегах Тибра, однако и этого было недостаточно. Подталкиваемые жаждой славы амбициозные римляне стремились занять командные посты и получить шанс связать свое имя с новыми владениями.

Юлий Цезарь вознамерился завоевать Галлию, которая включает современную Францию, Бельгию, Люксембург, Западную Швейцарию, а также кусочек Германии и Голландии. Как оценивают, к тому времени, когда он завершил задуманное, погибло около миллиона человек. Галлия стала частью империи, и Рим полностью доминировал на левом берегу Рейна. А как насчет правого берега?

Когда римляне смотрели через реку и разглядывали чащи, им требовалось сделать подсчет: конечно, там можно снискать славу, но стоила ли эта земля того, чтобы рисковать жизнью? В ней не было заслуживающих упоминания поселений, ничего, на что можно опереться, никакой цивилизации, которую можно романизировать. Лес был зловещим, темным и непроходимым, а скот – тощим и мелким. Разумным вариантом было бы не предпринимать ничего, а консолидировать колонии на левом берегу, например, в тех местах, где сейчас находятся Майнц и Кёльн.

Но такой подход не учитывал римского имперского менталитета и амбиций П. К. Вара. До нас дошло изображение этого мастера исторических неудач, созданное современником на монете того периода, когда Вар был проконсулом Африки. У него большой выдающийся римский шнобель, толстые губы, свойственные глупцам, и стрижка под горшок. Вероятно, моя оценка предвзята из-за испепеляющего вердикта историков, но он не производит впечатления человека с высоким интеллектом. По-видимому, он был типичным римским карьеристом, одержимым своим продвижением по cursus honorum – хорошо ранжированной лестнице государственных должностей, служившей римлянам мерилом успеха.

Его отец, некий Секст Вар, достиг ранга квестора, а затем совершил непростительный политический промах. Он не только встал на сторону Помпея во время гражданской войны 40-х годов до н. э. (если вы забыли, в ней победил Цезарь), но и усугубил свое положение после убийства Цезаря в 44 году до н. э., когда поддержал заговорщиков и убийц, консервативных сенаторов вроде Брута и Кассия. Вы помните из Шекспира[4], что эти антицезарианцы были разбиты при Филиппах в 42 году до н. э., а выжившие убили себя. По этому римскому обычаю поступил и Секст Вар. Он попросил своего слугу пронзить его мечом, и раб с удовольствием повиновался.

Поскольку хроника его семьи уже была испещрена грубыми просчетами, П. К. Вар решил подлизываться к наследнику Цезаря, чего бы это ни стоило. Он, видимо, участвовал в сражении при мысе Акций в 31 году до н. э., когда Октавиан одержал верх над Антонием и Клеопатрой. Вар стал эдилом, затем претором, а в 13 году до н. э. был избран консулом вместе с Тиберием, пасынком человека, ранее называемого Октавианом, а теперь известного как император Август. Сначала Вар женился на дочери Агриппы, зятя и сподвижника Августа, а впоследствии – на Клавдии Пульхре, дочери племянницы Августа. Все это показывает, что он вошел в римскую элиту и занимал немаловажное место в правящих кругах империи. Самоубийство отца оставило в его душе неизгладимый след, и П. К. Вар всячески угождал Августу, стремясь стать наперсником самого могущественного человека мира. Куда бы ни направлялся Вар, он в каком-то смысле был представителем воли и авторитета императора.

Вару была дана в управление Сирия, и говорили (возможно, несправедливо), что к концу своего пребывания в должности он сделал богатую провинцию бедной, а бедного человека богатым. В 7 году н. э. он стал пропретором провинции Германия, и, хотя ему исполнилось пятьдесят три, что было немалым возрастом для римлянина, Вар решил воспользоваться своим назначением в полной мере.

Считалось, что Германия была завоевана Тиберием и его братом Друзом. Считалось, что эта провинция была мирной. Друз дошел до Эльбы и был удостоен почетного прозвища Германик в награду за свои достижения. Хотя, по всей видимости, никто не удосужился поинтересоваться у самих германских племен, считали ли они себя разбитыми и колонизованными, Вар решил исходить из предположения, что теперь хозяин он.

Он начал отдавать приказы германцам, словно те уже были рабами римлян. Он требовал денег от Германии – даже от той ее части, которая была за Рейном, – как будто имел дело с покоренной нацией. Это приводило к нарастающему негодованию, которое германцы предпочли на время скрыть.

Рассказывали, что Вар устанавливал законы и выносил вердикты, словно был претором в центре города, а не полководцем, которого окружал со всех сторон великий Wald[5], населенный необузданными племенами. Веллей Патеркул сообщает нам, как германцы старательно изображали, что им интересна эта канитель законотворчества, и нарочито признавали чудодейственные блага римской цивилизации. Они потакали Вару, придумывая поводы для тяжб, а затем церемонно собирались у римлянина и просили того вынести решение. И все это время они ухмылялись и говорили между собой на непонятном римлянам языке, который сами не могли записать. Но по нескольким дошедшим до нас словам мы можем безошибочно связать их речь с современным немецким.

Наверняка Вар знал цену этим людям. Но у него были войска со значительно превосходящим вооружением, и можно понять причины его самоуверенности. Древние германцы не славились изощренностью. Согласно Тациту, который с восхищением пишет о них[6], их представление о тяжелом трудовом дне состояло в том, чтобы встать поздно после употребления накануне вечером забродившего ячменного отвара. Затем они умывались теплой водой и приступали к очередному пиршеству, кульминацией которого обычно бывали драки и по-дружески разбитые головы. Они носили штаны (варварскую одежду) и смазывали свои рыжеватые волосы животным маслом (в отличие от римлян, которые полагались на оливковое масло при мытье). Их общий подход к жизни был довольно хаотичным. Они проводили время в праздности, утверждал Тацит, и считали малодушием добывать по́том то, что может быть приобретено кровью. Их настроение менялось, согласно стереотипу, применяемому к жителям Германии на протяжении веков, от безудержного – возможно, разогретого ячменем – ликования до состояния избыточной тевтонской угрюмости.

По сравнению с людьми Вара вооружение германцев было значительно менее впечатляющим. Ведь у них было мало железа, и, соответственно, были редки мечи и пики. У них были копья под названием framea, которыми сражались как издали, так и в рукопашной схватке. У многих из них на вооружении имелись только дротики или камни, и, даже если их бросали поразительно далеко, это заведомо уступало достижениям римской баллистики. Мало у кого из германцев были панцири, да и рогатый шлем в стиле Конана-варвара надо скорее приписать беспочвенному воображению последующих поколений. Конечно, они носили шкуры, а некоторые щеголяли в пятнистых шкурах тюленей Северного моря, но только у немногих были хотя бы кожаные шлемы.

Их преимущество над римлянами состояло в молодом двадцатипятилетнем вожде племени херусков Арминии, «с лицом и глазами, отражающими огонь его души»[7]. Именно он провел Вара, как в прямом, так и в переносном смысле.

Арминий понимал потаенные чувства своих германских соплеменников, их растущее возмущение тем, как Вар проводил принудительную романизацию. Арминий подметил напыщенность и излишнюю самоуверенность римского военачальника. Поэтому он решил быть обходительным и полезным, дожидаясь благоприятного случая.

Его важнейшим достоинством было умение говорить по-латыни, а Вару с трудом давались несколько слов на пранемецком. И зачем ему это было нужно, если само слово варвар восходило к греческому βάρβαρος, человеку, который мог произнести лишь вар-вар-вар? Арминий же настолько преуспел в римской игре, что даже стал eques – вошел в сословие всадников, второе после сенаторов. Некоторые утверждают, что он получил образование в Риме. Он стал начальником подразделения вспомогательных войск и сражался на Балканах. Подобно многим другим лидерам революционных националистических движений, от Ганди до Хо Ши Мина, он был основательно обучен империей.

Через пару лет скверного правления Вара Арминий и его друг Сегимер вошли в такое доверие к римскому наместнику, что были допущены к столу. Они разделяли с ним палатку, завтракали вместе и постепенно увели Вара дальше от Рейна на территорию херусков, живших по обоим берегам реки Везер.

«Видишь, какие мы миролюбивые, мой генерал, – то и дело заявлял Арминий Вару (я не имею никакого понятия, что он говорил на самом деле, но в Фукидидовом или Тацитовом смысле он, скорее всего, говорил именно так). – Племена счастливы! Рим велик, как и твой император Август! Какая нужда тебе держать легионы в боевой готовности? Разошли их для поддержания порядка среди населения, охраны продовольственных обозов и ареста разбойников».

Именно так Вар и поступил. Он всецело доверился своему проворному молодому переводчику и адъютанту. Если Арминий говорил, что на территории воцарился мир, значит, так оно и было.

И когда позже Арминий пришел к Вару и сообщил о восстании хавков, тот уже не мог заподозрить подвох. Один из германских родственников Арминия, его тесть Сегест, даже попытался предупредить Вара о заговоре и об опасности, нависшей над ним и легионами. Но Вар отказался верить ему. Ведь о восстании рассказал Арминий, а Арминий был человеком чести.

Насколько мы можем судить, Вара убедили пройти маршем с востока на запад, из земли херусков на территорию хавков, с тремя легионами, тремя конными отрядами и шестью когортами вспомогательных войск. Вероятно, Вар был полон оптимизма. Восстание! Это означало настоящие боевые действия. Прелесть восстаний заключалась в том, что их можно было решительно и жестоко подавить. А вожаков – распять! Вару представлялись грядущая слава и триумфальные знаки отличия, а потом – кто знает? – и второе консульство!

Грудь Вара вздымалась – насколько позволяли доспехи, – когда он размышлял об апогее своей карьеры. «Сюда, генерал!» – показывали дорогу Арминий и Сегимер. Первые километры пути они сопровождали Вара по прогалинам, но спустя некоторое время попросили разрешения на отлучку.

«Можно ли нам уйти, – спросил Арминий, – чтобы собрать наши собственные войска? Ведь, когда дело дойдет до сражения, нас будет больше». – «Разумеется, можно» – ответил Вар.

Итак, Арминий и Сегимер отстали для сбора своих сил. Они отдали тайный приказ убить тех легионеров, которых Вар по своей доброте направил для поддержания порядка в деревнях, и поспешили с приготовлениями к засаде.

По всей непокоренной Германии разошлись вести, что ради общей свободы будет нанесен удар, и вскоре огромное войско херусков, марсов, хаттов и бруктеров поджидало римлян у Калькризе. Даже до того, как Вар и легионеры вошли в эту зону смерти, им пришлось несладко. Местность была сложной, и труд по рубке деревьев и прокладыванию дорог был крайне тяжел. Подобно британской армии, следовавшей за человеком-катастрофой Викторианской эпохи, лордом Эльфинстоном, через Хайберский проход[8], армия Вара была плохо подготовлена к войне. Археологи на месте раскопок в Калькризе обнаружили трагические остатки не только римских мечей и кинжалов, дротиков и шлемов, шипов и доспехов. С помощью металлоискателей они также нашли кастрюли, ложки, амфоры, ювелирные изделия, шпильки для волос и круглую брошь, что служило подтверждением правоты историка Диона Кассия: легионеры были не одни, их продвижению мешал большой караван женщин и детей. Оттого что одни шли быстрее других, римский конвой был уже сильно растянут. Затем хлынул сильный дождь и разразился ураган, корни деревьев и упавшие ветки стали очень скользкими, и попутчики разделились еще сильнее. Как раз в тот момент, когда Вар задался вопросом, а стоит ли оно того, не лучше ли вернуться в Рим и потягивать успокаивающее фалернское вино; когда повозки стали безнадежно застревать в оврагах и римская армия пришла в совершенный беспорядок, они вошли на Teutoburgiensis saltus – узкую полосу песчаной почвы между болотом и холмом. А затем, естественно, Арминий перешел в атаку.

Таков был трепет, испытываемый германцами перед римлянами, что сначала они только кидали копья с расстояния. Однако, заметив смятение римлян и то, что их броски оказались смертоносны, германцы атаковали вплотную со всех сторон.

Римлян было намного меньше, и они несли тяжелые потери. Но боевая выучка позволяла им держаться. Несмотря на ливень, ураган, темень, наскоки вопящих и визжащих варваров, они сумели соорудить лагерь, укрепить его и зажечь бо́льшую часть своих повозок. Ночь казалась легионерам зловещей. Они ждали рассвета и следили за кострами германцев. Можно представить, как в ярости скрежетал зубами Вар, вероломно преданный своим молодым помощником. Однако римляне, наверное, считали, что преимущество на их стороне: пусть Арминий выказал свою хитрость и двуличность, но варвар остается варваром.

На следующий день римляне продвигались более организованно, но спустя некоторое время снова оказались в лесах, став уязвимыми к нападениям германцев из засад. Ближайшие два дня сражение продолжалось таким же образом: германцы атаковали огромными толпами, а римлянам более или менее удавалось отразить эти нападения. Вообразите, как спотыкается Вар, идя по оврагам в состоянии, близком к оцепенению, как он едва может отдавать команды. Его охватывает паранойя при виде дрожащих дубовых листьев, по которым барабанит дождь. Со всех сторон его окружает враждебность, а ведь он считал эту страну усмиренной! Вот как они отплатили ему за благотворную римскую юриспруденцию!

Варвары, по своему обычаю, брали женщин на передовую, и те были готовы грабить убитых и оказывать поддержку. Если натиск варваров отражали и они отступали, их жены обыкновенно обнажали свои груди, демонстрируя войскам призыв, свойственный третьей странице газеты The Sun. «Глядите, за что вы сражаетесь!» – кричали они. Варвары подбирали свои мечи и топоры, вытирали кровь с разбитых носов, благодарили девушек за напоминание и снова бежали в гущу битвы.

На четвертый день легионеры по-прежнему с трудом пробивались на запад. Рейнские крепости были в сотнях километров, но римляне по-прежнему надеялись оказаться в безопасности. Впрочем, когда рассвело, дождь и ветер настолько усилились, что они едва могли стоять, не говоря уже о том, чтобы идти вперед.

Их луки и копья полностью промокли и выскальзывали из рук, потеряв боеспособность. Не удавалось удержать даже большой прямоугольный scutum, щит легионера с накладкой посередине. Всем попыткам упорядочить сражение и выстроить пехоту в боевой порядок препятствовали густорастущие деревья. Легионеры цеплялись за ветки и сталкивались друг с другом.

В таких условиях более преуспеет варвар, на котором нет ничего, за исключением тех меховых изделий, которые можно приобрести в фетишистских магазинах, – бандажей из тюленьих шкур, набедренных повязок – из заячьих. Снова и снова, с возрастающей отвагой, херуски со своими соратниками наскакивали на римлян, метали копья и камни и отбегали прочь, наблюдая, как облаченные в железо легионеры барахтаются в грязи, словно неисправные роботы.

К этому времени римляне начали массово гибнуть. Первыми были уничтожены сопутствующие гражданские, а затем наступил черед самих легионеров. Ряды римлян истончались, а толпы варваров росли. Оппортунисты со всех окрестных лесов сбегались на запах наживы, надеясь смочить копья кровью завершающей резни. Вара сопровождали шесть когорт вспомогательных войск, солдаты которых были завербованы в Германии. Каждый из них получил императорский sestertius и поклялся служить Риму. Их верность, однако, была сомнительна, и, когда стало ясно, как обстоят дела, они обратили оружие против своих начальников, безжалостно убивая их.

Мы не знаем, увидел ли Вар на поле боя Арминия, двуликого германского Яго, ведущего войска в рукопашную схватку. В соответствии со своей репутацией этот молодой человек мог оказаться везде сразу, что не кажется невозможным. Но даже если истории удалось бы устроить встречу двух бывших сотрапезников на поле боя, Вар знал, что ему не стоит ждать пощады. Сражение было проиграно, и он навлек бесчестье как на себя, так и на Рим. Не было даже малейшего шанса спастись бегством. Вар понимал, что вести о катастрофе достигнут римских ушей лишь через несколько дней и нет никакой надежды на подкрепление.

Вар вынул свой gladius, меч, который римляне скопировали несколькими веками ранее с галльского образца. Я представляю, как он погрузил рукоять меча в грязь с тщательностью регбиста, устанавливающего мяч для выполнения штрафного. Вар отступил на несколько шагов, разбежался и прыгнул с решимостью игрока, выступающего на «Твикенхэме»[9]. Так, заколов себя, ушел из жизни П. К. Вар, которого историки характеризовали как человека медлительного умом и телом, несуразного под стать своему отцу, принявшему ранее такую же смерть на ином поле боя.

После чего, как сообщается нам, все видные римские офицеры поступили так же, и, когда оставшиеся легионеры узнали об этом массовом самоубийстве, их дух наверняка пришел в совершенный упадок. Одни из них поступили по Вару, другие, лежа в грязи, попросили германцев прикончить их. Те с радостью повиновались.

Никогда, говорит историк Флор, не было побоище настолько жестоким, как свершившееся в этих топях и лесах. Никогда не были издевательства варваров настолько невыносимыми, особенно по отношению к «законникам». Да, это так: их особый гнев был направлен против экспертов по римскому праву, тех людей, которых, по мнению бедного, обманутого Вара, племена чрезвычайно уважали и ценили.

Одним законникам выкололи глаза, другим отрубили руки, кому-то зашили рот, предварительно вырезав язык. Держа в кулаке этот безжизненный речевой мускул, один из варваров воскликнул: «Наконец-то ты перестал шипеть, змея!»

Задумайтесь о символизме этого оскорбления. То была месть человека, который знал, что его и сородичей высмеивали за их гортанные звуки, за неумение «говорить членораздельно», за неспособность запомнить проклятую разницу между герундием и герундивом. Так мстили вар-вар-варвары всем надменным сибилянтам латинского языка.

Некоторые из римлян вели себя неподобающе. Плохие оценки латинских историков получил некий Нумоний Вала, который принял командование над кавалерией и бежал со своим отрядом, но был уничтожен впоследствии в германской глуши. А высоких оценок за классический римский поступок удостоился Целий Кальд. Его пленили германцы, но он схватил конец цепи, которой был закован, и с такой силой ударил себя по голове, что сразу вытекли кровь и мозги. Веллей Патеркул считает это свидетельством его превосходного характера, что говорит вам о понятии чести у римлян.

Высшие баллы также получил знаменосец XIX легиона, который, чтобы не отдавать святыню на поругание, сорвал орла с древка, спрятал под пояс и бросился в трясину.

Однако ничто не могло скрыть бесчестье армии, самую масштабную из катастроф, которая случилась после битвы при Каррах в 53 году до н. э., когда парфяне разгромили войско Красса. Ведь Вар не только потерял свою жизнь и предал на гибель 30 тысяч мужчин, женщин и детей. Он также утратил орлов, священных орлов XVII, XVIII и XIX легионов, на которых приносили клятву солдаты. Потеря одного орла означала вечный позор, а потеря трех…

Говорят, когда император Август узнал о произошедшем, он стал расхаживать в своих сандалиях на высокой подошве (его рост был всего лишь 168 см) и биться головой о стену. Он разодрал на себе тогу, несколько месяцев не стриг волос и не брился, но время от времени издавал стон, упоминая своего скудоумного приятеля. «Quinctili Vare, – говорил он, ударяя по косяку императорским лбом, – redde legiones!» («Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!»)

Конечно, Вар не был в состоянии сделать это, но Арминий решил, что будет славно иссечь его тело, отрубить голову и послать ее другому вождю, Марободу, чтобы показать, насколько легко побеждать римлян, и побудить Маробода присоединиться к восстанию.

Но тот отказался и решил переслать голову Вара Августу. Если вы окажетесь в Риме, то можете увидеть, где она завершила свои странствия. Голова Вара была якобы захоронена Августом в его родовом мавзолее, этом огромном, жутковатом барабане, сделанном из туфа, покрытом травой и разросшимися кипарисами, который неожиданно появляется посреди площади, наполненной непримечательными кафе фашистской эпохи.

Утраченные орлы, отрубленные головы друзей, приходящие по почте, – Август как никогда оказался близок к панике. Он боялся, что варвары пойдут маршем на Рим, и приказал усилить охрану города; он организовал дополнительный набор в армию, а когда мужчины не пожелали вербоваться, император стал угрожать лишить гражданских прав и имущества каждого пятого человека моложе тридцати пяти и каждого десятого, старшего по возрасту.

Но некоторые римляне продолжали грубить и игнорировали его призывы к оружию – тогда Август приказал казнить нескольких из них. Это возымело действие. Говорят, один римский всадник отрубил двум своим сыновьям большие пальцы, чтобы те не были пригодны к службе. Август продал его в рабство.

В течение двух последующих лет пасынок императора Тиберий и его внучатый племянник Германик снова вели военную кампанию в германских лесах. Но их целью было только восстановление римского престижа, а не завоевание. Прошло более пяти лет, прежде чем они сумели достичь места резни.

В научных кругах по-прежнему ведутся дебаты об истинном масштабе, который имело Clades Variana, «Варово бедствие», как его стали называть в Риме. Одни говорят, что римские потери составили лишь 10 тысяч человек и что даже Вар не был такой дурак, чтобы подвергнуть три легиона подобной опасности. Другие называют значительно большее число, но в определенном смысле это не имеет значения. Важно то, что в римском сознании битва в Тевтобургском лесу стала символом, вызывающим представление о столкновении их безупречной боевой машины с чем-то более темным, сильным и примитивным.

В описании места события, обнаруженного Германиком в 15 году н. э., есть что-то от «Апокалипсиса сегодня»[10]:

Римляне захоронили своих мертвых; недавно в Калькризе были обнаружены пять больших ям с костями, на которых видны глубокие порезы и следы от ударов. Но самыми существенными были психологические шрамы, которые остались у всей римской элиты.

Катастрофа Вара оказалась поворотным событием в мировой истории – после резни в лесу римляне оставили попытки колонизировать Германию за Рейном. Достаточно, сказал Август Тиберию, когда близился его конец: только до этого предела, но не далее. Стремиться завоевать этих головорезов, говорил он, все равно что удить рыбу на золотой крючок – никакая добыча не возместит затраты.

Граница империи была установлена по этой реке, а в последующие годы limes, или рубеж с оборонительными сооружениями, был возведен между Рейном и Дунаем. Мы можем только гадать о глубоких последствиях решения Рима не идти далее. Вознамерься Тиберий действительно заселить земли до Эльбы – а это ему могло удаться, пусть и высокой ценой, – представьте, как Европа выглядела бы в наши дни.

Не будь немецкой нации, жители этой страны выглядели бы иначе, а их речь звучала бы совершенно по-другому. Народ Германии, подобно народам Галлии и Иберии, говорил бы ныне на романском языке. И, поскольку бы не было ни саксов, ни англосаксов, эта книга была бы написана совершенно на другом языке.

Германия не оказалась бы разделенной на католическую и протестантскую части, да и Европа в целом, как мне думается, избежала бы этой судьбы. Не стало бы великого культурного разрыва в Евросоюзе между теми, кто использует при готовке животное масло, и теми, кто использует оливковое, между теми, кто пьет пиво, и теми, кто пьет вино. Все это, возьмусь утверждать я, есть прямое следствие решения римлян воспринять катастрофу Вара как предупреждение, данное богами, и остановиться на Рейне.

Прежде всего, если бы легионы пошли дальше, Рейн не сыграл бы своей зловещей роли в истории нашего континента, не стал бы местом бойни между людьми, говорящими на немецком и на французском. Это не абстрактная историческая jeu d’esprit[12]. Два раза на памяти ныне живущих людей граница между Францией и Германией – которую провели римляне – становилась местом ужасающего кровопролития, позорящего нашу цивилизацию.

Именно из-за этого кровопролития мы решились на великий проект по созданию Европейского союза, главная цель которого, как было заявлено в 1957 году, состояла в установлении такой неразрывной связи между Францией и Германией, что они никогда более не пойдут на войну. И этой цели, как нам говорит здравый смысл, мы давно уже достигли.

Во многих отношениях ЕС может считаться наследником Римской империи, попыткой объединения этой обширной и разрозненной территории подобно римлянам, создания единого рынка, единой валюты, политического союза. Разумеется, отличие наших дней состоит в том, что мы добиваемся этого не расправами и насилием, а посредством тонкого соблазна интеграции, сопровождающей торговлю, укрепляемой при необходимости голосованием квалифицированного большинства Совета министров по таким деталям, как максимально допустимый шум наших газонокосилок.

Беда в том, что данный проект – такой огромный и в некоторых отношениях такой благородный – не всегда популярен. Он недемократичен. По-видимому, он способен разбудить национальное чувство возмущения даже среди французов и голландцев, основателей Евросоюза, которые в 2005 году отвергли проект Конституции ЕС.

Вот почему мы начали с Арминия, с предательства человека, который – благодаря своему образованию и открытым перед ним возможностям – мог бы достичь всего в Римской империи.

Арминий воплощает проблему, ради решения которой создавался ЕС: дух национализма, и в особенности германского национализма. Он олицетворяет неискоренимое желание людей править самим или быть управляемыми людьми своей расы либо своей языковой группы.

На полторы тысячи лет он затерялся в исторических книгах, и кто же открыл его? Мартин Лютер, который видел символизирующий потенциал вероломного сородича. Из имени Арминий он создал немецкое имя Герман. Германец Герман – подобно Лютеру – сопротивлялся Риму, ведь в то время сам Лютер начинал эпохальный разрыв с папской властью.

И когда германское уныние было особенно сильно после хорошей взбучки, заданной Наполеоном при Ваграме в 1809 году, именно Герман, первоначальное рыжеусое воплощение духа народа (Volksgeist), наделил его патриотическим вдохновением. Снова германское население было унижено императором, и снова Герман стал символом сопротивления. Написанная в то время Генрихом фон Клейстом драма «Битва Германа» (Die Hermannsschlacht) была настолько обжигающей, что, не будучи исполненной в театре, стала самиздатовским текстом реваншизма. «Юберфриц» Герман стал звездой не менее чем семидесяти шести опер между 1676 и 1910 годами.

Однако пика своей исступленной напыщенности германомания достигла в 1838 году, когда был заложен первый камень при сооружении памятника вождю, представляющего 27-метровую медную статую на постаменте той же высоты. Вскинув меч, он стоит на вершине 400-метрового холма, поросшего лесом, и, ощетинив усы, сердито смотрит на юг, в направлении Рима – отраженной им угрозы. К 1875 году, когда памятник был завершен и торжественно открыт, Бисмарк победил Францию, и Герман стал воплощением новой, объединенной Германии. Вскоре он стал олицетворять германский дух повсюду, и, когда немцы Миннесоты решили продекларировать свое культурное наследие, они взялись в 1888 году за сооружение собственного восьмиметрового колосса, покрытого медными пластинами, на постаменте высотой 21 метр. В 2000 году конгресс признал памятник Герману в Нью-Ульме национальным символом всех американцев немецкого происхождения.

Даже сегодня оригинал привлекает огромное количество туристов. Молодые думающие немцы испытывают замешательство, если спросить у них дорогу к Hermannsdenkmal [13], ведь, разумеется, он вызывает ассоциации с национализмом, не говоря уже о Гитлере: вас не удивит, что Герман был популярной фигурой у идеологов Третьего рейха.

Но, если вы отправитесь в тихий немецкий город Детмольд (он находится в 80 километрах от фактического места сражения), то с интересом отметите, что не только вы ищете Германа. Ватаги юных немцев играют в гигантских домах на деревьях в лесу и карабкаются по веревочным лестницам, кругом ларьки с мороженым, киоски и внушительный ассортимент барахла. Можно приобрести статуэтки Германа, пивные кружки с ним и маленькие полусферы, при встряхивании которых на непокорного Германа падает снег.

Наконец на вершине холма появляется замечательная и чудна́я фигура самого воина. Он облачен в тесную мини-юбочку и окислился до приятного пастельно-зеленого цвета. Пожелай Village People, диско-группа конца 70-х, включить в свой состав варвара, помимо пожарного, индейца и полицейского, Герман подошел бы идеально. По своему общему стилю и концепции памятник соответствует современной ему статуе Свободы, подаренной Францией Соединенным Штатам по случаю столетия американской независимости, но насколько отличен его посыл! Он восславляет не универсальную идею, а полностью посвящен германскости. Он нацелен на партикуляризм, национализм. Даже пьедестал нарочито не относится к какому-либо обычному архитектурному ордеру, иначе он подражал бы Риму. Стиль его подчеркнуто «варварский», на капителях украшения в виде брокколи.

Когда я стоял, разглядывая Германа, то почувствовал, что обратился к большому вопросу, лежащему в сердцевине европейского эксперимента. Мы, современные европейцы, разделены. Все опросы общественного мнения говорят об этом. Мы разделены на еврофилов и евроскептиков. Одних вдохновляет идея формирования единства из разрозненных европейских народов, другие предпочитают придерживаться национальных традиций и отстаивать примат национальных правительств.

Поразительно, насколько эти дебаты вторят эхом Древнему миру.

Надеюсь, из вышеизложенного стало ясно, что Арминия можно отнести к романоскептикам. У него имелись культурные и политические возражения, основанные на понятиях суверенитета и автономии, которые хорошо известны и в наши дни. Когда он хочет поднять своих соплеменников на последующее восстание, то кричит, что Германия навлечет на себя позор, если будет наполнена топорами и тогами – символами римского доминирования.

Но даже в собственной семье Арминия были страстные романофилы. Его тесть Сегест был настолько привержен римскому правлению, что, как мы видели, пытался предупредить Вара о плане засады. А Тацит инсценировал[14] относящуюся к последующему времени встречу между Арминием и его родным братом Флавом.

Римские войска выстроились на одном берегу реки Везер, а на другом были Арминий и херуски. Но Флав вместе с римлянами! Он даже отличается безупречной преданностью им и потерял глаз, сражаясь с германцами. Флав похваляется ожерельем, венцом и другими безделушками, полученными за верность. Арминий насмехается над ним с другого берега. Лучники же с обеих сторон отошли, чтобы братья могли надавать словесных тумаков.

Флав начинает говорить о римском величии, могуществе Цезаря, о милосердии к каждому покорившемуся, о том, что даже с женой и сыном Арминия обращаются неплохо.

«Жалкие оправдания!» – кричит Арминий и призывает брата вспомнить о долге перед отечеством, о свободе предков, об исконных германских богах, о том, что мать умоляет Флава вернуться! Постепенно они так разгорячились, что только река не дала братьям схватиться друг с другом…

Разумеется, некоторые называют этот диалог плодом воображения Тацита, который придумал слова и мотивацию ради развлечения. Но я не совсем уверен.

На протяжении 400 лет после поражения Вара римляне продолжали руководить своей империей – это правление было более продолжительным, мирным и успешным, чем у какой-либо другой империи за всю историю.

Меня всегда завораживал вопрос о том, как им это удалось, как они сумели совладать с завоеванными нациями и племенами. Как римляне создали это поразительное единообразие, e pluribus unum? Что мы можем почерпнуть из него? И почему, в конце концов, ему был уготован крах?

Увы, значительная часть моего университетского времени была потрачена на изучение того или иного упадка. Но немалая его доля была также проведена в раздумьях о достижениях маленького императора Августа, так ужасно отреагировавшего на поражение Вара.

Прежде чем обратиться к Августу, я рассчитываю показать, что не мы одни размышляем о его наследии и о наследии Рима. Этим занимались все.

Арминий, воплощающий дух германского национализма

В октябре 2004 года двадцать пять европейских лидеров прибыли в Рим на церемонию подписания. Какая это была тусовка!

Миллионы евро были потрачены, чтобы направить дорожное движение в объезд. Освещением события по телевидению руководил выдающийся кинематографист Франко Дзеффирелли, а модельер Валентино создал униформы для двадцати пяти «стюардов» и «распорядительниц». Мэр Рима позаботился о доставке 30 тысяч живых цветов, а на Капитолийской площади – в бывшем эпицентре государственного культа Рима, кульминационном месте священных процессий, – был развернут транспарант с горделивой надписью на латыни Europaeae Rei Publicae Status, «Установление Европейской республики».

Один за другим лидеры государств и министры иностранных дел выходили вперед и подписывали новую европейскую конституцию в зале Горациев и Куриациев. Они доставали перьевые ручки и оставляли властные росчерки на пергаменте истории. Берлускони, Шрёдер, Ширак, Блэр, Фишер, Юнкер, Стро – все подчеркивали торжественность момента своими «монбланами».

Народам Европы оставалось только дать согласие на пакт, заключенный от их имени. Они, увы, отказались.

Конституция была отвергнута, причем не датчанами или британцами, которых традиционно считают любителями портить европейское веселье. «Нет» сказали французы и голландцы, нации, стоявшие у истоков ЕС. Договор был переведен в состояние криогенного паралича.

Но, прежде чем электорат проявил жестокость и обескуражил своих лидеров, итальянское правительство повелело высечь надпись на мраморной доске. Она выполнена безупречными августейшими заглавными буквами, повешена на стене дворца и вот что гласит:

«29 октября 2004 года на этом священнейшем Капитолийском холме, цитадели благодатного города и всего мира, в знаменитом августейшем зале, названном в честь Горациев и Куриациев, высшие руководители наций, объединенных в Европейский союз, подписали договор о конституции, подлежащей утверждению, чтобы люди Европы могли слиться в теле одного народа с одним духом, одной волей и одним правительством».

Один дух, одна воля, одно правительство! Когда на континенте в последний раз был один дух, одна воля, одно правительство? Такого не было с падения Римской империи. Не случайно и то, что мраморная доска вторит старому римскому лозунгу plurimae gentes, unus populus – «многочисленные нации, один народ».

Будет натяжкой сказать, что Римская империя служит единственным или даже основным источником вдохновения для современного Европейского союза, хотя мне думается, что эмблема с двенадцатью звездами восходит скорее не к двенадцати апостолам, а к двенадцати цезарям Светония, то есть императорам, чьи головы в золоченой оправе римляне носили как ожерелье.

Но можно утверждать, что нашим современным европейским лидерам, устремленным к экономическому и политическому союзу, будет уместно задуматься о достижениях Рима.

Нетрудно понять, почему так высоко ценится Рим.

Вот что пишет Эдуард Гиббон в 1776 году: «Если бы у кого-нибудь спросили, в течение какого периода всемирной истории положение человеческого рода было самое счастливое и самое цветущее, он должен был бы без всяких колебаний назвать тот период, который протек от смерти Домициана до восшествия на престол Коммода»[15]. Или с 96-го до 180 года.

А вот слова великого немецкого историка Теодора Моммзена:

Рим был крайне успешен, а по свойственному многим из нас инстинкту мы стремимся возвеличить своих успешных предков. Это называется снобизмом. Возникает старое доброе желание найти на своем генеалогическом древе кого-нибудь по-настоящему особенного, в надежде, что, упоминая эту личность, мы дадим знать окружающим о нашей собственной исключительности. Таким инстинктом обладают не только люди, но и общественные институты, и за последние полторы тысячи лет многие из них лезли из кожи вон, чтобы заявить о своем родстве с Римом, пусть и не близком и зачастую подложном.

Рим подобен дальнему зеркалу, в котором мы тщимся увидеть себя и подтвердить свой статус наследников. В зависимости от нашего темперамента зеркало Рима используется по-разному. Некоторые видят себя в шлемах, с копьями и орлами, других окружают салютующие воины либо коленопреклоненные племена, кому-то прислуживают имперские девушки для увеселения, и виноградные грозди свешиваются им в рот. На протяжении всей истории люди примеряют на себя те или иные части римского одеяния, чтобы понять, как они сидят. Порою выглядит неплохо, но еще никому не удалось облачиться полностью – ни какой-либо последующей империи, ни Евросоюзу. Никто не достиг идеала unus animus, una voluntas, unum consilium, и наше исследование частично нацелено на то, чтобы понять почему. Нам придется начать с первого мутировавшего наследника Римской империи, христианской церкви.

Церковь вышла из империи, осознанно опираясь на ее авторитет. Когда в 330 году Константин перенес столицу на Босфор, он назвал ее Новый Рим. Константинополь расположен на семи холмах, как и город на Тибре. Но гораздо важнее то, что слово «Рим» было указателем власти, немедленно понятным всем.

Константину и другим ранним христианам было очевидно, что языческая империя должна служить лекалом, предтечей новой духовной империи христианства. И действительно, Евсевий Кесарийский, биограф Константина и придворный теолог, утверждает, что Римская империя была вызвана к жизни, чтобы послужить своего рода ракетой-носителем христианства и запустить новую религию. Можно оспаривать телеологию его анализа, но в нем можно увидеть зерно истины.

Христианство распространилось так стремительно, поскольку империя уже создала единое политическое пространство и потому что Церковь легко наложилась на институты Рима. Языческий император Диоклетиан установил 101 провинцию, единицу местного управления, которые объединялись в 12 диоцезов. Отсюда рукой подать до территориальной единицы Церкви, во главе которой стоит епископ. Даже в своем языческом воплощении Рим уже был духовной империей, граждане которой побуждались к почитанию культа. Непосредственно перед великим переходом в христианство главным культом империи был Sol Invictus (Непобедимое Солнце, с которым был связан фестиваль 25 декабря). Когда укрепился подобный монотеизм, стало легко обратить культурно единую территорию в новую государственную религию. Риму надлежало стать штаб-квартирой христианства не потому, что там был распят апостол Петр или что его могила – поразительно – была обнаружена в Ватикане. Рим был очевидным местом, поскольку христианская церковь черпала силу из его имени. Существенной частью притязаний как римской общности, так и христианства было отсутствие географических пределов.

«Imperium sine fine dedi, – говорит Юпитер о римлянах в «Энеиде», – я дал им бесконечную империю». И эту претензию вознамерилось унаследовать христианство.

Когда папа Григорий I в конце VI века захотел подчеркнуть свой авторитет, он обратился к древнему титулу, и впервые был назван Pontifex Maximus, откуда происходит наше слово «понтифик». Но кем был Pontifex Maximus? Разумеется, политической фигурой из Древнего Рима, верховным жрецом. И, когда мы произносим Pontifex Maximus применительно к папе Бенедикту, помните, что он пользуется званием, которое прежде носили Юлий Цезарь и император Август. Целью употребления титула было наполнение папской должности той величественностью и достоинством, которые ранее связывались с императором. И срабатывает ли это использование старинного римского звания?

Конечно нет, потому что понтифик давно утратил какую-либо светскую власть. Как мы увидим, магия Рима состояла в слиянии религии и политики. И вспомните, напротив, испепеляющие слова Сталина: «А сколько дивизий у папы римского?»

Когда Карл Великий короновался в Риме в рождественский день 800 года, он был наречен Imperator Romanorum, императором римлян. Так закладывались основы Священной Римской империи. Ее можно было назвать Германской либо Франкской, но брендом была именно Римская. Рим наделял влиянием. В действительности, как заметил Вольтер, она не была ни Священной, ни Римской, ни империей, продержавшись в своей каролингской форме лишь около девяноста лет.

Когда британские монаршествующие Плантагенеты возжелали укрепить свое достоинство и независимость от Франции, они стали поощрять веру в альтернативное происхождение британского народа, не имеющее ничего общего с Нормандским завоеванием.

Была сделана смехотворная попытка связать слово «Британия» с Брутом, правнуком Энея, героя, покинувшего Трою и основавшего Рим. В трудах Гальфрида (Джеффри) Монмутского и Эдмунда Спенсера вы увидите ошеломляющее указание, что этимология кельтского племени триновантов, живших вблизи Лондона, восходит к Troi-novantum, или «Новой Трое». Замысел состоял в том, чтобы дать британцам совершенно особую родословную, более аристократическую, чем у французов, ведь нашими предками были троянцы – как у самих римлян! А в XIX веке был период, когда многих шотландцев называли Энеями, поскольку их родители пребывали в иллюзии, что это имя соответствует Энгесу. Как не повезло любому, кто звался Энеем Мактавишем – вряд ли получалось убедительно.

Если у вас есть национальный герой, то его стоит возвеличить, сделать еще замечательнее, заявив, что он римлянин. Король Артур был якобы римским рыцарем, и в пятой главе «Смерти Артура» Мэлори он отправляется в город на Тибре, где оставшиеся сенаторы и кардиналы коронуют его императором Рима. Именно так: главный национальный миф заключается в том, что мы дали миру римского императора. Немногие слышали об этом.

Все подобные личности, мифические или нет, претендовали на статус наследников Западной Римской империи, чье падение, безусловно, стало политическим и культурным катаклизмом. Но на востоке, разумеется, римляне владычествовали дальше и дальше. Мы считаем их византийцами, но сами они не использовали этот термин. Они называли себя «ромеями», «римлянами» по-гречески. Восточная империя продержалась еще тысячу лет, до падения Константинополя в 1453 году, и, когда султан Мехмед II устроил окончательный штурм города и ужасающую резню, какой титул он добавил к уже имевшимся? Не ждите никакого поощрения за правильную догадку – «римский цезарь», и османские султаны сохраняли этот титул до 1922 года, когда султанат был упразднен.

Турок Мехмед читал своего Гомера и знал все о классической цивилизации. Но в наши дни требуется приложить бо́льшие усилия, чтобы найти конкретные свидетельства могущества Римской империи. Вы можете разглядеть кирпичную кладку в глубине дорожной ямы в лондонском Сити, и римский вопросительный знак замерцает в вашей голове. Либо, пролетая на закате над полями, вы внезапно видите странный контур посреди пшеницы и задумываетесь – гм, не остатки ли это лагеря? Или всего лишь игра света?

Вам нужно отправиться в Бат, или к валу Адриана, или в деревню Фишборн, чтобы по-настоящему почувствовать римскую Британию, и все же Рим окружает нас. Точнее, Рим преимущественно под нами. Где-то внизу, в чреве Сити, кабели опутывают остатки римских дворцов. Поезда метро мчатся через подземные святилища Митры, а огромные викторианские сточные трубы проложены сквозь древние бани.

Рим расстилается под каждым крупным европейским городом, римские остатки находят и в пустынях Африки, и на Ближнем Востоке. Через три континента, от Португалии до Ирака, от Туниса до Шотландии, простираются ушедшие под землю участки римских стен, а кое-где загадочные глыбы римской каменной кладки пробиваются сквозь дорожное покрытие. Люди не задумываясь проходят мимо них, и, на первый взгляд, можно решить, что Рим забыт или стал совершенно неважным для современной Европы и ее граждан.

Отнюдь нет: я утверждаю, что идея Рима по-прежнему находится в коллективном бессознательном нашей западной цивилизации. Подобно тому как планы римских улиц различимы по всей Европе, так и в нашей культуре сохраняется глубокий, интуитивный отпечаток Римской империи. Я полагаю, Юнг назвал бы это архетипом – скрытое коллективное воспоминание о прежнем состоянии нашего континента, о поразительном достижении римлян в поддержании единства, процветания и мира на протяжении почти 400 лет.

Но отпечаток Рима несет не только наша архитектура, политические институты и законы. Мы даже придаем форму историческим событиям, сообразуясь с римским образцом, словно римское лекало дополнительно подтверждает их легитимность и неизбежность.

Взгляните на картину Давида «Клятва Горациев». На этом огромном холсте запечатлен один из тех бодрящих мифов раннего Рима, которые должны свидетельствовать об исключительном аскетизме новой власти. Трое братьев из римского рода Горациев дают клятву доблестно сразиться с тремя братьями Куриациями из враждебного города Альба-Лонга. Схватка была жестокой. В конце остался в живых только один из Горациев. Вернувшись в Рим, он застал свою сестру, оплакивающую не двух братьев, но одного из Куриациев, к которому она испытывала чувства. Гораций незамедлительно пронзает сестру мечом. Будучи привлечен к ответственности за убийство, он говорит о правоте своего поступка, поскольку сестра проявила враждебность Риму, скорбя по одному из Куриациев. Горация отпускают.

Давид работал над этой брутальной историей о сестроубийстве в 1784 году, за пять лет до революции, в его картине отображено стремление к аскетизму и патриотизму, которые французские интеллектуалы связывали с республиканским Римом. У самого Робеспьера было прозвище Римлянин, а когда к власти пришел Наполеон, он взаимодействовал с культурой, которая уже была одержима Римом. Наполеон опирался на существующий исторический нарратив, и, подражая ему, совершил переход от республики к империи, который ранее имел место при Августе. Рим снабдил его не только иконографией, он предоставил ему легитимизирующий прецедент для установления диктатуры. Рим заложил архетип конфликта, лежащего в основе всей последующей политики, – между республиканизмом и цезаризмом.

Подумайте о политической культуре имперской Франции, о том, как продвигался хитрый корсиканец – словно сам Август – от первого консула до императора. Вспомните об орлах, торжественных шествиях, Arc de Triomphe – Триумфальной арке, подражающей римским сооружениям, или колонне на Вандомской площади, отлитой из 1250 австрийских и русских пушек, захваченных при Аустерлице. Что эта колонна, как не знак уважения великой колонне Траяна, с ее 40 вертикальными метрами веской пропаганды, славящей победу его войск над даками, современными румынами, – не вполне Аустерлиц, но близко к нему. Вот таково удовольствие быть императором и Наполеоном: вы можете наградить себя сколь угодным количеством колонных дюймов.

Когда Наполеон был коронован императором, он надел на себя лавровый венок, несомненно заимствовав этот прием у цезарей. Он был запечатлен в венке на картине все тем же Давидом, который ранее идеализировал республиканские доблести.

А сколько длилась французская попытка цезаризма? Двадцать лет. Она завершилась на острове Святой Елены, где император медленно умирал из-за мышьяка в обоях.

Многие люди пытались следовать этому римскому стилю, потерпев при этом неудачу или выглядя по-идиотски. Легко представить, что творилось в голове Людовика XIV, когда он был облачен в панцирь и сандалии и закинут на большого бронзового коня в центре Лиона, бывшего когда-то столицей провинции Gallia Lugdunensis. Ведь этот человек именовал себя королем-солнцем и заявлял, что все искусства и науки должны совместными усилиями, как во время Августа, славить его правление. Людовик полагает, что он смотрится как римский император, но в действительности он выглядит как толстяк в юбке верхом на лошади.

Представьте, что вы российский самодержец, захватывающий все новые евразийские пространства. Как бы вы назвали себя? Разумеется, цезарем, или царем, и вы не колеблясь будете напоминать всем, что Москва известна как «Третий Рим» (первым был итальянский город, а вторым Константинополь) с 1472 года[17], когда Иван Великий женился на Софии Палеолог. Последняя, судя по всему, была крайне непривлекательна и заносчива, но приходилась племянницей последнему византийскому императору.

Вы женитесь на племяннице последнего византийского императора, вы абсолютный монарх, и – бинго! – вы наследник Цезаря. Но, в отличие от римского Цезаря, вы не одиноки.

Сербы использовали титул царя в XIV веке, а как можно забыть Болгарскую империю, созданную Симеоном I, сыном Бориса? Верно, что в наши дни мы в основном помним имперскую культуру Болгарии по слову bugger, дарованному английскому языку, но в конце IX – начале X века они контролировали значительную часть Греции, Боснии и полностью территории современных Румынии и Венгрии. Задолго до того, как этот титул стал употребляться русскими, Симеон провозгласил себя «царем болгар и греков», что не приветствовалось в Константинополе (Риме номер два). Царствование в Болгарии продолжалось и после того, как русский царь и его семья были расстреляны в Екатеринбурге, оно прекратилось в 1946 году.

Несомненно, Юлий Цезарь возлагал большие надежды на свое политическое бессмертие. Но даже он не мог представить, что спустя две тысячи лет после его убийства, на заре атомного века, возвеличенное им фамильное имя будет всерьез рассматриваться на Балканах как символ власти и авторитета.

Если вы лидер Германии XIX века, где усиливаются милитаризм и реваншизм, вы вглядываетесь в туман прошлого и ищете национальный символ. Найдя Арминия, вы сооружаете славного зеленого гиганта в лесу. Но вам хочется и того и другого. У вас две противоречащие друг другу мечты о Риме.

Вы желаете воспользоваться духом антиримского протонационализма, олицетворяемого Арминием. Но вам хочется и немножечко знаменитого римского универсализма, поэтому без тени смущения вы отождествляете себя с человеком, против которого сражался Арминий.

Вы называете себя кайзером (цезарем), используя титул, бывший в ходу в Священной Римской империи с 962 года, подхваченный австрийцами в 1804-м. Как германский кайзер вы присоединяетесь к империалистической схватке не только потому, что желаете потягаться с британцами, но и потому, что никакой уважающий себя цезарь не может обойтись без широко раскинувшихся владений.

Даже бельгийцы захотели создать империю – впрочем, она состояла в основном из Конго, личного владения короля Леопольда II. Чтобы отметить апогей бельгийского величия, в брюссельском Парке пятидесятилетия была воздвигнута Триумфальная арка невообразимых размеров, которая значительно превосходит лондонскую Мраморную арку и больше всего, что создали римляне. С ней может поспорить по несдержанности только памятник Виктору Эммануилу II, который был создан на склоне Капитолийского холма в конце XIX – начале XX века. Это побуждает меня сформулировать предположительную закономерность: большая империя – маленькая арка, маленькая империя – большая арка.

Почти всем хотелось этого притягательного римского действия, их стиля и напора. Возьмем орлов. Главное в орле – он сверхптица. У него обтекаемая форма тела, он агрессивен и падает на добычу быстрее и грознее, чем какое-либо другое небесное существо. Орел – птица Юпитера, подобающий талисман римских легионов, свидетельство силы, которая, по велению царя богов, должна иметь неограниченную власть на земле.

Вот почему эта птица стала символом римского милитаризма. По распоряжению Гая Мария от 104 года до н. э., лишь орел мог быть завершающим украшением штандарта: никаких вепрей, волков, коней, минотавров – только орлы. В IV книге од Гораций желает создать впечатляющий образ стремительного и победоносного налета Тиберия и Друза – пасынков Августа – на Рецию и Норик, альпийские области, находящиеся в современных Швейцарии и Австрии. Гораций называет их крылатыми стражами молний, орлами Юпитера. Намек заключается в том, что Август – земной Юпитер, и с тех пор римские орлы стали ключевыми атрибутами претендентов на императорство и государств, подражающих империям.

Свои орлы были и у Карла Великого, и у царей. Орел последних был двуглавым, одна голова глядела на восток, другая – на запад. У кайзера был большой черный орел с красным клювом, у Гитлера – особый нацифицированный Adler, а для дня начала воздушной атаки на Британию выбрали кодовое наименование Adlertag. Современная Федеративная Республика Германия порой вызывает смущение своим послевоенным чувством вины. Но на их флаге все тот же черный орел, правда несколько стилизованный, с менее грозными когтями и не таким жестоким клювом.

У Наполеона были стаи бронзовых птиц-убийц, венчающих знамена, и он носил их по всей Европе, как делали помешанные на славе римские полководцы. Виктор Гюго написал следующие строки о его отступлении из Москвы:

Il neigeait… On était vaincu par sa conquête.Pour la première fois l’aigle baissait la tête…Шел снег. И, завоеванной страною побежден,Впервые голову склонил орел.

Гюго был прав: наполеоновская заявка на панъевропейское владычество провалилась. Агрессивно выглядящий орел постепенно был изгнан из французской политической иконографии. Римляне, с другой стороны, носили их половину тысячелетия.

Использование орла в качестве политического символа требует определенного нахальства, но в XX веке его было предостаточно. Взгляните на безумные барельефы Муссолини в римском пригороде EUR[18], застроенном в 30-х годах в стиле брутализма. На стене унылого офисного здания перед нами предстает извивающаяся процессия римской истории, вырезанная на песчанике. Начинаясь с Ромула и Рема, она проходит мимо Августа и завершается у чокнутого Муссолини, истеричный салют которого более вертикален, чем у императоров. Диктатор современного времени заимствовал у Древнего Рима не только fasces – символизирующие власть пучки прутьев с воткнутыми в них топориками, которые носили ликторы, – но и орлов, перекочевавших на штандарты. Имперским амбициям Муссолини оказали сопротивление абиссинские мушкеты, его срок пребывания у власти оказался короче, чем у Наполеона, и после того, как тело дуче было подвешено вниз головой, мы вправе сказать, что итальянцы отказались от орлиного проекта… За явным исключением «Лацио», самого фашистского из их футбольных клубов.

Орел – символ силы и предначертания судьбы, только у одной нации хватает смелости по-прежнему использовать эту серьезную и грозную птицу в качестве своего национального символа. Неудивительно, что если вы придете на пресс-конференцию самого могущественного человека мира и вглядитесь в кружок на его трибуне, то различите белоголового орлана, сжимающего в лапе стрелы Зевса/Юпитера.

Что вполне уместно. Америка с огромным преимуществом – самая могущественная страна на Земле, и этот орел выражает ее термоядерную способность уничтожить любую другую нацию несколько раз. Следуя вечному историческому translatio imperii, переносу империи или ее наследованию, Америка стала новым преемником Рима, приведя к появлению клише в политическом анализе, что она, подобно прежней Римской империи, глобально доминирует в наши дни.

Возникают интересные исторические параллели, в немалой степени связанные со стремлением могущественных держав воспроизвести римский опыт – особенно период, пришедшийся на I век до н. э. и I век н. э., когда жили величайшие поэты и авторы Рима, и поэтому наиболее ярко сохранившийся в нашем представлении. Вся последующая западная история была одержима этим временем, когда римская цивилизация совершила канонический переход от республики к империи.

В соответствии с древней идей, за империю приходится платить немалую цену, причем не только завоеванным народам, но и метрополии в ущерб ее этике. Римляне взяли себе в образец афинян, а самый пышный их триумф – Акрополь и его шедевры – был отстроен отнюдь не на основе плодов демократии: Перикл трансформировал Делосский союз в Афинскую империю весьма безжалостным способом. Ассоциация демократических городов-государств превратилась в нечто другое – в Афинскую империю, которая стяжала большие богатства и славу, но утратила кое-что неоценимое.

(Вспомните «Звездные войны», и вы убедитесь в распространенности этого мотива. Как-то я смотрел со своими детьми «Месть ситхов» и рывком очнулся из полукоматозного состояния, услышав заявление, что «Республика» распускается и в целях безопасности создается «Империя» с единоличным правителем. Некая Падме Амидала изрекла: «Вот так умирает свобода – под гром аплодисментов».)

Именно римляне дали подобным событиям их каноническую форму. Сложная конституция, предполагающая разделение на три ветви власти с выборным элементом, была, по существу, отброшена, во главе государства встал император Август. Демократия, или, по крайней мере, более демократическая система, уступила место диктатуре. Французы последовали по сходному пути. Liberté, égalité и fraternité породили все то же братоубийственное насилие, и на смену опять-таки пришла диктатура Наполеона. Как мы видели, он использовал язык и иконографию, явно отсылающие к римской революции.

А что же Америка? Никто не утверждает, что американская конституция ниспровергнута и президент близок к установлению диктатуры. Но уже некоторое время идет характерный римский переход. «Отцов-основателей» США вдохновляла трехчастная конституция Римской республики. Сенат, палата представителей и исполнительная власть вторят римской системе, где был аристократический элемент (сенат), народный (собрания плебса) и монархический (консулы). Повторяющимся мотивом американского политического анализа стало утверждение об угрозе, нависшей над идеалами «отцов-основателей».

Резонеры болезненно вещают, что «республика стала империей», и этот лозунг проник в подзаголовки дюжин современных высокопарных трактатов. Разумеется, у американцев нет явных имперских намерений, как у римлян. В американской политической мысли сильна традиция изоляционизма.

И Америка не занимает такого господствующего положения, как Рим. На протяжении веков Римская империя производила подавляющую часть мирового ВВП. Америка производит около 25 процентов, причем эта доля постоянно уменьшается. Америка – единственный мировой полицейский и отягощена соответствующими заботами и издержками. Жаль, что величайшая держава мира безнадежно завязла в Ираке. Интересно, видит ли кто-нибудь еще прискорбный намек в том, что две тысячи лет назад первоначальная мировая гипердержава потерпела одно из своих величайших и обескураживающих поражений именно в Месопотамии?

Американскому орлу грозит унижение в тех самых песках, где в 53 году до н. э. Красс потерял 20 тысяч убитыми, а 10 тысяч были захвачены в плен – вместе с орлами семи легионов.

Римской империи предстояло осознать ошибки, восстановиться и продолжаться еще несколько веков. Удастся ли это Америке?

Никто не вглядывался в дальнее зеркало Рима с бо́льшим энтузиазмом, чем британцы. Британские империалисты с одержимостью искали в римской истории обоснование своего поведения и схожесть опыта.

Британцам не нравились орлы (слишком по-французски), они предпочли имперских львов, ведь большая кошка также присутствовала в мыслях римских империалистов. Закончив свое величественное и тошнотворное уподобление пасынков Августа птицам Юпитера, Гораций обращается к новому сравнению и предъявляет льва, собирающегося съесть дрожащую козу.

Львы не ассоциируются с Юпитером, тем не менее представляют собой довольно полезный символ превосходства. Львы пожирали варваров в амфитеатрах Древнего Рима, и современных британских львов можно увидеть не только на Трафальгарской площади, но и у ног Британии, а этот образ был также заимствован у Рима.

Сначала Британия была символом не британского могущества, а британского унижения. Она предстает на рельефе из города Афродисий, ныне Турция, относящемся приблизительно к 60 году н. э. На Британии шлем, ее груди обнажены, и ей совсем не весело. Рельеф был изготовлен для прославления завоевания Британии Клавдием в 43 году, его смысл в том, что Клавдий крепко наподдал Британии под зад.

Она кричит в агонии и вырывается по направлению к нам, а римский захватчик держит ее за волосы. В следующий раз она появляется на монете, отчеканенной Адрианом. На сей раз Британия сидит, в ее руке копье, но она по-прежнему хандрит.

Она начинает выглядеть более веселой на монетах Антонина Пия (годы правления 138–161), что неудивительно, ведь к тому времени провинция стала стабильной. После этого символическая фигура Британии исчезла на тысячелетие. Она возродилась при Карле II, появившись на монете в полпенни 1665 года. А в 1667 году ей послужила моделью Фрэнсис Стюарт, герцогиня Ричмонд и любовница короля.

В середине XVIII века люди стали петь «Правь, Британия, морями», и к XIX веку произошел полный переворот. Символ порабощения стал символом мирового господства. Британия правила морями, и британцы с удовольствием разграбляли римскую хронику в поисках ключей своей судьбы.

В 1847 году португальский еврей по имени Дон Давид Пасифико, делец с умеренно сомнительной репутацией, уже жил в Греции несколько лет, когда его дом был разгромлен и разграблен. Он потребовал компенсации у греческого правительства, но оно не пошло ему навстречу. Тогда Дон Пасифико обратился за поддержкой к британскому правительству на том основании, что родился в Гибралтаре и потому был британским гражданином.

Британским министром иностранных дел в то время был лорд Пальмерстон, который сильно обеспокоился делом Дона Пасифико. Он послал к берегам Греции Королевский флот, угрожая греческому судоходству и блокируя порты на протяжении двух лет, пока Дон Пасифико не получил компенсацию. Все это вызвало восторг в Британии и прямо оправдывалось римской доктриной гражданства.

Римское гражданство значило крайне много. Оно давало вам права. Вас не могли просто так подвергнуть телесным наказаниям. Когда апостола Павла собирались бичевать в Иерусалиме[19], он обратился к центуриону и использовал козырь, который невозможно побить. «Я – римский гражданин», – говорит Павел. И центурион идет к своему начальнику и докладывает, что тот человек – римский гражданин. Начальник спрашивает у Павла, так ли это. Павел отвечает: «Да». И этого достаточно, порка отменяется.

Такой страх наводило имя Рима. Павел был евреем из Тарса, но у него имелось римское гражданство, а целью Пальмерстона было показать, что Британия – новый Рим, и сколь неочевидным ни было подданство живущего в Греции португальского еврея Дона Пасифико, ему как британскому гражданину полагалась полная защита канонерок.

Всюду, куда бы вы ни посмотрели в Британской империи, находились маленькие напоминания о римских прецедентах. Для управления колониями посылались «проконсулы». Дизраэли сочинил помпезный, но по существу фальшивый лозунг «Imperium et libertas» – империя и свобода. Перед Первой мировой войной колониальный администратор Ивлин Бэринг, лорд Кромер, написал необычный и наводящий на размышления труд «Древний и современный империализм», в котором использовал римский пример для оправдания британского владычества в Индии и его продолжения.

Идет 1909 год, и лорд Кромер, человек высокого интеллекта и неплохой филолог-классик, задумывается о нравственности сохранения индийской колонии. Что мы делаем? – спрашивает он. Куда ты идешь, Британия? Quo vadis же? Он пытается понять, что́ счел бы своим долгом римский империалист, и приходит к выводу, что тот приложил бы все силы, чтобы сохранить империю, цивилизовать и романизировать ее народы, поддерживать хорошее управление.

Цели британского империалиста, заключает Кромер, должны быть приблизительно теми же. С ее 147 языками Индия столь разнородна, а противоречия между индуистами и магометанами так сильны, что будет не просто ошибкой, если Британия вынет этот драгоценный камень из ее имперской короны. «Это будет преступлением против цивилизации».

Быть может, в отдаленном будущем мы с полным основанием отдадим факел прогресса и цивилизации в Индии тем, кого цивилизовали сами. Сейчас лишь можно сказать, что, пока не изменится полностью человеческая природа, пока не исчезнут с лица земли расовые и религиозные страсти, отказ от этого факела почти неизбежно приведет к его затуханию.

И правда в том, что его мрачные предчувствия оказались в значительной мере обоснованны. Рождение современной Индии, произошедшее спустя сорок лет после его предупреждений, было безусловно кровавым, а сохраняющаяся напряженность между Индией и Пакистаном расценивается как одна из величайших потенциальных угроз миру на Земле.

При размышлениях о грядущих проблемах постбританской Индии у скорбного орденоносного графа Кромера была глубокая догадка. Я надеюсь развить ее, положив в основу данной книги.

Британцы любили настойчиво твердить о своих римских претензиях, и Кромер не исключение. Он замечает сходство в образовании империй, то, как юные карьеристы гонялись за славой, а вести об их завоеваниях встречались с некоторым смятением элитами метрополий. У Уоррена Гастингса[20] были двойники в Древнем Риме, и у его двойников тоже были недруги. Как и британцы, римляне испытывали нравственную амбивалентность в отношении своих действий.

Часть аристократии активно выражала неприятие захвата новых территорий, считая, что весь этот грабеж пагубен для души и что расширение почти неизбежно привнесет странные чужеземные верования и обряды, приведя к ослаблению римской цивилизации.

Катон Старший всегда сетовал на утрату традиционных республиканских ценностей, и Кромер назвал его приверженцем «малого Рима» на манер «малой Англии». Точно так же заклятый антиимпериалист Дж. А. Гобсон написал превосходное обличение империи в 1902 году (работа Кромера может рассматриваться как своего рода ответ на него):

Народ может или, следуя примеру Дании и Швейцарии, приложить свои способности к земледелию, развить различные системы народного образования, общего и технического, применить все научные усовершенствования к своей специальной фабрично-заводской промышленности и таким образом на сильно ограниченном пространстве содействовать прогрессу благосостояния значительного населения, – или же, подобно Великобритании, он может пренебречь своим земледелием, допустить, чтобы земли его оставались невозделанными, а население скучивалось в городах, отстать от других народов в области просвещения и применения новейших научных открытий, и все это ради того, чтобы растрачивать денежные и военные ресурсы в погоне за скверными рынками, в поисках нового поприща для помещения спекулятивного капитала в отдаленных уголках земли, ради того, чтобы прибавлять к площади, занимаемой империей, миллионы квадратных миль и миллионы населения, неспособного к ассимиляции [21].

Так писал Гобсон в начале прошлого века. Несколько схожие мнения можно обнаружить и у римских авторов, например у Флора, жившего в век Адриана и Траяна и считавшего, что Риму будет лучше ограничиться провинциями Африка и Сицилия, чем расти дальше до таких размеров, что он будет разорен своим величием.

По мнению Кромера, все это общие черты британцев и римлян, народов, объединенных склонностью к спорам о морали, определенным практицизмом, боевыми навыками и тем, что их характеры «наилучшим способом проявляются в критическое время».

Но между британским и римским империализмом имеется одно огромное различие, и оно подталкивает Кромера к его самым мрачным размышлениям. Беда с нами, британцами, говорит он, в том, что мы не так умело, как римляне, ассимилируем нации завоеванных территорий. Римская имперская методика была совершенно гениальна: ее создатели «либо романизировали народы, которые сначала были подневольны им, а в конечном счете становились хозяевами самим себе, либо предоставляли этим народам возможность добровольно проводить собственную романизацию».

А что же мы? Наш недостаток в том, что мы несколько надменны, считает старина Кромер. «У нас островные привычки, – говорит лорд, – и общественные традиции делают нас, во всяком случае при сравнении с романскими народами, неуместно обособленными. Эти черты способствуют созданию барьера между британцами и образованной частью подчиненных народов».

Кромер честно признает проблему, и немногим за последние пятьдесят лет удавалось быть столь же откровенными. Проблема, грубо говоря, в том, что, согласно Кромеру, мы – снобы и расисты, и между британцами и их иностранными подданными никогда не было должного «слияния».

Но есть последующая, более глубокая проблема, с которой римлянам не пришлось иметь дело до заката их империи. На протяжении веков римляне завоевывали племена, религия которых не представляла настоящего препятствия для ассимиляции. Римляне были как хитрыми, так и добродушными. Как мы увидим, они приветствовали новых богов и просто сливали их с римскими божествами. Кельтский Луг стал Меркурием, сирийский Бел трансформировался в Юпитера Белуса и так далее.

Но, когда римляне столкнулись с двумя великими воинствующими верами, приверженными прозелитизму, – христианством и его ответвлением исламом, – пределы ассимиляции были достигнуты.

Не могло быть никакого компромисса, отсутствовала сама возможность мирного сосуществования, поскольку эти религии настаивали на однозначной истинности своего вероучения. В конце концов Рим был завоеван христианством, а значительная часть Римской империи – прежде всего североафриканская житница и Восточное Средиземноморье – досталась исламу.

К тому времени, когда британцы начали завоевывать Индию и другие части Азии, старый римский подход – ассимиляции и счастливого кровосмешения – уже был отброшен. Возможно, если выбрать единственное, самое важное отличие Британской империи и Римской, оно будет заключаться в даровании гражданства. В римском мире оно стало универсальным в 212 году, а британцы не могли и мечтать о подобном предоставлении прав.

В римском мире каждый был потенциальным гражданином. А британцы считали, что их подданных слишком много и они чересчур странные.

Британский подход был по существу коммунальным, а именно признавались непреодолимые барьеры между различными религиозными группами, и поэтому им разрешалось жить в своей собственной иерархической структуре. Британцы не щадили усилий, чтобы искоренить некоторые наиболее отвратительные обычаи, например сати, но вовсе не из-за того, что хотели утвердить свою власть над религией. Просто им казалось безумным, когда вдову заставляют пойти на самосожжение.

У римлян все было иначе. Когда они запретили галльским друидам совершать человеческие жертвоприношения, речь не шла об особой нравственной чувствительности. Просто не хотелось, чтобы у кого-либо другого было право жизни и смерти.

Как признает Кромер, римляне преуспели как в успешной ассимиляции, так и в создании универсального чувства римской общности. По причинам расизма, религиозных и культурных предрассудков с обеих сторон британцам не удалось создать сколь-нибудь сопоставимого чувства британскости за рубежом и даже дома. Теперь нам приходится иметь дело с последствиями коммунального подхода здесь, в наших городах, где растут дети из наших имперских владений, причем часто говорится о балканизации и отчуждении. А римский талант к ассимиляции – желанию всех людей быть римлянами – проявлялся на протяжении многих веков.

Вот почему так часто подражают Риму. Дело не только в милитаризме или униформах, салютах, намеках на оргии, а прежде всего – в экономическом успехе и миролюбии этой богатой и разнообразной монокультуры.

Сколь притягательна память о благоденствующем и едином континенте! Она идет к нам через века, словно колокольный звон ушедшей под воду церкви. Она подобна памяти о детском блаженстве, которую вновь хочет пережить стареющий континент. Этот успех стремились воссоздать великие европейские тираны и диктаторы; вот почему последняя, самая искусная попытка отстроить заново Римскую империю – и образовать единый гармоничный политический и экономический союз – должна была начаться в Вечном городе.

Эта задача крайне амбициозна, нужно быть абсолютно прожженным евроскептиком, чтобы не исполниться восхищением перед тем, чего они хотят достичь. Назовите меня идеалистом, но я сочту замечательным, если бы народы Европы на самом деле разделяли один дух и одну волю. Однако поверьте мне: этого не происходит сейчас и вряд ли будет при моей или при вашей жизни.

В 417 году языческий поэт Рутилий Намациан написал восславляющую Рим поэму, которая становится еще более выразительной, если вспомнить об уже начавшихся опустошениях варваров. «Ты создал для разных народов patriam unam, одну отчизну, – говорит поэт. – Из того, что раньше было миром, ты создал город».

Римляне действительно сумели образовать европейскую patriam. Пришло время попытаться понять, как им это удалось, как им подчинился волшебный процесс ассимиляции.

Мы начнем с человека, сыгравшего ключевую роль в становлении римской императорской системы, настолько важную, что его называют крестным отцом Европы, – с императора Августа.

Императорское ожерелье, сверхъестественно напоминающее флаг Европы

За исключением современного правителя Туркменистана, чьи причудливые реформы вряд ли будут долговечны[22], свои имена месяцам года дали лишь два человека, причем один из них был приемным сыном другого. Их имена вошли в повседневную речь, в каждый дневник и в любую форму хронологии, как на Западе, так и вне его.

Вот что я называю наследием. Эти два жестоких диктатора отложились таким огромным пластом в европейском сознании, что пережили все церковные реформы календарей, хотя оба были язычниками.

Мы празднуем Рождество – всего лишь – два дня в году. Мы отмечаем появление на свет нашего Спасителя непродолжительным холодным интервалом колядования, бражничанья, раздраженности и чувства вины.

Серьезные праздники начинаются в июле, месяце, названном в честь Гая Юлия Цезаря в 45 году до н. э., за год до его убийства. Но именно месяц, носящий имя Августа, западная цивилизация отмечает величайшими расходами и самым беспощадным отдыхом.

От Вашингтона до Москвы, от Берлина до Брюсселя чиновный люд устремляется в горы и на пляжи, и через тысячу лет в имени римского тирана по-прежнему будет отзвук расслабления и веселья. На мой взгляд, это не случайность.

Есть глубинная логика в решении сохранить имена Юлия и Августа Цезаря, отражающем их ключевую роль в становлении нашей европейской цивилизации.

Переименование сенатом пятого месяца (тогда он был таким по счету) в честь Юлия было выражением благодарности за исправление им календаря, который приобрел дурную славу. Коллегия, во главе которой стоял Pontifex Maximus и которая решала, когда заканчивается год, стала коррумпированной. Пребывание римских должностных лиц на своем посту можно было изменить, удлиняя или укорачивая дополнительный месяц. В результате январь стал приходиться на осень.

Юлий Цезарь проявил космическую власть и изменил календарь, восстановив гармонию между ним и временами года. По идее, переименование месяца должно было продемонстрировать признательность, но в действительности отражало желание сената подольстить диктатору, который без колебаний мог повести свои войска на Рим.

Впоследствии римский сенат решил переименовать шестой месяц (таким он был ранее) в честь Августа и его победы в сражении. Римский историк Дион Кассий, обычно не сообщавший нам дат битв, считал Акций заслуживающим, чтобы его помнили. Несомненно, он был прав. 2 сентября 31 года до н. э. Август стал единоличным правителем Рима, положив начало новому мировому порядку.

Не так давно я с семьей прилетел в греческий аэропорт Превеза поздним вечером, при этом оказалось, что я сильно промахнулся. Арендованный мной автомобиль был слишком мал и совершенно не подходил нам. Я в отчаянии разглядывал карту и прикидывал автобусные маршруты, когда заметил, что в действительности аэропорт называется Preveza-Aktio.

«Здо́рово! – сказал я жене. – Знаешь что, это Акций! Всю свою жизнь я хотел увидеть Акций!»

«Да, – произнесла она тоном человека, ожидающего появления пригодной машины, – и некоторые из нас хотят акций от тебя».

«Нет-нет, – сказал я, – я подразумеваю Actium, ключевое событие, поворотный момент судьбы человечества». В последующие дни я пытался объяснить значение этого сражения.

В последний день, возвращаясь в аэропорт, мы специально поехали в объезд вокруг залива Амвракикос с его соляными полями и пеликанами и оказались на мысе Акций, одной из двух крабовидных клешней у входа в залив.

«Должно быть, здесь, – сказал я семье, героически изображавшей заинтересованность, – стояли палатки Антония. Ведь вы помните Антония, который любил Клеопатру».

Когда мы глядели на мерцающее море василькового цвета, боюсь, меня внезапно охватил наставнический пыл. Мне отчетливо представилось, как все происходило.

Здесь, на мысе, были Антоний и Клеопатра, и рядом с тем местом, где стояли мы, находился их лагерь, в котором они провели ночь перед сражением. Античными поэтами упоминаются conopia – сетки от комаров – грецизм[23], навевающий мысли о роскоши. Здесь парочка предалась ласкам последней минуты, в духе Тейлор и Бёртона, прежде чем отправиться к своим кораблям, Клеопатра – к ее эскадре из 60 судов, а Антоний объезжал на небольшой лодке свой флот из 500 судов, ободряя воинов. Некоторые из его кораблей были огромными, превосходя по размерам триремы с их тремя рядами весел, – они назывались декаремами. Каждым из весел, расположенных в два ряда, управлял не один, а пять человек. По словам Вергилия, они вздымались из воды, как Кикладские острова.

А над поверхностью моря у северного мыса – на удалении лишь нескольких сотен метров – находился Гай Юлий Цезарь Октавиан. У него также был мощный флот вблизи залива, но заметно проигрывающий кораблям Антония по гигантизму. Его 400 судов также уступали по численности.

Ставки не могли быть выше. Замысел Антония состоял в том, чтобы прорваться через крабовидные клешни и в конечном счете перенести боевые действия в Италию. Целью Октавиана было сдержать и сокрушить его.

Если бы вы сравнили боевую форму этих двух человек, то отдали бы победу Антонию, знаменитому своей силой. Он сражался в изнурительной кампании против парфян – самых опасных врагов Рима – и немало отличился в ней. Он был любим как войсками, так и друзьями. По причине характера и физической мощи его уподобляли Гераклу, он даже носил на своих плечах Гераклову львиную шкуру.

Октавиан, напротив, был небольшим, бледным и болезненным. За ним не значилось выдающихся достижений личного мужества или военного мастерства, и, хотя он участвовал в нескольких крайне успешных кампаниях, создавалось впечатление, что основную работу делали другие военачальники.

Но если бы вы глубже задумались о личности за этим лицом с тонкими чертами и гладкой кожей, вы бы заметили, что он был той оливкой, которая все время оказывается наверху банки. Великие любовники были обречены.

Октавиан уже достиг немалого, став наследником Цезаря. Ведь Октавиан приходился Цезарю лишь внучатым племянником, и были два других внучатых племянника старше его, претензии которых на повышение были чуть более обоснованными. Однако Цезарь, по-видимому, подметил что-то в этом мальчике.

Вероятно, они встретились в 47 году до н. э., когда Цезарь вернулся после своих сражений с Помпеем, и вскоре шестнадцатилетний Октавиан был избран в коллегию понтификов. Затем Цезарь позвал его присоединиться к следующей кампании против помпеянцев в Африке. Можно представить, насколько волнующей была для подростка протекция, оказанная покорителем Галлии и Британии. Но Атия, мать Октавиана, сказала, что ее сын слишком юн, и запретила его участие. Цезарь одержал ряд побед и, вернувшись, утешил Октавиана, пригласив его на триумфальные торжества и наградив наряду с участниками кампании. Цезарь возвысил юного, не слишком знатного родственника до патрициев – аристократии – и позволил ему возглавить проведение нескольких игр и фестивалей.

Для семнадцатилетнего подростка это было уже слишком, и Октавиан заболел. Когда Цезарь снова отправился в поход, на сей раз против сыновей Помпея, Октавиан был слишком слаб, чтобы последовать за ним.

«Не беда, – сказал Цезарь. – Главное – выздоравливай и присоединяйся, когда сможешь». Так Октавиан и поступил. Он добрался своим ходом, чуть не погибнув в кораблекрушении, и так впечатлил Цезаря своей отвагой, что диктатор включил Октавиана в свой штаб для разработки последующих кампаний против парфян на востоке и против даков к северу от Дуная. Но, прежде чем Октавиан сумел снова проявить себя, Цезарь решил, что он должен закончить свое образование в греческом городе Аполлония, который находился на территории современной Албании. Октавиан проходил там обучение вместе со своим другом Марком Випсанием Агриппой, когда из Рима пришли ужасные новости.

Рим был построен на желании аристократов добиться славы. Слава добывалась военными победами. Военные победы достигались посредством армии, которая была самой обученной и агрессивной на памяти мира.

На протяжении семи веков Рим непрерывно расширялся. Он поглотил соседние города, но жажда завоеваний не утолилась этим. Иногда старая гвардия ворчала из-за эгоцентричной одержимости славой, иногда Рим был втянут в конфликты помимо своей воли, но он всегда выходил победителем.

Северная Африка, Греция и Испания были присоединены к Римской империи – задолго до того, как у римлян появился император, – и казалось, никакая сила не в состоянии сопротивляться им. Словно в экосистеме появился новый хищник, превосходящий всех своей свирепостью. Однако с неизбежностью главный инструмент римского успеха обратился против самих римлян. Стало невозможным контролировать армию и полководцев.

Как и всё, чем занимались римляне, их политика была крайне состязательна. После изгнания римских царей в 509 году до н. э. общественным строем стала замысловатая квазидемократия, при которой аристократы боролись за государственные должности. Но демократия была хрупка и уязвима для людей с пылкими сердцами и острыми мечами. Бо́льшую часть I века до н. э. римский мир был отягощен гражданскими войнами, когда у одного военачальника за другим внезапно возникало раздувающее ноздри понимание, что государство было в опасности – и только он мог спасти Рим. Сулла сражался с Марием и наполнил город своими войсками. Он стал зачинщиком ужасающей чистки своих врагов, получившей название проскрипций, – когда на Форуме вывешивались имена жертв. А после того, как Цезарь повздорил с Помпеем, он решил, что находится выше закона. И в 49 году до н. э. полководец перешел Рубикон со своими легионами – что запрещалось законом – и, подобно Сулле, отправился маршем на Рим.

Цезарь стал диктатором и, по определению, пятном на конституции. Притворство демократии делалось мучительно неубедительным. Традиционные консерваторы и республиканцы роптали все сильнее.

Цезарь был голубых кровей, насколько это возможно, но другие аристократы негодовали из-за его броского популизма. Подозревали, что он хотел стать царем. Среди тех, кто испытывал глубокие сомнения, были знатные римляне вроде Брута и Кассия, а также оратор Цицерон, чье политическое мастерство не вполне соответствовало его литературному гению.

15 марта 44 года до н. э. Цезарь отправился в курию Помпея на заседание сената, обратив в шутку плохие сны жены и предупреждения прорицателя. Сначала он не понимал намерений собрания приблизительно из шестидесяти сенаторов, которые обступили его, обращаясь с петициями, заставив его своими поцелуями сесть на золоченый стул. Затем Цезарь почувствовал, как кто-то сдернул с него тогу, и его грудь обнажилась. «Но это же насилие!» – как говорили, пожаловался он. Потом Каска нанес ему первый удар, после чего диктатору снова и снова наносились ранения, от груди до чресел. Увидев, что одним из нападающих был Брут, чью мать Сервилию он любил в юности, Цезарь воскликнул: «И ты, дитя мое!»

Не желая, чтобы другие увидели его предсмертную агонию, он прикрыл свое лицо тогой и упал у ног статуи Помпея.

В последующее время Октавиан проявил мужество и хитрость, которые позволяют ему занять место среди самых выдающихся политиков за всю историю. Пожелай вы составить лучшую команду из 11 государственных деятелей мирового класса, вам стоило бы выбрать Августа в качестве плеймейкера.

(Признаком его Протеева политического таланта служит то, как наш герой изменял свое имя. До смерти Юлия Цезаря он был известен как Гай Октавий, а после нее превратился в Гая Юлия Цезаря Октавиана; став императором в 27 году до н. э., он получил известность как Цезарь Август, или Август Цезарь, или просто Цезарь, или просто Август. Усвоили? Давайте называть его Октавианом до Акция и Августом после.)

Нетрудно вообразить его чувства, когда он узнал о гибели своего почитаемого и любимого двоюродного дедушки. Он был охвачен гневом из-за потери родственника, яростью к его убийцам и возмущением тем, что его путь к возвышению был пресечен. Но он действовал с крайним хладнокровием и тщательностью.

В Риме все взгляды были устремлены на Марка Антония, который разделял консульство с Цезарем и произнес драматическую речь над телом диктатора, доведя толпу до экстаза возмездия. Октавиан был дальним родственником, как географически, так и по крови. Ему было лишь восемнадцать.

Но когда он приехал в Италию, то обнаружил свое огромное преимущество над всеми. В завещании Цезаря он был назван главным наследником.

Не делай этого, призывал его отчим Филипп. Откажись от наследства. Пощади себя, мой мальчик, пусть у тебя будет спокойная жизнь. Но юноша пренебрег советом.

Октавиан отправился в Рим, где ветераны кампаний Цезаря начали стекаться под его знамя. Он посетил Марка Антония, чтобы заявить свои права на полагающееся ему огромное состояние Цезаря. При этом Антоний совершил свою первую ошибку. Он грубо обошелся с юношей. Извини, сказал он, денег нет (в действительности Антоний растратил их). Октавиану отказали в 100 миллионах сестерциев, а эти деньги Цезарь предназначал для поддержки городских бедняков и своих войск.

Менее сообразительный человек решил бы незамедлительно стать заклятым врагом Антония. Октавиан мог бы заключить тактический союз с антицезарианской группировкой, теми людьми, которые убили его двоюродного дедушку. Он мог бы присоединиться к войне с Антонием в надежде встать во главе новой власти в Риме. Среди тех, кто призывал его к этому, был Цицерон. Но Октавиан был слишком хитроумным, чтобы согласиться.

Если бы он объединился с Цицероном и противниками Антония, он бы действовал сообща с Брутом и Кассием, убившими его приемного отца. Вероятно, перспектива этого представлялась ему отвратительной. Но у него были и более веские причины, чтобы пережидать.

Беда с Цицероном заключалась в том, что при всем своем ораторском блеске он был второразрядным политиком. Цицерон расходовал потоки многословия, чтобы возвеличить память о своем собственном консульстве в 63 году до н. э., когда он героически отразил несколько туманный «заговор» Катилины против государства. Он докучал Риму речами о необходимости придерживаться старых обычаев. Ему претили воинственность и оппортунизм Цезаря. По существу Цицерон был прав, но его всегда подводило собственное тщеславие и чванство.

Цицерон мнил себя неустанным защитником республики, он приветствовал убийство в Мартовские иды как «освобождение» и говорил о Бруте и Кассии как об избавителях от тирана. Что он увидел в Октавиане? Не более чем полезный инструмент для уничтожения Антония и искоренения цезаризма. Он не доверял Октавиану. Конечно нет. Но он и не думал, что Октавиан будет значим длительное время, а потому придумал одну из своих маленьких колкостей, которая впоследствии будет стоить ему жизни. Он изрек, что юноша laudandum, ornandum, tollendum – его нужно восхвалять, почитать, превозносить, за тем исключением, что tollendum также могло значить «подлежащий устранению». Это было довольно забавно, но не умно, ведь шутка дошла до ушей Октавиана.

Но молодой человек снова проявил выдержку и воздержался от мгновенного проявления обиды. Острота лишь служила подтверждением его заключения, что не стоит полностью переходить на сторону антицезарианской группировки. Помимо прочего, Брут и Кассий намеревались стать консулами через пару лет, и в этом расписании не было места для Октавиана.

Поэтому он потворствовал схватке обеих крайностей, а сам придерживался средней линии. Он был вовлечен в действия против Антония в апреле 43 года до н. э., но отказался доводить их до конца. Когда республиканцы пришли к нему и умоляли, чтобы он помог схватить Антония, он заявил, что его войска – многие из которых были верны Цезарю – не подчинятся его приказу.

Октавиан понял, что лучшим выбором для него будет сначала уничтожить убийц Цезаря, а потом возглавить цезарианскую фракцию. Разумеется, со временем на его пути встанет Антоний, но прежде нужно заняться первоочередным.

В начале июня 43 года до н. э. Цицерон с гордостью написал заговорщику Бруту, что он положил конец всем планам, которые могли быть у Октавиана на возвышение до консула. 27 июня он послал еще одно письмо Бруту, который к тому времени встал во главе большой территории на севере Греции. Обстановка на Октавиановом фронте по-прежнему выглядит хорошо, хвастал Цицерон. Он уступит. Я вполне уверен, что сумею убедить мальчика отказаться от амбиций.

Спустя лишь несколько дней Октавиан послал делегацию из 400 центурионов в сенат, которые потребовали, чтобы их командир стал консулом. «Если вы не дадите ему консульства, – сказал один из руководителей делегации, вытащив меч, – то это даст!» Сенат запаниковал. Некоторые его представители пытались организовать сопротивление, но легионы в Риме перешли на сторону наследника Цезаря.

Вскоре Октавиан стал консулом вслед за своим приемным отцом Гаем Юлием. Это был поразительный и возмутительный переворот, в немалой степени и потому, что Октавиану было лишь двадцать, то есть его возраст был на двадцать два года меньше минимально допустимого для этого поста.

Теперь давайте ускоренно пройдем последующие двенадцать лет, которые были полны сумятицы и насилия. Каким-то образом два главных противника Акция – Октавиан и Антоний – умудрялись сохранить свой союз. Но в конечном счете дело шло к их столкновению. Тому было несколько причин.

У Октавиана были огромные амбиции, почти сверхъестественная воля к власти. Также существовал риск, что Антоний создаст соперничающую империю на востоке, возможно со столицей в Александрии. И напоследок мы должны признать романтическую историческую школу. В конечном счете между ними встала женщина.

В 43 году до н. э., когда Октавиан стал консулом, двое будущих соперников совершили мудрый поступок. Вместе с Лепидом, не столь энергичным политиком, они встретились на речном острове вблизи Бононии (современная Болонья) и заключили сделку. Они образовали триумвират, комиссию из трех человек, для спасения Римской республики. Затем стали разбираться со своими врагами.

Сначала они организовали собственные проскрипции и тем самым пошли, по примеру Суллы, на жестокие внесудебные убийства. Вы, наверное, помните сцену из Шекспира («Ты видишь – этим знаком он осужден на смерть»)[24] и страшное бессердечие, с которым составлялся список. Главной целью Антония был Цицерон. Старик преследовал Антония своими филиппиками, в которых его личность и половая жизнь выставлялись самым скабрезным образом, даже по стандартам римских инвектив. Октавиан не предпринял ничего, чтобы защитить Цицерона. Laudandum, ornandum, tollendum — сказал тот об Октавиане, посчитав это удачной шуткой, но теперь она обернулась против Цицерона.

Старик предпринял довольно вялую попытку бегства, но 7 декабря 43 года до н. э. его паланкин настиг центурион. Цицерон отложил копию «Медеи» Еврипида и высунул голову из-за занавеси. «Вот, ветеран, – сказал он, подставляя свою шею, – если считаешь, что это правильно, руби». Центурион отсек его голову с третьего удара.

Впоследствии некоторые утверждали, что Октавиан два дня пререкался с Антонием и пытался не допустить включения Цицерона в список. Верить этому, скорее всего, нет оснований. Для Октавиана имела значение только целесообразность, а в тот момент было целесообразно находиться на стороне Антония.

Они вместе сражались в одной из решающих битв западного мира при Филиппах в Македонии в 42 году до н. э. Цезарианцы противостояли антицезарианцам. С каждой стороны было по двадцать легионов. К концу сражения Брут, Кассий и республиканское дело были мертвы среди достойных сожаления сцен неудач, самоубийств и неудавшихся самоубийств. Снова у Октавиана было недомогание, и он сыграл небольшую роль в обоих главных столкновениях этой битвы. Одержанную победу преимущественно ставили в заслугу Антонию, и все же военная операция была совместной.

Надежды на дальнейший союз Антония и Октавиана окрепли в 40 году до н. э., когда Антоний женился на Октавии, сестре Октавиана. Что могло лучше символизировать новую привязанность между двумя бывшими соперниками? Ведь они стали семьей. Но если династический брак способен подсластить отношения между династиями, то провалившийся династический брак – это яд.

В общих чертах соглашение о триумвирате заключалось в том, что Октавиан будет управлять Италией и западом империи, а Антоний будет контролировать неописуемые богатства востока. Лепиду досталась Африка, утешительный приз.

В предшествующем году на реке в Киликии (ныне Южная Турция) Антоний повстречал женщину, которой было суждено околдовать его и привести к падению. Ей было двадцать восемь, и, по словам Плутарха, она находилась в расцвете своей красоты. Хотя в ней не было ни капли египетской крови, она была царицей Египта.

За семь лет до того, как она впервые увидела Антония, Клеопатра уже завоевала сердце Юлия Цезаря, знаменитым образом проникнув в его покои в рулоне ткани или в ковре, который был развернут перед ним. Она использовала свой союз с Цезарем, не только чтобы подарить наследника – Цезариона, – но также обратить римские войска против своих врагов и стать безраздельной правительницей Египта.

Теперь она приступила к соблазнению Антония с выдающимся профессионализмом. Плутарх оставил нам захватывающее дух описание, как она плыла к Антонию на золоченой корме ладьи с развевающимися пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые опускались в воду в такт мелодии флейты. Клеопатра в одеянии Венеры покоилась под балдахином, расшитым золотом, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – словно Купидоны.

Антоний вызвал ее к себе, потому что Клеопатру подозревали в помощи Кассию во время недавнего конфликта, и он желал услышать объяснения. Но вряд ли он их получил.

Платон говорит, что существует четыре вида лести. А по словам Плутарха, их у нее была тысяча – и прежде всего, талант подражания. Распознав интересы мужчины, она превосходно изображала, что разделяет их. И не обращайте внимания на ее нос: могущественных людей влекли манящим блеском ее темные глаза, они не могли устоять перед обаянием ее движений и убедительностью речей.

Как-то Антоний удил рыбу и, чтобы впечатлить Клеопатру, велел своим людям незаметно подплывать под водой и насаживать добычу ему на крючок. Клеопатра не была одурачена и на следующий день подговорила ныряльщика насадить Антонию на крючок вяленую рыбу, которую тот вытянул под всеобщее веселье.

Он последовал за ней в Александрию, где парочка, растрачивая время, предавалась пирам и прочим утехам, называя себя ἀμιμητόβιοι – «неподражаемо живущими». Но затем пришли новости о парфянском вторжении в Малую Азию, и Антоний внезапно оставил Клеопатру. Но она не только была беременна от него двойней – сам Антоний крепко сидел на крючке.

Через три с половиной года, когда его, видимо, начал утомлять брак с Октавией, Антоний позвал Клеопатру к себе в Антиохию. Начался скандал, которому было суждено изменить ход истории.

Последующие шесть лет Октавия стойко переносила свое унижение. Но Октавиан писал гневные письма своему зятю Антонию. Ведь его поведение было не только распущенным, но и политически тревожным.

Что делал он, лаская чужеземную царицу и занимаясь любовью с ней? Каковы были их намерения? В представлении некоторых римлян Клеопатра была опасной жительницей Востока, использовавшей свое очарование, чтобы одурманить двух римских полководцев и стать правительницей Египта. Чего же еще она добивалась?

Кое-кто говорил, что она хотела разделить мир, чтобы самой стать императрицей Востока, а ее любовник правил на Западе. Другие утверждали, что она хотела воцариться в Риме и якобы сказала: «Пусть мои эдикты читаются на Капитолии».

В 34 году до н. э. сделалось ясно, что мозг Антония размягчился от непрестанных плотских утех. Он отдавал римские территории Клеопатре, провозглашал ее царицей царей и заявлял, что их дети будут править Восточной Римской империей. Он отметил свою победу над армянским царем Артаваздом триумфальным шествием в Александрии, а не в Риме. В глазах греков и азиатов он был живым воплощением Диониса или Осириса, супругом богини-царицы Египта. Все это было подозрительно и слишком не по-римски.

К 33 году до н. э. триумвират уже длился десять лет, и Октавиан решил, что у него нет никакого желания продлевать соглашение. Даже показной союз с Антонием вызывал у него отторжение. На следующий год Антоний наконец-то подал на развод с Октавией.

Разгневанный Октавиан решил нарушить табу. Он знал, что завещание Антония хранится у весталок, девственных жриц. Октавиан потребовал выдать ему завещание. Они отказали. Тогда Октавиан взял его силой и огласил сенату. Зачитывать завещание живого человека, наверное, бестактно, но содержание было потрясающим.

Цезарион объявлялся истинным наследником Юлия Цезаря, что было выпадом против Октавиана. Детям Антония и Клеопатры было назначено непомерное наследство. И последнее оскорбление сената и граждан Рима: даже если Антоний умрет в Риме, его тело должно быть послано Клеопатре в Александрию.

Антоний был лишен консульства.

Началась война.

Оказалось, сражение при Акции не стало эпическим столкновением, растянутой постановкой Сесиля Б. де Милля, как можно было бы ожидать. Оно прошло довольно спокойно.

Четыре дня сильный ветер не давал начать битву, и лишь к утру пятого дня условия улучшились. Предполагалось, что огромные многоярусные морские крепости Антония попытаются пойти вперед и прорваться на свободу. По причинам, непонятным для последующих поколений, он медлил. Согласно одному античному источнику, его флагманскому кораблю помешали рыбы-прилипалы – это или метафора умственного состояния Антония, или совершенно жалкое оправдание. Наконец его водные замки пошли вперед, но у них была такая нехватка экипажа, что никак не удавалось набрать таранную скорость.

Схватка казалась равной, но дух Антония был внезапно подорван. По необъяснимым причинам 60 кораблей Клеопатры, подняв паруса, покинули бой и ушли в открытое море. Враги глядели на это с изумлением. А говоря про Антония, Плутарх вспомнил шутку, что душа влюбленного живет в чужом теле. Стоило ему заметить, что Клеопатра уплывает, как он потерял интерес к сражению; он потерял интерес ко всему.

Оставив бой, он погнался за Клеопатрой. Она узнала его паруса, и Антония приняли на борт, но три дня он не мог сказать ничего ни Клеопатре, ни кому-либо еще. Антоний сидел на носу, охватив голову руками.

Через год и Антоний и Клеопатра были мертвы, он наложил на себя руки, ее укусил аспид.

Останься Антоний с Октавией, он со временем почти наверняка возглавил бы некоего вида восточную империю. Возможно, нашлось бы дело и для детей его и Клеопатры.

Не теряй он головы, он ни в коем случае не взял бы к Акцию чужеземную царицу. Он не восстановил бы против себя все Римское государство. Ведь 700 сенаторов отправились на сражение с Октавианом, чтобы показать верность его делу.

Спустя тысячелетия мы вспоминаем Антония как выдающийся пример человека, потерявшего все ради любви. Он стал опахалом, утолявшим жар страсти египтянки. Октавиан добивался, чтобы мы помнили его именно таким.

Когда мы с семьей бродили вблизи места сражения при Акции, мы вышли к остаткам Никополя, который когда-то был большим городом. Его построил Октавиан в память своей победы. Теперь там не было никого, кроме пастуха со стадом коз. Я пытался разыскать читаемые надписи, какой-либо мемориал в память тех событий, но не нашел ничего. Были только заросли ежевики, ящерицы и огромные загадочные острова из краснокирпичной кладки, покрытые ползучими растениями. Они возвышались над мысом, словно забытые камбоджийские храмы.

Ничто вокруг не говорило, кто и когда застроил это место. Погрузившись в гиббоновские размышления, я сел и задумался, помимо прочего, об относительном долговечии великой литературы и великих зданий.

По крайней мере четыре знаменитых латинских поэта, жившие во время Октавиана – или Августа, как он стал называться, – восславили сражение при Акции. Их труды, хорошо сохранившись, пережили город победы. Ошеломительно и то, что все они придерживались одной точки зрения.

Все они, так или иначе, – произведения августовской пропаганды. В каждом из них упоминается египетская царица, но имя Клеопатра буквально непроизносимо, оно всюду опущено.

А трое из поэтов – Гораций, Вергилий и Проперций – утверждают, что в этой женщине и ее власти над Антонием было что-то постыдное. Она окружена отвратительными морщинистыми евнухами, говорит Гораций в своем девятом эподе, а в оде 37 из книги I поэт, видимо, уверяет, что свита Клеопатры страдает от половых болезней и извращений.

Вергилий находит немыслимым, чтобы у римского полководца была – о, нечестье! – жена-египтянка[25]. Он описывает, как эта женщина играет на систре, диковинном музыкальном инструменте, в то время как псоглавый Анубис и другие странные египетские боги противостоят римским божествам. А Проперций выбирает схожие слова: «Римские копья – о, позор! – были схвачены рукой женщины» [26].

Эти три римских поэта писали на все большем удалении от самого сражения: Гораций в том же десятилетии, Вергилий – в следующем, а Проперций – спустя еще десять лет. Но все они согласны с эпохальным значением этого события.

«Ладони мира ударили одна о другую», – говорит Проперций, что может быть, а может и не быть отсылкой к географии места сражения. Гораций заявляет, что после смерти царицы они могут в первый раз выпить цекубского вина. А Вергилий пишет подхалимские строки, как Август, стоя на высокой корме, вступает в сражение, ведя сенат, народ и богов Рима.

Двойное пламя объемлет его чело, говорит Вергилий, а над головой появляется звезда его отца Юлия.

Что же такое, можете сказать вы себе, читая все это. Двойное пламя? Звезда над головой? Ведь эти три поэта относятся к числу самых искусных и наделенных самым богатым воображением за всю историю западной литературы. Почему они опускаются до такого шовинизма? Откуда эта грубая ксенофобия?

На первый взгляд, несколько странно, что у них столь яростное неприятие чужеродности Клеопатры. Египет не был страной, неизвестной Риму. Вергилий поднимает шум из-за Анубиса, но культ Исиды уже хорошо обосновался в римском мире. Все трое раздражаются и пыхтят из-за оскорбительной и позорной привязанности Антония к жене-египтянке, Aegyptia coniunx, по выражению Вергилия. Но подождите минутку.

Как же быть с Юлием Цезарем, чья звезда появилась над головой его приемного сына? Разве он сам не увлекся египетской царицей? Разумеется, да. И в любом случае она была не египтянкой, но гречанкой, а Рим был полон греков.

Так отчего же эта паника из-за угрозы морали? Мы имеем дело с одной из тех ключевых причин, по которым Август был так важен для создания нашей европейской культуры. Август первым понял роль великой литературы в формировании общественного мнения. С помощью Мецената, главного покровителя искусств, он собрал вокруг себя самых талантливых и влиятельных поэтов, которых когда-либо видел мир.

Эти поэты выражали и распространяли единое политическое сознание. На протяжении двух последующих тысячелетий они были неотъемлемой частью общей европейской культуры.

Но в течение четырех веков Римской империи их влияние было еще больше. Они предоставили общую литературную программу, выработали единое отношение к империи. На востоке, где в основном говорили по-гречески, любой человек с образованием или положением знал Гомера. Но где бы ни говорили по-латыни – а эта территория была огромна, она включала и восток, и запад, – на протяжении веков дети воспитывались на «Энеиде» Вергилия, поэме, чьей открыто признанной целью было восславить Рим и заодно Августа.

Не только низкопоклонство заставляет поэтов Августа говорить об императоре с таким пиететом. Гораций, замечая, что солнце ласковей светит и воздух благоуханней, когда нами правит Цезарь (то есть Август), не был совершенно неискренним, и, возможно, не лицемерил вовсе[27].

Мы никогда не должны забывать влияние, которое оказал на воображение этих людей предшествовавший век. Со времен Суллы улицы Рима буквально истекали кровью, а поскольку методы убийства были довольно примитивными, римская смерть сопровождалась обилием крови.

Когда Октавиан и другие триумвиры организовали проскрипции в 43 году до н. э., они убили 130 сенаторов и 3 тысячи всадников. Представьте ужас их семей и страх в домах тех, кого пощадили. В пересчете на душу населения проскрипции были смертоноснее, чем Французская революция. Вообразите, что вы причислены к камбоджийской буржуазии при Пол Поте.

А для понимания привившейся культуры жестокости вспомним, что, когда голова Цицерона была доставлена в Рим для пригвождения к ораторской трибуне Форума, ее схватила Фульвия, первая жена Антония. Ее бывший муж, Клодий, также пострадал от словесных атак Цицерона. Фульвия положила голову Цицерона себе на колени, плюнула на нее, открыла рот, вытащила язык и стала втыкать в него булавки.

Сам Гораций сражался в битве при Филиппах в 42 году до н. э. (на неправильной стороне), но он нигде не дает описания кровавого побоища. В этом не было нужды – все и так знали, что произошло.

Тем не менее наш циничный современный слух улавливает что-то необычайное и неприятное в том панегирическом языке, который используется поэтами Августа для изображения императора и его достижений. Но о них не нужно думать как о предтечах советских лизоблюдов. Поэты были чистосердечны.

Они жили в обществе, в котором нарастал страх перед ним самим, перед его могуществом и неуправляемостью армии и полководцев. В римском мире и вне его ширилось ощущение не только политической, но и духовной неопределенности. Укреплялась мысль о том, что заканчивается одна мировая эпоха и начинается другая с новым абсолютным самодержцем, который будет вершить правосудие и предоставит защиту страдающим народам Земли.

В Иудее некоторые ждали нового мессию. Но римское общество традиционно питало отвращение к единоличному правлению. Разве они не прогнали своих царей? Но теперь римляне, жаждущие мира, были готовы признать, что их император – живой бог, как и говорили поэты Августа.

Несомненно, Август сам желал таких слов. Иногда он делал заказы напрямую, но обычно пользовался посредничеством Мецената. Он обогатил поэтов и владел четким представлением, чего он от них ждет. Если мы посмотрим на поэзию об Акции, мы заметим, как авторы Августа достигали двух пропагандистских целей, необходимых для создания духа единства в римском мире, – единства, добытого Августом и длившегося так долго, как не удавалось никому в постримское время.

Во-первых, превозносится центральная фигура императора. Одна из тем данной книги заключается в том, что крайне трудно сформировать единое европейское политическое сознание без схожей фигуры.

Во-вторых, присутствует понятие чужака, внешней угрозы. Вот почему поэты поднимают такой шум из-за тревожащей инородности Клеопатры. Подобно многим другим авторитарным правителям правого фланга, Август стремился оправдать чрезвычайные полномочия, непрестанно напоминая обществу, что только он сможет справиться с двойственной угрозой, как дома (гражданская война), так и за рубежом (Клеопатра, парфяне, Арминий, волосатые германцы и т. п.).

Повторюсь, они – великие поэты, а не дребезжащие пропагандисты. В оде I, 37 Горация есть нечто большее, чем налет восхищения Клеопатрой, когда он описывает ее самоубийство, отказ спастись бегством. А гениальность «Энеиды» Вергилия во многом обусловлена сочувствием к тем, кому приходится умереть ради строительства Рима. Это и Дидона, царица Карфагена, которую полюбил и бросил Эней, и Турн, царь рутулов, которого Эней убивает в поединке в последних строках эпоса. Предполагается, что нас потрясет их трагедия. Так и происходит.

Но, усиливая трагизм жертв Рима, Вергилий достигает своей первоочередной задачи – возвеличения значимости Рима. По сути, он предоставляет манифест мирового господства. Как говорит Анхиз своему сыну Энею, герою эпоса и основателю Рима:

Тu regere imperio populos, Romane, memento(hae tibi erunt artes) pacisque imponere morem,parcere subiectis et debellare superbos.Римлянин! Ты научись народами править державно —В этом искусство твое! – налагать условия мира,Милость покорным являть и смирять войною надменных![28]

И им все было понятно.

В конце XIX века лорд Брайс обнаружил в Вергилии идеальное воплощение духа либерального империализма. Он был «национальным поэтом, в ком дух империи получил свое наивысшее выражение». И все же Вергилий настолько многослоен, что американские студенты, читая его в 1960-х, могли решить, что он каким-то образом был против вьетнамской войны. Турн погиб ради мира, прикинь. Отцы раннего христианства считали Вергилия провидцем, чудесным образом предсказавшим Евангелие. Длительное время к серьезным изъянам христианства относилось то, что язычнику Вергилию не нашлось места в раю. Данте сделал его своим проводником по загробному миру. Для Т. С. Элиота он был скалой, на которой выстроилась европейская цивилизация.

Этот мантуанский поэт настолько почитался, что на протяжении веков был обычай sortes Vergilianae – «вергилиевых прорицаний» – гаданий по смыслу наудачу выбранного места из «Энеиды». Карл I использовал sortes перед сражением при Нейзби, и предсказания были мрачными. Чем же так примечателен Вергилиев язык, что многие были убеждены в волшебстве, таящемся в его переплетениях?

Трудно придумать, как убедить человека, не знающего латынь, к числу каковых людей я дерзко отношу читателя. Но попробуйте оценить эту строку из книги VI «Энеиды», где поэт описывает Энея и Ко, направляющихся в царство мертвых: Ibant obscuri sola sub nocte per umbram. Даже не зная латыни, вы можете приблизительно понять, о чем речь. «Шли вслепую они под покровом ночи безлюдной сквозь тени» – таков буквальный перевод, но он не может воздать должное неспешному, леденящему душу оригиналу.

Было время, когда каждый образованный человек в Европе знал эту строку. В XIX веке Вергилий не сходил с уст в британском парламенте. Вот лорд Брум извергает знаменитое описание чудовища Молвы:

Parva metu primo, mox sese attollit in aurasingrediturque solo et caput inter nubila condit.Жмется робко сперва, но потом вырастает до неба,Ходит сама по земле, голова же прячется в тучах[29].

Он говорил о недавнем изобретении, названном подоходным налогом, который, как пророчествовал Брум с Вергилиевой точностью, будет расти все больше. Ха-ха-ха.

Если такое общее понимание поэта все еще было живо сто лет назад, подумайте о размахе его влияния на Римскую империю. Вергилий и другие поэты Августа были сеятелями латинского языка, но ими распространялась не только их главная тема, гордость за Рим. Они упрочивали саму языковую среду, латынь, с ее приятной и незабываемой слаженностью, будто у идеально подогнанных каменных блоков. Подумайте, как работает латынь с ее безжалостными законами флексии и согласования, как она неизбежно становилась средством культурной интеграции и ассимилировала процессы мышления народов Европы. Для превращения людей в римлян было важно не только то, что говорил Вергилий, но и то, как он это делал.

Я вспоминаю свое обучение в Европейской школе в Брюсселе и полное отсутствие общей программы как по истории, так и по литературе.

Как ни взглянуть, Ватерлоо всегда будет означать разное для британца и для француза.

А по всему римскому миру слово «Акций» определяло одно и то же. У него было единственное, ясное, неизменное политическое значение, и в том было достижение Вергилия и других поэтов Августа, но прежде всего самого Августа.

Что же можем сделать в современной Европе мы, лишенные гения пропаганды, сравнимого с Августом, и давно утратившие единое политическое сознание?

У меня есть предложение для еврократов. Если вы хотите воссоздать общеевропейскую культуру, необходимо вернуться к ее корням, и я советую скромно начать с одной из книг «Энеиды», книги, которую все школьники в Европейском союзе должны прочитать до шестнадцатилетия, чтобы у них было что-то совместное – и вдобавок прекрасное, – но также и то, что соединяет их с тем веком, когда континент был сплочен.

Блаженный Августин писал, что он сильнее оплакивал смерть Дидоны, чем разлуку со своим Спасителем. Так как насчет книги IV, лучшей книги лучшей поэмы лучшего поэта?

В некотором смысле Август опирался на достижения неисчислимого множества римских империалистов, завоевавших и романизировавших огромные территории в Европе, на Ближнем Востоке и в Африке. Однако он добавил дополнительное измерение: империя не только была священной, но и в центре ее находилась фигура нового полубога. Пришло время рассмотреть развитие римской императорской теологии и поразительно параллельное развитие теологии христианской. Я надеюсь показать, что последняя была реакцией на культ императора и римские ценности, а также их отторжением.

Книга Вергилия, которую Томас Джефферсон читал в детстве (Книга Вергилия воспроизводится с любезного согласия Monticello/Thomas Jefferson Foundation, Inc.)

Фрагмент Ara Pacis, алтаря мира, воздвигнутого в 9 году до н. э. в ознаменование достижений Августа в испанской и галльской кампаниях. Мы видим высеченных в каррарском мраморе Августа и других членов императорской семьи, одетых для церемонии жертвоприношения: женщины скромно прикрыли головы, а мужчины надели венки. Вся группа являет совершенную картину благочестия. Несчастье императорской системы заключалось в том, что ни семья Августа, ни его потомки не были такими же мудрыми, скромными и сдержанными, как первый и величайший император Рима

В возрасте от восьми до одиннадцати лет я обучался в чудесном брюссельском заведении под названием Европейская школа. Это одна из немногих школ, где в основу образования откровенно положена политическая, а не религиозная догма. Ученикам доносится основная идея. Рядом со спортивными площадками висит табличка со словами Жана Монне, основателя Европейского сообщества, который делится своими надеждами в отношении маленьких детей, резвящихся вокруг, визжащих и кричащих на многочисленных официальных языках ЕС. «Пусть они станут по духу европейцами», – говорится в ней, и далее идет фразерство с упованиями на то, что выпускники покинут школу с намерением построить общую европейскую отчизну.

Что до меня, то усилия были потрачены напрасно. И мое стойкое впечатление состоит в том, что убедить не удалось и никого из других учеников. По крайней мере, в начальной школе было незыблемое правило апартеида между различными языковыми группами, или «секциями», как они назывались. Британцы играли с британцами, лишь изредка привлекая маленьких голландцев или датчан, если те говорили на английском. Французы, вероятно, могли водить компанию с итальянцами, однако делали это нечасто, и – я не должен говорить этого, но не все ли равно – немцы играли исключительно с другими немцами.

Когда в конце 80-х я вернулся в Брюссель как журналист, то обнаружил ту же систему среди взрослых. В пресс-центре здания Берлемон, где заседает Европейская комиссия, испанские журналисты образовывали свой кружок, именно для которого проводили брифинги их собственные министры о своих же национальных интересах (как правило, те касались воровства британской рыбы). У них был характерный испанский внешний вид – щегольские спортивные куртки, аккуратно подстриженные бороды, сигареты. Немцы кучковались друг с другом, а британцы сбивались в свою группировку. Все это наводило тоску на федералистов, а после работы сегрегация только усиливалась.

На британских званых обедах британские экспаты говорили о британских школах и о том, как трудно найти «Уитабикс» и «Мармайт»[40] в супермаркетах. Изредка, как в свое время на детских площадках, эти встречи разбавлялись символическим французом или голландской девушкой. Однако боюсь, что по Брюсселю в целом происходило то же самое: представители разных языковых групп ретировались в свои гостиные и столовые, тараторя на родных языках о других нациях и о том, как те несносны.

Я немало удивлюсь, если за десять лет с моего отъезда что-то изменилось, и действительно риторика ЕС начинает приспосабливаться к этим неудобным реалиям. Теперь нам постоянно твердят, что национальные государства – строительные кирпичики общей Европы.

В этом состоит самое большое и фундаментальное отличие между нашим миром и римским, с причинами и последствиями которого придется разбираться политикам грядущих поколений. На территории, ранее занимаемой Римской империей, теперь находится тридцать национальных государств, причем те или иные до сих пор отличаются резким взаимным риторическим антагонизмом.

И все же элиты в Римской империи вели себя совершенно по-другому, если сравнивать их с элитами современного Брюсселя. Они будут поражены, если узнают, что спустя две тысячи лет предводители провинции Британия не обедают с людьми из провинции Испания, не говоря уже о Галлии или Италии. Их ужаснет эта узколобая балканизация, бормотание на странных наречиях, часть которых значительно походит на латынь, часть – в меньшей степени, а иные не походят вовсе.

Чтобы понять, как Риму удалось сплотить наших пращуров так действенно и на столь долгое время, необходимо осознать один из ключевых моментов римской идеологии. Чтобы проследить раннюю историю изучаемого понятия, я пошел на встречу с профессором, который копал яму в центре Римского форума. Его звали Андреа Карандини, и он сильно напоминал археолога из рассказа Агаты Кристи, щеголяющего в льняном пиджаке и шляпе-панаме. На первый взгляд, его работа казалась слегка нелепой.

Будет справедливым сказать, что профессор Карандини – глубоко почитаемая фигура в мире римской археологии, но его цели и методы в настоящий момент считаются спорными. Он сказал мне, что расценивает себя как flamen — жреца исследуемых им храмов, и в его утверждениях ощущается некоторая апокрифичность, даже для светского человека.

На Форуме стоял жаркий день, и сердце бывшей Римской империи изобиловало туристами с вялыми лицами. Изнемогающий мужчина из Ливерпуля сказал, сидя на полуразрушенной капители, что он находит окружающее непонятным и разочаровывающим и что он прямиком возвращается на свой круизный лайнер. Вокруг лишь груды руин, заявил он.

Но рядом с раскопками Карандини стоял возбужденный шум, и многие туристы упирались лицами в окружающее проволочное заграждение, чтобы бросить на них взгляд. «Вон там, – сказал мне на прекрасном английском почтенный итальянский исследователь древностей, – можно разглядеть слой строительного мусора и следы пожара, и это означает, что мы вернулись в VIII век до н. э.». Следуя направлению его пальца, я заглянул в яму. Признаюсь, что мое внимание было по-настоящему приковано. Возможно, профессор прав. Ведь все соглашаются с радиоуглеродным датированием. Вопрос лишь в том, верите ли вы в правильность утверждения Карандини о назначении найденного им здания.

«В полу дворца царей имеется множество углублений», – сказал он и протянул изображение своего открытия. Оно походило на длинное бунгало, где праздно проводили время различные люди с какими-то палками. Я заметил, что имелось некоторое сходство с гольф-клубом графства Суррей. Учтивость профессора Карандини была засвидетельствована тем, что он нисколько не изменился в лице.

«Да, – произнес он. – Или, вероятно, сходство с дворцом короля Артура?» Мы глядели на то, что, по словам Карандини, вполне могло оказаться дворцом человека, основавшего Рим. «Мой дорогой мистер Джонсон, – сказал итальянский копатель-провидец, – возможно, это дворец Ромула».

Я почувствовал мурашки на коже, когда глядел на дно ямы глубиной примерно два метра и понимал, что смотрю на самые истоки Рима. В яме была девушка в шляпе, которая медленно и осторожно обрабатывала участок земли то щеткой, то губкой. В прорытом углублении рядом с ней я мог четко различить века римской цивилизации: вот кирпичная кладка, а под ней черная прожилка, обозначающая пожар или какое-то другое бедствие, и так далее, образуя millefeuille[41] истории. Под ногами девушки была доисторическая ярко-желтая грязь, относящаяся к тому времени, когда по Форуму бродили только волки и олени.

Та грязь, над которой трудилась девушка, принадлежала к VIII веку до н. э. Считается, что Ромул основал Рим в 753 году до н. э. Прав ли Карандини? А почему бы и нет? По словам профессора, даже если Ромул никогда не существовал, он обладал громадным мистическим значением для Рима.

Нельзя забывать о том, призвал Карандини, что после основания Рима 21 апреля 753 года до н. э. подход Ромула к правлению им отличался заметной особенностью. Рим не был местом только для коренных людей той местности. Он не определялся своим географическим положением. Ромул дал знать, что новый город будет убежищем для любого желающего начать новую жизнь.

«Дайте мне ваши усталые, бедные, теснящиеся толпы!»[42] – сказал Ромул, либо он произнес другие слова с тем же смыслом. И в Рим устремились ссыльные, беженцы, убийцы, преступники и беглые рабы. Итак, с самого начала Рим не определялся ни этнически, ни географически; Рим был идеей.

Этим ключевым аспектом римская цивилизация крайне отличалась от греческой. В последней люди делились на греков и варваров, причем принадлежность к грекам определялась кровью не в меньшей мере, чем языком. А для римлян родословная не имела значения. Они полагали, что любой может стать римским гражданином, если докажет делом свою пригодность. Они считали, что римлянин сочтет для себя высшей честью войти в историю как человек, расширивший Римскую империю, а для остального мира не может быть лучшей участи, как покориться Риму.

Плиний Старший, римский эрудит, ликует из-за «безмерного величия римского мира»[43] и молится, чтобы этот дар богов длился вечно. По его словам, человеческий род получил римлян в награду как второе светило.

Интересно и то, с какой готовностью с этим согласились народы завоеванных провинций, действительно пожелавшие быть гражданами Рима. Они обратили свои улыбающиеся лица ко второму Солнцу и стали греться в его лучах.

Если вы пройдетесь по музеям Европы, то увидите трогательные почести в камне, воздаваемые людям, которые отказываются от своих кельтских, галльских и германских имен и выбирают взамен них римские.

Возьмем амфитеатр в Лионе, открытый во время правления Тиберия в 19 году, которому будет суждено стать местом ужасающей бойни христиан в 177 году. Его, как и триумфальную арку в городе Сент, построил местный магнат, которого звали Гай Юлий Руф. Попробуйте выговорить это имя: Гай Юлий Руф. Кажется, невозможно придумать более римского имени. Но его отца звали Г. Юлий Катуанеуний, а деда – Г. Юлий Агедемопас. Прадедом же был Эпотсоровид.

Не нужно вооружаться римским эквивалентом справочника «Дебретт»[44], чтобы понять происходящее. Когда мы идем вспять времени, то с каждым поколением имя становится менее римским и более кельтским. Так мы доходим до великолепного Эпотсоровида, который почти наверняка сражался против римлян.

Если вы удивляетесь, что многие из них называются Г. Юлиями, то вспомните, что по сходной причине у чернокожих американских потомков рабов распространена фамилия Джонсон в честь эмансипировавшего их предков президента Эндрю Джонсона. А в нашем случае люди с гордостью носят имя человека, давшего им римское гражданство после того, как он завоевал Галлию. Довольно очевидно, что Агедемопаса сделал гражданином Г. Юлий Цезарь.

Может растрогать до слез, насколько горды были местные жители, если им удавалось выглядеть как римляне и носить схожие имена, даже если они не достигали этапа полного гражданства. В музее Майнца находится милый мемориал пожилой паре с именами Блусс (Blussus) и Менимана (Menimane). Очевидно, он был судовладельцем, умер в почтенном возрасте семидесяти пяти лет, и задняя часть их надгробного памятника украшена изображением характерной рейнской плоскодонки. Нетрудно представить, как он сколотил состояние, доставляя припасы в римский гарнизон, и приложил необычайные усилия к тому, чтобы выглядеть по-римски после своей смерти.

Начнем с того, что у него есть надгробие. По всей неримской Северной Европе был обычай кремировать умерших, и распространение надгробий является свидетельством скорости романизации. Далее: надпись сделана на латыни, и Блусс и его жена, а также сын (или, возможно, раб) приняли позы, характерные для соответствующих римских памятников. У нее на коленях маленькая собачка и принадлежности для вязания, подчеркивающие, что она была хорошей женой, а у мужа – свиток, показывающий его грамотность.

Но они только наполовину римляне. Взгляните на кельтский торквес вокруг шеи Мениманы и на странный воротник Блусса, напоминающий капюшон. А в латинской надписи есть прелестные ошибки. Менимана названа uxsor, а должно быть uxor, то есть жена. И вообще, что за имя Менимана? И что за имя Блусс, если уж на то пошло? Вполне германское или кельтское имя, маскирующееся за римским окончанием.

Но все же обратите внимание на имя их сына, который воздвиг надгробие. Его зовут Прим (Primus). Невозможно быть более римским, чем Прим.

Перед нами процесс романизации, застывший в камне. Выставлены напоказ все римские претензии семьи Блусса, как и их кельтское происхождение, которое наверняка будет неразличимо в следующем поколении.

Некоторые полагают, что Юлий Цезарь убил миллион человек при завоевании Галлии, что обязано было сопровождаться жестокими обидами и ненавистью. Но всюду, куда мы ни посмотрим, в Галлии или в других провинциях, мы увидим людей, которые лезут из кожи вон, чтобы получить заветные tria nomina – три имени – римского гражданина; и везде Римское государство приветствовало включение разнородных претендентов в списки граждан с таким католицизмом[45], который устыдит современные западные страны.

В лионском Музее галло-римской цивилизации хранится огромный бронзовый лист с записью великолепной речи, произнесенной императором Клавдием в 48 году, в которой он поддерживает предоставление галлам права избираться в сенат. Клавдий подвергся нападкам консерваторов, упрекавших его в девальвировании гражданства. Но к концу II века у половины членов сената было провинциальное происхождение. Латинские авторы Сенека, Лукан, Марциал были родом из Испании, первые двое из Кордовы, а Марциал из Арагона.

Император Диоклетиан родился в Далмации, а Константин – в Нише. Теперь этот сербский город не слишком примечателен – за исключением своей табачной фабрики, разбомбленной НАТО в 1998 году, что было актом высшей политкорректности. Что касается императора Септимия Севера, правление которого в конце II – начале III века сопровождалось некоторым успехом, он не только родился на территории современной Ливии, но и отличался африканскими чертами, заметными на дошедших до нас изображениях. Подобные особенности ничего не значили для римлян. Септимий Север прожил поразительную жизнь и многократно пересекал Европу, участвуя в военных кампаниях; таково было единство империи, что он сумел пройти путь от Северной Африки до центра власти. Немногие знают об этом. Он умер в Йорке, как и Констанций, отец Константина. Опять-таки немногие знают об этом.

Римская империя, подобно гигантскому миксеру, перемешивала солдат, торговцев и авантюристов со всех своих концов. В правление Августа у 68 процентов римских легионеров было итальянское происхождение, а к концу II века – лишь у двух процентов.

Конечно, римское общество было сильно разделено, и участь рабов была ужасна. Но всегда имелась возможность добиться освобождения и пройти путь наверх. Хотя общество было стратифицировано горизонтально, в нем отсутствовала вертикальная сегрегация.

Правило, установленное Ромулом, оставалось в силе. Рим был готов принять любого, кто заслуживал гражданства. Он несколько походил на Америку, в том смысле, что не были важны ни ваша религиозная принадлежность, ни цвет кожи, ни то, откуда родом ваши родители. Значила лишь готовность принять идею Рима и выказать верность культу императора, после чего можно было начинать восхождение. Люди работали не покладая рук, чтобы разбогатеть и быть удостоенными гражданства. Другие шли во вспомогательные войска, где проходили службу на протяжении двадцати пяти лет в захолустье вроде Карлайла. После демобилизации они получали гражданство, женились на своих неофициальных женах (легионеры не могли сочетаться браком до окончания службы) и передавали гражданство детям.

И чего они этим добивались? Снова имеется схожесть с американским гражданством: они получали право голоса и могли заключать контракты. Они были вправе занимать государственные должности и облагораживать имя своей семьи. Их не могли подвергнуть произвольным телесным наказаниям, как мы видели в случае апостола Павла. Их не распинали (Павел был обезглавлен, а Петр умер на кресте). Когда римскому гражданину грозило наказание, приговор обычно смягчался.

Но все эти преимущества были тривиальны по сравнению с фундаментальным фактом их принадлежности. Они были римлянами.

В этом смысле римское гражданство крайне отличалось от «европейского», которое имеем все мы благодаря Маастрихтскому договору. Римское гражданство наделяло вас, его обладателя, определенными и неопосредованными взаимоотношениями с императором. Вы не получили гражданство из-за принадлежности к какой-то группе или нации – как мы обладаем «европейским гражданством». Вы получили его благодаря личным заслугам.

Все же было что-то поразительное в рвении, с которым стремились романизироваться люди вроде Блусса и Агедемопаса. Разве они не испытывали гордости за свои прежние культуры и цивилизации?

Как мы видели в истории Арминия и Флава, одни из соплеменников были романоскептиками, а другие – романофилами. Что же в римском бренде настолько отталкивало одних и было так неотразимо для других?

Процесс романизации уподоблялся большому приливу, нахлынувшему на разнородную береговую линию, одновременно сглаживая пляжи, прибрежные водоемы, морские водоросли, булыжники. Спустя сотни лет, когда Рим отступил, снова стали видны эти прежние образования – разумеется сильно изменившиеся и подвергнувшиеся эрозии, но сохранившие первоначальные отличительные черты.

Нам нужно нащупать дорогу назад, к тем временам, когда римляне еще не пришли, и попытаться понять, что это был за мир и почему его жители захотели стать римлянами. Испытывали ли они гордость от своего желания, или же их пугало римское презрение?

Трогательное надгробие из Майнца (Mogontiacum), на котором изображены Блусс, Менимана и их сын. Мы видим портрет кельтской семьи, прошедшей немалый путь в своей романизации (Надгробие Блусса. Краеведческий музей Майнца; взято из книги Römische Steindenkmäler, 1988, Verlag Philipp von Zabern, Mainz)

Как и все лучшие идеи, римская цивилизация в действительности была заимствованием блестящей идеи кого-то другого. Без колебаний римляне признавали, что почерпнули свое вдохновение у греков. И притязания Вергилия на величие обусловлены не только тем, что он стал доморощенным поэтом римского империализма. Его «Энеида» написана по образцу Гомера, непревзойденного прародителя эпики. А римский театр являлся подражанием греческому.

Римская философия в основном представляла собой головоломные обсуждения греческих философов. Гораций чрезвычайно гордился своими литературными талантами, на сам говорит нам, что предел его амбиций – попасть в историю как человек, который мог передать греческую лирическую поэзию на латыни[46].

Аристократичные молодые римляне отправлялись получать образование в школы и университеты Греции – именно там застало Октавиана известие о смерти Цезаря. Считалось само собой разумеющимся, что любой образованный римлянин говорит по-гречески.

«Цицерон что-то сказал?» – спрашивает Кассий в «Юлии Цезаре». «Да, он говорит по-гречески», – отвечает Каска, постыдно добавляя, что для него это – галиматья[47]. В этом редком случае Шекспир ошибся в своем восприятии Рима. Все заговорщики, включая Каску, должны были знать греческий.

Рим был двуязычной империей, и, наверное, будет справедливым сказать, что повсюду к востоку от Адриатики говорили в основном по-гречески, хотя официальные объявления делались по-латыни. Когда некий варвар обратился к императору Клавдию и по-гречески, и по-латыни, тот заметил: «Я вижу, ты пришел, вооруженный обоими нашими языками». Общество было официально двуязычно так же, как и современная Америка, за тем исключением, что в Вашингтоне можно обойтись без испанского.

Римляне остро осознавали свой культурный долг. По словам Горация, Graecia capta ferum victorem cepit et artes intulit agresti Latio – «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый внеся искусства»[48].

Можно представить, как эта мысль должна была утешить греков и умерить унижение завоевания. Римляне превосходили других на поле боя, но греки всегда отличались культурой и умственными способностями. Были ли в Риме авторы трагедий, сопоставимые с Эсхилом, Софоклом и Еврипидом? Где скульпторы, сравнимые с Мироном или Поликлетом? Где философы уровня Платона и Аристотеля?

А вспомним архитектурный стиль Августа, который он распространил по империи подобно бренду: откуда он взял его? Это был вопиющий плагиат самой первой коринфской колонны в мире, которую можно увидеть в храме Аполлона в Бассах, относящемся к V веку до н. э.

Когда греки наблюдали за грозной деятельностью Рима по расширению, захвату и романизации, они, вероятно, могли успокоить себя тем, что она была, по существу, проекцией и увеличением их собственных достижений. Это может объяснить ту поразительную легкость, с которой римляне захватили греческие города-государства и стали управлять ими. Греческие общества были привычны к тем или иным иностранным властителям, будь то македоняне, или Селевкиды, или кто-то еще. Они привыкли относиться к своим повелителям как к богам.

Греки разработали концепцию городов и народных собраний граждан, у них появилась агора, площадь для их проведения, которую римляне назвали форумом. Они переняли у греков идею пантеона богов, театр и унаследовали миллионы других красивых изобретений.

Но греки были достаточно сообразительны, чтобы интересоваться римскими улучшениями, такими как бани или уборные. А еще арки! Эти парни умели возводить арки. Парфенон Перикла – исключительно прекрасное и самое влиятельное архитектурное сооружение мира. Но сколь ни была талантлива команда Перикла, никто из этих афинских мастеров не имел ни малейшего представления, как делать арки.

И если вы посетите такое место, как Эфес, город с двадцатитысячным населением, который Август сделал столицей римской провинции Азия, вы увидите римский город, органично выросший из греческой цивилизации. Его можно сравнить с тем чудесным цитрусовым деревом, на котором одновременно растут апельсины и лимоны. Там возводят балки и арки, там знают греческий и латынь.

Я отправился в Эфес до рассвета, чтобы избежать шумных толп. Мы с коллегой стояли в холодном полумраке, когда он издал одобрительное восклицание. «Это античная булочка с изюмом!» – улыбнулся он.

Из-за холма стало показываться солнце, и архитравы на верхнем этаже сначала окрасились тусклым розовым цветом, потом разрумянились, а затем стали золотыми, когда утренний свет залил здание, символизирующее триумф греко-римской цивилизации.

«Вы глядите на это здание, – сказал коллега, – и понимаете, что с тех времен наблюдается только упадок». Можно понять, что он имел в виду. Трудно подобрать какое-нибудь ренессансное или барочное сооружение, сопоставимое с ним по уверенности, величию и простоте. Что же касается стилизаций под классицизм Квинлана Терри, это все равно что сравнивать с «Моной Лизой» рисунок мамы, сделанный пятилетним ребенком.

Из первого этажа выступают четыре эдикулы, или двухколонных портика, между ними находится три входа, а внутри эдикул имеются ниши со статуями Σοφια, Επιστημη, Εννοια, Αρετη[49] – греческими олицетворениями мудрости, знания, проницательности и добродетели человека, подарившего библиотеку.

Но по-настоящему искусная особенность – то, как три эдикулы на верхнем этаже перекрывают зазоры между эдикулами на нижнем уровне, в результате каждый вход окружен двухэтажным портиком. Имеется некоторая схожесть с парадоксальными рисунками Эшера, когда зазор между портиками становится самим портиком, буквально приковывая взгляд. Если же вы не можете мысленно представить эту картину, посмотрите сбоку на какой-нибудь лондонский автобус, потому что библиотека Цельса с полным основанием используется турками в качестве примера прекрасной туристической достопримечательности современной Турции.

Внутри здания находились 12 тысяч свитков, как на греческом, так и на латыни, имелся и Гомер, и Вергилий. Библиотека была построена Тиберием Юлием Цельсом Полемеаном в 117 году, примечательно и то, что Цельс происходил из Сирии. В детстве он, наверное, говорил на каком-нибудь ближневосточном диалекте, но его основным языком был греческий.

Надписи внутри здания сделаны по-гречески, на этом же языке подписаны и статуи снаружи, заказанные его сыном, например ΣΟΦΙΑ ΚΕΛΣΟΥ – «Мудрость Цельса». Но как он воспринимал сам себя?

Он был римлянином, и к тому же римским проконсулом. Когда мы глазели на эти старые камни, согревшись и раскрасневшись на солнце, мне подумалось, что библиотека – прекрасный символ поразительной греческой готовности к приспособлению и смешению.

В Библии есть знаменитый рассказ о том, как Павел прибыл в Эфес и один человек по имени Димитрий сильно растревожился, узнав о новой монотеистической религии еврейского происхождения[50]. Он возглавлял цех эфесских серебряников, которые кормились тем, что мастерили изображения местной богини Дианы и продавали их путешественникам. Вообще-то богиня первоначально была греческой Артемидой, которую римляне отождествили с Дианой. Ну и черт с ней, сказали греки, они не отличаются. Обе – девственницы, которых можно представлять с восхитительным каскадом грудей, что делало их и тогда, и в наши дни хорошо продаваемой безделушкой.

А проповеди Павла, напротив, угрожали их ремеслу. Он обращал жителей Эфеса в христианство, которое было пагубно для других культов. Итак, Димитрий собрал большую толпу единомышленников из серебряников и лавочников, которая устремилась в театр. На протяжении многих часов они кричали там: «Велика Артемида Эфесская!» Свидетельством греческой гибкости служит то, что, когда христианство продолжило набирать силу после провала этой коммерчески мотивированной демонстрации рвения, они попробовали другой способ. Они задумались о возможностях, которые предоставляла Мария, Матерь Божья.

Разумеется, она тоже была девственницей, знаменитой, так сказать, своими грудями, хотя и не столь многочисленными, как у Дианы. И вскоре об Эфесе были распущены слухи, что он стал местом упокоения Девы Марии. Наследники Димитрия до сих пор продают статуэтки не только Дианы/Артемиды, но и Марии.

Пройдясь по впечатляющим торговым улицам Эфеса, мимо его бань, борделей и театров, вы можете понять, отчего Римская империя так преуспела на востоке Средиземноморья, где она продержалась значительно дольше, чем на западе. Римляне приноравливались к Греции, когда покоряли ее. Ведь они пришли в мир, который уже был политически изощрен, отличался образованностью и являлся урбанистическим в широком смысле: он состоял из городов.

Римляне взяли греческие институты, подправили и приспособили их, а затем распространили на Западную Европу. Но последнее было несколько затруднительно, ведь там они встретились с людьми, которые никогда не жили в городах, не имели представления о банях, не ведали философских концепций и не выражали к ним интереса.

Они принадлежали к племенам Франции, Германии, Испании, Португалии, Бельгии, Британии, Голландии, Швейцарии, Австрии, Венгрии, Чехии и других стран, ныне входящих в ЕС. По стандартам греко-римской культуры, они были совершенными варварами.

Несомненно, такие высказывания в каком-то смысле неполиткорректны. Нетрудно найти ученых, которые заявят вам, что их культура была столь же высока и благородна, как и у захватчиков, что их бугристые изваяния ни на йоту не уступят римским статуям, а если удастся разобрать их рунические царапинки, перед вами предстанет литературный шедевр, достойный Гомера и Вергилия.

У меня была чудесная беседа с месье Жаком Лафаргом, главным хранителем лионского Музея галло-римской цивилизации. У него несравненная коллекция экспонатов, но его политическая психология такова, что он не может не уподоблять римлян американцам.

Их культура распространилась повсюду, снова и снова мрачно говорил он. Она была как кока-кола, как Голливуд. Месье Лафарг пытался убедить меня в поразительности разнообразных кельтских предметов, находящихся у него на хранении, например бронзового сита для вина, которое доказывало, что доримские галлы пили и ценили вино. Кельты проявили исключительное мастерство при изготовлении бронзовых повозок, каждое колесо делалось с помощью cire perdue (литья по выплавляемым моделям), причем уже в VIII веке до н. э., – когда Ромула все еще вскармливала волчица.

Боюсь, меня не вполне убедила его кельтофилия, как, впрочем, и латинских писателей. Чем более вы удалялись, тем сильнее сгущалось варварство. Тацит с презрением пишет об образе жизни феннов, северного племени, отождествляемого с финнами, которые пребывают в поразительном убожестве. Он сообщает нам, что у них нет ни оружия, ни лошадей, ни постоянного крова над головой. Они питаются травой, одеваются в шкуры, спят на земле. Фенны насаживают на стрелы костяные наконечники, потому что у них нет никаких металлов. Женщины сопровождают мужчин на охоту и притязают на свою долю добычи. Все это – беспросветная дикость.

Что же касается неримских племен, живших ближе к империи, отзывы о них были немногим лучше. Мы уже обсуждали рассказ Тацита о германцах, их истерических перепадах настроения, их унылой, безлюдной стране, ощетинившейся лесами либо испорченной болотами, их тощем скоте, их ужасных похмельях, вызванных забродившим ячменем.

Когда Август объяснял, почему не хочет думать о завоевании Британии, он сказал, что в стране нет ничего ценного, кроме собак, и она не оправдает затрат на содержание гарнизона. Кроме того, все римляне знали, что британцы пьют молоко! Отвратительно!

Таковы были варварофобские стереотипы римлян, а варвары и мы, их потомки, не можем надерзить в ответ. У них не было ни литературы, ни истории, а изобразительные и пластические искусства находились в зачаточном состоянии. Мы лишь знаем, что они сражались с римлянами на протяжении веков, пока в конечном счете не уступили.

Римлянам потребовалось 200 лет, чтобы покорить кельтиберов и турдетанов в Испании, но по-прежнему оставались важные очаги сопротивления, например в Пиренеях, где до сих пор говорят на баскском языке в напоминание того, что они не капитулировали перед латиноязычными армиями. Испанцы по-прежнему называют пиво кельтским словом cerveza. Юлий Цезарь серьезно преувеличил успех своей операции в Галлии, а столкновения там продолжались и в правление Августа. Что до Германии, мы уже узнали все о Варе и Арминии.

Мы понимаем, против чего сражались эти люди – против римских легионов, которых гнала в разные концы Европы состязательная страсть к завоеваниям римской аристократии.

Менее очевидно, за что они сражались. В наши дни полагается некорректным мыслить в терминах духа доримского национализма или национального существования. Когда Тацит называет Арминия «освободителем Германии», считается, что он использует анахронизм. Но у меня есть сомнения. Одно лишь количество восстаний показывает, что дело было не только в налогах, а в том глубоком, консервативном чувстве негодования из-за урона, который нанесли римляне их традициям и их самоуправлению.

Но, каковы бы ни были мотивы сопротивления, они проиграли, и, согласно преобладавшей в те дни теологии, сам факт их поражения свидетельствует, что такова была божественная воля.

Они уступили, потому что римляне превосходили всех в военном отношении, и, когда стало очевидно, что с независимостью племен Северной Европы покончено, их элиты поступили так, как всегда поступают элиты. Они переметнулись и занялись восхитительным коллаборационизмом.

На римских скульптурах всегда легко отличить римлян от варваров. У последних бороды, штаны, и они получают хорошую взбучку (Фрагмент саркофага, изображающий битву римлян с галатами. Камень. Римский скульптор, II век до н. э. Капитолийские музеи, Рим, Италия/Bridgeman Art Library)

Вообразите, что вы человек с высоким положением в доримской Испании или Франции и вы видите пыль, поднимаемую марширующими легионами, которые приближаются к вашему халтурно сделанному укреплению. Что вы чувствуете? Помимо страха, что вас убьет в бою самая свирепая смертоносная машина мира либо распнет позже за оказанное сопротивление, какие чувства охватывают вас?

На ваших руках – массивные золотые кельтские браслеты, на голове – причудливый шлем, у вас много скота и дорогая во всех отношениях жена. Причина, по которой вы сражаетесь с римлянами и боитесь их, состоит в том, что, как вы полагаете, они положат конец существующему порядку вещей.

Вы ставите римлян вровень с теми, с кем сталкивались на брутальном жизненном пути, поэтому считаете их главной стратегической целью изнасиловать ваших дочерей, убить скот и отпилить ваш череп, чтобы потом пить из него зелье из забродивших злаков.

Но римляне более находчивы. Они не уничтожают знать, а кооптируют ее с бесконечной хитростью и непревзойденной уверенностью в предлагаемом ими товаре. Римляне обхаживают элиту. Они вступают в битву за умы и сердца, как мы говорим теперь, и одерживают в ней победу.

Тацит оставил нам описание подхода, использованного его тестем Агриколой при романизации древних британцев между 77 и 84 годами, то есть спустя сорок лет после завоевания. Агрикола не репрессирует вождей, он обучает их детей гуманитарным наукам и восторгается, когда британцы проявляют бо́льшую способность к латыни, чем галлы. «И те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия»[51], – пишет Тацит.

Ношение тоги стало считаться знаком отличия, и постепенно, сокрушается циничный историк, свирепых британцев соблазнили римские пороки. Они полюбили портики, они ходили в бани, где смыли свою боевую раскраску. Было положено начало бедствию этих островов, навсегда оставшемуся с нами, – elegantia conviviorum, изысканным званым обедам.

Они говорили, что это humanitas – цивилизованность, насмехается Тацит, когда в действительности это было дальнейшим порабощением.

Рабство или нет, но пресытиться цивилизованностью местные джентльмены не могли.

Они переменили стиль своей глиняной посуды, свои верования в отношении мертвых и то, как они обращались с трупами своих любимых. Они стали печь хлеб вместо приготовления каши и пить вино вместо пива. И все это время римлянам хватало ума направлять их, поощрять и оставлять у власти.

Римляне не навязывали новых богов, у них была система под названием interpretatio, по которой языческие боги отождествлялись с обитателями римского пантеона. Так, галлы особенно почитали бога по имени Луг, покровителя путешествий и торговли. Нет проблем, сказали римляне. Давайте скажем, что Луг и Меркурий – один и тот же бог. Классно, согласились галлы, и вскоре стали предоставлять большие деньги на возведение храмов Меркурия.

Римляне не обращали внимания, каким богам поклонялись в провинциях: почитание Тараниса, Эпоны и Суцелла было столь же правильным, как вера в Марса, Аполлона и Минерву. Римляне лишь поставили условие, что ритуалы не должны противоречить их религиозной чувствительности. Это означало – никаких голов животных или человеческих жертвоприношений, а все остальное было в порядке вещей.

Оказалось, вожди напрасно опасались, что римское завоевание положит конец их власти. Для них нашлась новая роль – посредников между соплеменниками и римлянами, и у них появился новый источник политической поддержки – Рим с его легионами вместо вздорных простолюдинов Галлии, или Испании, или Германии, или Британии.

За помощь в организации сбора налогов римляне предоставляли гражданство, и они следили, чтобы у покоренных народов сохранялась иллюзия самоуправления. Римляне дали новое определение того, что означало человеческое достоинство, и по всей империи правящие бандиты и негодяи стали приверженцами этой новой концепции humanitas – набора характерных свойств цивилизованного человека.

В humanitas, как они узнали от своих римских учителей, входило несколько компонентов. Среди них были:

Потрясающе, ворчали они, выбрасывая штаны и выщипывая волосы из носа. Немного прежнего dignitas, вот что нам нужно. И, дорогая, прояви observantia, подай мне зеркало.

Ключевой частью римской идеологии было то, что их цивилизация наиболее совершенна – второе Солнце во Вселенной, – и это положение принималось с энтузиазмом, вызывающим неловкость. Люди стремились получить в награду побрякушки, бывшие знаками римской благорасположенности, подобно тому как моих родственников со стороны жены, бородатых сикхов из Пенджаба, когда-то охватывало радостное возбуждение от возможности стать рыцарями Британской империи.

Плутарх, писавший в конце I – начале II века, повествует, с какой горячностью достойные люди провинций карабкались по карьерной лестнице – cursus honorum. Он говорит о греке, или испанце, или азиате, который недоволен достигнутым им положением среди своих соотечественников с полагающимися славой и властью. О нет – он заливается слезами, если не может надеть башмаки сенатора.

А если он попадает в сенат, то рыдает, что еще не стал претором. Если же он становится претором, то рыдает из-за желания быть избранным консулом. Достигая консульства, он хнычет, потому что в том году должен был стать первым консулом, а не вторым. И так далее.

Гениальность этого подхода – поощрения римских амбиций в сердцах провинциалов – заключалась не только в том, что он утихомиривал их и сохранял на месте прежние властные структуры. Он также был замечательно недорог.

Вся энергия, которая раньше уходила на бессмысленную кровную вражду и воровство скота, теперь была сублимирована в погоню за славой и бахвальство в римском стиле. По словам Элия Аристида, «таким образом, весь населенный мир, как во время праздника, отложил в сторону оружие – бремя прошлого – и вольно обратился к красоте и радости. Всякое иное соперничество среди городов прекратилось, и все они соревнуются только в одном: чтобы каждый из них явился самым прекрасным и приветливым. Все они изобилуют гимнасиями, водоемами, пропилеями, храмами, мастерскими, училищами. Так что с полным правом можно сказать, что весь населенный мир словно бы вновь вернулся к здоровью после долгой болезни»[52].

Иначе говоря, римляне сумели использовать состязательный дух новых романизируемых провинциалов для возведения грандиозных сооружений – и при этом из императорской казны не было заплачено ни гроша. Когда мы находим раскинувшееся по полям Европы массивное наследие римского строительства, мы не должны полагать, будто эти проекты были профинансированы римлянами. Они были слишком хитры, чтобы так поступать.

Grands projets[53] иногда оплачивались из налогов провинциалов, но чаще всего деньги на них давали частные лица, подстегиваемые необузданным снобизмом.

Порою в погоне за римскими отличиями провинциалы становились до нелепости вульгарными. Среди преимуществ, предоставляемых гражданством, была возможность стать жрецом культа Августа – одной из форм местного правительства. Как и все прочее в Риме, должность была состязательной. Вам требовалось избраться в seviri (августальные севиры), и некоторые галльские вожди, чтобы подлизаться к электорату, устраивали игры со всевозрастающим расточительством, пока Тиберий не вмешался и не ограничил их.

Задумайтесь о психологическом великолепии этой идеи – сведения воедино культа Августа и местного правительства.

Чем более высокую должность вы стремились занять, тем большую преданность требовалось выказать – ex officio[54] – императору и Риму.

На окраине Оранжа находится неряшливый круговой перекресток с одинокой палаткой по продаже хот-догов, предназначенной, наверное, для водителей грузовиков. В центре острова стоит арка, сильно закопченная выхлопами.

Сернистые соединения разъели каменные лица скульптур, и значительная часть рельефа стерта временем. Мы даже не знаем, кем и в каком году I века была воздвигнута эта арка. Нам неведомо сражение, которое она прославляла.

Но даже спустя два тысячелетия основное послание римской триумфальной арки в Оранже ослепительно очевидно. Прежде всего, что такое арка? Почему римляне строили эти отдельно стоящие сооружения как символ победы?

Арка напоминает огромный укрепленный проход, за тем исключением, что по обе ее стороны нет стен. А стен нет потому, что в данном месте воцарился мир, знаком которого и служит арка.

Оранж, называвшийся в римские времена Arausio, находится посреди Прованса. К I веку Южная Галлия стала настолько мирной, что, по словам Плиния, она более походила на Италию, чем на провинцию. Жители Прованса могли спокойно заниматься своей жизнью, почти не встречая солдат. Люди были вольны зарабатывать и тратить, продвигаясь в своей романизации, и им не приходилось думать о жертвах, сделавших возможной их жизнь.

В этом и состоит смысл триумфальной арки. На ее верхней части представлены сцены сражения, где варвары пронзаются мечами и попираются копытами римских лошадей.

Арка – пропагандистское напоминание населению основных уравнений Римской империи. Приносящий ему наслаждение мир не появился по воле случая, а стал следствием чрезвычайного применения силы римской армией. В сущности, латинское слово pax значило скорее не мир как отсутствие войны, а мир как результат войны. Pax вытекал из насильственного умиротворения. Арка говорит прохожему, что нет мира без войны и нет войны без армии.

Вот рассказ Тацита о том, как римский военачальник Петилий Цериал объясняет жизненные реалии неким мятежным галлам примерно в 69 году.

Он говорит, что соперничающие царства и войны всегда терзали Галлию, пока не пришли римляне. Они установили Pax Romana, и для его поддержания требовалось лишь одно. «Спокойствие народов охраняется армиями, армии нельзя содержать без жалованья, жалованье солдатам неоткуда взять, если не взимать податей»[55], – объясняет Цериал. В этом и состоит соглашение, урезонивает он, не надо глупить. Если римляне уйдут, то галлы опять примутся за междоусобные войны. Выучите урок истории, призывает Цериал: сопротивление ведет к краху, покорность же обеспечивает спокойную жизнь.

Парадокс триумфальной арки заключался в том, что она становилась необходимой скорее во время мира. Зачем нам платить все эти налоги? – наверное, недоумевали люди. Почему мы раболепствуем перед алчными римскими мытарями? Арка давала ответ. Мир, созданный усилиями армии, всегда был уязвим. Тому свидетельством были ужасные вести из Германии в 9 году н. э. Действительно, некоторые полагают, что римский режим нарочито преувеличивал масштаб катастрофы Вара для той же самой пропагандистской цели – чтобы подчеркнуть хрупкость мира. Впрочем, неважно, сколько легионов потерял Вар, смысл послания не менялся: ценой мира был налог.

Эту цену стоило заплатить, ведь результатом мира была торговля и растущее процветание.

Имперский Рим был самым большим городом из тех, что видела Земля. Его население оценивается в миллион человек, превосходя любой город вплоть до Лондона XVIII века. Многие римские жители пребывали в ужасающей нищете и умирали настолько преждевременно, что общая миграция в город составляла примерно 15 тысяч человек в год. Люди гибли, когда загорались insulae, многоквартирные дома, они умирали от болезней. Согласно Тациту, жертвами обрушения расшатанного деревянного стадиона стали 10 тысяч человек, что позволяет представить некоторые наши современные катастрофы в более широком контексте. Прошло ли расследование? Объявили ли минуту молчания? Повязывали ли люди траурные ленточки в память о катастрофе, случившейся с расшатанным стадионом? Черта с два.

Рим, гигантское бьющееся сердце средиземноморской империи, с легкостью перенес это и вернулся к своей жизни. У вас появится представление о масштабе его потребностей, если вы посетите старинный порт Остию и взглянете на огромные склады, куда прибывало зерно из Египта, Туниса и Сицилии. Вы поймете, что имел в виду автор Апокалипсиса, когда называл имперский город Вавилонской блудницей. Он говорит о продаже «товаров золотых и серебряных, и камней драгоценных и жемчуга, и виссона и порфиры, и шелка и багряницы, и всякого благовонного дерева, и всяких изделий из слоновой кости, и всяких изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы и фимиама, и мира и ладана, и вина и елея, и муки и пшеницы, и скота и овец, и коней и колесниц, и тел и душ человеческих»[56]. Автор был прав. Рим, подобно воронке, втягивал товары со всего мира благодаря неимоверным ценам, которые он был готов платить. (Лишь в 1850 году в Западной Европе в следующий раз увидели гиппопотама.) Все поступало в Остию, где рабы, численность которых оценивается в 17 тысяч человек, перегружали товар на баржи и тянули их по Тибру до Рима.

Порою число судов с зерном было так велико, что в гавани возникали заторы, и Траян построил великолепный шестиугольный порт, расширив пространство для разгрузки. Вы по-прежнему можете увидеть этот порт и представить, как в нем перегружались необходимые Риму 100 тысяч тонн зерна в год, но не верьте ни на минуту, что это была простая операция спроса и предложения.

Рынок зерна в Древнем Риме манипулировался, как делается сейчас благодаря Единой сельскохозяйственной политике (ЕСП), и можно сказать, что современный ЕС, одержимый регулированием цен и массовыми субсидиями, подражает своему античному аватару. Теоретически ЕСП была призвана гарантировать, что у населения Европы никогда не будет недостатка в еде – именно эта перспектива также пугала императоров.

Если толпа становилась голодной, она свирепела. Вот почему Римское государство установило в 123 году до н. э. зерновое пособие. Если вы были в числе 200–250 тысяч взрослых мужчин, имевших на него право, то получали контрольную марку, взамен которой выдавались 33 килограмма пшеницы в месяц. Этого было более чем достаточно для одного человека, хотя и не хватало на семью. Со временем пособие расширилось: появились государственные раздачи вина, свинины и даже оливкового масла.

Предоставление пособия не сопровождалось проверкой на нуждаемость. Как-то во II веке до н. э., когда великий социальный реформатор Гай Гракх с гордостью рассматривал очередь получающих хлеб, он заметил в ней известного человека знатного происхождения. «Ой, – сказал защитник бедных, – а что ты здесь делаешь?» – «Мне не нравится, Гракх, – отвечал бывший консул со славным именем Луций Кальпурний Пизон Фруги, – что ты делишь мое добро между всеми; но раз ты за это взялся, то и я хочу получить мою долю». Так же говорят все аристократы Оксфордшира, размышляя, вправе они или нет претендовать на автобусные жетоны, предназначенные для беднейших пенсионеров графства: мол, я заплатил все налоги и хочу причитающихся льгот.

Зерновое пособие требовало огромных организационных усилий. Его раздачу контролировали praefectus annonae и procurator annonae, первый из них размещался в Риме, а второй – в Остии. Предпринимались отчаянные попытки регулирования цен – как и чиновники современного ЕС вовлечены в бесконечную и обреченную на неудачу борьбу с игроками на рынке зерновых фьючерсов. Частные торговцы злоупотребляли своим положением, и цена на пшеницу в Риме была в четыре раза выше, чем в Египте. Общие расходы на поставку зерна в город составляли примерно 15 процентов государственных доходов. У императоров не оставалось иного выбора, как обеспечивать поступление зерна.

Однажды, когда приключилась нехватка продовольствия, прогуливавшегося по улице императора Клавдия забросали хлебными огрызками, и ему пришлось спасаться бегством. Он немедленно объявил, что предоставит римское гражданство любому, кто построит судно, способное перевозить 10 тысяч modii (87 тысяч литров) зерна – настоящий супертанкер.

Позднее Домициан настолько обеспокоился нехваткой выращиваемой в империи пшеницы, что приказал выкорчевать виноградники Прованса – это стало одним из первых примеров сельскохозяйственных интервенций, которые распространились в Европе за последние пятьдесят лет. Он смягчился лишь после уговоров галло-римских производителей вина – что было одним из первых примеров успешного лоббирования.

Большие противоречия в римском сельском хозяйстве замечательно напоминают проблемы сегодняшнего дня. У римлян были latifundia – большие хозяйства в степи, на которых трудились скованные вместе несчастные рабы, а латинские поэты тосковали о днях мелкого землевладения, когда каждый человек выращивал собственный урожай.

В действительности эти латинские поэты жили в городах вместе с множеством других людей, все они извлекали пользу из субсидируемой еды. Оплакивая старину, они походят в своей последовательности на политиков и журналистов современной Британии, которые бичуют Tesco за снижение закупочных цен у фермеров и вместе с тем устремляются по субботам в магазины этой компании, чтобы приобрести продукты на следующую неделю.

Рынок зерна был не единственным, куда вмешивалась политика. Нужно было также поддерживать поступление оливкового масла, которому римляне приписывали чудодейственные свойства и невероятную эффективность. Они использовали его для приготовления еды, для освещения, в качестве шампуня и мыла, а доходя до гущи на дне амфоры, вычерпывали ее и использовали как контрацептив в силу спермицидных свойств.

Из всех развалин, виденных мной в Риме, самой необычной, наверное, была Monte Testaccio, гигантская свалка, превосходящая своими размерами самое высокое здание на Форуме. Вы проходите через старые железные ворота, идете вверх по заросшей тропинке и внезапно замечаете, что земля под вашими ногами состоит из терракоты, бессчетного количества черепков из красной обожженной глины. Площадь свалки – два гектара, и холм состоит из 25 миллионов амфор, собранных вместе и разбитых античными муниципальными властями. Почти все сосуды – 83 процента – содержали испанское оливковое масло из провинции Бетика. Они были разбиты вдребезги государством, поскольку за долгое время хранения с оливковым маслом произошло что-то скверное, и у него появились геноцидные свойства помимо спермицидных.

Итак, римляне расколотили амфоры за государственный счет. Бюрократы вмешивались в ценообразование на рынке оливкового масла, они отправлялись в Испанию и говорили производителям, сколько его понадобится. Огромные суммы из денег налогоплательщиков использовались на рынке зерна, его поставки считались вопросом государственной важности.

Вы, наверное, недоумеваете, почему же я превозношу римскую систему как свободный рынок? Она определенно походит на сталинскую, если можно так выразиться. Тем не менее реальность такова, что сельское хозяйство – и экономика в целом – были значительно свободнее в Древнем Риме, чем в современной Европе.

У них не было системы социального обеспечения, за исключением различных пособий и умеренной схемы под названием alimenta, основы которой заложил Траян. В соответствии с этой схемой государство выдавало ссуды землевладельцам, и за счет процентов, получаемых при возврате этих ссуд, формировались фонды помощи детям малоимущих родителей. У римлян не было государственной системы здравоохранения, и почти половина правительственных расходов уходила на армию. Но даже римская армия была сравнительно небольшой и поразительно эффективной.

Римляне управляли империей в 80–100 миллионов человек с помощью армии численностью в 300–400 тысяч, половину ее составляли легионеры, а другую – солдаты вспомогательных войск. Другими словами, военное присутствие оценивается лишь в 2 процента взрослого мужского населения.

А как современное правительство расходует наши налоги? Примерно 85–90 процентов из них идут на зарплаты государственных служащих, которые составляют 30 процентов от численности работающего населения. Чудо Рима заключалось в том, что, по сравнению с нами, они управляли этой огромной территорией с помощью микроскопического количества бюрократии.

Конечно, они были безжалостны при сборе налогов и не испытывали угрызений совести, доверяя эту операцию весьма коррумпированным людям. Император Веспасиан называл сборщиков налогов «мои губки», потому что они сначала впитывали деньги провинциалов, а потом предоставляли императору удовольствие преследовать и выжимать их. Но у римлян был неимоверно крошечный штат для сбора податей в императорскую казну – вероятно, один человек на 400 тысяч населения. Что касается общего объема налогов, то, по оценкам Кита Хопкинса, он находился между 5 и 10 процентами (скорее ближе к нижней планке) от валового внутреннего продукта. Сравните это с 40 пенсами с каждого фунта, которые забирает сегодня британское правительство.

У императоров не было экономической политики в нашем ее понимании. У них отсутствовала среднесрочная финансовая стратегия. Если уж об этом зашла речь, у них также не было ни долго-, ни краткосрочной финансовой стратегии. Они не прибегали к заимствованиям, чтобы оплатить государственные расходы, также они не играли существенной роли при определении ставки ссудного процента – хотя у их действий могли быть финансовые последствия. Цены на золото резко снизились, когда Юлий Цезарь вернулся из Галлии с грузом золотых слитков, а после того, как Август нанес поражение Антонию и Клеопатре, он захватил так много египетских сокровищ, что процентная ставка упала на три пятых.

Но все это происходило без плана или сценария. Экономические цели императора были немногочисленны и просты: обеспечить поступление зерна, оплачивать зрелища и прежде всего – финансировать армию. Он не слишком беспокоился о том, из каких фондов брались на это деньги. Теоретически имения императора (patrimonium) и государственная казна должны были четко различаться. В действительности же император мог выписывать счета и для одного, и для другого, многие из правителей не были скрупулезны в отношении различия. Они использовали одни и те же фонды как для оплаты шутов, так и для выдачи жалованья войскам, мерзнущим на валу Адриана. Никто не возражал, поскольку при римском образе мышления представлялось очевидным, что император и был государством.

Они также не были скрупулезны в своих приемах добычи денег. С самого начала, когда Август экспроприировал имущество убитых врагов, они использовали систему под названием bona damnatorum, в соответствии с которой приговаривали людей к смерти и отбирали их собственность. Так Нерон, узнав, что шесть человек владеют половиной римской провинции Африка, устранил их и сам стал собственником. Калигула подверг преследованиям богатую галльскую знать и забрал у них 600 миллионов сестерциев. Клавдий казнил тридцать пять сенаторов и триста всадников – полагают, что он порядочно нажился на этой операции.

Во время правления вопиюще порочного Домициана случилась нехватка денежных средств, вызванная его желанием одновременно увеличить жалованье солдатам и начать расточительную программу развлечений и строительства. Он изыскал финансы с помощью отвратительной схемы вымогательства, когда любой мог быть обвинен в lèse-majesté[57] по отношению к императору, после чего его казнили и грабили. Вскоре появились финансовые стимулы, чтобы сообщать властям о любой антиимператорской «невежливости», и Рим обзавелся кошмарной культурой delatores – доносчиков, столь же омерзительной, как и в Румынии Чаушеску.

Если не оставалось ничего другого, императоры расплавляли статуи своих предшественников, или вводили налог на общественные туалеты, или продавали дворцовых карликов; когда же империя стала христианской, появился великолепный предлог для захвата сокровищ языческих храмов и торговли ими.

В основе римской экономики – если это не оксюморон – был один ключевой вопрос: насколько большой должна быть империя? С одной стороны, чем больше, тем лучше. Ведь увеличение населения, контролируемого Римом, позволяет императору взыскать больший налог. Между 225 и 25 годами до н. э. численность людей под римским правлением выросла с 4 до 60 миллионов. Но доходы увеличились сильнее, чем в прямой пропорции: они выросли примерно в 100 раз, в основном из-за того, что Рим поглотил богатые мини-империи Македонии, Египта и Сирии.

С другой стороны, было очевидно, что политика расширения не всегда финансово оправданна. Имелись большие пространства в Северной Европе, покорить которые римляне не решались никогда, не в силу военной неосуществимости, а потому что эти земли того не стоили. Поселения были слишком редки, а почва слишком бедна. Чем более опасные и трудоемкие территории поглощались империей, тем более требовалось усилий для контроля над ними. Это означало размещение большого количества войск на границе, что влекло увеличение трат на выплату им жалованья, когда не было дополнительных налоговых поступлений.

Даже римляне с их школьным образованием по экономике понимали, что увеличение государственных расходов на армию при отсутствии новых налоговых источников с неизбежностью приводило к инфляции. В конце концов именно инфляция и сопутствующая ей экономическая нестабильность стала одной из причин краха.

При всей эксцентричности методов сбора налогов и странности расходных приоритетов, римские императоры добились фантастических экономических результатов. На протяжении ста лет у них была нулевая инфляция, если судить по зарплатам государственных служащих, – в том смысле, что годовое жалованье легионера оставалось фиксированным на уровне 900 сестерциев. Мы вряд ли сумеем найти свидетельства того, что на западе империи в период Pax Romana имелась хоть какая-то инфляция, а на востоке она, по-видимому, составляла 0,85 процента.

Римская империя была преимущественно доиндустриальным обществом, все богатства которого были ограничены землей и рабочей силой. Тем не менее римский мир был настолько совершенным и безмятежным, что многие люди невероятно разбогатели. Посетив немецкий Трир, вы сможете увидеть погребальные памятники винным магнатам, изготовленные приблизительно в 200 году н. э. Они представляют собой гигантские каменные скульптуры лодок, ребяческие в своем энтузиазме и простоте, на которых умершие переправляют огромные грузы винных бочек вверх по Мозелю. Есть также рельефы, изображающие покойных, сидящих за столом, в то время как слуги подходят к ним и высыпают монеты из мешков.

Эта веселая вульгарность напоминает надгробие Трималхиона, придуманного Петронием разбогатевшего вольноотпущенника. Трималхион представляет, как будет прекрасно высечен с полным набором украшений – собачкой у ног, кораблями, летящими на всех парусах, со всем, чего душа пожелает. Сам он сидит на судейском месте, облаченный в тогу с пурпурной каймой, с золотым перстнем на каждом пальце, и сыплет в народ деньги из мешка. Если вы сбиты с толку мыслью о золоте и пурпуре на памятнике, вспомните, что скульптуры раскрашивались. Глядя на изваяния античного мира, мы забываем, что они, как стареющая кинозвезда, славно размалевывались макияжем. Они были невыразимо кричащими.

Есть что-то трогательное, невинное и совершенно дохристианское в этом праздновании жизни и смерти в римской Германии. Здесь на первый план выступает радость от изготовления вина и наживания денег под приятный плеск весел, когда восхитительное белое мозельское доставляют вниз по реке к Северному морю и Британии либо вверх по течению, чтобы потом добраться до Роны, а по ней до Марселя и Средиземного моря. Этими памятниками не восславлялась какая-либо моральная добродетель. Добродетелью было само изготовление вина, и успех был благословен богами.

Величавые водные путешествия стали возможны, потому что римская армия очистила реки от пиратов. Pax Romana обеспечил безопасность, наиглавнейшее условие для капитализма и инвестиций. Он также установил рамки закона, римское право стало одним из важнейших наследий прошлых дней нынешним.

Римский историк V века Приск рассказывает нам о своей беседе с гуннским купцом, ранее сражавшимся за варваров[58]. Они спорят о преимуществах римского и гуннского обществ, а затем Приск разыгрывает свою козырную карту. Он говорит о множестве способов получить свободу, а также об огромном преимуществе римского общества, заключающемся в том, что умирающий может распоряжаться своей собственностью по своему произволу, и его завещание будет законом. При этих словах собеседник Приска заплакал и сказал, что законы хороши и римское общество прекрасно устроено.

Древний гунн был прав. Римляне обеспечили мир и защиту права собственности, а также пристойное транспортное сообщение внутри огромной заселенной территории. Самими действиями по сбору налогов они, по существу, поощряли экономическую активность, ведь людям требовалось чуть больше суетиться, чтобы выполнить свои дополнительные обязательства. А поскольку в систему поступило жалованье легионеров, произошла монетизация бартерной экономики железного века, и деньгам сопутствовало разделение труда.

Римляне, придя в Северную и Западную Европу, застали там первобытное общество, основанное на натуральном сельском хозяйстве и грабеже. С внедрением романизированных городов и базарных дней появились понятия продажи избытков и получения прибыли.

Иными словами, римляне предприняли первую попытку по созданию общеевропейского рынка. Ей сопутствовал колоссальный успех, хотя в ней было меньше суеты и регулирования, чем в эквивалентной системе сегодняшнего дня.

Значительная часть торговли оставалась «ячеистой», то есть ограниченной городом или гарнизоном данной местности. Но некоторые товары и купцы перемещались на огромные расстояния, и в опыте римлян поучительно то, что они не стремились к гармонизации или стандартизации продуктов, поступающих на рынок.

Они оставили рынок в покое, и гармонизация произошла естественным путем, поскольку народы Европы уступили лунному притяжению римского примера. Если вы хотите получить представление о том, как свободная торговля может привести к единообразным вкусовым предпочтениям, рассмотрите пример garum – гарума, пресловутого римского рыбного соуса.

Трирские винные магнаты. Мозель был мирным и благоденствующим. Климат в совершенстве подходил для выращивания винограда. Казалось, что Pax Romana будет длиться вечно (Винный корабль из Ноймагена. Рейнский краеведческий музей, Трир)

Теперь никто не знает точного рецепта гарума, но полагают, что он приготавливался примерно следующим образом. Брались кровь и внутренности рыб, к ним добавлялись цельные мелкие рыбы вроде анчоусов, эта смесь заливалась рассолом и оставлялась на солнце на два месяца. Или же, если вы хотели получить гарум быстрее, можно было оставить его в отапливаемом помещении. Результат был феноменальным.

Когда вам требовался менее зловонный рыбный соус, вы дополнительно держали полученное месиво на слабом огне, не доводя до кипения, на протяжении четырех часов, пока не получалась прозрачная жидкость, которую римляне называли liquamen.

Я знаю лишь об одном британском ученом, попытавшемся изготовить гарум, – его зовут Клайв Бриджер, он хранитель древностей в немецком Ксантене. В своем тихом деревенском доме у Рейна Клайв и его жена Керстен угостили меня римской едой, приготовленной почти во всех отношениях исторически точно. Сперва была подана очень вкусная закуска – moretum, – напоминающая рикотту, за ней последовал ягненок с абрикосами, а потом dulcia – римские сладости, немного похожие на турецкую пахлаву. Мы пили теплое вино с мускатным орехом. Как мне казалось, все это могло быть на столе Августа. За исключением рыбного соуса.

Рыбный соус был из Индонезии и наливался из бутылки.

«Что? – удивился я. – Не будет правильного гарума?»

«Последний раз я делал гарум в университете, – сказал Клайв. – Я готовил его в мусорном ведре. Произошла катастрофа. Здание стало совершенно непригодным для жизни».

Подобно искусству мраморных скульптур, римское мастерство приготовления гарума было, по-видимому, утрачено последующими поколениями. Мы лишь знаем, что они делали его с промышленным размахом и любили с пылом, который кажется несколько зловещим.

Первое упоминание испанского гарума относится к V веку до н. э. Вместе с собственным ростом Римская империя сильно пристрастилась к этому соусу. В нем мариновалось мясо, он добавлялся в кашу, римляне использовали гарум почти со всеми блюдами, из-за своей универсальности он был также дорог – приблизительно тысяча сестерциев за 7 литров.

Были обнаружены большие фабрики по изготовлению гарума на побережьях Испании и Португалии – в их водонепроницаемых бетонных чанах сохранились разложившиеся останки тунца. Нам известно и о других крупных производствах на африканском побережье, где в пузырящихся темных бассейнах с рыбьей требухой происходила ферментация на солнце с последующей фильтрацией и повторным нагревом, пока жидкость не приобретала термоядерную крепость.

Для наших настоящих целей нужно обратить внимание на повсеместную распространенность гарума. Испанские амфоры с остатками рыбного соуса были найдены в Колчестере, в Веруламии (Сент-Олбанс) и у вала Адриана, обычно они составляют 10 процентов от общего количества амфор.

Если вы нырнете в Средиземное море и обнаружите затонувший римский корабль, будет большой шанс найти там партию гарума, а если это судно из Римской Испании, то приблизительно 60 процентов его груза будут составлять гарум или liquamen.

Римляне пребывали во власти привычки к рыбному соусу на протяжении столетий, по-видимому, они избавились от нее лишь с приходом христиан, которые не одобряли пикантный вкус в той же мере, как и непристойность бань. До того времени страсть к гаруму была распространена по римскому миру так же равномерно, как сам соус мог быть размазан по сухой лепешке легионера.

Мы находим амфоры с гарумом по всей Италии, во Франции, в Испании, Португалии и Северной Африке. Рыбный соус употреблялся в Неймегене, Палестине, Болгарии и Швейцарии.

O чем это говорит нам, если понятно, что вкус к гаруму, вызывающему первоначальное отвращение, был скорее приобретенным? Мы видим очевидное сообразующее влияние римских культурных предпочтений на все покоренные земли. По всему римскому миру люди были приучены не только стремиться к римскому гражданству, но еще и обожать одну и ту же зловонную рыбью жижу, которую римляне ставили на стол.

Если мы перенесем наш взгляд с Рима и посмотрим на современную Европу, то увидим, насколько мы различны. Народы глубоко разделены в отношении любимых соусов. Бельгийцы кладут майонез на свой картофель фри – что британцы находят совершенно шокирующим, – и придут в смятение, узнав, что мы поливаем нашу картошку уксусом. Немцы и не подумают добавить острую английскую горчицу к своим сосискам. Французы почувствуют отвращение, если предложить им «Мармайт» или «Веджимайт», а итальянцы ничего не слышали о коричневом соусе.

Но повсюду в римском мире был garum, garum, garum, своего рода еврокетчуп. Как если бы в любом отеле, от Португалии до Ирака, от Шотландии до Ливии, на обеденном столе имелся вустерский соус.

Феномен гарума служит превосходной иллюстрацией того, как римлянам удавалось создать труднодостижимое чувство идентичности. Гармонизация происходила без регулирования. Покоренные народы никто не принуждал есть гарум, конечно нет. Но рыбный соус был неотъемлемой частью римской жизни.

Поэтому, желая показать, что становитесь римлянином, вы зажимали нос, открывали амфору и лили содержимое куда только можно.

Везде царили мир и торговля, сопровождаемые неспешным перемещением людей по спокойной карте Европы. Они и послужили причинами феномена гарума, а также всеобщего использования terra sigillata, римской рельефной европосуды из красной глины, которую находят повсюду на территории империи.

Путешествия были медленными, и лошадь по-прежнему оставалась самым быстрым транспортом на земле. Даже в чрезвычайных случаях, таких как мятеж в войсках на Рейне в 69 году, понадобилось девять дней, чтобы доставить известие из Майнца (Mogontiacum) в Рим.

Но риски в дороге уменьшались, а стимулы к путешествиям возрастали. Было обнаружено резкое увеличение количества кораблекрушений, относящихся к I веку, но не оттого, что воды стали более бурными, а оттого, что по Средиземному морю, внутреннему морю «Римского экономического сообщества», отправлялось большее количество судов. Дороги были прямыми и содержались в порядке, поэтому у богатых римлян вошли в привычку неблизкие путешествия между своими различными загородными домами. Расстояния, преодолеваемые купцами и солдатами, были еще больше, и всюду, где они оказывались, находились города с римским внешним обликом, где жители говорили по-гречески или по-латыни, так что разница между домом и заграницей постепенно стиралась.

В Эфесе я посетил дом испанского купца, сколотившего состояние, наверное, на оливковом масле или рыбном соусе; редко когда я проводил час в состоянии такого восхищения. У археолога Мартина Стескала был приятный австрийский акцент, всегда придающий научную внушительность, но он вел себя как агент по продаже недвижимости, живущий на комиссию. «Прошу прощения, что так пыльно», – сказал он и повел меня сквозь длинную последовательность спален, ванных, кухонь, банкетных залов, перистилей и любовных альковов, раскинувшуюся на склоне холма. Вся конструкция прикрыта сверху защищающим ее огромным навесом, наподобие терминала в аэропорту Станстед.

«Этот роскошный insula, дом с множеством жилых помещений, находился в собственности человека по имени Гай Фурий Апт. Он был из Испании».

«Из Испании? – спросил я. – Вы хотите сказать, что он был испанцем?»

«Нет-нет, – ответил Мартин, – он был римлянином».

«Так зачем же он владел этим огромным недвижимым имуществом на другом краю Средиземноморья? – удивился я. – Ведь это Малая Азия. Зачем андалусец построил виллу в Малой Азии?»

«Он нажил деньги на сельском хозяйстве либо на торговле, – сказал Мартин, – и в любом случае этот город был римским».

Он повел меня по лестницам, под строительными лесами, чтобы показать некоторые из чудес insula. Я увидел изящную мозаику со львом и великолепно сохранившиеся гипокаусты (даже на западном побережье Турции бывает весьма прохладно зимой).

Я рассмотрел опрятные печи и кладовые, где рабы купца наверняка хранили гарум, оливковое масло и terra sigillata. В изящной уборной семейного размера и квадратной формы были скамеечки вдоль трех сторон с отверстиями, напоминающими увеличенные замочные скважины. Под ними плескалась проточная вода, а на стены были нанесены медитативные граффити.

Само наличие воды для бытовых нужд в таком месте, как Эфес, служило признаком немалого богатства, и Фурий Апт, очевидно, любил пофасонить. Стены и дверные косяки были обильно покрыты мрамором. Я коснулся пальцами пурпурной прожилки, застывшего свидетельства какого-то метаморфического геологического события. Отполированный камень оказался прохладным на ощупь, наталкивая на мысли о роскоши, которые, наверное, посещали и приходивших к богачу гостей.

«Послушайте, – спросил я Мартина, – говорит ли обстановка о хорошем вкусе? Нет ли в ней некоторой вульгарности?»

«Нет, – заверил он меня, – вкус превосходен».

Но даже Фурий Апт не мог позволить себе мрамор на каждом этаже, и на верхних – пострадавших при землетрясении 263 года – стены были искусно покрыты фресками под мрамор, ведь их могли увидеть только члены семьи. От этого не возникает ощущения, что Фурий Апт был скрягой применительно к верхним этажам, а лишь дополнительно подчеркивается великолепие внизу.

Одержимость хозяина мрамором может вызвать определенные сомнения, но его вкус в отношении живописи был безупречен. В комнате муз, где, скорее всего, Апт с приятелями проводили веселые симпосии, стены украшены фресками с изображениями девяти муз (ну-ка, назовите их: Клио, Мельпомена, Эрато, Терпсихора, Талия, Полигимния, Эвтерпа, Каллиопа, Урания и Сапфо; впрочем, последняя была добавлена на счастье, чтобы почтить гениальную лирическую поэтессу с острова Лесбос).

Изображения несколько эскизны, но элегантны, а у красок сохранилась яркость, и формы хорошо видны. Одна из величайших исторических катастроф – то, что до нас дошло столь мало греческих и римских картин. Полностью утрачены произведения легендарного грека Полигнота, бывшего Микеланджело и Рафаэлем своего времени, чьи картины мы можем представить лишь благодаря прозаическим описаниям Павсания.

Но до нас дошли некоторые римские изображения, и, глядя на чувственно выступающий живот одной из муз, ее круглые груди, обаятельный изгиб запястий и шеи, я подумал, как быстро кануло в Лету классическое понимание человеческих форм, заменившись на странные продолговатые фигуры, сужающиеся ноги, вздутые животы и общую детскость средневековых рисунков, как много времени прошло до воскрешения при Ренессансе.

Благодаря своей изысканности, пониманию человеческой природы, боли и удовольствия, римляне создали столь же жизнерадостную цивилизацию, какой было отмечено и всё, что мы увидели. Мартин испытывал особенную гордость из-за настроения и духа последнего экспоната дома – выполненной из глазурованных черепков на стенах и потолке алькова фантазии, представляющей Ариадну и Диониса. Значительная часть изображения утрачена, что и должно было произойти с разноцветными камешками, прикрепленными клеем двухтысячелетней давности; впрочем, осталось достаточно, чтобы понять, насколько прекрасным было полное произведение.

Видны гигантские грозди с круглым виноградом и извивающаяся лоза, а также элегантные, но загадочные фигуры. Но по-настоящему искусен подбор цветов: нежно-голубые, зеленые и серые тона с каплями оранжевого кадмия для отображения оттенков кожи бога и девушки.

На мгновение мне захотелось цинично предложить, чтобы он назывался «Дионисом с тяжелой формой акне», но потом я упрекнул себя за подобную тривиальность. Ведь этот цветовой прием великолепно работает у Матисса и других фовистов.

Вилла служит прекрасным примером высоких достижений римской культуры, она идентична другим виллам в Средиземноморье и вне его. «Здесь есть все, что и в большом доме на Палатине», – сказал Мартин, имея в виду римский холм, на котором жили Август и другие знатные люди. «Удобства одинаковы», – произнес он, взмахнув рукой в направлении кухни.

Однако некоторые бдительные читатели могут почувствовать неудовлетворенность от предложенной до сих пор аргументации. Они сочтут, что была доказана лишь романизация элиты. Где же широкие народные массы? Да, мы увидели, что римляне вдохнули дух римскости в местную верхушку, поощряя ее представителей взбираться по карьерной лестнице, наделяя гражданством, показывая, как изготавливать и носить тоги, обучая их красноречию, дав им Вергилия и снабдив рыбным соусом. Как мы поняли, любой в Европе, что-то представлявший собой, стремился приобщиться к замечательным римским вещам. Мммм. Сделать гипокауст, уложить мозаику, построить фонтан, преуспеть в жизни.

Но как же основная масса населения, в городах и вне их? Ощущали ли себя эти люди также римлянами? Как глубоко проникло римское влияние? Это, разумеется, зависело от того, в какой части империи вы проживали, насколько урбанизирована была ваша провинция.

Однако, если вы обитали рядом с большим римским поселением или городом, вас незаметно затягивал в свою утробу гигантский завод по культурной переработке. Римляне строили в империи не просто города, а фабрики по превращению варваров в римлян.

Приводящая в замешательство сцена бичевания из виллы в Помпеях. С падением Рима это понимание человеческих форм было утрачено на тысячелетие (Женщина, подвергаемая бичеванию, и танцовщица с кимвалами. Южная стена, зал 5, второй стиль живописи Помпей. Фреска римского художника, I век до н. э. Вилла Мистерий, Помпеи, Италия, Alinari/Bridgeman Art Library)

Вообразите, что вы галльский свинопас. Вы галльский свинопас по имени Лукко и родились примерно в 70 году. Вы живете в глубине горного леса, ныне находящегося на территории национального парка Севенны на юге Франции, и хотя ваша жизнь приемлема во многих отношениях, ее нельзя назвать изысканной.

Ваше жилище – хижина из глины и прутьев, которую вы делите со своими свиньями, из-за подобного обустройства дома ваша кожа пропитана такими ароматами, что вам трудно найти подружку, не говоря уже о том, что вы нечасто встречаете в горах галльских девушек.

Когда идет дождь, хижина отсыревает, и вы молитесь Тевтату, или Белисаме, или Суцеллу, или Лугу, или Эпоне, или другому галльскому божеству, которого считаете своим покровителем, также вы прижимаетесь в моросящей мгле к свиньям, отчего ваша личная гигиена не улучшается. Когда восходит солнце, вы думаете: да пропади оно все пропадом. Мне почти двадцать пять, я не могу сидеть в лесу и ждать, когда что-нибудь произойдет. Я спущусь в долину и разыщу тех людей с непобедимой армией, о которых так много слышал.

Я собираюсь найти римлян и посмотреть на мир, говорите вы, и отправляетесь в путь. Вы пробираетесь сквозь густой лиственный лес и доходите до реки Гардон. Там уже нет никаких тропинок, и вы решаете идти вдоль берега. Он зарос колючим кустарником, и проходит много дней, прежде чем Гардон расширяется и замедляет свой бег. Вы сильно измотаны и подумываете о возвращении назад, но снова смотрите вниз по течению реки.

И вдруг вы видите странное, непостижимое и пугающее сооружение. Оно кажется оптической иллюзией. Долина перед вами огорожена трехъярусной стеной, где ярусы – огромные мосты – взгромоздились друг поверх друга. Вы охвачены суеверным страхом и падаете на колени.

Их, наверное, построили гиганты или боги, думаете вы. Вы подходите ближе и никак не можете справиться с потрясением от размера сооружения. Вы вряд ли видели ранее каменную кладку, и вот перед вами отесанные камни, превосходящие величиной вашу хижину. А общая высота постройки – 49 метров, ее длина – 275 метров.

Но, несмотря на ваши скромные образовательные достижения и низкий социально-экономический статус, вы любознательны и не намерены просто лежать ниц. Что же, во имя всего святого, спрашиваете вы себя, эта штуковина здесь делает?

Вы искоса разглядываете ее и силитесь понять назначение. Она не может быть просто мостом, мосту не нужна высота 49 метров. Для чего же ей такая высота?

Довольно скоро вы понимаете, что все дело в верхнем ярусе самых маленьких арок. Должна быть причина, по которой они расположены так высоко. Возможно, стрелять из лука по людям внизу? Чтобы был лучше обзор долины и тех, кто идет по ней? Или боги, которые живут там, хотят быть ближе к небесам? А вдруг замысел в том, чтобы уметь сбрасывать камни и пробивать любое судно на реке Гардон?

Ваши знания о военной тактике весьма обрывочны, однако ни одно из этих предположений не кажется убедительным.

Неожиданно доносится крик. Вас заметил солдат. Ваш первый римлянин!

Его копье блестит на солнце, и вы как заяц бежите в кусты. Но ваше любопытство пробуждено, и подспудный инстинкт говорит, что у постройки должно быть человеческое объяснение, поэтому вы хотите найти его. Вы карабкаетесь вверх по подлеску.

Вы стараетесь не поднимать шума и взбираетесь очень тихо, пока не достигаете каменного желоба на вершине холма. Вы заглядываете за край. Что такое?

Вы видите воду. Обычная вода с журчанием бежит по замкнутому каменному каналу, проходящему поверх этого внеземного сооружения и уходящему дальше, на юг. Вы задаетесь вопросом: зачем им вода, если у них есть река Гардон?

Только что вы увидели Пон-дю-Гар, самый сенсационный муниципальный водопровод за всю историю. Мы не знаем точно, когда он был построен, но некоторые по-прежнему считают, что его сооружение начал в 14 году до н. э. Марк Випсаний Агриппа, правая рука Августа.

(Агриппа был выдающимся государственным деятелем: он проявил себя как первоклассный военачальник, в значительной степени благодаря ему была одержана победа при Акции, он переделал систему канализации, сооружал акведуки, построил Пантеон в Риме и составил общую карту империи. Если у Августа возникала логистическая или военная проблема, его первая реакция, как мне кажется, состояла в том, чтобы закричать: «Приведите Агриппу!» Был или нет Пон-дю-Гар плодом его размышлений, своим размахом сооружение соответствует масштабу деятельности этого Сесила Родса ранней Римской империи.)

Мы знаем, что вода пробегала по акведуку 25 километров от источника в Юзесе до Пон-дю-Гара и затем еще 25 километров до города Ним, то есть общая длина составляла 50 километров. Это представляется совершенно изумительным, но протяженность акведука была приблизительно средней, если брать римские водопроводы в Галлии. Так, водоснабжение столичного города Лиона (Lugdunum) обеспечивалось четырьмя акведуками длиной 25, 28, 66 и 75 километров.

Теперь вы, галл Лукко, можете видеть только закрытый канал, который уходит вдаль, преодолевает ущелья, прорывается сквозь кустарник, и ваше замешательство только усиливается. Куда они ведут эту воду и что потом с ней делают?

Итак, вы идете вдоль этого канала, обходя стороной любого встречного солдата, и целый день пробираетесь через заросли к Ниму. Не зная этого, вы снижаетесь вместе с потоком воды с неизменным градиентом 1/4000, или опускаетесь на 25 сантиметров за каждый километр.

Вы заступаете на обработанную землю и снова видите, как руки римлян преобразовали природу. Вы проходите мимо вилл с прилегающими сельскохозяйственными угодьями, эти виллы превратятся в деревни, когда наступят темные века, и, хотя римское строительное искусство будет забыто и на обветшалых внутренних дворах появятся жалкие деревянные лачуги, поселения навсегда сохранятся на мишленовских картах Франции.

Вы видите, что земля нарезана на прямоугольные наделы для ветеранов римской армии, и путешественник наших дней по-прежнему может заметить эти структуры вокруг Нима.

Вы смотрите на почти созревшие красные и белые виноградные грозди – это римское наследие оказалось более насущным и долговечным, чем сам акведук. «Наши виноградники, – сказал один французский историк, – представляют собой римский памятник, один из наиболее сохранившихся в нашей стране». Именно благодаря римлянам у нас есть Château Lafite и Mouton Cadet, а также другие высокие достижения цивилизации, хотя сами римляне первоначально испытывали недовольство из-за дара Диониса. Когда во II веке до н. э. они познакомили галлов с вином, говорят, что те обезумели на этой почве. Они пили вино неразбавленным (характерная варварская оплошность) и так пристрастились к нему, что обменный курс одного галльского раба установился на уровне одного кувшина вина.

Рынок был настолько оживленным, что римляне решили нажиться на этом и предписали, что к северу от Альп не должны выращиваться оливы и виноградная лоза, – для удержания высоких цен. Это было одним из примеров политики «Италия прежде всего», от которой отказались с развитием «Римского экономического сообщества».

Но даже в дни республики Цицерон подметил эгоистичность подобной политики. Мы так поступаем, брюзжал он, quo plures sint nostrae vineta nostraeque oleae, чтобы наши виноградники и оливковые рощи были многочисленнее. Другими словами, возникало инстинктивное чувство, что протекционизм чужд «Римскому общему рынку», и вскоре такую политику выбросили на свалку. (Заметьте, что эта идея в каком-то смысле служит предтечей сумасшедшего контроля над виноделием со стороны ЕС. У Брюсселя есть собственные курьезные методы поддержания цен – например, закупка сырья и переработка его в алкоголь для создания интервенционных запасов.)

На закате вы подходите к городу Ниму (Nemausus), и акведук параллелен дороге, которая заполнена повозками и многообразием того, чего вы никогда не видели за вашу жизнь: святилищами различных богов у обочины, большими каменными надгробиями, людьми верхом на лошадях либо несомыми в паланкинах. Хотя многие из них говорят по-галльски, немало и тех, которые трещат на языке, совершенно неизвестном вам. Но вы продолжаете идти, держа руку на вашем галльском мече, с твердым намерением раскрыть тайну странного римского водного канала.

Толпа сгущается, когда вы приближаетесь к городской стене. Торговцы продают порции вина и куски просоленной трески, сухие лепешки, покрытые острым рыбным соусом, а девушки, подобных которым вы никогда не видели, смотрят с вожделением на вас из-под дрожащих отблесков масляной лампы и делают немыслимые предложения. К тому времени, когда вы доходите до восьмиугольной башни, построенной в век Августа только для того, чтобы показать римское господство, у вас уже не осталось сил на новые впечатления. Вы не хотите заходить в ворота.

Вы получили полновесный культурный шок и скрываетесь в кустах вне шестикилометровой римской стены, чтобы дождаться утра.

Ваши ночные кошмары прерываются. Кто-то пинает вас и громко говорит по-галльски. Вы щурите глаза на солнце и видите, что это Уилло, ваш знакомый, который старше примерно на десять лет. Вообще-то десять лет назад он исчез из деревни. Кто-то говорил, что он был продан в рабство.

Он спрашивает у вас, что вы здесь делаете, и вы говорите про загадку водного канала и о своем желании посмотреть на римлян. Уилло смеется и предлагает свою помощь.

Он проводит вас через ворота к тому месту, где заканчивается акведук. Вы видите огромный чан, от которого в разных направлениях отходят десять больших труб.

«Да, – говорите вы, – но для чего все это?»

И затем Уилло разъясняет вам поразительные факты о Пон-дю-Гар. Титанический подвиг по каменной кладке даже не был необходим для выживания жителей Нима, где есть хороший источник, снабжающий город достаточным количеством питьевой воды. Но горожанам нужно было больше воды для фонтанов, журчащих в двориках, для бань и уборных, для стирки белья и поддержания чистоты в доме. Другими словами, вода требовалась им для роскоши и демонстрации того, насколько они стали римлянами, – при этом они установили гигиенические стандарты, с которыми сравнялись лишь в XIX веке.

А у Уилло есть работа – он хлопочет в своего рода гастропабе, который называется thermopolium, где продает горячие закуски. Уилло предлагает вам переночевать у него, и следующие несколько недель вы исследуете Ним и помогаете в пабе, при этом начинаете понимать, что значит быть римлянином. Вы следуете за Уилло в thermopolium, посещая разные части города, подобно тому как необработанный кусок металла проходит кузовной, покрасочный и сборочный цех на автозаводе, и с каждым ритуальным процессом вы становитесь все более римлянином.

Вы прогуливаетесь по главной торговой улице, крытой галерее со множеством лавок, вы замечаете регулярную планировку городских улиц. Вы начинаете понимать церемонии римской жизни и понятия приличия, вы видите, как некоторых людей заставляют посторониться, чтобы дать место другим, вы становитесь свидетелем обрядов по задабриванию богов, проводимых перед святилищами и храмами.

Не сразу и запинаясь вы начинаете произносить латинские фразы, необходимые для понимания заказов легионеров, приходящих в thermopolium, а в один прекрасный день Уилло говорит, что пришло время для бани. Вы свинопас и никогда не были в бане, а поскольку вы галльский свинопас, она вам крайне необходима.

Вы идете в общественную баню, которую воздвиг какой-то великий человек из округи, к вашему изумлению, вас пропускают внутрь, поскольку сегодня день лавочников и прочего сброда. Вы снимаете изношенные и запачканные штаны, и после того, как вы побывали в горячем и холодном помещении, кажется, что последние остатки галльской грязи исходят из ваших пор, взамен которой вы наполняетесь римскостью. Опыт по раздеванию перед другими галло-римлянами в бане был несколько тревожным, вы услышали смешки, которые вызвали ваши обнаженные формы.

«Что это?» – спрашиваете вы Уилло, когда он достает пару щипцов. Как можно ожидать от людей, живущих в лесах и на прогалинах, вы повсюду покрыты волосами, а римляне по какой-то причине щепетильны в отношении растительности на теле.

После их завоевания Британии мы заметили гигантское увеличение распространенности щипцов в археологических находках, ведь британцы выяснили, что, на взгляд римлян, значительно лучше быть гладкокожим человеком, чем волосатым. Итак, вы выщипываете прежнего галльского себя и самым интимным путем преобразуетесь в галло-римлянина. Вы покрываете себя оливковым маслом и соскребаете стригилем грязь со своего тела. Когда вы возвращаетесь в комнату для переодевания, кажется совершенным сумасшествием натягивать на себя старые затхлые штаны, – вы находите римскую тунику, сходную с той, которую надевает Уилло для работы в пабе.

Вы выходите из бани чистым, выбритым, выщипанным, одетым в тунику и уже подумываете, что неплохо бы облачиться в одну из тог. Но удовольствия, выпавшие на этот день, еще не закончены.

Уилло раздобыл билеты на игры, которые проходят в амфитеатре Нима, и у вас начинает сильно биться сердце: игры, ludi circenses, знаковое мероприятие Древнего Рима. Часто по пути в thermopolium вы слышали крики толпы и задумывались, что же происходит в этом огромном эллиптическом сооружении, вмещающем 21 тысячу зрителей? Вы проходили мимо гигантского строения с двумя ярусами аркад, вдыхая аммиачное зловоние мочи и фекалий, пропитавших опилки, и смотрели на лица в толпе, выплескивающейся из выходов (vomitoria), вы замечали восхищение людей, увидевших что-то одновременно возбуждающее и ужасное.

Истоком римских игр, возможно, послужил древний этрусский обычай убивать пленников во время похорон воинов, а первый бой гладиаторов был устроен в 264 году до н. э. Децимом Юнием Брутом, который использовал для этого римский forum bоarium, или бычий рынок. С течением времени игры становились более изощренными, экзотическими и дорогостоящими и превратились не только в средство массового развлечения и контроля, но и в ужасающую декларацию римских ценностей.

К концу I века н. э. по всей империи были воздвигнуты амфитеатры. В Риме эти развлечения были эксклюзивной прерогативой императора, а в провинциях их обычно проводили магистраты, тем или иным образом связанные с его культом. Устроитель подобных игр был известен как munerator, или же, чтобы подчеркнуть, насколько малое изменение произошло в значении слова, организатор этих порочных и будоражащих развлечений именовался editor[59].

У игр было три элемента. Первый из них – venationes, когда на аренах проводилась травля и умерщвление диких животных, иногда сами императоры бесчестили себя, принимая в них участие. Коммод, стремясь добиться расположения толпы, накидывал на себя львиную шкуру, брал дубинку или копье и убивал на арене обездвиженных животных со всей храбростью миллионера, стреляющего по цирковому носорогу на ранчо для отдыхающих во Флориде. В 248 году, когда Рим праздновал свое тысячелетие, в программе игр значились тридцать два слона, дюжина тигров, более пятидесяти львов и шесть гиппопотамов. Вы можете решить, что интерес к убийству львов иссякает с течением времени, и будете правы. Вот почему они взялись за бедных бегемотов.

Следующими по очереди были noxii, приговоренные к казни преступники, и наступало время для хорошего семейного просмотра в римском его понимании, когда ворам или убийцам отпиливали ноги, намазывали культи медом и предлагали медведям съесть оставшееся.

Хотя при этом вкусы римлян всегда удовлетворялись, исход казни не вызывал никакого сомнения, ей не хватало напряжения боя гладиаторов, кульминации игр. В отличие от фильмов состязания гладиаторов обычно проходили один на один, и, поскольку обучение бойцов было дорогим, имелись серьезные финансовые стимулы, чтобы позволить сражающимся выжить.

Но часто этого не происходило. Гладиаторы умирали страшной смертью, с отрубленными конечностями и вывалившимися на песок кишками, под одобрительные возгласы толпы. Это одна из тех причин, по которым иные из нас находит римлян жестокими и неспособными понравиться, именно поэтому столь многие предпочитают греков. Но даже греки приходили на игры, чтобы получить удовольствие, и археологи в Эфесе не только нашли череп гладиатора, вооруженного сетью, – он назывался retiarius, – но и обнаружили трезубец, который сделал три неровных отверстия в верхней части его головы.

Разумеется, многие неодобрительно относились к играм. Но они осуждали их со всей тщетностью тех, кто воротит нос от голливудской халтуры. Массы желали именно этого, игры делали их счастливыми и проводились повсюду. У каждого императора возникало желание повысить ставки, найти что-то новое, способное угодить пресыщенному вкусу толпы. В 107 году Траян провел игры, на которых поочередно сражались 10 тысяч гладиаторов; наверное, зрелище было усыпительно монотонным, как наблюдение за попутчиком, играющим в «Game Boy» на борту самолета.

Нерон проводил женские гладиаторские бои, а Домициан как-то счел, что будет забавно устроить сражение женщин с карликами и посмотреть, кто кого убьет первым. Лишь в 1996 году был найден амфитеатр в Лондоне. Он находится под зданием Гилдхолл, где проходят официальные мероприятия в честь глав государств. Амфитеатр искусно восстановлен, и вы можете увидеть деревянные канавки, использовавшиеся для удаления крови и нечистот с арены.

Примерно в то же время были найдены останки двадцатилетнего гладиатора, о роде занятий которого свидетельствовали некоторые могильные подношения, в особенности статуэтка Меркурия: когда приходили рабы, чтобы утащить неудачников с глаз долой, они одевались как Меркурий Психопомп – Ψυχοπομπός, проводник душ мертвых. Но наиболее шокирующим в той находке был женский пол гладиатора.

Я стоял на арене, и над моей головой шумели улицы Сити с их современной урбанистической европейской жизнью, которая наследует многое у Рима, и все же нечто в природе римлян кажется настолько чужеродным, что они становятся совершенно непостижимыми.

Современная Европа не утратила зрительского интереса к убийству бессловесных животных. Испанская коррида – патентованная наследница римского обычая, в ней используется тот же нелепый прием по приписыванию «храбрости» несчастным тварям, а проходит она в конструктивно идентичных сооружениях. Что до публичных казней, не так давно они собирали самые большие толпы в Британии.

Но, на наш взгляд, представляется совершенно немыслимым то огромное удовольствие, которое римляне получали от резни безвинных, от убийства людей ради потехи. По оценкам, в одном Колизее встретили смерть 200 тысяч человек. Что за больное общество?

Состязания гладиаторов, несомненно, лежали в самой сердцевине римской этической системы. Этот мир прежде всего верил в победителей и проигравших, в смерть и славу. А славу невозможно стяжать, не рискуя погибнуть, и победителей не бывает без побежденных. Каждый раз, когда гладиатор умирал на песке, римляне видели процесс победы и поражения, разыгрываемый перед ними самым жестоким и впечатляющим способом.

У зрелища было несколько психологических эффектов. Во-первых, что самое очевидное, героический статус гладиаторов усиливался тем риском, на который они шли. Римских женщин так возбуждала эта мужественность перед лицом смерти, что они начинали плохо себя вести, и старый педант Август предписал, что женщины не могли садиться ближе седьмого ряда.

Ювенал рассказывает нам об Эппии, жене сенатора, которая настолько влюбилась в некоего гладиатора, что предпочла его родине, дому, детям, мужу и сестрам и сбежала с ним в Египет. Поэт сообщает нам, что у предмета ее страсти разнообразные физические недостатки, включая множество шрамов и «шлемом натертый желвак огромный по самому носу»[60]. Тем не менее Эппия рискует всем, следуя за ним, ведь, как замечает с горечью Ювенал: «Лучше, чем муж: ведь с оружием он!» Жена Марка Аврелия предпочитала общество гладиатора Марциана, что может объяснить стоическое смирение знаменитых «Размышлений» императора.

На стене школы гладиаторов в Помпеях мы читаем, что Келад был suspirium et decus puellarum – усладой девиц и предметом их воздыханий. Другими словами, гладиаторы были секс-символами, и в этом смысле Голливуд прав.

Но у игр было другое, более важное психологическое предназначение. Постоянно подхлестывая толпу одинаковыми эмоциональными волнами, они создавали чувство единства и идентичности; воздействуя так же во всех пределах империи, игры стали двигателем культурной интеграции, бесконечно превосходя по мощности что угодно из арсенала сегодняшней Европы.

Вот и вы, приятели Лукко и Уилло, два галла, находящиеся на разных стадиях процесса романизации, сидите на одном из двадцати четырех рядов в Ниме и смотрите вниз на сцены невообразимого величия и ужаса.

Сначала оказываются почести статуе императора для усиления мысли о том, что настает священное римское событие, посвященное культу Рима и живому богу. Затем происходят убийства: охота на животных, казни, гладиаторские бои.

Кто они, эти гладиаторы? Военнопленные, варвары, рабы. Они – неудачники. Матроны по некоей извращенности могут находить их сексапильными, тем не менее они – проигравшие, которые сейчас умрут по желанию римской толпы. В этом смысле амфитеатры империи выполняли огромную символическую роль.

В каждом городе, разыгрывая ключевые моменты римского восхождения к славе, они создавали своего рода внутреннюю границу: по одну сторону были встающие и ликующие римляне, по другую – варвары, умирающие в пыли. Какие римские памятники, надгробия, арки вы бы ни увидели – всюду варвары изображены одинаково. Они бородаты, носят штаны и обыкновенно беспомощно барахтаются на земле, пронзаемые копьем или мечом римского всадника.

Их смерти могут быть трагичны, давая пищу для патетических размышлений, как гибель неримских жертв «Энеиды», Турна и Дидоны. Когда мы смотрим на созданную приблизительно в 200 году до н. э. статую «Умирающий галл», безусловно, предполагается, что мы ощутим его боль. Вот он, гривоволосый и усатый, с торквесом на шее, безмолвно истекает кровью из-за раны в груди.

Мы проникаемся жалостью к умирающему галлу, как и публика на играх испытывала жалость к тем, кто погибал на песке. Но в обоих случаях имеется одинаковый пропагандистский посыл, подчеркивающий зияющую пропасть между судьбой римлян и участью тех, кто в своем безумстве решает встать на их пути.

Всякий раз, посещая игры, вы приобщаетесь к римскому чувству, согласно которому есть «мы» и «они». Мы, римляне, собрались вместе на трибунах, а внизу – потерпевшие поражение народы остального мира, представляющие взору трагедию и лужи крови.

Мы видели, как Август использовал концепцию «мы» и «они» в своей пропаганде против Клеопатры и как это бинарное разделение мира – на римскость и варварство – стало мощной объединяющей силой. Но мысль о варварах, сражающихся на арене, заключалась не только в том, что они могут вызвать жалость. Они также способны дать отпор и биться жестоко и подло. Распростертый варвар может лежать у ваших ног, но в следующее мгновение он в состоянии оказаться с ножом у вашего горла, и толпа издает крик от неожиданного ужаса. В этом смысле битвы в амфитеатре аналогичны сражениям, запечатленным в камне на Триумфальной арке в Оранже.

Игры – живое напоминание основного факта Римской империи: со всех сторон ее подстерегают опасности (вспомните Вара и резню в лесу), что объясняет и узаконивает способ общей организации. Нам нужна армия для защиты от жестоких головорезов в штанах, подобных тем, кого вы видели в амфитеатре, и значит, нужны налоги, чтобы содержать армию, а также император для целостной организации.

Снова и снова на протяжении всей истории мы видим, как народы страны или империи сплачиваются перед лицом внешней опасности. Европейский союз был в значительной мере продуктом холодной войны, он отражал не только желание Франции и Германии связать себя неразрывными узами, но и стремление европейцев – усердно поддерживаемое Вашингтоном – объединиться против советской угрозы.

Не случайно, что Европейскому союзу пришлось приложить некоторые усилия, чтобы найти цель своего существования после того, как внешняя угроза была устранена. Немало европейцев, которые считают, что следующей задачей должно быть сплочение против Америки, но нам не нужно углубляться в этот спор, чтобы заключить: какая бы опасность ни подстерегала современную Европу, она несравнима по наглядности с угрозой варварского насилия. Именно это символически и разыгрывалось в амфитеатре.

Чем больше варваров умирало на арене, тем сильнее приучались зрители осознавать себя римлянами.

Ты мог только что приехать в Ним из глубины какого-нибудь галльского леса, но каждый раз, издавая возгласы одобрения, ты подбадриваешь римскую сторону. Пусть ты говоришь на том же языке, что и некоторые из несчастных дурней на арене, но с каждым приветственным криком ты сильнее отдаляешься от своего варварского происхождения и оказываешься ближе к империи и императору. Романизация более действенна, потому что она происходит там, где ты во власти самых глубинных эмоций – жажды крови и страха.

Какое из современных развлечений хоть отдаленно походит на игры по своей повсеместности и единообразию? Коррида неразвита в Дании, а крикет не вышел из пеленок в Германии.

Ближайший эквивалент – футбол, но футбольная преданность совершенно несопоставима с играми. Пусть он сравним с ними своей страстью, но сущность футбола в том, чтобы разделять нации и сталкивать клубы. А игры, своим почитанием императора и олицетворяемой ими моралью, вдохновляли на верность единой центральной власти.

Романизация происходила благодаря ритуалу и повторению, а также обучению правилам этикета, например, как нужно передавать губку в общественной уборной. В первый раз, когда вы оказываетесь в одном из этих необычных мест, где люди сидят на корточках рядами и переговариваются между собой, вы находите обстановку несколько тревожной. В следующий раз она вам кажется замечательной. В третье посещение вы становитесь римлянином.

И во время твоего пребывания в Ниме, о галл Лукко, ты совершал другие действия, у которых был характерный эффект романизации. Каждый раз, когда тебе платили в пабе, каждый раз, когда ты покупал закуску с ароматом рыбного соуса, ты неосознанно становился объектом одного из самых хитрых пропагандистских приемов.

Когда Жак Делор и другие европейские лидеры решили в конце 80-х ввести единую европейскую валюту, они четко понимали, что делают. Они осознавали, что делают гигантский шаг к политическому союзу на значительной части бывшей Римской империи.

И дело не только в том, что все будут пользоваться одинаковыми деньгами в магазинах и теми преимуществами, какие это принесет торговле. Архитекторы новой валюты понимали, что все больше экономических решений будет приниматься сообща, причем не только в отношении процентных ставок, но и в области налогообложения.

Жак Делор знал, что создание единой европейской валюты будет означать не только формирование экономического правительства Европы. Со временем, как он надеялся, появится и политическое правительство Европы.

Поэтому давайте немедленно переведем наш взгляд обратно, в сторону Римской империи, к уроку, который мы можем вынести из тех времен, когда в действительности была единая валюта, причем продержавшаяся несколько веков.

Давайте возьмем две монеты, римскую и евро, и отметим гигантскую разницу, символизируемую ими.

Будет справедливым сказать, что большую часть республиканского периода в римских монетах царил беспорядок. Их могли чеканить отдельные аристократы, нанося изображения своих предков, или покровительствующее божество, или же красивую картинку колесницы, или слово «Рим».

До 44 года до н. э. представлялось невозможным, чтобы римские монеты несли изображение живого человека. Юлий Цезарь изменил это положение вещей, но почти сразу же был убит. За ним последовал его приемный сын Август, который не мог безотлагательно определить правила игры. Порою на лицевой стороне монеты появлялась его голова, но иногда лишь инициалы. Время от времени он хотел запечатлеть старые республиканские символы, но кое-когда останавливался на картинках Козерога, знака зодиака, покровительствовавшего ему, либо Аполлона, бога, с которым ассоциировалась победа при Акции.

И довольно продолжительное время он позволял другим знатным римлянам штамповать свои монеты, среди них были и члены коллегии минцмейстеров, которые именовались tresviri.

Но к 11 году до н. э. этому разнообразию пришел конец. Август становится единственным изготовителем римских денег, и его голова появляется на обеих сторонах некоторых монет. Другая иконография оказывается все более неприемлемой, в том числе изображения богов, только если они явно не отождествляются с императором.

Так с Августом началась новая эра в римской монетной системе, когда стоимость монеты определяется не столько содержанием металла в ней, как авторитетом и харизмой изображаемого ею правителя. Именно голова Цезаря наделяет диск экономической достоверностью, и с этого времени римские нумизматические изображения становятся агитационными по своему замыслу.

Монеты Августа подчеркивают факт его победы при Акции и факт установившегося мира, и римская императорская валюта наполнена похвальбой вроде Roma Aeterna – вечного Рима.

Кто отвергнет монету, гарантированную таким человеком? Как он осмелится? Отказ от монеты Цезаря, полубога, правящего божественной империей, будет lèse-majesté. Некоторые даже говорят, что при Тиберии не разрешалось брать монеты с изображением Августа в бордель или общественную уборную. Возможно, это романтическое преувеличение, но оно показывает новое восприятие денег.

Они были ценными, потому что гарантией тому служила голова императора. Голова императора олицетворяла Рим, и она находилась в кошельках легионеров по всему миру. Даже в Ниме чеканили монеты в честь Августа, на одной стороне была его голова, а на другой – пальма и крокодил, восславляющие его победу над Египтом.

И сопоставьте их с монетами современной еврозоны. У нас есть по крайней мере двенадцать различных типов монет евро, некоторые из них с головой, другие – без нее. У австрийцев изображен Моцарт, у люксембуржцев – великий герцог Анри, у ирландцев – арфа, у финнов – какие-то лебеди, у французов – дерево, символизирующее жизнь, у немцев – их бедный мутировавший орел и так далее.

Что же касается банкнот, у них вовсе отсутствуют национальные характеристики. Европейские лидеры не сумели выбрать ни одного человека для размещения на своих деньгах – конечно нет, – поэтому остановились на депрессивном наборе схематических архитектурных изображений мостов, арок, каналов, водоводов и тому подобного.

Моя мысль не заключается в том, что деньги несколько обесцениваются, когда они настолько унылы: у неяркого средства сбережения есть определенные преимущества.

Я лишь говорю, что контраст с Римом чрезвычайно разителен: у римских монет есть явное политическое послание, у монет евро оно безнадежно размыто.

Беда с единой европейской валютой в том, что ни один человек не понимает по-настоящему, кто несет за нее ответственность и, следовательно, в чьих интересах она пущена в оборот. Это может вызвать проблемы при наличии расхождений интересов стран (например, Германии и Италии), находящихся в единой валютной зоне.

И прежде всего дизайн монет евро означает, что у них нулевая политическая и пропагандистская ценность. «Чье это изображение и надпись?» – спрашивал Иисус про римскую монету. И, хотя всегда можно было найти деньги, на которых нет головы императора, в подавляющем большинстве случаев в римском мире, когда вы протягивали руку в ожидании уплаты, в вашей ладони оказывалось изображение Цезаря.

Монеты были крайне важны в вашей жизни, что подчеркивало значение Цезаря. Цезарь был всемогущ, и это поднимало ценность монеты.

Что же происходило, когда Цезарь был не совсем всемогущ? Что, если он терпел поражение? Или устраивал порой клоунаду?

Естественным следствием римской системы было обесценивание монет при обесценивании императора, и, если у денег была склонность к инфляции, император признавался неудачником.

Как говорил Эпиктет: «Чей имеет чекан этот сестерций? Траяна? Подавай. Нерона? Отбрось прочь, он негодный, гнилой» [61].

До сих пор мы изучали систему, созданную Августом, и то, как он исключительным образом сумел взять власть и централизовать ее благодаря институту императора. Мы также увидели, как эта власть распространялась по империи, каким образом и для чего происходила романизация, – надеюсь, мне удалось убедительно показать, что люди желали стать римлянами в такой мере, что нам далеко до них в нашем стремлении стать европейцами. Мы заметили, как гигантский успех римской системы послужил источником вдохновения для амбициозных людей и имитаторов во все последующие века. Но в нашем подсознании навсегда осталась память об ужасном поражении, нанесенном Вару Арминием, и мысль о варварах никогда не покидала нас. Мы восхищаемся устрашающей логикой Августа при создании системы, где он оказался в центре огромного невода империи, но в глубине сердца мы понимаем, что мало кто из его преемников сопоставим с ним по гениальности. Настало время, чтобы в заключительных главах, следуя великому Эдуарду Гиббону, мы установили важнейшие обстоятельства упадка и крушения Римской империи. Последствия этого потрясения до сих пор ощущают народы Земли, и помнить его они будут всегда.

Вот и пришло время расставания с нашими галльскими друзьями Лукко и Уилло. Мы помашем рукой для прощания с ними, спокойно романизирующимися в бане, или в уборной, или в амфитеатре. Мы пройдемся по оживленным улицам Нима, пока не окажемся у другого поразительного сооружения.

Это храм, стоящий на высокой платформе, он построен в стиле, характерном для века Августа: белый мрамор, коринфские колонны и широкий лестничный марш, ведущий от портика до земли. В наши дни по ступеням разносится эхо шлепающих сандалий туристов, приходящих полюбоваться этим прекрасно сохранившимся зданием с гармоничными пропорциями, известным как Мезон Карре.

Оно было построено нашим старым знакомым Марком Випсанием Агриппой около 20 года до н. э., и две тысячи лет назад по его ступеням стекала кровь…

Во дворе перед храмом юноши и девушки с венками и лентами в волосах распевают священные песни и машут руками в направлении зловещей сцены.

Большой бык терпеливо стоит в окружении группы жрецов в капюшонах, жуя свою жвачку. Он – прекрасный экземпляр, вымытый и украшенный по случаю торжества. Завитки на его лбу тщательно причесаны, словно быка подготовили к шоу тяжеловесов. В его шерсть вплетены красные ленточки, рога позолочены, а спина прикрыта богато расшитой попоной. Бормоча молитву, жрец сыплет на бычью шею mola salsa, обжаренную муку из полбы с солью, от которой в английском языке появилось слово immolation (жертвоприношение). Затем жрец окропляет лоб животного вином и проводит ножом по его спине.

Следующий этап очень важен. Считается добрым знаком, если жертва дает согласие на свое убийство (или создается такое впечатление). Поэтому у жрецов есть отработанный прием. Кто-то подносит снизу к морде животного вкусный корм, и бык инстинктивно наклоняет голову.

Великолепно! Он кивнул – и тресь! – в тот самый миг, когда животное молчаливо соглашается, оно оглушается ударом секиры, а затем его горло перерезают ножом. Но бойня на этом не завершается.

Жрецы, которым помогают haruspices – гадатели по внутренностям животных, – переворачивают быка, рассекают от края до края и рассматривают, нет ли в его внутренних органах каких-либо аномалий. Если кажется, что все в порядке, значит, жертва была принята. А кто принимает смерть этого быка? Кому посвящена бычья требуха?

Далеко в Риме мужчина средних лет расхаживает вперед-назад в сандалиях на высокой подошве, беспокоясь из-за ужасающего поведения своей дочери, Юлии, и интриг жены, Ливии; также он подумывает об обеде.

Они жертвуют быка своему императору, что кажется нам совершенно неестественным, но представляется вполне логичным римлянам. Античный мир в чем-то соответствовал индуистской Индии – божественное окружало нас со всех сторон и представало в разных формах. Индус может поставить маленькую свечку Ганеше на одном углу улицы, помолиться Хануману на другом и затем направиться в храм Вишну. Точно так же мир воспринимался римлянами настолько случайным, удивительным и полным опасностей, что было невозможно проявить чрезмерную осмотрительность.

Они хотели, чтобы боги были на их стороне, и, если почитание выражалось в соответствии с римским обычаем, не так уж важно, что это были за боги. Римляне заимствовали божества из Египта и Ближнего Востока: Веспасиан был приверженцем Исиды, Элагабал поклонялся черному камню, который он нашел в Антиохии, многие римляне посвящались в таинства культа Magna Mater, или Кибелы, обряды которого доходили до такого безумия, что участники оскопляли себя – нам невозможно представить, ради какой цели их вероучения, – но тем не менее римляне терпели этот культ.

В каком-то смысле почитание императора было сродни поклонению любому другому божеству: вы не встречали его, но он мог сильно повлиять на вашу жизнь. Насколько мы понимаем, это был вопрос не вероисповедания, а поведения. Римляне не интересовались глубокими аспектами религии или внутренней духовности: они придавали основное значение соответствию, обычаю и правилам. Если вы вели себя хорошо по отношению к богам, значит, и боги будут милостивы к вам, и, если вы вели себя хорошо по отношению к императору и культу Рима, Римская империя будет благорасположена к вам.

Вот почему наблюдался такой подъем культа Августа во всех римских провинциях. Мы видели, как в 19 году н. э. Гай Юлий Руф пришел в такое возбуждение, став жрецом алтаря Августа в Лионе, что посвятил этому культу амфитеатр, арку и мост. В музее Майнца я увидел замечательный столб высотой около 13 метров, украшенный изображениями 28 богов, но посвященный не Юпитеру Оптимусу Максимусу, а Нерону.

Задумайтесь о смысле этого. Два новых римских гражданина, Квинт Юлий Приск и Квинт Юлий Аукт, оба предположительно германского происхождения, настолько обрадованы своим статусом и теми деньгами, которые они получили от римских солдат, что заказали огромный памятник во здравие одного из величайших подонков в истории, человека, убившего свою мать, ударившего ногой в живот беременную жену, что привело к выкидышу и ее смерти, и кастрировавшего любимого юношу, чтобы можно было жениться на нем/ней. Но Нерон был богом, воплощавшим идею Рима, и требовалось показать ему свое уважение.

Не менее, чем игры, театр, бани и все прочее, культ императора служил общим связующим звеном. Он был яичным белком в огромном разнородном пудинге Рима. Если мы переведем взгляд на современную Европу, то заметим вместо него зияющую пустоту в нашей культуре.

Где евроритуалы? Где еврорелигия? Где те символы, вокруг которых могут объединиться люди континента?

Великий Жак Делор, бывший председатель Европейской комиссии и ревностный католик, видел эту лакуну, и я хорошо помню его отчаянные попытки по привлечению священников к работе одного из мозговых трестов, чтобы те создали «духовное измерение» для сообщества. Конечно, он шел по верному пути, но задача была безнадежной.

Вспомните те блаженные планы евроконституции, что должен быть европейский гимн («Ода к радости» из Симфонии № 9 Бетховена), День Европы (9 мая, день обнародования декларации Шумана, бывшего министра иностранных дел Франции), в который все люди будут отлынивать от работы и ощущать себя европейцами. Проекты были выброшены на помойку, когда французы и голландцы отвергли конституцию, но даже если они когда-нибудь будут утверждены, они не выдерживают сравнения с универсальной действенностью культа императора. Во всех провинциях народы наблюдали, как жрецы одинаковым образом приносят жертвоприношения одному и тому же императору, и даже изображение головы Августа было нанесено на их капюшоны по шаблону.

Ввиду его огромного политического значения, его необходимости для единства империи, культом императора нельзя было пренебрегать. Вы могли поклоняться каким угодно богам, но были обязаны также почитать императора и Рим.

Вот почему римляне испытывали неприязнь к христианам и, в несколько меньшей степени, к евреям. Их религии были монотеистическими, и те и другие отказывались поклоняться другим богам. Поэтому, если что-то не ладилось, как часто и происходило, древнему языческому сознанию было легко обвинить тех, кто не принимал правильную религию общества и тем самым гневил богов.

У евреев, по крайней мере, имелась заслуга древности: их Яхве был очень старым, а римляне уважали обычаи, соблюдающиеся на протяжении крайне длительного времени. Но христиане! В их отказе почитать императора не было ничего, освященного временем. Это было просто оскорбительно. Поэтому римляне называли христиан «атеистами» и «ненавистниками рода людского»[62]. Язычники нарочито искажали учение о таинствах и братской любви и обвиняли христиан в каннибализме и инцесте.

Со времен Нерона христиане подлежали гонениям. А когда в империи случалось что-нибудь плохое, устраивались погромы, христиан жгли на кострах или травили дикими зверями, как тех 48 человек, принявших в 177 году мученическую кончину в лионском амфитеатре, построенном Гаем Юлием Руфом.

Послушай, сказал один североафриканский губернатор потенциальному христианскому мученику: мы не желаем убивать вас, мы лишь хотим, чтобы вы выполняли минимальные требования по уважению культа императора. Неужели это много?

Именно так. Римляне были поражены готовностью, с которой некоторые из ранних христиан шли на мученичество. Приверженцы радикального крыла донатизма[63] стояли на углах улиц и просили прохожих перерезать им горло. Своим самоубийственным поведением и верой в загробную жизнь, отвержением культурных ценностей общества, в котором они находились, ранние христиане напрашиваются на очевидное сравнение с исламскими бомбистами-смертниками сегодняшнего дня.

В обоих случаях мы имеем, с одной стороны, широкую, распространенную, синкретическую религию несколько упадочнического общества, одержимого славой и удовольствием, а с другой – группу фанатиков, чье религиозное несогласие логично влечет отказ признавать авторитет государства, подданными которого они являются.

Христианство в конечном счете восторжествовало, и причина этого триумфа – одна из величайших загадок истории. Есть те, которые заявляют, что христианство было обречено на успех, потому что оно «истинно», но я надеюсь, что мы вправе, не исключая этого, рассмотреть и другие возможности.

Мы видели, что римское общество было основано на славе и триумфах, на выставляемом напоказ непрерывном состязании мачо-самцов. Все это было славно, пока дела у Рима и этих мужей шли хорошо. Но как насчет женщин, притесняемых и рабов? Или неудачников? И как быть, если в Риме станет неблагополучно?

Достаточно очевидно, что христианство предлагало альтернативную этику, в которой боль от разочарований и бедствий этого мира может получить успокоение на небесах. Неудачники – кроткие – будут вознаграждены, что привлекало в особенности, если вы были смиренными по принуждению.

У христианства также было преимущество простоты. Языческая религия процветала до самого конца, но, наверное, сам космополитизм римского мира был неблагоприятен для политеизма. Было нетрудно стать циником по отношению к божествам вашего города-государства, когда в путешествиях вы видели почитание множества других. И прелесть Римской империи, с точки зрения христианского евангелиста, разумеется, заключалась в возможности распространения благой вести быстро и всеохватно, наподобие рыбного соуса.

Чем больше проблем у империи, тем лучше для христианства – как легко понять, люди испытывали все больший скептицизм в отношении притязаний культа императора и изъявляли возрастающую готовность прислушиваться к новой теологии. В III веке в Риме началась череда политических и экономических кризисов, когда под стать инфляции был коллапс статуса императора и магистратов в целом.

Что обычно сопутствует зрелым обществам, замедлился рост численности населения империи, в то время как к ее границам все чаще подходили толпы соплеменников из Северной и Центральной Европы, сорванных со своего места обитания лишь богу ведомыми событиями на востоке. Чем больше неприятностей на рубежах, тем сильнее нужна армия. Ее численность удвоилась до 600 тысяч человек – но жалованье войскам приходилось платить из прежней налоговой базы.

Результатом стала инфляция. В середине I века содержание серебра в сестерции соответствовало 97 процентам его номинала. В 250 году оно упало до 40 процентов, а в 270-м составляло лишь 4 процента. Харизматическая римская монета обесценивалась, это же происходило и с человеком, чье изображение и надпись когда-то были существенно связаны с ее стоимостью, – с императором.

Когда Август придумал свою должность, он прошел через изощренную рутину уклонения от почестей, притворяясь, что был обычным гражданином. В действительности его власть была верховной. Его решение отказаться от восьмого консульства и «восстановить республику» было фиктивным самоумалением человека, ставшего неоспариваемым правителем мира, с чем римляне соглашались всем сердцем. А при наличии такого влияния зачем нужны внешние атрибуты власти?

Но с течением времени наследникам Августа становилось все труднее соответствовать заданному им примеру. Август умер в почтенном возрасте семидесяти пяти лет на руках своей жены, определив порядок наследования и обустроив империю, которая должна была выдержать испытание веками. Но во второй половине III века верховные полномочия оспаривались дюжиной солдатских императоров и прочих претендентов, многих из которых ждала нелепая и постыдная кончина.

В 260 году император Валериан был захвачен в плен персидским царем Шапуром I и провел остаток своей жизни, служа подножкой царю царей. Валериан становился на четвереньки, когда перс хотел использовать спину пленника как скамейку, чтобы сесть на лошадь. В конце концов Шапур пожалел римлянина, убил его, содрал кожу и сделал из нее чучело, которое выставил на всеобщее обозрение в персидском храме. Трудно представить, чтобы такое могло усилить уважение, питаемое к культу императора.

Кризис требовал радикального решения, и в 293 году Диоклетиан установил «тетрархию», или власть четырех, империя была разделена между двумя «августами», которым помогали два «цезаря». Рим перестал быть административной столицей империи, и с четырьмя соправителями, находящимися в непрестанном движении, стабильность восстановилась – но за это была заплачена высокая цена.

Был нанесен огромный ущерб центральной, объединяющей концепции римского императора, и, в отличие от Августа, Диоклетиан и его преемники стали требовать, чтобы к ним относились с преувеличенной почтительностью. Когда Август был императором, он настолько не беспокоился о собственной безопасности, что один из его друзей, которого проносили рядом на паланкине, выпрыгнул к нему с ножом – только чтобы показать, какому риску подвергался император.

В начале II века, как нам говорят, люди подступали к императору Траяну religiose – благоговейно. В середине правления династии Антонинов, пришедшейся на середину II века, появившегося императора охраняли разнообразные привратники и silentarii (которые должны были добиться соблюдения тишины окружающими). Диоклетиан сделал последний шаг, потребовав, чтобы перед ним падали ниц, что греки называли словом προσκύνησις.

Вот на такие отчаянные меры он пошел, чтобы восстановить авторитет императора, сходным образом он прибег к совершенному безумию для восстановления стоимости денег. Проявив ту же степень экономической безграмотности, что и правительство Хита в 1970-х годах, Диоклетиан в 301 году попытался установить контроль над ценами, предписав своим указом предельные цены на широкий перечень товаров и угрожая лавочникам смертной казнью, если они попросят более установленного количества за фунт печенки или секстарий оливкового масла.

Разумеется, это обернулось катастрофой. Торговцы отказывались продавать по ценам, затребованным императором, они не выпускали товары на рынок – и цены поднялись еще выше. А количество бюрократов, необходимых для принуждения к соблюдению подобных безрассудных мер, непрерывно росло. К IV веку число магистратов высокого ранга, управлявших всей империей, возросло со 150 до 30 тысяч. Амбициозные родители при рождении детей заносили их имена в соответствующие списки, чтобы они могли стать бюрократами в будущем, а увеличение количества чиновников влекло уменьшение поступающих налогов, потому что одним из преимуществ занимаемой государственной должности было освобождение от их уплаты. В начале V века в Риме было 6 тысяч должностей, заслуживающих сенаторского статуса.

В первый раз Рим был поражен склерозом, который мы так часто наблюдаем в современных европейских экономиках, когда бюрократия разрастается настолько, что ее главной заботой становится собственное увековечивание.

И если в Риме наступал кризис или на императора надвигались неприятности, чаще всего ответ заключался в атаке на внутренних врагов – христиан, людей с неправильной системой убеждений, которые вполне могли быть источником всех бед. В 250 году император Деций, чтобы разоблачить инакомыслящих христиан, издал указ, согласно которому каждый человек должен был публично принести жертву императору. После чего он получал документ, удостоверяющий этот акт. Если кто-то не мог предъявить такой документ, очевидное заключение состояло в том, что он – христианин, заслуживающий преследований. В 303 году, после катастрофы с регулированием цен, Диоклетиан начал великое гонение на христиан.

Так могло продолжаться и дальше, если бы не переменившее мир решение одного человека провозгласить свою веру. До сих пор идут жаркие споры о его мотивах. На самом ли деле он видел горний крест накануне битвы у Мульвийского моста в 312 году? Действительно ли была надпись в небе in hoc signo vinces – «сим победиши»? Или же было начертано по-гречески ἐν τούτῳ νίκα? Вероятно, на обоих языках, как субтитры к бельгийскому фильму.

Одни говорят, что Константин попросту поступил разумно, следуя волне обращений в христианство, другие же утверждают, что оно еще не было широко распространено, а потому такой шаг был решительным и смелым. Так или иначе, христианизация Константина трансформировала идеологический фундамент Римской империи. Перейдя в монотеизм и отвергнув все остальные божества, он навсегда изменил теологическое место императора.

Во многих отношениях это изменение не было столь очевидно. Константин по-прежнему занимал верховенствующее положение среди людей, он был лицом новой религии, его прославляли, увековечивали скульптурами, многие из которых были значительно больше любого изваяния, когда-либо заказанного Августом. Константин стал объектом довольно истерической лести и поклонения. Опираясь на новую государственную религию, он намеревался добыть Риму новую славу и почет.

Однако имелось одно теоретическое различие, которое со временем становилось все важнее.

Почитание императора Августа было само по себе политическим актом, актом верности Риму. А в христианском поклонении не было неизбежных политических последствий.

Когда к Риму подошли его разрушители, многие из этих варваров уже были обращены в христианство. Фундаментальным, но почти невидимым образом принятие христианства изменило систему взглядов, лежавшую в основе империи. Все поклоняющиеся императору были верны Риму, но не все поклоняющиеся Христу были верны императору.

Это было началом конца волшебной сети, созданной Августом, – квазирелигиозных уз, связующих каждого гражданина с центральной властью. Это было началом конца яичного белка в пудинге.

С тех пор Европа не обрела сопоставимого коагуляционного ингредиента.

Имелись и другие, важные и более очевидные воздействия христианства, преображающие понятие римскости. Уже в начале III века – в 206 году – христианский писатель Тертуллиан нападает на игры и театры. Все женщины должны покрывать головы, а языческие украшения и наряды необходимо подвергнуть осуждению. Нет нужды говорить, что бани были постыдны.

Но лишь с обращением Константина в христианство движение против языческой культуры вошло в раж и стало совершенно беспощадным. В 391 году последний правитель единой империи Феодосий I издал эдикт, поставивший вне закона жертвоприношения, – запрещалось убивать животных в чью-то честь, не говоря уже об императоре. Он даже ополчился на привычку разглядывать красоты классических изваяний: «Никто не будет посещать святилища; обходить храмы и рассматривать статуи, изготовленные трудом смертных»[64].

В том же году этот фанатик потушил вечный огонь в храме Весты и заявил жрицам-весталкам, что государство больше не нуждается в их девственности. В 393 году были проведены последние Олимпийские игры Античности, а в 394 году Феодосий запретил их на том основании, что они были языческими, порочными и изрядно сопровождались полуобнаженностью.

К этому времени банды агрессивных христианских монахов вовсю уничтожали языческие сооружения. Среди утраченных чудес оказался и Серапеум, александрийский храм, посвященный Серапису, который был разрушен по приказу Феодосия.

Неудивительно, что в новом климате правящие классы Рима утратили свой созидательный пыл. Они перестали строить замечательные здания – ранее сооружавшиеся за частный счет для общей пользы – храмы, бани, театры, рынки, уборные и амфитеатры.

Богатые люди жертвовали деньги церквям, и, хотя те, несомненно, направляли деньги на благие цели, например помощь бедным, оставалось крайне мало на все прочее. Неожиданно появился новый идеал поведения: аскет, человек, отвергающий книги – даже сжигающий их – и стремящийся к раздумьям в пустыне. Это был резкий разворот для общества, основанного на урбанистической цивилизации и получавшего радость от украшения городов.

Гражданам ранней Римской империи показалось бы не только странным, но и постыдно эгоистичным забираться на столп и медитировать наверху. А христиане считали такое праведным.

В наши дни немодно цитировать Эдуарда Гиббона, но я не могу не заметить зерна истины в его язвительном анализе:

Как вы видите, по мнению Гиббона, Римская империя была нравственно истощена христианством, что сделало ее уязвимой к набегам варваров. Поглядите на эту кротость, аргументирует он, на готовность подставить другую щеку – неудивительно, что римляне проиграли. В недавнее время эту точку зрения поддерживал великий Арнольд Хью Мартин Джонс, соглашавшийся с тем, что слишком многие административные и военные таланты были направлены в церковное русло.

Я испытываю затаенную симпатию к старому гиббоновскому анализу, но чем тщательнее мы вглядываемся в то, что в действительности произошло, тем яснее становится, что настоящая причина падения Рима была не внутри империи, а вне ее.

Римская империя не была, в отличие от столь многих ее последователей, разорвана восстаниями покоренных народов – отнюдь нет. Разумеется, были подводные течения недовольства, неприязни к сбору налогов и прочего, названного в этой книге романоскептицизмом.

В 21 году произошел мятеж в Галлии, который возглавили Флор и Сакровир, и, хотя он был вызван рядом причин, довольно заметную роль сыграло национальное чувство галлов. В 61 году случилось восстание Боудикки и иценов, его подоплекой, бесспорно, стало национальное негодование тем, как римляне обошлись с их царской семьей. Вполне логично полагать, что Калгак, согласно Тациту, гневно и страстно защищавший британскую свободу, выражал действительно распространенные чувства.

Несмотря на эффект всеимперского миксера, у нас есть свидетельства старых добрых национальных предрассудков помимо гиперболизированного гнева сатирика Ювенала, ополчившегося на иностранцев вроде греков и сирийцев.

Сохранилась прелестная табличка из Виндоланды, укрепления на валу Адриана, на которой группа бельгийских солдат неодобрительно отзывается о Brittunculi – «британчиках». Именно так – бельгийцы хулят британцев!

Эти пранациональные чувства были разбужены римскими вторжениями, но затем закупорены в течение длительного периода Pax Romana.

В этом ворчании и каракулях мы видим несхожесть культур, предшествовавших приливной волне романизации. Когда империя пала и прилив схлынул, остались обособленные углубления, наполненные римской водой, в этих водоемах и развились различные экосистемы языков и культур современной Европы.

Но к краху империю привело не возмущение племен внутри ее, они в основном уже романизировались.

Обрушение вызвали пришедшие извне волны вандалов, аланов, франков, алеманнов, готов, гуннов, тервингов и грейтунгов, при этом они вовсе не намеревались уничтожить Рим. Как и все прочие, они хотели стать римлянами, и история падения Римской империи – это длинный и сложный рассказ о том, как римляне совершенно не сумели управиться с этим желанием.

В 406 году вандалы, аланы и свевы перешли Рейн, и жарким августовским днем 410 года готская армия под предводительством христианина арианского толка Алариха вошла в Рим по Via Salaria (теперь эта дорога у железнодорожной станции наполнена проститутками) и разграбила город. В 476 году последний император Ромул Августул, находившийся в Равенне, был вынужден отречься от престола. Нам эти события представляются безусловными катаклизмами, так оно и было. Но римлянами того времени они воспринимались несколько иначе.

Ведь можно принимать активное участие в собственном упадке и крушении и не давать себе отчета в происходящем.

Когда римляне поняли, что не могут победить варваров, они пустили их к себе, предоставив им огромные территории, сначала во Фракии, а потом в Галлии. Постепенно стало размываться то различие, которое скрепляло империю воедино. Империя начала утрачивать жизненно важное чувство «мы» и «они».

Спустя некоторое время стало трудно сказать, кто римлянин, а кто варвар. Были римляне с усами, и были варварские военачальники, захватывавшие императорский трон. Всей Италией правили остготы, а Испанией – вандалы.

Они не были подлинными римлянами и имели смутное представление о том, как все было организовано. Хотя они прилагали максимум усилий, общее впечатление от их деятельности было словно от чаепития, устроенного гигантскими шимпанзе.

В конце концов Рим пал. Это была не «трансформация», не «эволюция» и даже не простая замена одной культуры другой. Речь идет о политической, экономической и культурной катастрофе беспрецедентного масштаба, совершенно не сопровождавшейся какой-либо компенсацией.

Армия развалилась, население резко сократилось, разразились эпидемии. В Британии гончарные навыки были утрачены на 300 лет. Жители Франции забыли, как делать черепицу, и по всей Европе ямы для столбов жалких хижин делались в мозаике великолепных вилл. Высота коров в холке, составлявшая 115,5 сантиметра в железный век и выросшая с расцветом империи до 120 сантиметров, в период раннего Средневековья упала до 112 сантиметров.

Прежде всего пришел конец поразительной грамотности римского мира. Брайан Уорд-Перкинс из оксфордского Тринити-колледжа справедливо указывает, что граффити из борделя в Помпеях свидетельствуют о неформальной и повседневной привычке римлян использовать письменное слово для отмечания невинных удовольствий, которые впоследствии войдут в сферу христианской вины и истерии. Ночью темных веков был похоронен не только Вергилий, но также чтение и письмо.

Сама резкость и жестокость этого перехода усиливает чувство утраты. Память о Риме, мечта о Риме становятся сладостнее из-за ужасающего контраста с последовавшим временем.

Вот почему люди продолжают оглядываться на Рим сквозь пустыню темных веков и пытаются вновь обрести лучшее из счастливой эпохи Pax Romana.

Если бы мы, живущие в современной Европе, могли выбрать хорошее из Древнего Рима и отказаться от плохого, что мы возьмем, а что отвергнем?

Мы избежали бы рабства и психотического культа эго, воинственности и жестокости. Но мы захотели бы обрести религиозную, расовую, интеллектуальную толерантность и чувство любопытства. Нас безусловно притягивает политика невмешательства имперского правительства периода расцвета, когда экономика росла и люди благоденствовали при минимуме бюрократии и регулирования.

Если римляне могут быть нашим поводырем, мы непременно приветствуем турок, причем не только по причинам религиозной толерантности, но и потому, что на их территории империя продолжала жить еще тысячелетие, вплоть до 1453 года. Было бы хорошо привлечь турок и снова объединить две половины Римской империи.

Было бы хорошо снова наполниться титанической созидательной энергией римлян, нацеленной на все общество, не говоря уже об их эффективности, которая позволяла им управлять империей из 80 миллионов человек с помощью 150 должностных лиц.

Вероятно, Европа должна принять, что мы уже никогда не обретем того всеохватного римского чувства политического единства, когда каждый гражданин, подобно подсолнуху, поворачивался своим лицом к политическому центру. В этом было исключительное достижение Августа, и такое вряд ли повторится.

Нам потребовалось бы сотворить императора со статусом полубога, находящегося в непосредственных взаимоотношениях с каждым гражданином в его богоданной империи.

Нет, мы никогда не воспроизведем Римскую империю с ее грандиозным и мирным союзом рас и народов. Но если история нас чему-либо учит, так это тому, что нам суждено никогда не отказываться от попыток.

Римская императрица Феодора: у этой чувственной и могущественной христианской женщины не было мусульманского эквивалента (Бюст Феодоры. Фрагмент мозаики, изображающей двор Феодоры, из базилики Сан-Витале, Равенна, Италия. Фото: Scala, Florence)

Наши европейские города, наши языки и законы, культура, религия – все они в конечном счете продукт имперского Рима, и самое главное – именно Рим сформировал европейский склад ума. Наши головы – большие темные чердаки, наполненные наследством из предрассудков, сложившихся сотни, если не тысячи лет тому назад.

Мы можем понять наш современный мир, только если разберемся, как он вышел из Средневековья, и мы можем осмыслить Средневековье, лишь если увидим, что этот период – непосредственное следствие античного мира. Мы можем заняться нашими комплексами и навязчивыми идеями – среди которых не на последнем месте так называемая исламская угроза, – только когда поймем их становление.

Если вам нужен идеальный пример влияния средневековой мысли на сознание современного государственного деятеля, вспомните знаменитую речь, которую нынешний папа римский Бенедикт XVI произнес в баварском Регенсбурге в сентябре 2006 года. Будет справедливым сказать, что мало кто слышал о Мануиле II Палеологе, древнем старце, процитированном папой с такими взрывными последствиями. Я сомневаюсь, что многие из читателей знают, что он был предпредпоследним римским императором и жил в городе, который теперь называется Стамбул.

Но то, что он произнес в 1391 году, каким-то образом перекликается со взглядами миллионов людей на Западе, у которых ислам вызывает эмоции в диапазоне от умеренных опасений до сильной тревоги. «Покажи мне, что нового принес Мухаммед, – сказал папа в Регенсбурге, – и ты найдешь там только злое и бесчеловечное, как его приказ распространять мечом веру, которую он проповедовал». Это предложение было вырвано из контекста, молнией разнеслось по всему миру с выпусками новостей, и вскоре повсюду, от Джакарты до Кума, разразились бунты. Толпы ломали двери церквей. Марокко отозвало своего посла при Святом престоле.

Что самое прискорбное, сомалийские боевики, разгоряченные проклятиями местного имама в адрес папы, 16 сентября 2006 года остановились у католического госпиталя в Могадишо и семь раз выстрелили в спину шестидесятипятилетней сестре Леонелле, итальянской монахине с милым лицом. Когда она умирала, лежа в пыли, она сумела произнести один из основных принципов своей веры. «Я прощаю, я прощаю», – сказала Леонелла.

Как заметили все без промедления, смерть монахини стала подтверждением той самой мысли, которую пытался донести папа; и западный мир, тяжело вздохнув и отложив газеты, попросил своих супруг передать конфитюр.

Это походит на вновь повторяющийся датский карикатурный скандал, сказали жители Западной Европы. Отчего бы этим мусульманам немного не расслабиться? Разве они не слышали о свободе слова? И, как подчеркивалось, эти слова придумал не сам папа. Не он первым сказал, что ислам неправ, распространяясь путем насилия. Это был древний император – Ману… – как его там?

Однако не случайно, что глава Римской католической церкви процитировал отчаянные слова отца последнего римского императора. Мы не можем понять, кто мы есть, если не осознаем нашего происхождения.

Взгляды нынешнего папы в отношении ислама – или, по крайней мере, процитированное им суждение, с которым он в своей речи не выразил несогласия, – весьма стары. В значительной степени они объясняются подспудными фобиями и тревогами. Именно этот подсознательный уровень предрассудков помогает объяснить наше мнение по широкому кругу вопросов, от исламского терроризма до членства Турции в ЕС. Но, чтобы понять, как сформировался этот подход, нам необходимо оглянуться в прошлое, как раз во время Мануила II Палеолога, и понять роль ислама в предсмертных муках Римской империи.

Мануил не был «византийцем», во всяком случае, он не понял бы смысл этого полемического термина, придуманного в Германии XVI века. Мануил был римлянином, ромеем. Он говорил по-гречески, потому что греческий был одним из двух языков Рима. На монетах он по-прежнему именовался «царем» и «автократором», по непрерывной тринадцативековой традиции он являлся прямым титулярным наследником Августа Цезаря. Он был наместником Бога на Земле, правителем Римской империи – хотя империя, где он повелевал, уменьшилась до небольшого огузка – нескольких городов на Мраморном море, некоторых Эгейских островов и Мореи, области на Пелопоннесе.

Число жителей священного Константинополя уменьшилось до 40 тысяч, обитаемые дома настолько проредились, что поля и виноградники вновь проникли в пределы города. Золото по-прежнему поблескивало на мозаиках Айя-Софии, дым фимиама, как и раньше, возносился к ее огромным куполам, но имперские регалии уже были заложены. Знаменитые римские бронзовые кони были украдены с ипподрома, и толпы зрителей растаяли. Время константинопольских скачек прошло.

Только древние массивные стены, воздвигнутые при императоре Феодосии II, сдерживали натиск турок. В 1391 году положение было настолько плохим, что Мануилу пришлось стать почетным заложником султана, ужасного Баязида. По достигнутому соглашению, Мануил был вынужден следовать за турками и стать свидетелем их жуткой военной кампании. Очевидцы говорят, что Мануил, сидящий на лошади, смотрелся по-императорски. Он был ладно сложен, широкоплеч, с волнистой каштановой бородой. Ничто, однако, не могло скрыть претерпеваемого им унижения. Он наблюдал за турецким уничтожением того, что когда-то было сердцем цивилизации и римского мира. Мануил путешествовал по Малой Азии, родине философов-досократиков и знаменитой скептической традиции западной мысли.

Со времен Мидаса и Креза – с тех пор как дочь Сапфо попросила у матери пестрошитую лидийскую шапочку[66] – эта часть мира славилась своим богатством и изяществом. После того как Малая Азия – современная Турция – была завоевана Помпеем в I веке до н. э., она стала самой богатой и густонаселенной частью Римской империи, местом, где цивилизация могла бы цвести дольше, чем в более суровом и холодном климате Франции, Испании, Германии и Британии.

И теперь представьте ужас предпредпоследнего христианского императора, которого сопровождают насмехающиеся турки. Подумайте о чувствах в его груди, когда он видел дым, поднимающийся над недавно разграбленным местом, об испытываемом им отвращении к этим смуглым, коротконогим, непостижимым людям, ведущим свой род с территории, называемой римлянами officina gentium – кузница племен, мастерская народов; с этих огромных пространств в Средней Азии, где монголы напирали на уйгуров, а уйгуры теснили турок все дальше и дальше на запад, пока те не нахлынули на стены Константинополя. Вот описание увиденного, оставленное бедным Мануилом.

Долина, на которой они разбили лагерь, была безлюдной, потому что все жители попытались укрыться в лесах, пещерах и на высокогорье, однако им не удалось спастись бегством. Турки устроили резню и не пощадили никого, говорит убитый горем римский император. Женщины, дети, старики и больные – были уничтожены все.

Он больше не мог узнать местность и спрашивал у своих надсмотрщиков названия городов, опустошенных ими. Ответ был одним и тем же. «Мы стерли с лица земли эти места, – говорили турки, – а время стерло их имена».

Сразу после этого душераздирающего опыта, в декабре 1391 года, Мануил отбывал следующий срок своей вассальной зависимости в Анкаре, где он находился в компании кади, авторитета, сведущего в исламе. Вполне естественно, что Мануил, ставший непосредственным свидетелем уничтожения турками Филадельфии, одной из знаменитых семи церквей Азии, заявил кади, что ислам был «злым» и «бесчеловечным». Вполне естественно, что он испытывал неприязнь к распространению ислама посредством насилия. Свои взгляды Мануил изложил в документе, озаглавленном «Двадцать шесть собеседований с персом», который посвятил своему брату Феодору. И не приходится удивляться, что ученый папа раскопал эти заметки 700 лет спустя, готовясь к своей речи в Регенсбургском университете.

Бенедикт XVI мыслит иначе, чем его предшественник Иоанн Павел II. Мир для польского папы был разделен на верующих и неверующих, а в представлении Бенедикта он более сложен. Своей речью нынешний папа попытался подчеркнуть различие между религией, умеряемой разумом, и такой, которая совершенно иррациональна. Как и Мануил, он полагает, что в исламе есть иррациональные аспекты, не на последнем месте среди них призыв к насилию против неверных.

Насилие несовместимо с природой Бога и природой души, утверждает император, цитируемый папой. «Бог недоволен кровью, – говорит он, – и неразумные действия противоречат природе Бога. Вера рождается душой, а не телом. Всякий, кто пытается обратить другого в веру, должен обладать способностью хорошо говорить и разумно рассуждать, без насилия и угроз… Чтобы убедить разумную душу, не нужна сильная рука, или оружие любого рода, или какое-либо иное средство угрозы человеку смертью».

Если вам не удалось уловить суть, Мануил и папа в дополнение цитируют исламских богословов, таких как Ибн Хазм (994–1064), которые определенно отрицают, что Бог всегда поступает разумно. Согласно Ибн Хазму, Бог даже не связан собственным словом. Исламское учение, вторит папа Мануилу, цитирующему Ибн Хазма, состоит в том, что нужно подчиняться Божьей воле, даже если приходится идти на совершенное безумие, например идолопоклонство. Путь христианства не таков.

Замысел папы в том, чтобы напомнить аудитории о классических греческих корнях христианства, и прежде всего о тех гипнотических словах, которыми Иоанн Богослов начинает свое Евангелие. Говоря, что «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», он использовал Платонов термин «логос». И логос означает не только слово, но также и разум, разум именно в том смысле, в каком его использует Мануил. И папа, и Мануил делают одно и то же смелое утверждение о своей вере, над которой нависла опасность: разум вовлечен в ее построения таким образом, который совершенно неприменим к исламу.

Едва папа произнес свою речь, как исламский мир отреагировал на нее ранее упомянутым образом, и казалось, что смертью сестры Леонеллы (и других) была доказана главная мысль Мануила и папы: нет логоса в вещах, нет μετριότης – никакого духа умеренности. С тех пор как кто-то написал μηδὲν ἄγαν – «ничего сверх меры» – на стене храма Аполлона в Дельфах, понятие умеренности было центральным для западного учения о морали и греческой христианской теологии, развиваемой Мануилом, которого вспоминал папа. Была ли умеренность в расстреле монахини? Где логос, разумность в попытке убить датских дипломатов из-за того, что какой-то датский журнал нарисовал карикатуры?

И снова политики Западной Европы смогли воспользоваться мыслью о чужеродности ислама, в особенности при обсуждении самого большого геополитического вопроса, стоящего перед нами. Турция, где когда-то жил Мануил II Палеолог, где находились некоторые из величайших греко-римских городов античного мира, снова дожидается решения по своему членству в ЕС. Когда-нибудь, в течение следующих десяти лет, турки наконец узнают судьбу своей заявки, первоначально поданной в 1963 году.

Проблемы с турецкой заявкой в меньшей степени касаются экономики. Турецкий ВВП на душу населения больше, чем у некоторых стран, недавно принятых в ЕС, и турецкие фермеры более или менее готовы принять решение Европейской комиссии о правильном способе выращивания фисташек. 80 000 страниц acquis communautaire[67] ЕС могут быть с легкостью перенесены в турецкое законодательство, и, хотя общественная поддержка данного проекта ослабевает как в Турции, так и в Западной Европе, препятствия к его осуществлению находятся не в правовом поле. Они не сводятся к проблеме Кипра, или бедности, или численности населения.

И дело даже не в том, что у турок смуглая кожа, густые брови и, возможно, низкие лбы или любой другой предвзятый стереотип на ваше усмотрение. Нет, мои друзья, – богатейшие народы мира, насколько вы понимаете, устроили такую волокиту с принятием Джонни Турка[68] в свой клуб из-за «ценностей». Как бывший архиепископ Кентерберийский лорд Кэри сказал с придыханием в передаче «Today»: «Разумеется, Европейский союз обязан быть более чем экономическим объединением. У него должны быть общие ценности и так далее…»

Все дело, гм, э-э, кхе-кхе, в культуре, говорят западноевропейские политики, и их аудитория мгновенно понимает, что они имеют в виду. Баварский политик Эдмунд Штойбер, без сомнения, говорит за всю Баварию, когда заявляет, что «Турция – не европейская страна и ей нет места в Европе», невзирая на огромное количество турецких гастарбайтеров, посвятивших свою жизнь производству автомобилей BMW в этой земле Германии. Энергичный Николя Саркози, возможный преемник Жака Ширака[69], говорит в точности то же самое, а вот что сказал его святейшество, папа Бенедикт, когда был всего лишь кардиналом Ратцингером в 2004 году…

«Турция пребывает в перманентном контрасте к Европе», – провозгласил он, подчеркнув, что ее принятие в ЕС станет ошибкой. Трудно понять, что он имеет в виду под словом «перманентный», ведь более тысячи лет город, ныне называющийся Стамбул, был христианской столицей Римской империи.

Европейские политики с их подмигиваниями и кивками, сопровождающими ремарки о «ценностях», «культуре» и «европейскости», имеют в виду, что на протяжении этой тысячи лет с Римской империей случилось нечто фундаментальное. А в конце тысячелетнего периода нечто фундаментальное приключилось с Константинополем. Этим «нечто» был ислам.

Адольф Гитлер не относился к известным антиковедам, но у него был профессиональный интерес к взлету и падению рейха. Диктатор часто задавался вопросом, отчего пришел к краху античный мир. Это очень хороший вопрос, однако многое зависит от того, что вы подразумеваете под крахом.

Мы, британцы, привыкли думать о падении Римской империи как о разграблении Рима. Мы мысленно представляем коней с выпученными глазами, мчащихся по Форуму, ужасных вандалов и то, как они, склонившись в седлах, рубят сенаторов и матрон, которые предпочли смерть бесчестию. Мы видим невежественных головорезов, врывающихся в храмы и не знающих, то ли разбить статуи, то ли преклониться перед ними.

Безусловно верно, что в V веке происходили страшные события и последний западный император, как мы говорили, отрекся от престола в 476 году. Что касается старой бедной Британии, которую римляне захватили только для того, чтобы покрасоваться, она уже была покинута. Легионы уплыли в 410 году. Начались наши темные века. Мы почти полностью утратили знание латыни, которое стало возвращаться лишь с Нормандским завоеванием. А до того нас захватили люди, говорившие на германском диалекте. Да, падение Рима стало огромным событием для незадачливой провинции Британия, и я слышал утверждения ученых, что наше раннее исключение наделило нас целым рядом комплексов в отношении членства в Европейском союзе.

Но мы забываем, что когда Рим пал, он уже не был столицей Римской империи. Следовательно, падение Рима не равнозначно краху Римской империи. Константин изменил ход истории не только своим обращением в христианство: в 330 году он перенес столицу на восток, подальше от малярийного болота Рима в город на Босфоре.

Константин назвал его Nova Roma – Новым Римом; как и предшественник, он располагался на семи холмах. Судя по множеству птиц, которые прокладывают над этим местом свои маршруты миграции, оно отличается выгодностью географического положения. Город служит мостом между Европой и Азией. Он был идеально расположен, чтобы потеснить готов на Балканах, и был удобен для организации экспедиций против парфян и персов. Вскоре сверхэнергичный Константин построил форум и площадь Августеон, он наполнил город знаменитыми памятниками, такими как колонна из Дельф – где, по представлению древних греков, находился центр мира – или четверка бронзовых коней, которая, как считают некоторые археологи, ранее находилась на Триумфальной арке Траяна. Он возвел здание сената и всевозможные другие римские государственные учреждения, и ни у кого не было сомнений, что это новая столица империи. Ранее город был известен как Византий, вскоре он стал называться Константинополем, Царьградом, а иногда просто «городом».

После разграбления итальянского Рима Константинополь стал бесспорным центром средиземноморской зоны свободной торговли, и все богатства Азии и Восточного Средиземноморья стекались в этот огромный перевалочный пункт на берегах залива Золотой Рог. У города уже было идеальное стратегическое положение, а в начале V века он был укреплен колоссальными тройными стенами Феодосия II, защищавшими его и с суши, и с моря. Даже сегодня вы можете пройтись по этим огромным, частично обвалившимся оборонительным сооружениям с их слоями красной и темно-желтой кирпичной кладки. Глядя на турецких детей, играющих в футбол в крепостном рву под вами, вы можете представить, какой уверенностью наполняли эти стены жителей города. Феодосиевы стены защищали Константинополь до наступления эпохи пороха.

Дарованная ими безопасность способствовала развитию византийской цивилизации, которую Роберт Байрон назвал слиянием римского тела, греческого разума и мистической ориентальной души. Какие бы катастрофы ни приключались на поле сражения – а их было предостаточно, – стены Константинополя делали его величайшей твердыней средневекового мира, где на протяжении целого тысячелетия сохранялись и получали дальнейшее развитие литературные триумфы классической цивилизации, пока этими семенами снова не был засеян Запад с наступлением Ренессанса.

В VI веке в Римской/Византийской империи начался подъем, и при Юстиниане римляне отвоевали Италию, часть Испании и Северную Африку у готов и вандалов. Юстиниан дал нам римское право, которое по-прежнему является основой законодательства в Западной Европе, он построил Айя-Софию, самое большое из зданий того времени. «О Соломон, – сказал он, когда церковь была освящена 27 декабря 537 года, – я превзошел тебя».

Даже в VII веке, когда город испытывал усилившийся натиск аваров, болгар и других балканских племен, император Ираклий I сумел одержать ошеломительные победы над персами, бывшими таким грозным врагом Рима, нанеся им в 627 году поражения у Ниневии и Ктесифона, который находится рядом с современным Багдадом. Глядя на римский мир в начале VII века, никто не мог предсказать катастрофы, которая обрушится на него, и тем более ее стремительности.

В Уккеле, живописном пригороде Брюсселя, заросшем буковыми деревьями, 4 мая 1935 года в 10:30 утра умирающий бельгийский историк Анри Пиренн закончил свой труд, который, как понимал автор, будет для него последним. Эта книга объясняет, почему произошел крах античного мира, то есть дает ответ на вопрос Гитлера. Она озаглавлена «Mahomet et Charlemagne»[70], и, хотя в наши дни вряд ли кто-то возьмется отстаивать ее ключевую идею во всей полноте, книга оказалась одной из самых влиятельных работ современности.

Анри Пиренн изучил варварские вторжения в Западную империю, и там, где другие историки видели распад и катастрофу, он с изумлением заметил преемственность. Ранее мы довольно уничижительно обошлись с варварами, уподобив их попытки стать римлянами чайной церемонии шимпанзе. Но Пиренну бросилось в глаза, насколько они хотели приобщиться к завоеванной культуре, пусть и обезьянничая. Вопреки своему имени, вандалы не уничтожили все римские виллы. Варварам понравилось жить в них, даже если не хватало нескольких черепиц на крыше. Сельское хозяйство также велось по узнаваемым римским правилам. По-прежнему был в силе поземельный налог, сохранялись latifundia – большие фермы, а за выставляемые на рынок товары платились те же подати. Мосты были уже не в таком хорошем состоянии, но при необходимости они либо чинились, либо устраивались понтонные переправы. Власти также следили за наличием свободного пространства на берегах рек, чтобы можно было тянуть баржи и продолжать торговлю.

У германских королей были чудные имена, вроде Гондебода или Хлодомира, но они позволили, чтобы латынь оставалась главным средством выражения мыслей, и когда Боэций, родившийся в 480 году, сочинял «Утешение философией», он также писал на латыни. Интересно в отношении германцев то, замечает Пиренн, насколько мало своего они внесли в интеллектуальную жизнь. Они просто стремились к римскости и считали себя нуво-римлянами. В первую очередь они извлекли пользу все из того же великого римского единства – экономической системы, сложившейся вокруг Mare Nostrum, Средиземного моря.

Влияние Константинополя проявилось в полихроматизме и золочении церковного убранства по всему римскому миру, и этот мир по-прежнему объединяла денежная система, основой которой был солид Константина, содержащий 4,55 грамма чистого золота. Даже германские короли чеканили монеты с изображениями императора. Платон однажды предложил замечательную метафору для греческих городов, окаймляющих Средиземное море, сравнив их с лягушками, сидящими вокруг пруда. Во многих отношениях эта метафора оставалась точной. Да, прежде лягушки были несколько крупнее и относились к греко-римской популяции, но они оставались все тем же узнаваемым видом, представители которого квакали и переговаривались между собой вокруг благодатного внутреннего моря.

Константин установил в новой столице зерновое пособие наподобие римского, и 80 тысяч граждан кормились за государственный счет. Откуда же поступало зерно? Разумеется, из Северной Африки, как и то зерно, которым снабжалась прежняя столица империи. Римляне завезли верблюдов в Северную Африку, эта транспортная революция сравнима с появлением железных дорог в Западной Европе – именно на горбах римских верблюдов перевозилось оливковое масло, чтобы затем отправляться в Константинополь морем. А без масла угас бы светильник цивилизации.

Чтобы вы получили представление, насколько оживленным было морское сообщение, приведу отрывок из письма папы Григория Великого его приятелю епископу Александрийскому от 597 года, в котором содержится просьба о любимом алкоголе. «Я без удовольствия пью колат (colatum) и виритий (viritheum), – сообщает папа о двух таинственных напитках, – и осмеливаюсь попросить о когнидии (cognidium), который в прошлом году, благодаря вашему преосвященству, стал известен в нашем городе». Мы немного знаем о когнидии, рецепт которого был утрачен в темные века, и, если вы вспомните, как вскоре пришлось измениться египетской алкогольной политике, вы поймете, почему это произошло.

Из всех свидетельств, обнаруженных Анри Пиренном, наверное, самое жизнеутверждающее – грамота, выданная в 716 году королем франков Хильпериком II аббату Корби, монастыря в Пикардии. В ней содержится список съестного и иных припасов, которые монахи могут получать из государственных кладовых. Вот как он выглядит:

10 000 фунтов[71] оливкового масла

30 бочонков гарума

30 фунтов перца

150 фунтов кумина

2 фунта гвоздики

1 фунт корицы

2 фунта нарда

30 фунтов костуса (ароматического растения)

50 фунтов фиников

100 фунтов смокв

100 фунтов миндаля

30 фунтов фисташек

100 фунтов оливок

50 фунтов hidrio (некой приправы)

150 фунтов нута

20 фунтов риса

10 фунтов auro pimento[72]

20 кож (seoda – предположительно кожа, пропитанная маслом)

10 кордовских кож

50 дестей папируса

Каков же средневековый размах! Да в этом французском монастыре больше экзотической восточной провизии, чем в неплохом лондонском магазине деликатесов, и по-прежнему есть гарум, термоядерный рыбный соус, распространившийся по всему римскому миру. Эта монашеская диета – памятник свободной торговле, но обратите особое внимание на последний артикул.

Пятьдесят дестей папируса – 1200 листов – достаточно, чтобы на время занять монахов каллиграфией, но все же не отдел канцтоваров. Подумайте, насколько важен был для Константинополя запас папируса. Не сумей византийские книжники изготавливать и хранить копии манускриптов, до нас дошло бы значительно меньше произведений греческой литературы, и не поддерживайся традиции прошлого в Константинополе, не было бы ни преподавателей, способных обучать греческому во Флоренции XV века, ни Ренессанса.

Вспомните, какая страна обладала монополией на производство папируса и в какой опасности оказалась бы цивилизация, случись что-нибудь с Египтом или прервись торговля с ним.

Событием 632 года стала смерть Мухаммеда, который родился приблизительно шестьюдесятью двумя годами ранее в почтенной, но обедневшей семье племени курайшитов. В двадцатипятилетнем возрасте он проявил благоразумие, женившись на богатой вдове, караваном которой он управлял. А когда Мухаммеду исполнилось сорок, ему было дано откровение свыше, что он – пророк.

«Читай!» – сказал голос Мухаммеду, и он начал произносить аяты Корана. Впоследствии Мухаммед вел ожесточенную восьмилетнюю войну за очищение Мекки от политеизма и установление истинной веры. В 630 году он с триумфом вошел в Мекку, убрал идолов с территории вокруг Каабы с Черным камнем и сделал ее святыней новой религии.

Перед своей смертью Мухаммед планировал новые завоевания в Сирии, а впоследствии его сподвижники Абу Бакр, Умар ибн аль-Хаттаб и другие на протяжении двенадцати лет вели своего рода религиозный блицкриг. Мусульманские завоевания были поразительно быстрыми и успешными. Вскоре была поглощена пришедшая в упадок Персия, пали Сирия, Египет, и три христианских бастиона – Александрия, Антиохия и Иерусалим – оказались в мусульманских руках.

Волна завоеваний продолжила движение по Северной Африке, и византийская армия оказалась совершенно неподготовленной к такому яростному натиску. Необходимо сказать, что семитские народы этих территорий не испытывали энтузиазма в отношении своих грекоязычных империалистических хозяев, многие из них уже симпатизировали исламу в следующем важном аспекте: они принадлежали к христианской ереси, оспаривавшей главное утверждение воплощения – божественность Иисуса Христа. По доброй воле или по принуждению они обращались в новую веру с пугающей скоростью.

Карфаген был захвачен в 695 году, и эта капитуляция символизировала фундаментальное изменение в геополитическом ландшафте античного мира. Одержав победу именно над Карфагеном в 202 году до н. э., римляне получили безраздельный контроль над Средиземным морем, и торжествующие моряки, погружая весла в воду, кричали: «Mare Nostrum!» – «наше море». А теперь Северная Африка вернулась в руки семитов, к тому же настроенных враждебно.

У арабов были совершенно иные военные цели, нежели у германских племен, напиравших с севера и разграбивших Рим. Арабы не хотели интегрироваться. Они не желали приобщаться к великолепной римской цивилизации. Они не стремились к римскости, не говоря уже о христианстве. Да, вы можете найти примеры синкретизма в Средиземноморье, наподобие необычной мечети, встроенной в римский храм, но мусульмане не хотели становиться римлянами. Они намеревались править, навязав при этом собственную культуру. Если германцы романизировались, когда оказывались в римских пределах, то, по выражению Анри Пиренна, римляне арабизировались, как только попадали под власть мусульман.

Верно, что по своей сути ислам – иудеохристианская ересь, и религия Мухаммеда явным образом проистекает из Библии. Но он также был в высшей степени пуританским учением. Не допускался алкоголь, женское целомудрие было абсолютной необходимостью, совершенно отсутствовало репрезентативное искусство. И прежде всего, арабское правление отличалось презрением к неверным. Был дар аль-ислам – дом ислама, а также дар аль-харб – дом войны, и приблизительно идея состояла в том, что нужно вести войны против дар аль-харба, пока он не обратится в истинную веру. А подвластных людей, еще не принявших ислам, называли пренебрежительно зимми, и, хотя их терпели, им приходилось выплачивать подушную подать (что также было стимулом к обращению).

Все дальше и дальше катилась с грохотом лавина мусульман. Они завоевали Испанию, а затем, прорвавшись через Пиренеи, захватили Нарбон, Ним и Арль, то, что было римским Провансом. Не останови их Карл Мартелл в битве при Пуатье в 732 году, то, согласно знаменитому замечанию Гиббона, «возможно, сейчас бы в Оксфорде преподавали толкование Корана, а с его кафедр обрезанной публике демонстрировали бы святость и истинность откровения Магомета».

Если вы полагаете, что Гиббон преувеличивает угрозу, взгляните на золотой динар Оффы, короля Мерсии (757–796), насыпавшего знаменитый вал в Британии. Посмотрите на эту монету и ощутите, как легкие мурашки исламофобии бегают по вашему телу. Таково было исламское доминирование в VIII веке, что Оффа нанес на динар небольшую арабскую надпись. Так, на всякий случай.

В 876 и 877 годах мусульманские армии разорили римскую Кампанию, но именно завоевание Испании и Африки ознаменовало окончательный исторический разрыв с римской системой.

У мусульман были разногласия с неверными, превосходящие по последствиям римские разногласия с теми, кто не верил, скажем, в Юпитера. Мусульмане хотели, чтобы неверные приняли ислам, и, если они не делали этого, с ними не велась торговля. В результате в начале VIII века в спокойном Средиземноморском бассейне разразилась катастрофа.

Благодаря мусульманскому владению Испанией и Северной Африкой и из-за их эмбарго на торговлю с неверными Западное Средиземноморье стало мавританским озером, на котором почти полностью прекратилось морское движение. Пиренн цитирует Ибн Хальдуна, арабского богослова и историка XIV века, который со злорадством говорит, что за исключением небольшой окрестности Константинополя «христиане более не могут пустить по морю даже доску».

И каков же был результат? Результатом стало разрушение «Римского экономического сообщества» и коллапс торговли. Как отмечает Пиренн, первым исчез папирус. Все большей редкостью становилось золото. Из кладовых исчезли те замечательные приправы, которые были доступны монахам Корби.

Пиренн провел превосходное детективное расследование, навеявшее элегические мотивы. Он сравнил запасы Корби с провизией, выдававшейся в 829 году государственным служащим Каролингов, отправлявшимся в служебные поездки. Пиренн находит хлеб, свинину, дичь, яйца, соль, травы, овощи, рыбу и сыр, но ни одной приправы. И великий историк делает заключение с изысканными бельгийскими интонациями: «Это деревенское меню».

Результатом арабского вторжения стало то, что почти половина лягушек вокруг средиземноморского пруда превратилась в мусульманских лягушек. Они уже не имели ничего общего с греко-римскими лягушками и квакали по-арабски. Единству римской системы, говорит Пиренн, пришел конец. Последовало резкое обнищание, и западной цивилизации пришлось сместиться на север, отмечает историк. Вот как вторжение, вдохновителем которого был Мухаммед, породило феодальную систему Карла Великого и как неспешный приятный закат Римской империи уступил место Средневековью.

В наши дни многие говорят, что этот блистательный тезис является грубым упрощением. Современные исследователи могут заявить, что в подавлении торговли не в меньшей мере, чем привередливость в делах с неверными, повинно широкое распространение пиратства. Но даже если Пиренн прав лишь наполовину, даже если его критики имеют основания утверждать, что отмеченные им перемены уже начали происходить до мусульманского вторжения, невозможно сомневаться в глубинном эмоциональном и психологическом влиянии доводов бельгийского историка. Пиренн, как я полагаю, оказал огромное подсознательное воздействие на западноевропейский подход к исламу, потому что его тезис перекликается с нашей коллективной памятью.

Где бы мы ни проводили время на Средиземноморье, нас объединяет общий опыт: мы купаемся в море, оборачиваемся назад, смотрим на далекий пляж – и что же видим там, на мысу? Крепость, созданную либо для защиты против мавров, либо построенную самими маврами для противодействия отвоеванию христианами.

На протяжении веков сражения шли с переменным успехом на берегах того, что когда-то было римским озером. Порою доминировали наследники Рима, порою мусульманские посягатели.

В 717 году византийцы одержали грандиозную победу над осаждающими мусульманами, которые понесли тяжелые потери у неприступных Феодосиевых стен, а на море римский флот поражал суда неприятеля разрушительным и жестоким оружием под названием «греческий огонь». История не сохранила рецепт греческого огня, но последствия его применения были воспроизведены Пентагоном во Вьетнаме. Приблизительно в 902 году под властью арабов оказалась Сицилия, а в 1071 году турецкий султан Алп-Арслан одержал победу при Манцикерте, и на шее империи начала затягиваться петля. Турки-сельджуки закрепились на 500 тысячах квадратных километров бывшей римской Анатолии и назвали свое новое царство «Рум» (Рим) в знак уважения к по-прежнему самому узнаваемому политическому бренду. Но это уже был турецкий Рум.

В XII веке правление династии Комнинов ознаменовалось возрождением и расцветом, а население Константинополя выросло, по некоторым оценкам, до половины миллиона человек. Византийская цивилизация и стиль распространились по всему Средиземноморью, в Испании, в Венеции и на Сицилии, где вы можете увидеть великолепные мозаики Христа Пантократора с золотым нимбом, выглядящего совершенно как Барри Гибб из группы Bee Gees. Однако положение снова ухудшилось при династии Палеологов.

Мануил II находился в вассальной зависимости, и Константинополь избежал разрушения только потому, что турок Баязид был разгромлен еще более ужасающим Тамерланом в битве при Анкаре в 1402 году. Как могут вспомнить читавшие Марло[73], Баязиду было уготовано поэтическое возмездие за обхождение с Мануилом. Баязида заперли в клетке, и он размозжил голову о ее прутья.

Но это была лишь временная передышка. При преемниках Баязида турецкий нажим стал невыносимым, и почти всем памятны события вторника 29 мая 1453 года, дня несмываемого позора.

Если вы посмотрите на упорядоченную хронологически последовательность монет, которые чеканили восточноримские императоры, за период в 1100 лет, вы увидите, как низко пала Византия к концу своего существования. Ранние императоры полнощеки и хорошо изображены, их монеты – прекрасный образец римской чеканки. Но ко времени Мануила II Палеолога относятся странные пучеглазые школьные пиктограммы, а его сын, Константин XI Драгаш, представлен вялыми руническими отметинами на металле.

Можно вообразить, с каким унынием последний глядел на территорию, теперь контролируемую турками, и как он помрачнел еще более, когда до него дошли ужасные слухи о пушке, устанавливаемой Мехмедом II в крепости Румелихисар. Венгерский оружейник-отступник по имени Урбан отлил этого монстра. Длина ее ствола составляла 7,5 метра, она могла стрелять ядрами весом в четверть тонны на полтора километра. После нескольких веков экспериментов у турок наконец-то появилось орудие, способное пробить 60-метровые Феодосиевы стены.

Переломный момент осады наступил, когда турки перетащили по суше свой флот в залив Золотой Рог, и теперь Константинополь бомбардировали с моря с обеих сторон. Наконец, движимые исключительно мотивом агрессии и желанием разгромить неверных во имя пророка, янычары прорвались за стены города и сокрушили остаток Римской империи. Этот день был назван самым черным днем в истории мира. Потоки крови текли по канавам в Золотой Рог.

Турки ломали двери церквей и незамедлительно обращали людей в рабство. Женщин подвергали неописуемому поруганию, а юных девушек и мальчиков насиловали на алтарных столах. Сотни отрубленных голов плавали в заливе, напоминая венецианцу по имени Николо Барбаро гнилые арбузы в каналах его родины.

Понимая, что город пал, Константин XI Драгаш сорвал с себя императорские одежды и бросился в бой как простой воин. Говорят, что, когда нашли его обезображенное тело, Мехмед насадил голову Константина на кол и выставил на площади.

На протяжении девяти столетий огромный купол Айя-Софии был увенчан золоченым крестом. Теперь же Мехмед распорядился, чтобы один из старших имамов взошел на кафедру, в то время как повсюду захватчики продолжали перерезать горла и разрывать картины, и тот провозгласил именем Аллаха всемилостивого и милосердного, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его.

Несомненно, это был один из величайших переломных моментов мировой истории. Мехмед II четко осознавал, какое государство он завоевал. Немедленно он возвеличил себя титулом «кайзер-и Рум», римский цезарь, и его преемники продолжали так именоваться вплоть до конца османского периода в 1922 году. Верно, что Мехмед был в некотором смысле цивилизованным человеком, который знал своего Гомера, был запечатлен Беллини и приказывал, чтобы ему читали Ливия и других классических историков.

Если вы посетите сегодняшний Стамбул, то встретите многих людей, которым нравится подчеркивать преемственность между османской эпохой и Византией. Так, очевидным образцом великим мечетям Синана, несмотря на их минареты, послужила многокупольная конструкция Айя-Софии, и каждый турецкий экскурсовод в Айя-Софии с гордостью сообщит вам, что прославленное строение Юстиниана давно обрушилось бы, не будь оно дружески поддержано контрфорсами, сооруженными турецкими завоевателями.

В каком-то смысле мне хочется делать вид, что я верю в эту преемственность. Было бы славно говорить, что турки преобразовали и развили ту традицию, которую они застали, и что не было резкого культурного разрыва. Наверное, это будет политически корректно. Но, увы, подобные заявления не соответствуют действительности. Если вы взглянете на современный Стамбул со старой генуэзской башни, в ваших впечатлениях будут преобладать вздымающиеся в небо минареты, напоминающие ракеты. Закрыв глаза и задумавшись, что же случилось с римской цивилизацией на Средиземном море, когда оно стало мавританским, а не римским озером, вы почувствуете, что Пиренн был проницателен.

Что-то произошло. Что-то изменилось, и контраст совершенно очевиден на примере художественного творчества прежде единого римского мира.

Когда образованные греки бежали из Византии в 1453 году, они захватили с собой семена самого выдающегося расцвета искусства и культуры на памяти людей. Во Флоренции XV века мы видим возрождение классического идеала независимого человеческого духа, убеждения древних греков, что человек – мера всех вещей, гуманистического взгляда на вселенную. Вероятно, самым сжатым образом эта идея воплощена в близости двух рук с реалистичной пластикой – руки Бога и руки Адама, – как они изображены на потолке Сикстинской капеллы. Ничего подобного нет в мусульманском искусстве того или любого другого века, и вовсе не из-за технической недостижимости, а потому, что это теологически оскорбительно для ислама.

Однажды мне пришлось быть ведущим телевизионной передачи о тысяче лет турецкого искусства. Спустя какое-то время я поймал себя на интеллектуальной нечестности. Помимо рассыпаемых превосходных степеней, мне хотелось сказать кое-что еще, но язык при этом немел.

Мусульманский мир подарил миру некоторые из самых завораживающе прекрасных произведений искусства. Мало что в западной архитектуре сопоставимо с безукоризненной математической грацией и симметрией Исфахана, Бухары или Тадж-Махала. Однако после нескольких часов трескотни на камеру о том или этом феноменально изощренном шедевре стеклодувного дела или ковроткачества мне захотелось вскричать: да, но где же люди? Где человечество со всей его славой и несовершенством?

Снова и снова мне приходилось возвеличивать вклад великого Мухаммада Сиях Калама, который сделал несколько очаровательных рисунков шаманов, стариков с ослами и тому подобного. Но чем больше я восхвалял Сиях Калама, тем более осознавал его исключительность, то, что за тысячелетие турецкого искусства он был одним из немногих, кто ослушался запрета пророка и поглядел с юмором и любовью на свой собственный род.

Сиях Калам стал – на западный вкус – звездой телешоу, но правда в том, что он был лишь малевателем по сравнению с Питером Брейгелем или с любым из современных ему мастеров фламандского Ренессанса. Он – единственный представитель турецкого искусства, у которого есть подобие натурализма Брейгеля, и все же Сиях Калам не выдерживает сравнения, жестокая реальность еще и в том, что у него не было преемников. Он не стал основателем школы, и в исламском мире никогда не было традиции натуралистической живописи.

Говорите что хотите о чудесных исламских миниатюрах – они действительно прекрасны, – но им далеко до вершин западноевропейской живописи и рисования. Они с трудом дотягивают до предгорья.

Я говорю это без какого-либо стремления подчеркнуть западный культурный триумф. Я указываю лишь на что-то потерянное теми частями римского мира, которые были захвачены мусульманами. Подумайте, что случилось в Италии XV века. Настоящее чудо: Пьеро делла Франческа, Леонардо, Микеланджело и другие – все они переоткрывали и реинтерпретировали то понимание человеческих форм, которого первыми достигли греки и римляне. А теперь подумайте о произошедшем в Северной Африке XV века – можно лишь заметить, что там на фронте живописи было довольно тихо.

И это печально, ведь на протяжении многих столетий Северная Африка была неотъемлемой и культурно неотличимой частью Римской империи. Она была не только житницей города на Тибре, но также местом рождения нескольких императоров и интеллектуальным очагом. В число великих римских африканцев входят император Септимий Север, писатель Апулей, теолог Тертуллиан, поэт Клавдий Клавдиан и сам Августин, Отец христианской Церкви.

Я открываю восхитительную экономическую историю Рима 1926 года, написанную Ростовцевым[74], и гляжу на мозаику из римской виллы в Дугге, которая теперь находится в Тунисе. Мы видим участников вечеринки, почти готовой к началу. Два раба наливают вино из больших амфор в чаши для смешивания, которые держат двое гуляк. Другие рабы подносят полотенца и воду, делая приготовления к основательному симпосию. На одной из амфор написано по-гречески «Пей», а на второй – «Живи».

Насколько близкой кажется римская пиршественная этика к нашей собственной цивилизации – и насколько далекой от культуры мусульман, которым было суждено завоевать территорию современного Туниса. Полуголые бражники собираются насладиться обилием алкоголя на вечеринке – как часто мы видим такое в исламском искусстве? Есть множество причин, почему в римской Северной Африке не случился ренессанс наподобие итальянского, среди которых – отсутствие европейской традиции капитализма и соперничающих частных покровителей. Но решающим оказалось и то, что греко-римские «ценности», легшие в основу современных европейских «ценностей», были заменены чем-то совершенно отличным.

И дело здесь не просто в алкоголе или в любви к шуткам на его тему (пей – живи, хо-хо!). Чтобы вы могли получить представление о резком отличии западного/европейского типа мышления от мусульманского, я предлагаю вам взглянуть на другую мозаику. Этот знаменитый портрет женщины находится в базилике VI века в Равенне, и вы можете сказать, что она не какая-то мученица или святая. На ней огромная диадема размером с тюрбан и эффектные золотые броши с драгоценными камнями, к ее ушам прикреплены самые длинные серьги, которые вы когда-либо видели.

Это Феодора[75], жена Юстиниана, одного из величайших византийских императоров, чьи труды по римскому праву до сих пор изучают студенты-юристы на первом курсе. Юстиниан был настолько набожен, что воздвиг Айя-Софию, которая несколько веков была самым большим строением в мире. И ключевой факт о Феодоре состоит в том, что она была первой международной порнозвездой.

Она начала свою карьеру, участвуя в театральных представлениях мимов, и вскоре стала самой популярной исполнительницей в Константинополе. Она дурачилась на сцене и надувала щеки – эти бледные, строгие щеки, которые окружены золотым ореолом на мозаике. Согласно неприкрыто враждебному к ней историку Прокопию Кесарийскому, Феодора также была фантастически распущенна. «Счастливого любовника, которому была обещана ночь удовольствий, часто вытеснял с ее ложа более сильный или более богатый фаворит», – фыркает Прокопий.

Ее коронный театральный номер состоял в том, что она ложилась на сцену в своего рода стрингах, а надрессированные гуси вытаскивали клювами зерна ячменя, которые были у нее между ног. Однажды она осталась неудовлетворенной после особенно утомительных занятий любовью и произнесла настолько непристойную фразу, которую даже Гиббон не мог заставить себя перевести. «Ее вздохи, утехи и уловки должны быть скрыты во тьме языка учености», – говорит историк.

Соответственно он оставляет сноску на греческом, чтобы в точности пояснить, к чему он клонит, и, поскольку мне в голову не приходит множество стимулов, чтобы заставить британских школьников XXI века учить греческий, я цитирую отрывок полностью:

῾Η δὲ κἀκ τῶν τριῶν τρυπημάτων ἐργαζομένη, ἐνεκάλει τῇ φύσει, δυσφορουμένη ὅτι δὴ μὴ καὶ τοὺς τιτθοὺς αὐτῇ εὐρύτερον ἢ νῦν εἰσι τρυπῴη, ὅπως καὶ ἄλλην ἐνταῦθα μίξιν ἐπιτεχνᾶσθαι δυνατὴ εἴη.

Ну что, до сих пор не сумели понять? Гиббон поддразнивает неразумеющих читателей жеманным замечанием: «Она хотела, чтобы был воздвигнут четвертый алтарь для возлияний во славу бога любви».

Моя цель не одарить читателя грязнейшим текстом из мира поздней Античности, но пролить свет на безмерную гибкость римского подхода к женщинам. Юстиниан изменил закон, чтобы можно было жениться на Феодоре, и вскоре у нее были все достоинство и почет, сопутствующие замужеству за самым прославленным из римлян. «Проститутка, осквернявшая константинопольский театр, стала почитаться в том же городе как царица серьезными магистратами, правоверными епископами, победоносными военачальниками и плененными монархами», – говорит Гиббон. Феодора – прототип каждой западной женщины, или любой женщины, которая преодолела довольно беспутное прошлое и достигла величия.

Она – своего рода Эва Перон. Как если бы Пэрис Хилтон вышла замуж за президента Соединенных Штатов – что уже не столь немыслимо в наши дни. Феодора представляет нечто совершенно запретное для ислама – публичное выражение женской сексуальности. Кстати, это напоминает нам о другом из больших греко-римских удовольствий, потерянном на долгое время и вернувшемся с Ренессансом – откровенном художественном наслаждении женской наготой.

Когда мы думаем об отличии наших «ценностей» от мусульманских, больше всего нас тревожит их отношение к женщинам, соответственно наше отношение к женщинам наиболее сильно наполняет яростью молодых радикализированных мусульман. Мы помним разгневанного, безумного Мухаммеда Атту и его настойчивое требование, чтобы к нему после смерти не прикасались женщины. Мы видим продолжающиеся и усиливающиеся споры из-за паранджи, ношение которой нигде не требуется в Коране.

Появление этого колоссального расхождения в некогда едином римском мире восходит к мусульманскому вторжению. Как только турки захватили Константинополь, мысль о другой Феодоре стала совершенно невозможной. Можете ли вы вспомнить хоть одну женщину в мусульманском мире, которая была бы и сексуально свободна, и политически весома? Я тоже не могу.

Некоторые из османских султанш, несомненно, были могущественными и искушенными в интригах. Но никто из них по своим личным качествам не был всесторонней личностью, и нам не удастся подобрать османский эквивалент Анны Комнины (1083–1153), гордого и яркого историка народа, который она называла римлянами.

Очевидно, перед нами неудобная реальность. Если мы согласимся с вышеизложенным, то Пиренн был прав не только в том, что мусульманские вторжения были по крайней мере частично ответственны за глубинные экономические перемены и конец единства средиземноморского мира. Они также породили длительную и, как представляется, необратимую трансформацию культуры и «ценностей» на покоренных пространствах, результатом чего, вообще говоря, стало то, что огромные территории из бывшего римского мира совершенно потеряны для нас. Точнее, огромные территории, как полагают наши папы, прелаты и политики, культурно несовместимы с современной Западной Европой, и причина этого – ислам.

Стратегия заключается в том, чтобы не пускать эти страны в ЕС и предаваться умеренной панике из-за миллионов мусульман, уже живущих в Западной Европе. Политикам, например, нетрудно завести людей против вхождения Турции в ЕС, потому что мы имеем дело с отталкивающим стереотипом.

И вопрос не только в отношении мусульман к выпивке и женщинам. Постоянно присутствует стереотипный намек на жестокость турок и на их готовность использовать ужасающее насилие (это же своим окольным путем упомянул папа). Мехмед II мог считаться цивилизованным человеком, но, когда он узнал, что в саду сорван один из его превосходных огурцов, он вспорол животы четырнадцати садовникам, чтобы найти пропажу.

В XVI веке Фрэнсис Бэкон описывает турок как «жестоких людей без нравственности, без грамоты, искусств или наук, которые вряд ли сумеют отмерить акр земли или час дня, они неразумны и неопрятны в строительстве, еде и прочем; словом – сущий упрек обществу»[76]. А вспомните бедного Отелло, черного и мятущегося, который постоянно клеймит турок, «обрезанных собак», чтобы доказать свою верность Венецианскому государству. Так, он неистовствует: «Иль турки мы и то с собой творим, что небо не дало свершить неверным?»[77]

С началом XIX века стереотип не улучшился. Турки, как и прежде, плохо обходились с женщинами, и один французский полковник сообщил следующее Чарльзу Макфарлейну, британцу, посещавшему Константинополь в 1847 году: «Вы не можете навестить их до́ма, чтобы вас не обворовали. И посмотрите, как они живут! Их жены и дети отделены и держатся взаперти, словно в клетке, с того дня, когда турки впервые появились в Константинополе».

Но настоящим вождем по побиванию турок был Уильям Гладстон, у которого на этой почве развился своего рода синдром Туретта. «С первого черного дня их появления в Европе они были единым человеконенавистническим представителем рода людского, – говорит лидер Либеральной партии. – Куда бы они ни направлялись, вслед за ними оставалась широкая полоса крови, и цивилизация исчезла из вида в пределах их владычества»[78]. У него вошло в привычку кричать о гнусном и зверском вожделении турок, вслед за чем он обращался к спасению падших женщин, и потом, чтобы возместить свои недобрые чувства, Гладстон занимался самобичеванием.

И дело было не в их обращении с женщинами или в жестокости, а в их жуткой религии. В 1898 году Уинстон Черчилль стал свидетелем жизни мусульман в Судане и рассказал об увиденном в книге «Речная война» (The River War). Его мнение о пагубном влиянии ислама можно найти почти на каждом неоконсервативном сайте в киберпространстве. Мой прадед был мусульманином, поэтому я надеюсь, что меня не обвинят в исламофобии, если я процитирую решительную и разящую карикатуру Черчилля:

Какое ужасное проклятье наложило магометанство на своих приверженцев! Помимо исступленного фанатизма, который столь же опасен для человека, как водобоязнь для собаки, в их среде присутствует страшная фаталистическая апатия. Последствия этого очевидны во многих странах. Привычка к расточительству, неряшливое ведение сельского хозяйства, медлительность торговли, незащищенность частной собственности существуют всюду, где правят или живут последователи пророка. Искаженный сенсуализм лишает жизнь того изящества и утонченности, которые обычно прилегают к достоинству и святости самой жизни. То обстоятельство, что по магометанскому закону каждая женщина должна быть безусловной собственностью мужчины – как дочь, жена или наложница, – откладывает окончательное искоренение рабства до тех пор, пока исламская вера не утратит свое могущественное влияние на человечество.

Отдельные мусульмане могут выказывать великолепные качества. Тысячи из них становятся отважными и верными солдатами Королевы, готовыми с честью умереть за нее; но влияние религии парализует социальное развитие тех, кто ее исповедует. В мире нет более реакционной силы. Магометанство далеко от заката, это – вера воинствующего прозелитизма. Она уже распространилась по Центральной Африке, оставляя своих бесстрашных воинов всюду, где ни ступит ее нога; и, не будь христианство защищено сильной рукой науки – той самой науки, с которой оно когда-то тщетно боролось, – современная европейская цивилизация могла бы пасть, как пала в свое время цивилизация Древнего Рима.

И это довольно точно выражает мнение людей. Ведь правда? Реакционная сила, парализующая социальное развитие, – не в том ли состоит скрытое или явное убеждение тысяч западных политиков?

Воинственная вера, которая находится в контрасте с рациональностью христианства, потому что христианство защищено сильной рукой науки, – да это почти в точности слова из регенсбургской речи папы.

Кое-что в исламе беспокоит мягкую западную душу, не так ли? Как он не похож на Церковь Англии с ее деликатными епископами и их печальными сомнениями. Беда с исламом в том, что люди грубы и верят в него – по-настоящему верят, – а западноевропейцы по-настоящему вымуштрованы историей, риторикой и опытом 1400 лет и тревожатся из-за ислама. Большой вопрос, стоящий перед нашим поколением, заключается в том, как мы будем разбираться и обходиться с этим различием.

Скажем ли мы, что этим бывшим римским территориям должен навсегда быть закрыт путь в «Европу», поскольку они оказались по другую сторону раздела, идентифицированного Анри Пиренном? Последуем ли мы совету папы и будем ли держать турок «в перманентном контрасте к Европе»? Я думаю, так поступать не стоит. На мой взгляд, это будет исторической ошибкой.

Посмотрим же, что мы в силах предпринять, чтобы отчасти распутать этот огромный клубок предрассудков, окружающих мусульманскую Турцию, и выясним, так ли сильно отличается от нас Джонни Турок.

Французские политики любят порассуждать о турецком массовом уничтожении армян в 1915 году, и они яростно грозят пальцем Стамбулу. Турция никогда не будет принята в ЕС, говорят французы, если она не признает этот ужас и не извинится за него. Конечно же армяне пострадали чрезвычайно.

Но в чем заключаются французские мотивы? Извинилась ли Французская республика перед народом Алжира за пытки и убийства, имевшие место в период французского господства? И если мы начали требовать слов покаяния, не следует ли Турции добиться французских извинений за то, как Наполеон убил две тысячи беззащитных турецких пленных в Яффе, что было одним из самых жестоких военных преступлений в истории? Почему бы Жаку Шираку не прекратить читать мораль от имени армян и не попросить прощения за Наполеона?

Далее, нам постоянно твердят, что турки – сексисты, и их обращение с женщинами не соответствует договорам Европейского союза. Да, мы согласны с тем, что ислам создает определенные препятствия, но посмотрите на факты – огромное и продолжающее расти количество образованных женщин-профессионалов, среди которых Тансу Чиллер, первая женщина, ставшая премьер-министром Турции более десяти лет назад. Во многих мечетях Стамбула мужчины и женщины могут молиться вместе. И прежде чем Брюссель начнет очередную проповедь о гендерном равноправии, стоит напомнить, что Турция дала женщинам право голоса раньше Бельгии.

Антитурецкое лобби заметно укрепилось из-за недавних процессов над писателями и журналистами, обвиненными в оскорблении Türklük – турецкости; и мы, те, кто восхищается Турцией, обязаны счесть это судебное преследование серьезной ошибкой. Конечно же, туркам необходимо избавиться от статьи 301 в их Уголовном кодексе, ведь, в соответствии с духом вольтерьянства, люди должны быть вправе говорить о Турции все, что им заблагорассудится.

С другой стороны, надо помнить, что Турция не одинока в принятии непродуманных законов, ущемляющих свободу слова. Австрийцы поступили совершенно нелепо, приговорив Дэвида Ирвинга к заключению, сделав тем самым мученика из психа. У многих людей также возникают обоснованные сомнения в работоспособности недавних британских законов против разжигания религиозной ненависти. Смысл в том, что турки неправы, когда поступают подобным образом, но они не одиноки в этой неправоте.

Что еще входит в восхитительный винегрет антитурецких предрассудков? Со времен Мехмеда II турок снова и снова обвиняют «в наполнении сада природы грязными пороками». Не требуется говорить многое в защиту турок в ответ на подобное, по крайней мере, не в том случае, когда население страны составляет 72 миллиона человек и продолжает расти. Вероятно, стоит сказать, что бывший французский премьер-министр Эдит Крессон однажды сделала сходное утверждение в отношении англичан, и мне известно из достоверного источника (но сейчас не помню, из какого именно), что, когда турецкие проститутки рекламируют «греческие» утехи, а греческие проститутки – «турецкие», они имеют в виду одно и то же.

Значительно более важна репутация Турции в деле соблюдения прав человека, и она далека от совершенства. Но и у Греции были проблемы с правами человека, когда ее приняли в ЕЭС. Одним из важнейших доводов против отклонения турецкой заявки на членство в ЕС является, конечно, желание помочь прогрессивным силам в Турции и не допустить сползания назад. Несомненно, что современная западноевропейская надменность и чопорность – вся эта околесица о «ценностях», которую несут папы, священники и политики, – начинает отвращать турок. Более происламский настрой в турецкой политике начинает впечатлять другие страны Ближнего Востока, и турецкое влияние распространяется по этому региону впервые со времен Хиджаза. Количество полетов из Стамбула в Дамаск удвоилось по сравнению с 2000 годом. Арабов, посетивших Турцию в 2005 году, было в три раза больше, чем в 2001-м. И в том же 2005 году один миллион иранцев слетал в отпуск на Турецкую Ривьеру. Так что будет лучше для долгосрочного здоровья нашей планеты – все более равнодушная к Европе Турция, заинтересованная в укреплении связей с Ираном? Или же Турция, закрепившаяся в Европейском союзе и служащая проводником стабилизирующего влияния на самый опасный регион в мире, который наверняка будет оставаться таковым при нашей жизни? Я знаю, чего я хочу.

Почему же все сомневаются? Почему мы делаем вид, что проблемой является Кипр, когда именно греки-киприоты, а не турки отвергли недавнее решение, предложенное ООН?

А теперь пришло время закатать рукава и исследовать главное обвинение, бросаемое всеми, от Уинстона Черчилля до папы, а именно что основная проблема исламского мира заключается в исламе. Нам необходимо быть честными и признать, что в черчиллевском анализе экономических и социальных последствий этой религии содержится более чем зерно правды. На самом деле в исламе должно присутствовать нечто, позволяющее объяснить, почему в мусульманском мире не случился подъем либерального капитализма и буржуазии, а потому и не получила распространение демократия. Действительно необычно, что во времена Римской/Византийской империи город Константинополь поддерживал огонь просвещения тысячу лет, а при османском правлении первый печатный пресс появился в Стамбуле лишь в середине XIX века. Что-то буквально задержало их на столетия.

Препятствием на пути прогресса стал роковой религиозный консерватизм. Священные законы ислама не могли быть ни изменены, ни подправлены, а поскольку османское государство являлось выражением этих законов, реформы были невозможны.

Все мы знаем о культурных и философских достижениях периода раннего ислама, о том, что в Арабском халифате сохранялся и интерпретировался Аристотель, и он почитался как первый хаким, первый лекарь мусульманскими учеными, будучи почти повсеместно забыт на Западе. Конечно же арабы дали нам алгебру и систему счисления. Некоторые даже утверждают, что, используй мусульмане свое доминирование на море, чтобы переплыть Атлантику, мировая история пошла бы по другому пути. В 711 году мусульманский завоеватель Испании Тарик ибн Зияд, давший свое имя Гибралтару, загнал своего коня в воды Атлантики, крича: «Неизвестная земля на западе, если я сумею добраться до тебя, то обращу в истинную веру!» Представьте, что это произошло.

Однако такого не случилось. Христианская Европа воспряла и захватила Новый Свет. Протестантская трудовая этика породила буржуазию, капитализм, либерализм, демократию, систему займов и процентов по ним, необходимую при капиталистических рисках, но, разумеется, запрещенную исламом. В конечном счете турки были вытеснены из Западной Европы, остались лишь несколько мусульманских анклавов, таких как Босния и Албания. И чем сильнее отставал мусульманский мир, тем больше становилось горечи и смятения, вплоть до того что почти любой глобальный очаг конфликта – от Боснии до Палестины, от Ирака до Кашмира – сопряжен с определенными мусульманскими обидами.

Вопрос в том, что нам теперь делать? Кое-кто может предложить, чтобы мы способствовали мусульманскому миру в отделении религии от политики, церкви от государства, ведь это стало ключевым для подъема на Западе, но нам необходимо признать, что любой проект, включающий «распространение демократии» или насаждение «западных ценностей», был довольно убедительно дискредитирован в Ираке. Разумеется, мы не заведем новых друзей и не достигнем ничего, если продолжим ныть о чужеродных «ценностях» и отталкивать их. Помимо всего прочего, это крайне лицемерно. Мусульмане отнюдь не инопланетяне.

Все, что наиболее сильно шокирует нас в исламе – сексизм, нетерпимость к инакомыслию, гонение ереси и богохульства, гудение об аде и шайтане, уничтожение произведений искусства, жестокость наказаний, – когда-то характеризовало и христианскую Европу. Не так давно мы сами сжигали книги и еретиков.

Мы содрогаемся из-за законов шариата, обезглавливаний и побиений камнями. Но как насчет крестоносцев, чьи отвратительные зверства мы проскочили в этом споре? Как насчет византийской императрицы Ирины (797–802), ослепившей собственного сына? Или вчитайтесь в слова Анны Комнины, уже упомянутой нами византийской принцессы XII века. С каким ужасающим удовольствием описывает она, как ее отец сжег Василия, ересиарха богомилов. Страница за страницей она повествует о его агонии, как со страхом он глядел на огромный костер, разведенный по приказу императора на ипподроме, как хлопал руками и ударял себя по бедру. Палачи, насмехаясь над ним, сначала кинули в огонь его плащ, а затем – поскольку Василий был настолько безрассуден, что отрицал божественность Иисуса, – бросили в костер самого испуганного ересиарха. Вот что добрая христианка Анна говорит о случившемся, называя его одним из великих «подвигов» своего отца: «Пламя, как будто разгневавшись на него, целиком сожрало нечестивца, так что даже запах никакой не пошел и дым от огня вовсе не изменился, разве что в середине пламени появилась тонкая линия из дыма»[79]. Разве это не христианское величие?

И кстати, поступает ли папа уместно, цитируя Мануила II Палеолога, несчастного предпредпоследнего императора Византии? Верно, что турки были у ворот. Верно, что Мануилу угрожал воинственный ислам. Но был еще один фактор, который папа Бенедикт благополучно опустил. А именно что один из предшествующих пап помог поставить Византию на колени.

Причиной фатальной слабости Византии при Палеологах послужило то, что папа Иннокентий III призвал к Четвертому крестовому походу. И в 1204 году, когда у крестоносцев случилась нехватка денежных средств, они сделали крюк, взяли Константинополь и подвергли его ужасающему разграблению.

Те прекрасные римские бронзовые кони, которые, как полагают, украшали Триумфальную арку Траяна, а впоследствии были перенесены Константином на ипподром, – где они теперь? Напрягите вашу память: вы их, скорее всего, видели. Правильно, они на лоджии базилики, стоящей на площади Святого Марка в Венеции. Квадрига была вывезена туда, чтобы ублажить алчного престарелого дожа. Отнюдь не турки первыми разграбили Константинополь, лишив его величайших сокровищ, а христиане. То, что империя Мануила сильно шаталась, было вызвано тем мощным, пусть и непреднамеренным пинком, который нанес ей один из предшествовавших Бенедикту преемников Святого Петра, – и не может служить оправданием ни сожаление о случившемся папы Иннокентия, ни его неспособность контролировать крестоносцев.

Мы забываем об этом сегодня, потому что нам так удобно, ведь гораздо привычнее думать о долгой истории конфронтации «их» и «нас», Востока и Запада, мусульман и христиан. Опять мы видим противопоставление цивилизации и варварства – римлян и дикарей в штанах, – которое было так полезно для создания чувства единства в Римской империи. Как вам скажет любой редактор газеты или журнала, кричащий заголовок об исламской опасности способствует продажам, сходный расчет и у политиков, желающих получить голоса, и у клириков, жаждущих наполнения церковных скамей. Но все же так не годится.

Нам нужно примирение, а не враждебность, взаимность, а не отторжение. В современных интерпретациях ислама предостаточно постыдного: чудовищный отказ допустить упрочение христианских церквей в мусульманских странах, жуткое отсутствие чувства юмора в отношении изображений пророка, общая склонность к угрозам, насилию и иррациональности, которую правильно отмечает папа.

Но пришло время для последнего отважного шага – бросить вызов главному утверждению регенсбургской речи папы Бенедикта и спросить, на самом ли деле у христианства более обоснованные претензии на разум и рациональность. Почему Василий Богомил был брошен в пламя на ипподроме? Потому что, подобно многим другим со времен служения Христа на Земле, он не мог взять в толк одно из главных утверждений. Как ариане, копты, многие епископы современной Церкви Англии, он ставил под сомнение божественность Иисуса – то, что Христос родился от женщины и при этом непостижимым образом был Богом. Василий отказывался называть Марию Θεοτόκος, Богородицей, и за это был сожжен православными верующими.

Именно по этому пункту ислам также расходится с христианством. Иисус был великим человеком и замечательным учителем, но Коран говорит, что он был Богом не более, чем Мухаммед. Следовательно, в отличие от христианства, ислам избегает всяческих раздражающих проблем биологии, которые эксплуатируются книгами вроде «Кода да Винчи».

История воплощения внушает благоговение, но она не отличается рациональностью, скорее наоборот. Говорить, что она логична, рациональна, потому что λόγος становится σάρξ, слово становится плотью, – не более чем риторический трюк.

А мысль папы/Мануила о том, что ислам распространяется насилием и поэтому находится в резком контрасте с христианством, – полная ерунда. Никогда не забывайте, что становление ислама пришлось на те годы, когда византийские (или римские) христиане были вовлечены в борьбу не на жизнь, а на смерть с Персидской империей, приблизительно в 610–630 годах, и у этой борьбы было явное религиозное измерение. Не просто одна империя против другой, но одна религия против другой. И откуда взялось представление о религии как об орудии военного успеха? С самого начала христианского Рима, с того момента в 312 году, когда Константин увидел в небе над Мульвийским мостом крест и надпись, гласившую «Сим победиши». Одержишь победу. С крестом.

Поэтому люди, утверждающие, что ислам предложил миру что-то новое, агрессивный монотеизм с претензиями на создание всемирной империи, совершенно неправы. В действительности ислам стал развитием направлений, уже существовавших в поздней Античности, и одной из причин его привлекательности, как мы видели, был недвусмысленный подход к проблеме воплощения. Ислам – исключительно монический вид монотеизма, он избегает всех сложностей недоверия, с которыми сопряжено учение о троичности или двойственной природе Христа, а также других вопросов, которые досаждали (и продолжают досаждать) христианству.

В идеальном мире мы устранили бы недоразумения на новом Никейском соборе, это замечательное собрание церковных иерархов был созвано Константином в 325 году, чтобы разобраться с арианской полемикой – был ли Христос единосущен или же подобосущен Богу Отцу. Как и Никейский собор, его посетили бы все великие умы современности. Он стал бы религиозным Давосом – но с самой торжественной повесткой. Вместе собрались бы мусульмане, христиане, иудеи – все заинтересованные в новом глобальном консенсусе о божественности Христа.

Я представляю последовательность продолжающихся встреч, напоминающих раунд многосторонних переговоров о торговле в Дохе. Я вижу дискуссии, ведущиеся на самых великолепных курортах и в самых роскошных отелях мира, хотя с неизбежностью некоторые из делегатов сильнее приложатся к мини-барам, чем другие. Они могли бы переместиться из Флориды в Йорк, а потом в Иерусалим. Будут проходить и многолюдные пленарные сессии, посвященные вопросам, представляющим общий интерес, таким как пол Всемогущего, и важные двусторонние встречи, скажем, между шиитами и суннитами.

Будут и бойкоты заседаний, и срыв переговоров, и яростные осуждения поздней ночью. И после десятилетий мыслительного и душевного напряжения с обилием страстных логосов возможен, пусть и не наверняка, новый конкордат между великими авраамическими религиями; и при наличии достаточной доброй воли разногласия между христианством и исламом могут показаться в один день столь же незначительными, как диспут между христианами, считавшими, что Иисус ὁμοούσιος[80], и полагавшими, что он ὁμοιούσιος[81].

Если же после марафонской процедуры в духе ВТО клирики Земли будут не в состоянии прийти к совместному коммюнике, нам, мирянам, придется почесать голову и сделать вывод, что они, наверное, не хотят соглашаться. Пожалуй, мы осознаем печальный факт, что религиозные лидеры могут только характеризоваться оппозицией (a) к неверующим; (б) к другим религиям; и (в) к схизматикам собственной веры, причем с особой страстностью. Разумеется, они вправе делать собственный выбор, но тогда будет ошибкой с нашей стороны принимать важные политические решения в соответствии с их пожеланиями.

Вместо того чтобы обострять различия, разглагольствуя о чужеродных «ценностях», необходимо осознать, что мы приближаемся к критическому моменту в наших отношениях с Турцией. Или мы поддержим достижения Ататюрка и закрепим колоссальный успех Турции в становлении светской демократии в стране с мусульманским населением, или же мы недовольно сморщим нос из-за религии турок.

И что мы скажем в последнем случае умеренным мусульманам по всему миру? Что мы скажем тем, кто считает, что можно прийти к соглашению между исламом и демократией? Что мы скажем миллионам мусульман, которые построили свои дома и жизнь в Западной Европе, в том числе в Британии? Будто они своего рода географическое заблуждение?

Запретить ли им из-за чужеродности их «культуры» проживание здесь? Мы будем сумасшедшими, если отвергнем Турцию, на территории которой в прежние времена был оплот Римской империи, а в нынешние времена, как я узнал, производится значительная часть британских холодильников. Одной из турецких компаний принадлежит 15 процентов их рынка в Соединенном Королевстве.

Подумайте обо всех тех холодильниках, грохочущих на балканских дорогах на своем пути в Германию и Британию. Подумайте о тесной взаимосвязи турецких заводов и британских кухонь. Подумайте об огромном числе наших соотечественников, покупающих собственность в Турции. Разумеется, я не говорю, что оживленная торговля холодильниками и таймшерами означает политический союз. Я также не утверждаю, что этот процесс должен произойти быстро или что нам вскоре придется разрешить неограниченную миграцию из Турции в Британию. Безусловно нет. Но чего мы добьемся, постоянно настаивая на «культурной» пропасти между нами и этими «чужеродными» людьми?

Однажды, если мы сумеем наладить отношения с Турцией, нам удастся воссоздать гармоничный античный союз во всем Средиземноморье, обильное и свободное распространение товаров, описанное Анри Пиренном, от Гибралтара до Босфора, от Туниса до Лиона. Мы сумеем исцелить разрыв, созданный мусульманским вторжением. Мы снова выстроим «Римское экономическое сообщество» вокруг Mare Nostrum. Со временем нам необходимо заложить основы более глубоких связей между ЕС и странами Магриба, исходя из древней римской идеи толерантности.

Настало время, чтобы мы все повзрослели и признали совершенное отсутствие шансов на образование нового халифата в Западной Европе. Мусульманам же необходимо выполнить свою программу и согласиться с необратимостью женской эмансипации, с тем, что незазорно проявлять безразличие по вопросу, является или нет Мухаммед единственным пророком Бога, а также с тем, что, если религия воистину велика, не имеет никакого значения, рисуют или нет изображения ее пророка. Этого не произойдет, пока мусульмане чувствуют, что их демонизируют, пока сама их идентичность и принадлежность связаны с отвержением и приниженностью.

Одна из причин, почему римская система так слаженно работала на протяжении долгого времени, состоит в том, что различие рас и религий вызывало любопытство и уважение, а не паранойю. Эту мечту стоит возродить, и не только потому, что она поддерживает нашу надежду по объединению двух половин Римской империи вокруг Средиземноморского побережья. Если мы сумеем достигнуть примирения между исламом и христианством, как мне думается, будут также спасены жизни невинных людей вроде сестры Леонеллы.