<p>Cefas Bastard</p><p>Распад</p>

Здесь стоял нерушимый опостылевший запах промозгло-леденящей сырости, пробирающей насквозь веянием послевоенной разрухи. Хлипкие одряхлевшие слои досок тянулись с потолка, со стен, извивающиеся под неестественным углом. Вокруг темнота. И лишь шорохи в дальней комнате. Застоявшаяся гниль разрослась по предметам интерьера, поглощая стулья, разодранные кресла и прочую мебель. Из обивки кишмя сочилась орда всепожирающих тараканов. Было не сдержать омерзения и какого-то внутреннего предосязательного страха, чувствуя, как этот затхлый смрад закрадывается во внутренности, оседает едкой пронизывающей пылью… Находясь здесь, начинаешь дышать чаще, испытывая при каждом вдохе раздирающий приступ удушья. Одряхлевшее затхлое пространство, вытягивающее из тебя жизнь, отторгает и убивает изнутри. Каждый предмет овеян следами распада и болью сотен тысяч разрывающих игл. Из углов сочатся какие-то споры, а усиленное скопление этой едкой иссушающей пыли постоянно вырывается откуда-то из глубин… В прихожей, соединенной с кухней небольшим коридором, коридор обособлен перегородкой, обветшавшей и расслоившейся… Невзирая на это, дверь по-прежнему стоит на месте, хотя со стороны стен уже можно видеть струящиеся тлеющие паутины в кухне. Убийственный смрад навевает ощущение угасающей жизни. В сетях на полу роятся крепко-выросшие омерзительные личинки, пожирающие плоть мертвых тел животных, забредающих сюда, как очевидно, в поисках теплого места. Древесные нити, протянувшиеся здесь по всей площади, охватывающие все предметы неестественной сетью пульсирующих светоотражающих паутин, обволакивают рой термитов и липнущей моли, заманивая их своей тлеющей безжизненностью. Все живое стягивается в кокон, растянувшийся посередине, вплоть до потолка, чей зов поначалу могут слышать лишь падальщики, мелкие птицы и прочие слабые животные. Поглощающее жизнь ядро сочилось неестественным, неизвестно откуда взявшимся теплом. И хотя с каждым днем все усиливающиеся циклоны заносили внутрь неистовые продирающие ветра, что совершенно не характерно для нашего времени года, внутри оставался этот злосчастный огонек пульсирующего неизведанного света, – это неестественное ультрафиолетовое сияние, которое, казалось, имеет какое-то иное предназначение. Продолжительное гниение очень медленно иссушало эту безымянную заброшенную хижину, куда стягивалось все живое, и хотя с самого начала сюда добирались лишь низшие жизненные формы от насекомых до птиц, питаясь, она прокладывала свои отростки. Казалось, вместе с разрастающимся бесформенным гноем, отбрасывающим это чудовищное сияние, растет и нечто похожее на жизнь… какую-то иную жизнь, совершенно иную и более извращенную в нашем понимании. Появлялось все больше животных, которые различали этот пространный зов, словно бы подавляющий врожденные инстинкты. Кокон взрастил в своем радиусе целые ульи хищных насекомых, сочащиеся ужасающими миазмами, расползшимися по комнатам, кишащим этой всепожирающей гнилью; сущностью всепоглощающего распада.

Мир устоявшейся затхлости, существующий вот уже несколько поколений, словно бы протянувшихся в вечность, продолжает неуклонно расти, пускай, и в своем чудовищно медленном и едва различимом ритме. Сейчас это уже не имеет значения. Казалось, ничего не предвещало нарушению их покоя. Но «они», Твари, закаленные холодом внешней среды, в один из дней возжелали пищу гораздо крупнее их самих. «Они» сообщали свои просьбы «Ему», создавая импульс невиданной силы и масштабов. Чудовищный рев боли и отчаяния страдающих в леденящей сырости созданий, рожденных под чудовищным веянием всепожирающего распада, разительно превосходила насыщенные жаром их кокона ульи. И «матка» отошедшей ото сна королевы раскрылась, возжелав плоти «Высшей Расы» из всех существующих на нашей планете. «Их» зов обрушился на людей, ничего не ведающих о злой и нечистой силе, нашедшей свое пристанище в одинокой и обветшалой хижине среди обломков «старого мира».

Оглушенные непостижимым голосом извне, особо чувствительные отродья рода человеческого забились в паническом страхе, прикованные к своим койкам в психиатрических лечебницах. Мафиозные кланы, ведущие на улицах мирного города свои извечные расприи, внезапно оторвались от переговоров. Необъяснимый душераздирающий трепет ввергнул людей в ужас, словно бы передавливая им органы дыхания. Искушенные властью они забились в отчаянии, ощутив таинственное неосязаемое присутствие. Все колющие страхи, забившиеся в глубинах их тщедушного разума, поглощенного алчными намерениями, сопровождались безумием навязчивых мыслей. И терзаясь немыслимыми предосязаниями о крахе своей кровавой империи, они сдались в одночасье всеобщему гнету, уже всецело обволакивающему их сознания.

В семье Боттичелли, где в заключении держали девушку, которую необходимо было отпустить по условиям мирного существования между кланами, дом Боттичелли, находящийся на отшибе, не торопился этого делать, подбирая более выгодные условия для обмена. Несмотря на договор о мире, на дорогах тайно расположились люди Брандо. Прознав обо всем, приемный наследник их семьи, Винс, отправился спасать девушку, приходившейся родной дочерью влиятельному боссу, и к тому же, в которую он сам был до ужаса влюблен. Ее отец стал отцом и ему, когда узнал о чувствах Винса к чудовищной трагедии, случившейся в центре города посреди дня. Он вызвал преемника на серьезный недвусмысленный разговор, в ходе которого Винс впервые воспылал надеждой. После сокрушительного падения на одной из точек Брандо, люди в семье стали относиться к нему, если не с пренебрежением, то очень враждебно. Он всегда был незаметен в семье, на многих вылазках проявлялось его очень противоречивое отношение к черни, с которой нужно выбивать долги. Дом Брандо в своей идеологии утверждал, что это способствует восхождению юных талантов. Для этого он содействует пожертвованиями частным школам и гимназиям, в которых теперь есть возможность принять по обмену также и учеников из обычных государственных учреждений. Но сам Винс всегда был до последнего уверен, что это все ложь. И несмотря на предубеждения, он продолжал оставаться в семье, как крестный сын. Это создавало особое напряжение, если бы не внезапно развязавшаяся война. На одной из нейтральных точек, где также расстреляли несколько семей под опекой Брандо, были изнасилованы и убиты люди, некогда близкие боссу. Начались массовые беспорядки, затронувшие территорию Боттичелли. Погибло много черни, что и стало предтечей к перемирию. Их босс вместе с остатками из своих людей тайно похищает дочь Брандо. На что сам Брандо ничем не может ответить. В ходе переговоров, он советуется с преемником, одним из посторонних в этом конфликте, чтобы найти хоть какую-то жертву, по которой никто не будет жалеть. И узнав о чувствах приемного сына, решает воспользоваться этим в свою пользу.

Винс уже преследовал угнанный автомобиль на мотобайке, расстреливая кузов со всех сторон, но перекошенные люди Боттичелли неустанно вырывались вперед, даже и не думая останавливаться из-за надоедливого парня.

Он подобрался ближе и начал стрелять по колесам. Тогда-то киллер вылез из окна, развязав масштабную пальбу, отбросив его на почтительное расстояние. Машина Боттичелли неуклонно следовала на окраины в район черни, – обнищавших и голодающих людей, сводящих концы с жизнью на обломках старого мира. За преемником клана Брандо отправились лучшие телохранители. Уже на окраинах произошла роковая перестрелка. Машина Боттичелли перевернулась в ходе взрыва одной из цистерн с газом, напрочь загородив дорогу. Девушку вели в мешке к ветхому заброшенному зданию напротив старой хижины. Винса подстрелили еще из окна, прежде чем он успел об этом понять и скрыться. В неистовой ярости приближенные к нему телохранители обрушили пулевой град из всего, что только у них было, на ходу поваливая деревья и просто взрывая все, что только попадалось впереди. Невзирая на раны, молодой парень скатился с дороги; прячась за листвой, поплелся к заброшенному зданию. Полез на ветхую крышу, заметив в окне плывущий перед глазами силуэт, словно бы перекошенный от ужаса. Истекая кровью, он рухнул вниз и поплелся к двери. В окнах не нашел ничего странного, однако все его тело обуздало неосознанное предчувствие, чем-то ввергающее в пространно леденящий озноб… Некая сила, вскользь прощупывающая внутренние органы… Он решительно распахнул дверь, ведущую в затхлое гниющее пространство боли и отчаяния, осязая каждой тканью на коже своего тела натиск неведомой силы, обитающей в неизведанном мраке… Не закрывая дверь, он прошел по комнате, минуя орды кишащих насекомых, разросшиеся отростки гниющей склизкой материи и, преодолевая отвращение, забрался внутрь; в самую дальнюю комнату… По разным углам расположились пульсирующие навесные карманы, изредка выдыхающие едкий газ, из-за которого становилось невозможно дышать. В радиусе темного неосязаемого силуэта было своего рода прикрытие, свисающие на тлеющих останках чего бы то ни было, к которым он очень не хотел прикасаться. В середине прямо до потолка разрасталось едва различимое подобие кокона. С кухни раздался грохот, поднявший какую-то немыслимую трескотню.

Человек, явившийся в их ложе, стал откровением… Он вызвал у них предосязание доподлинно «Высшей Расы» относительно искушенного властью мафиозного синдиката, который лишь запугивал бедных и слабых, обнищавших и оголодавших до безумия людей. В своих бессознательных странствиях они, живущие в полуразрушенных послевоенного времени зданиях, страшащиеся влиятельных порабощающих кланов, переживают один и тот же день из раза в раз, неустанно молясь и надеясь на какие-то эфемерные изменения. Эти надежды от них передаются по генетическому коду их детям вместе со смиренностью, терпением и нескончаемым страхом за свое будущее. Это порабощающее страхом влияние было беспрецедентным подчинением рассудка, особенно «их» поражало то деструктивное психическое воздействие, из-за которого многие из самых отчаявшихся и заглянувших в бездну нищеты людей, добровольно кончали с жизнью, лишая себя даже малейшего шанса на то, чтобы хоть что-то изменить.

Он чувствовал огромное скопление жизни на бесформенно висящих отростках тлеющих досок, свисающих с потолка. Он ступал аккуратно, неосознанно давая тварям расступиться перед его шагами и ползучие существа ответили ему словно бы «откровением», синхронно расступаясь перед чем-то непостижимым, дающим им всем, обитающим во мраке, какую-то совершенно иную жизнь. Ульи перестали испускать свои споры. Они верили, что королевская «матка» непременно признает «избранного» Высшей Расы, достойного слияния с ней.

Подойдя к кокону вблизь, Винс увидел знакомые очертания ног, а притронувшись к склизкой закостеневшей от холода гниющей плоти, просвечивающей подвешенное исконно человеческое лоно, расчехлил нож, и с размахом ударил в него; надавил вниз, разрезая червивую роящуюся плоть… Перед его взором предстала подвешенная бледная фигура в кружевном нижнем белье, погруженная по грудь в интенсивно вибрирующую «матку» королевы. За ноги ее поддерживало это ужасающее плоское существо с засохшими крыльями. В своей естественной форме «она» удерживала до шести футов роста, не считая вросшей в фундамент хижины, ее «матки». Ежедневно употребляя в пищу насекомых и птиц, заплутавших кошек и собак, а также и прочую живность, которую приносило на зов расползшейся нечисти, «она» выбрала подходящую форму для своих подопечных в ульях, имитируя модель и образ жизни пчел. «Она» вырастила своих стражей в теплых условиях, выстроив модель иерархии, придерживаясь которой ее потомство, вырождающееся из ульев, обретало более продвинутое мышление, способствующее смене интересов даже несмотря на условия внешней среды. Закаленные нескончаемым разложением в духоте, источаемой плотью и чреслами ульев, отростками кокона, они приобретали врожденное стремление к безграничному росту. Разросшаяся до беспрецедентных размеров тварь незыблемо сидела над ее чреслами, вороша девственную плоть, «Она» пришпорилась к ней, оставляя многочисленное потомство, паразитирующее глубоко в ее слизистой. В «ее» представлении потомственная семенная жидкость насыщала «матку» важной особи «Высшей Расы», чьи предки главенствуют над остальным гуманоидным сбродом, отдавая тому беспрекословные приказы и порабощая безумственным параноидальным «ужасом смерти», побуждающим их на самые откровенно безрассудные поступки. «Их» удивляла одна особенность нашего эмоционального диапазона… – способность убивать и изживать самихсебя.

Винс успел лишь схватиться за свое оружие дрожащими от шока руками. Всепоглощающая духота стала хорошим свидетельством о разнящемся климате, из-за чего реакция на вмешательство извне последовала незамедлительно. Нижняя часть человеческого туловища, насыщенного жидкими спорами, рухнула рядом с разрезом. Гермафродитовая ужасающая сущность бросилась на Винса. «Ее» изящно выраженные тонкие и хрупкие лапы обретали плоть, кожу, и даже отчетливо различимый волосяной покров. В то же время из кухни, минуя гипсовую стену, вырывалось нечто, лишь отдаленно напоминающее черты человека. Из растянувшегося бесформенного рта сочился длинный всепожирающий хобот, испещренный выпирающими вкусовыми сосочками. «Его» глаза кишели бежевыми недоразвитыми отростками сочащихся внутрь тварей, разродившихся из внутренностей и вылезающих прямо из-под кожи. Все они были начального прообраза гусеницы.

«Королева» пришпорилась к его ребрам прежде, чем Винс выставил руку. Раздалась автоматная очередь. Вырвав ему кости, «она» бросилась на пол в конвульсирующем припадке. «Ее» поражал эмоциональный спектр, рожденный многочисленными нервными окончаниями, которые открылись после того, как пули изрешетили ей голову. Перед глазами предстало воплощение ужасающего кровосмешения. Порождение распада истошно вопило едва различимым шепотом, иногда прерываясь на истошный пронзительный треск… Сгорбившись, «оно» истязало ногтями свое лицо и шею, будто бы пытаясь вылезти из премерзкой гуманоидной оболочки, сковывающей доподлинную сущность. Неожиданно руки и шея вытянулись. На спине, разрывая плотную ткань пиджака, расправились крылья.

Он выстрелил по еще человеческим ногам, но следом растянулось и туловище. Из полупустых глазниц на него лицезрела роящаяся стая первоначальных личинок. Ульи теперь интенсивно выдыхали накопленные споры, а сотни тысяч забившихся по углам комнаты созданий в безмолвной тишине наблюдали столкновение доподлинно «Высшей Расы» с лучшими стражами «Королевской Матки». Винс начал палить по ульям, сотканным из бесформенных ошметков плоти. Поглощая очередь из свинца, «они» своевременно сдерживали свои споры. Но когда патрон в обойме заклинило, на него обрушился шквал из собственных пуль. Рухнув ничком, Винс достал нож, словно бы увидев какое-то мнимое предосязание неизбежного. Его легкие наполнились кровью, не давая ему дышать. В разных углах комнаты лежали вырванные кости. Что-то ползучее роилось на коже, сочась в открытые раны. В полумраке различались лишь какие-то очертания и немыслимые образы. Все это могло быть только в его голове. Она уже мертва. Ничто ее не спасет. То, чем она стала, станет и он. Нужно лишь как-то вырваться отсюда, но леденящая боль уже просочилась во внутренности… Его рассудок полностью подчинен всеобволакивающему страху, до чего же глубоко было это осязание, словно нечто изжирает тебя изнутри… Он поднимает голову, сплевывая личинок и слизь. За череп его хватает едва различимая чудовищно искривленная конечность. Нужно лишь поднять руку и ни за что не разжимать запястье, как бы ни было страшно, когда ты снова откроешь глаза… Он харкает кровью, распознав хруст позвонков на своей спине. Его рука неестественно изогнулась и все тело будто бы вырвалось из парализующего экстаза. Прежде, чем ноги оторвались от земли, снова накатывает приступ удушья. Пронизывающе-раздирающий воздух обволакивает кожу лица. Глаза начинают ворошить проползшие изнутри трупные черви. Он уже должен быть мертв, но начинает гнить заживо. Сосуды под бледной безжизненной кожей чрезмерно набухли. По всему телу это склизкое пронизывающее чувство, словно что-то ползает по ним… Он перехватил рукоять, превозмогая боль, и раскрыл глаза, увидев перед собой нечеловеческие сияющие во мгле глаза, на вытянутой шее деформированнные раздробленные останки стянутого кожей черепа с зияющими вовнутрь впадинами глаз; чуть выше, на этой неестественно продолговатой шее, отросток подвижной треугольной формы, опустившейся прямо над ним. От страха или слабости после удара он выронил нож. Из раны в неестественно сформированном черепе пошла кровь, мелкие струйки огибают плотно защищенное пространство из выпирающих костей. Изогнутое сломавшееся в нескольких местах предплечье вонзается открытыми костями в его разрастающееся чрево. Он смотрит на это собственными глазами, постепенно проходя через резкую продирающую боль притупленным от ужаса осязанием. Потроха вываливаются наружу. Изогнутая клешня просачивается через глотку. Он перестает дышать, интенсивно схаркивает кровью. Месиво, плывущее перед глазами, начинает прорываться в его сознательное восприятие. Запрокинув голову, он пытается закричать, чувствуя что-то ужасающее зрительным нервом; то, как нечто роится через плоть и мнимые отростки становятся его костями… Все, что было в нем, выжирают полностью, а убийственная разрывающая боль выдранного под корень нерва еще долго оседает в его сознании с циклическими молотобойными ударами в подкорку регрессирующего мозга, прежде чем он теряет второй глаз и впадает в откровенное безрассудство, собирая воедино разрастающиеся чудовищные отростки из своего тела во что-то непонятное и несопоставимое. Хватая разрастающиеся и неокрепшие кости, торчащие из отверстий кровоточащих ран на месте выдранных ребер, он неосознанно сращивает все это воедино, создавая новую цепочку нейронных цепей, активно перестраивающих его мозг под конкретные навязанные задачи. Он ослеп, но в бездонных пучинах своего разума начинает видеть проблески света, омраченного непостижимым страхом. Вся его сущность отвергает это немыслимо пагубное сияние, но он продолжает идти на свет в поисках какого-то прозрения… Прежде чем он принимает смерть… сознавая, что за всю свою короткую жизнь так и не сумел сделать хоть чего-то стоящего, к нему приходит мнимое допотопное осязание чего-то большего. Это было потрясение из-за того, что он начал видеть все по-другому; из-за того, что неспособен воспроизвести человеческий разум. И предосязательный страх от того, что в нем умирает нечто важное, как неотделимая часть его самого… То же, что некогда чувствовал и я сам…