В районе Соколиной Горы есть улица Буракова, с именем которого связана незабываемая и героическая страница истории нашей Родины — первый коммунистический субботник. Это событие, по определению В. И. Ленина, «имеет большее историческое значение, чем любая победа Гинденбурга или Фоша и англичан в империалистической войне 1914–1918 годов». Владимир Ильич рассматривал субботники как ростки нового отношения к труду, как «фактическое начало коммунизма, как зарю коммунистического труда».

На улице, носящей имя Буракова, раскинулись корпуса паровозного депо станции Москва-Сортировочная Казанской железной дороги. На двери одной из комнат в здании депо висит дощечка со скромной надписью:

КОМНАТА-МУЗЕЙ ВЕЛИКОГО ПОЧИНА

В этом небольшом музее нам довелось встретиться со старым большевиком, бывшим машинистом депо Яковом Михайловичем Кондратьевым. Переходя от одного экспоната к другому, он рассказал об одном из славных событий в истории нашей Родины:

— Разве можно забыть 1919 год — один из самых трудных для молодой Советской республики? Страна со всех сторон была блокирована интервентами. Она испытывала острую нужду в металле и топливе, сырье и хлебе. Многие фабрики и заводы остановились. Железнодорожный транспорт разрушен.

Зима в ту пору выдалась суровая, снежная. На улицах лежали груды мусора. Трамваи не ходили, здания не отапливались. Бани не работали. Чтобы согреться и вскипятить воду, москвичи разбирали и жгли деревянные заборы, ветхие дома.

Рабочие получали по осьмушке (50 граммов) хлеба в день. Бывали дни, когда хлеба совсем не давали. Даже мороженый картофель считался лакомством. Спичек и керосина, мыла и соли, сахара и чая почти не было.

Не удивительно, что в таких условиях в Москве и по всей стране начал свирепствовать тиф. В то время по предложению коммунистов на станции Москва-Сортировочная был оборудован санпропускник, который оказал немалую помощь в борьбе с тифозными заболеваниями.

Да, тяжелое было время, — воскрешая в памяти давно минувшие события, говорит Яков Михайлович Кондратьев. — Бывало, посмотришь на карту — и жутко станет: кругом враги, только девять губерний находились в руках Советской власти.

Московский автомобильный завод имени Ивана Лихачева. Кто не знает этого первенца отечественного автостроения?

Однажды познакомиться с прошлым и настоящим автозавода пришли ученые-историки. Они осмотрели огромные корпуса, оснащенные передовой техникой, выслушали интересный рассказ экскурсовода — ветерана труда Александра Петровича Салова. Заканчивая экскурсию, Александр Петрович сказал: «А хорошо было бы, если бы вы, ученые, помогли осуществить нашу мечту — написать историю родного автозавода». Историки обещали помочь. Началась совместная работа.

…Последняя встреча с Саловым состоялась в мае 1962 года, незадолго до его смерти.

— Александр Петрович, скажите, какой этап своей жизни вы считаете самым интересным, самым значительным?

Подумав немного, Салов ответил:

— Много интересного пережил я в своей жизни: были и удачи, и трудности. Но, пожалуй, самыми памятными остались годы первой пятилетки.

Старый рабочий замолчал, а потом продолжал:

— Да, действительно, организация первой ударной бригады в рессорном цехе нашего завода, самом отсталом и трудном цехе, борьба, как говорится, не на жизнь, а на смерть, была кульминационной точкой в моей жизни.

— Салов улыбнулся, глаза его сразу помолодели.

…Шел 1929 год. В цехе работало много «бывших», сеявших смуту на заводе. Да и положение в стране сложилось тяжелое. Не хватало хлеба, одежды: вводились продовольственные карточки. Но, несмотря на трудные времена, люди не унывали. Наоборот — начиналось ударное движение. Вести об организации первых ударных бригад приходили со многих фабрик и заводов.

— Стали поговаривать об ударничестве и на нашем заводе, кое-где даже приступили к организации таких бригад. Только в цехе, где я работал уже четыре года, дело не клеилось. Цех не выполнял плановых заданий. Рабочие частенько прогуливали и пьянствовали. Казалось, ничто не сможет помочь. Ан нет! Наладилась в конце концов работа, и лучшим лекарством стала ударная бригада.

…Конец 20-х — начало 30-х годов. «Ударник», «ударная бригада», «ударничество» — эти слова не сходили с газетных полос. Трудные задачи ставили перед собой ударники — на том же оборудовании, при тех же нормах и расценках дать наивысшую производительность труда, показать личным примером, как надо работать и строить по-новому, по-социалистически.

Одним из первых ударников, награжденных правительственной наградой — орденом Трудового Красного Знамени — был Салов. Он организовал ударную бригаду в рессорном цехе АМО летом 1929 года. Было ему тогда тридцать лет.

Тяжелый жизненный путь прошел Александр Петрович. Осиротел в восемь лет, когда, надорвавшись на тяжелой работе, умер отец — крестьянин-бедняк. И пришлось мальчонке с котомкой за плечами пойти нищенствовать. Ценой унижений доставался каждый кусок хлеба.

В 14 лет Салову повезло — взяли матросом на пароход Общества «Ока». В 1916 году он уехал в Архангельск, где служил на судах торгового флота.

Во время гражданской войны боролся с интервентами на Севере, был тяжело ранен и после демобилизации в 1920 году приехал на родину в село Жайск. Односельчане выбрали его секретарем сельсовета. За отзывчивый и добрый характер, веселый нрав, удалую игру на гармошке полюбила его жайская молодежь, но оставаться долго в деревне не мог. Подлечившись, уехал в Нижний Новгород, где поступил рулевым на пароход по рейсу Москва — Нижний Новгород. Два года плавал Александр на пароходе, а в 1924 году — пароход был поставлен на ремонт и команда уволена. Остался без работы. С грустью вспоминал Александр Петрович те времена. Получить новое место в пароходстве он не смог, также тяжело было найти работу и на предприятиях города. Истосковался по работе и решил поехать в Москву, попытать счастье. Здесь в Рахмановском переулке встал на учет Биржи труда. Однажды его вызвали на биржу и предложили:

— Иди, Салов, на завод АМО. Хотя завод и небольшой, но с перспективой: будет самым крупным автомобильным заводом в стране.

— Но ведь я же матрос, у меня совсем другая специальность, — ответил Салов.

— Ничего, научишься и этому делу. Не робей.

Подумав немного, Салов согласился. Получая направление на АМО, он спросил:

— А как добраться до завода, где он расположен?

— Симоновку знаешь, а Спасскую заставу, Тюфелеву рощу тоже не знаешь? Тогда, парень, поезжай прямо в Замоскворечье и там спроси бывший Симоновский монастырь — любой покажет, его далеко видно. Вот там, в тех краях и найдешь завод АМО.

И Салов поехал, узнав у людей, что завод до революции принадлежал братьям Рябушинским — крупнейшим русским капиталистам, которые в разгар мировой войны решили построить первый автомобильный завод в России. Но их замыслы не осуществились. Лишь несколько цехов и мастерских было построено. Все остальное еще предстояло сделать.

В 1924 году завод АМО — завод Автомобильного московского общества — осваивал выпуск полуторатонных грузовиков типа «фиат». Впоследствии этот автомобиль стал называться АМО-Ф-15. Первые машины было решено выпустить к седьмой годовщине Велпкой Октябрьской революции.

Когда Салов пришел на завод, ему сразу же бросилось в глаза объявление:

Он проснулся, как всегда, сразу. Замешанная на густом запахе свежеиспеченного хлеба, сохнущих портянок, лежалого сена и еще чего-то своего, домашнего, темнота избы начала слегка разбавляться. В окно пробивался серый рассвет. Рядом тихо дышала жена. В дальнем углу за ситцевой занавеской ворочались во сне ребятишки, шуршал под ними сенник. С минуту полежал неподвижно. Плечи, ноги и поясница ныли. Особенно ноги. «К дождю», — с досадой подумал Андрей Севастьянович. Уже лет пятнадцать ломота в суставах служила ему верным барометром. Сказались годы работы на приисках, когда долгими часами приходилось стоять в шурфе по колено, а то и по пояс в холодной грунтовой воде.

Поднялся рывком. Под жалобный скрип половиц прошагал к двери, толкнул ее и жадно вдохнул прохладный утренний воздух. Было часов пять. В соседнем дворе прокричал петух. Где-то хлопнул ставень. По проселку прогрохотала телега. Деревня Бессоново просыпалась.

Утро действительно оказалось ненастным. С запада, со стороны Старцевой гривы, дул порывистый ветер. Он гнал низкие, набухшие влагой тучи. Первые крупные капли взрывали фонтанчики пыли на плотно утоптанной тропинке.

Андрей Севастьянович спустился по ней к берегу. Аба медленно бежала меж камышей, таща вниз, к Томи расходящиеся кольца дождевой дроби. На мостках было удобно. Андрей Севастьянович нагнулся, окунул в воду голову и плечи.

Когда вернулся, в избе уже не спали. На столе дымился добытый из печи горшок с крутой пшенной кашей, стояла крынка с парным молоком, лежала коврига хлеба.

Ел, как всегда, не спеша, обстоятельно. В огромной его руке деревянная ложка казалась игрушечной.

Когда поднялся, утерев полотенцем губы, стало будто теснее в избе. Без малого двухметрового роста, широченный в плечах, он олицетворял спокойствие.

— Вот мы и снова дома, женка, — повернулся он к хлопотавшей у печи женщине. — Пойду на работу наниматься.

А через час уроженец этих мест, вернувшийся в родные края после двадцати лет скитаний по шахтам, приискам и дорожным стройкам Сибири, землекоп Андрей Севастьянович Филиппов стоял у стола в деревянном бараке, на фасаде которого косо висела жестяная табличка: «Рабсила». Это было 21 мая 1929 года.

Три десятилетия спустя Андрей Севастьянович с доброй иронией в глазах говорил:

— Часто писатели, журналисты, историки добиваются: «Думал ли ты тогда, что предстоит строить первенец сибирской металлургии, что стал участником создания индустриальной базы социализма?» — «Так я скажу, — думал. — На то он и человек, чтобы мозгами шевелить. Только, помнится, в тот день думы мои попроще маленько были. Мечталось о хорошем заработке. Тогда у меня семья большая была — четверо ребятишек, жена да старики — мать с отцом. А еще думал: наступит ли конец кочевой моей жизни? Ведь с тех пор, как батя меня мальчонкой на прииски увез, так и жилось: то в казармах, то в землянках на дорожном строительстве, то в шахтерском поселке… Есть работа — живешь, кончилась — дальше подался. Вот и мечталось мне, чтобы на сей раз работы н на лето, и на зиму хватало, чтобы к месту прирасти, ребятишек в школу послать. Сам-то я тогда неграмотный был, хотя тридцать лет уже стукнуло».

…То была памятная весна. Накопив силы, страна приступала к штурму. С листов чертежей контуры будущих заводов-гигантов перешагнули на строительные площадки, зримо стали проступать в линиях котлованов, фундаментов. Ленинский план социалистической индустриализации начал претворяться в жизнь.

Застучали первые топоры и на левом берегу реки Томь, против старинного сибирского городка Кузнецка. Кузнецкстрой начинал жить. Рабочих было совсем немного. На площадку потянулись крестьяне-отходники из окрестных сел, прибыло несколько специалистов во главе с главным инженером строительства Иваном Павловичем Бардиным. Велась подготовка к большому наступлению. Но выглядела она пока прозаично.

…От станции тянулись подводы с бревнами. Длинная их вереница с хлюпаньем месила тягучую глину только что проложенного тракта. Около одной из подвод шагал Андрей Севастьянович. Вытягивая с усилием сапоги из болотной жижи, он прикидывал, сколько ходок удастся сделать в этакую распроклятую слякоть. За каждое бревно платили по 15 копеек.

Дорога пошла в гору. Раскисшая под доящем, она стала скользкая, как каток. На крутизне лошадь, подавшись вперед всем своим корпусом, налегла на оглобли. Спина ее выгнулась, гривастая голова на широкой короткой шее низко опустилась. Копыта беспомощно заскользили, а крупный, с синевой глаз с укором косил на хозяина.

Андрей Севастьянович досадливо крякнул, подпер плечом передок и поднатужился. Уйдя по щиколотки в грязь, ноги нашли твердую опору. Телега медленно двинулась вперед. На взгорке начиналась будущая Тельбесская улица. По обе стороны поднимались первые венцы барачных срубов. Площадка готовила жилье к приему новых рабочих. Разбрызгивая грязь, бревна скатывались на землю.

«Больше не обернуться», — подумал Андрей Севастьянович. Сгущались сумерки. Возчики сгрудились под дощатым навесом у хилого костерка. Коренастый паренек с заткнутым за кушак топором, сидя на корточках, подкармливал огонь смолйстой щепкой и с интересом прислушивался к разговорам.

— Бают мужики — басил ладно скроенный, с окладистой черной бородой дядька, — будут, однако, Бессонову нашу изводить, дома снесут, посевы тоже. Непорядок это! Прадед мой тут землю пахал, каждый колышек в плетне своими руками вколочен. А теперь прахом все по миру пустить? Я так думаю, согласия на то давать не след. Его, заводище-то, строить можно и в стороне малость. У Советской власти земли много. А если и вовсе не тут, так оно для миру еще лучше будет!

Многие одобрительно зашумели.

— Твоя правда: здесь помирать надо бы, — поддержал щуплый возчик в натянутом на голову и плечи промокшем мешке. — И то по полю дорогу проложили, хлеба топчут!

Паренек у костра поднял голову. В отблеске пламени сверкнули задором чуть раскосые глаза.

— Не мутил бы людей, Михеич, — повернулся он к бородачу. — Сказали же в конторе: где деревня стоит, выстроят город — дома каменные, в три этажа. И деньги, и рабочих на перенос дадут.

Андрей Севастьянович подошел к навесу.

Паренек был Мишка Ионов, деревенский столяр, заводила в комсомольской ячейке. Мишу Филиппов уважал. Даром что безусый, но работящий и грамотный.

Бородача тоже узнал. Пятистенный, из лиственниц срубленный домина Михеича сверкал крашеными ставнями через один двор от его избы. Был Архип Михеич Кузин прижимист и изворотлив. Держал раньше по 50 и больше голов скота, приторговывал продуктами, обирая старателей. Потом притих, хозяйство свернул. Зажиточный середняк да и только. У него купил Андрей Севастьянович Гнедка за 65 рублей, когда вернулся. Деньги немалые, но конь добрый, выносливый.

Спор у костра продолжался.

— Ты, паря, помолчал бы, — отвечал бородач Мишке. — Что тебе терять? Штаны и то одни. За перевоз недорого отдашь. А протирать их на собраниях с девками в любом месте одинаково!

Кто-то прыснул в кулак.

Симпатии Андрея Севастьяновича были на стороне Миши. Но и мужикам он сочувствовал. Переселение означало, что и свою избу придется перевозить, а куда, еще неизвестно.

День понемногу угасал. Дождь усилился. Он стекал с навеса тонкими ручейками. Отблески пламенп подкрасили их, и поэтому казалось₈ что вокруг до самой земли свисают нити стеклянных бус. Сквозь эту завесу вдруг прорвался мужчина в брезентовом плаще — десятник Юрецкий.

— Севастьяныч, — обрадовался он, — тебя-то и ищу! Зайди в контору. Ты ведь землекоп? Хватит бревна возить! Завтра пойдешь в карьер.

«Богатырем Донбасса» величали еще при жизни забойщика Никиту Алексеевича Изотова.

Это первый в отечественной и в мировой истории рабочий, чьим именем было названо народное движение — изотовское. По сей день память советских людей хранит как почетные звания, родившиеся во второй половине 30-х годов — «стахановцы», «бусыгинцы», «кривоносовцы». В конце 50-х годов стали знамениты «гагановцы». Но сперва были «изотовцы»…

«Богатырем» Никиту Алексеевича Изотова назвал другой русский богатырь — Алексей Максимович Горький. Они встретились и познакомились 7 мая 1934 года на подмосковной даче Горького. Никита Изотов находился в столице вместе с группой знатных рабочих и колхозников, прибывших на первомайские праздники. Горький, который жадно тянулся к новым людям, чьим трудом преображалась наша Родина, пригласил их к себе.

Алексей Максимович радушно принял Никиту Изотова и его друзей.

— Многое приходится мне наблюдать, смотришь на все что творится сейчас, на ту быстроту, с которой растут люди, что сделано за эти шестнадцать лет, — это фантастика, никогда ничего подобного за всю историю человечества не было — так начал беседу Алексей Максимович. — Да что говорить, вы сами знаете по себе… — продолжал он. — Прямо как сказка жизнь становится. Вы, наверное, читали о челюскинцах. Ведь что сделали! Вся Европа еще ахает, а у нас такие дела становятся обычными.

— Ну расскажите о ваших делах… — предложил Алексей Максимович.

Один за другим ударники заводов и колхозов делились успехами строительства социалистической жизни.

Алексей Максимович сказал:

— Талантливость у нас прет во всех областях! Мы беремся за огромные задачи и успешно их разрешаем. Я прожил большую жизнь; и когда на личном опыте вспоминаю. как жили до революции, знаю, что немало хороших людей погибло. И вот теперь поражаешься, до какой степени быстро идет процесс освобождения трудового народа от векового тяжелого гнета и как растут талантливейшие люди.

Горький попросил Изотова рассказать немного о себе. Никита начал несмело: что тут, мол, особенно говорить!

Происходит из крестьян, а «университеты» проходил вроде горьковских: из нужды — в беду, из беды — в нужду. Но когда Горький заинтересовался тем, как сумел Изотов достигнуть неслыханно высокой производительности труда, тут уж он разговорился. Изотов взял листок бумаги, стал рисовать схему шахты, разрез уступа, объяснять приемы отбойки угля, крепления забоя. Рассказывал о новой горной технике — отбойных молотках, электровозах, врубовых машинах. С таким азартом говорил Изотов о непонятных Горькому «кливажах», «кутках», «обаполах», как будто хотел за каких-нибудь несколько минут передать ему свой опыт. Кто-то из товарищей даже сказал потом Никите: «Желаешь Алексея Максимовича сделать изотовцем?» Но и из технически недоступного Горький извлек понятное, как из камня высек искру: ту поэзию, какой социализм наполняет свободный труд.

Вот что сам Горький писал об этом в статье «Беседы», опубликованной в сентябре 1934 года:

«Богатырь Никита Изотов рассказывал мне о своей работе под землей. Рассказывает он с полной уверенностью, что я, литератор, должен знать, как залегают пласты угля, как действуют под землей газ и почвенная вода, как работает врубовая машина, и вообще я обязан знать все тайны его, Изотова, техники и всю опасность его работы на пользу Родины. Он имеет законное право требовать от меня знания его труда, ибо он возвысил труд свой до высоты искусства. Он умеет работать с наименьшей затратой сил и с наибольшей продуктивностью. Он уже воспитал группы «изотовцев» — шахтеров…»

И еще, делясь впечатлениями от встречи, А. М. Горький произнес пророческие слова, уловив в беседе с Изотовым и ему подобными «могучий рост Родины новых людей, идущих в мир учителями пролетариата всех стран».

Серго Орджоникидзе пригласил к себе в Наркомтяжпром 18 ноября 1935 года нескольких журналистов. Народный комиссар был в чудесном настроении. Только вчера в Кремле закончилось Всесоюзное совещание рабочих и работниц — стахановцев, длившееся четыре дня под его председательством. Газеты еще заполнены речами и портретами новаторов, недавно безвестных рабочих, а сегодня людей, знаменитых на весь мир… «Стахановское движение» — новые слова, родившиеся каких-нибудь два с половиною месяца назад, — у всех на устах. Зарубежная буржуазная печать пишет о советских стахановцах языком сенсаций.

Серго вошел в кабинет, сел за стол и занял характерную позу: крупная голова с вьющейся шевелюрой накренилась вбок, опираясь на широко распятую ладонь правой руки.

— Отлично получилось, товарищи, — проговорил он после минутного раздумья, — кремлевский слет превзошел все ожидания… Вы слушали речи этих людей, это люди новые, необыкновенные… Я знаю дореволюционных рабочих — бакинцев, питерцев… Таких, как у нас теперь, никогда еще не было… Вы заметили, — Стаханов, Бусыгин, Сметанин, Виноградовы, — они сами ошарашены всем происшедшим, они ни о чем этом не думали, идя на свои рекорды…

Слушайте, — сказал Серго, порывисто поднявшись во весь рост, — а откуда они взялись, эти люди? Откуда появились? С неба, что ли, ангелы упали? О, если бы у бога были такие ангелы, он мог бы действительно с ними сотворить мир…

Серго сел и стал говорить тихо, медленно, с остановками:

— Только революция могла породить таких людей… Только она могла коренным образом изменить облик рабочего… Дать им государственный взгляд. Помните Сталинградский тракторный завод? Сколько мы наломали станков!.. Трусы шипели: «Ничего у вас не выйдет». Ну и что? Вышло, да еще как!.. А?.. Вы же видели этих людей, таких не знала история. Это дети Октября. Я полюбил их всех вместе и каждого в отдельности.

Вы не догадываетесь, к чему я клоню? — спросил Серго, видя, наверное, на наших лицах вопросительно-ожидающее выражение. — Ну хорошо, не догадываетесь, — ответил сам себе Серго. — Я пригласил вас, чтобы внести одно предложение, как говорят украинцы, — «пропозицию». А именно: выпустить книги стахановцев. Пусть каждый стахановский лидер расскажет о своей жизни. Это могут быть человеческие документы. Если хотите — сказ об эпохе социализма. Ведь что такое социализм? Иные думают, что это чугун и сталь, которые мы спим и видим — не вам говорить, чего нам стоят чугун и сталь! Социализм — это люди… Стаханов, Гудов, Виноградовы, — если хотите, это и есть социализм, не книжный, настоящий…

И, не поднимая головы, хорошо устроившейся на подставке правой руки, продолжал:

— Вот, например, почему бы не помочь Алексею Стаханову написать книгу о своей жизни? Разве вы не понимаете, как это важно и для нас, и для зарубежных рабочих? И для будущих поколений, если хотите. Мы с вами смертны, и даже сам Стаханов… Конечно, если он будет давать по шесть-семь норм за смену, каждый год его труда будет равен шести-семи годам жизни. К своему пятидесятилетию он может прожить, если хотите, сотню и более лет. Но если мы выпустим книги таких людей, как Стаханов, Бусыгин, Гудов, Виноградовы, мы навеки обессмертим подвиг советского рабочего класса.

Идею Серго все собравшиеся встретили не простым одобрением, а с энтузиазмом.

Поговорили о характере книг. Они должны быть живым рассказом рабочих людей.

— Только, пожалуйста, не занимайтесь сочинительством, — предупредил нарком. — От некоторых очерков в газетах за версту отдает литературщиной, я хорошо знаю цвет глаз многих стахановцев, но не вижу, как они стали героями… Не надо «домысливать» — добросовестно запишите этих людей, если они не смогут написать сами, дайте редакционную обработку — и все.

При распределении тем на долю автора этих строк выпала работа над биографией Алексея Стаханова.

Перед прощанием Серго сказал в мой адрес:

— Если нужно, вызовем Стаханова из Донбасса в Москву… В Кадиевке вам не дадут сосредоточиться: митинги, собрания, обмен опытом… Стаханов, видно, не из очень разговорчивых, нужно будет потрудиться. Снимем номер в гостинице «Москва». Приходите к нему со стенографистками, пусть рассказывает…

Так и было сделано. Но сначала обратимся к истории рекорда.

В 1928 году, в канун первой пятилетки делегация советских хозяйственников посетила Соединенные Штаты Америки. Во время поездки по стране она встретилась с известным автопромышленником Крейслером. Разговор, естественно, шел об автомобилях. В нашей стране начиналось огромное промышленное строительство. Народное хозяйство испытывало острую нехватку транспортных средств. Начиная постройку собственных автозаводов, следовало учесть и по возможности использовать опыт, накопленный к тому времени американцами. Крейслер внимательно выслушал представителей Страны Советов и заговорил:

«Я сочувствую вашему стремлению построить автомобильный завод. Автомобиль — это не роскошь. Он вам нужен. И он, безусловно, вам нужен в большом количестве. Но, поверьте мне, если вы будете жадничать и пытаться создавать у себя на голой земле новую промышленность снизу доверху, не выйдет ничего. Мой совет: начинайте со сборки. И постепенно, приучая людей к делу, ставьте одно производство за другим: сперва более легкие детали, потом посложнее; лет этак через семь можно перейти к моторам. Этим путем идем и мы в новых делах. Не избежать его и вам».

Ответ оказался для него неожиданным: «Для нас этот путь не подходит».

«Но где, — воскликнул Крейслер, — вы найдете людей, которые могли бы на следующий день после постройки такого гигантского завода, который вы замышляете, стать у станков и завертеть такую машину? Нет, ничего у вас не выйдет».

Примерно то же самое сказал и Форд. Правда, вскоре он согласился оказать техническое содействие строительству автомобильного завода в Нижнем Новгороде, но не потому, что стал думать иначе. Надвигался экономический кризис, и приходилось дорожить каждым заказом. Если бы в ту пору Крейслеру или Форду показали Александра Бусыгина и сказали, что этот крестьянский парень, став рабочим, ровно через семь лет превзойдет лучшие показатели, достигнутые на их заводах, они бы не поверили. Не поверил бы и сам Бусыгин. И не удивительно. Жил он тогда в глухой деревушке, где никто понятия не имел о королях американской автопромышленности, да и автомобилей в глаза не видел. Но именно Бусыгин такого успеха и добился.

Александр Харитонович Бусыгин родился в 1907 году в деревне Калеватовская Ветлужского района Нижегородской губернии. Говоря о детстве, он не может вспомнить ничего радостного. Семья была большой. За стол садилось 14 человек. А хлеба хватало только до середины зимы. От детства осталось одно ощущение — чувство голода: не было такого дня, чтобы не хотелось есть.

Вспоминается изба из одной комнаты, где жили старики и дети, мужчины и женщины, молодожены и их младенцы. Здесь же зимой держали телят и поросят. Вся «мебель» — это огромный деревянный стол, скамейки да полати. Скатертей, металлической посуды, простынь — ничего этого не было. Никто не умел ни читать, ни писать. Бумага и чернила в доме не водились, не говоря уже о книгах. Если приходило письмо — случай необычайно редкий, — обращались к единственному в деревне грамотею. Он же писал и ответ.

И еще запомнился Бусыгину на всю жизнь тот час, когда урядник пришел описывать за недоимки корову. Сколько было слез и унижений!..

Уже став взрослым, Бусыгин однажды услышал слова «золотое детство» и долго не мог понять их смысл. Совсем недавно, рассказывая об этом своим внукам, он говорил: «Вот мой отец не злой был старик, а все же нам от него доставалось. Он все «ел» нас, пилил, точил. Увидит, что присядем, — давай ворчать. Старик все беспокоился о черном дне, боялся: а вдруг недород, вдруг заболеем, кто тогда поможет?» Внуки слушали с удивлением, даже недоверием; никак не могли уяснить, почему их дедушка никогда не учился в школе, и кто это мог обижать его, такого большого и сильного, заставлять работать с утра до поздней ночи.

А заставляла сама жизнь. Земли у отца было мало. Пахали деревянной сохой, мелко, удобрения не применяли. Сызмальства приходилось делать все: и во всех полевых работах участвовать, и за скотиной ухаживать, и лапти плести, и на заготовку леса уходить. Один год пришлось потрудиться в кулацкой кузнице, постоять у горна, у мехов, помучаться с тяжелой кувалдой. Не тогда ли впервые зародилась у него мечта стать кузнецом? Не тогда ли проявился ранний интерес к огню и металлу, сделавший его впоследствии выдающимся новатором? Такое предположение выглядит заманчиво…

Валерий Чкалов сам рассказывал Бусыгину, что смолоду решил стать летчиком. Академик С. П. Королев еще школьником мастерил планеры. Герой Социалистического Труда слесарь Сергей Антонов был подростком, когда сказал отцу, что пойдет в рабочие, причем непременно на завод имени Владимира Ильича продолжать дело рабочей династии Антоновых…

У Бусыгина этого не было. Он родился и вырос в деревне, где жили его предки. Здесь он рано познал крестьянскую долю. В восемнадцать лет женился. Через год у него родился первый сын. Примерно так же складывалась жизнь у его братьев и сестер, как в свое время у их родителей, у всех односельчан. Ни о какой другой судьбе Бусыгин тогда и не думал.

В октябре 1928 года началось осуществление первого пятилетнего плана. Страна покрылась лесами новостроек. Один за другим поднимались новые заводы, возводились целые города. Борьба за превращение СССР в индустриальную державу потребовала миллионы рабочих рук. Только за годы первой пятилетки общее число рабочих и служащих увеличилось более чем в два раза. В 1932 году городское население на 12,5 миллиона человек превышало уровень 1928 года. Три четверти новых горожан были выходцами из деревни. Одним из этой восьмимиллионной армии был Бусыгин.

Сначала ему казалось, что он попал в Нижний Новгород случайно. Все началось с того, что братья и сестры, жившие дотоле в одной избе, надумали делиться. Земли теперь у всех было достаточно. Каждому захотелось иметь свое хозяйство. Деревянные ложки, посконные рубахи, армяки разделили без ссоры. А когда очередь дошла до скота и убогого сельскохозяйственного инвентаря, дело дошло до крепких слов и даже до драки.

На долю Александра, самого младшего брата, пришелся дом. И хотя дом был с прохудившейся крышей, а лошадь и корова достались другим, радовались они с женой неподдельно: наконец-то, мол, заживут самостоятельно, без отцовской указки! Но радость оказалась недолгой. Что это за хозяйство без лошади и телеги? Пришлось залезть в долги, ночи недосыпать, каждый кусок хлеба считать. Да и с лошадью мало что изменилось. Все чаще и чаще возникал вопрос: «Ну а как дальше?»

Много лет спустя Бусыгин прочитал знаменитые ленинские положения о необходимости перехода к крупному коллективному хозяйству в земледелии: «Мелким хозяйством из нужды не выйти»[3], и второе: «Если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на вольной земле, нам все равно грозит неминуемая гибель»[4]. Прочитал и разволновался: «Так ведь это ж про меня, про нашу деревню».

В 1929 году Бусыгин ленинских слов еще не знал. Но, когда началась массовая коллективизация, одним из первых подал заявление и отвел лошадь на общий двор. В колхозе его выбрали бригадиром конюхов, и он с большой ответственностью взялся за порученную работу. Однако дела в артельном хозяйстве не ладились: сказывалось отсутствие опыта.

В это время стало известно, что в Нижнем Новгороде начинается большое строительство, нужны чернорабочие, возчики, землекопы, плотники. И на семейном совете было решено попытать счастье в городе.

Так осенью 1930 года двадцатитрехлетний Бусыгин впервые в своей жизни покидал деревню.

Из деревни он шел вместе со своим земляком. После дождей грязь стояла непролазная. Сняли они сапоги, перекинули через плечо и двинулись босиком. Много часов понадобилось им, чтобы добраться до районного центра. Отсюда, от города Ветлуги, до Нижнего Новгорода шел пароход. Подсчитали деньги — на билет не хватает. Пришлось и дальше идти пешком.

Позднее, в 1939 году, описывая эти события, Бусыгин привел такую деталь:

— Прошли еще верст десять. Темно стало. Идем мы так в темноте. Пробуем для бодрости песню затянуть — не получается. А тут чувствуем, что с дороги сбились. Мне Карягин и говорит: «Щупай ногами колею, куда-нибудь она нас выведет». Так и сделали. Добрались до колеи и побрели по ней. Видим — вдалеке огонек мерцает. Крепко мы ему обрадовались… Вот так, с приключениями еле-еле добрались до Урени — это теперь центр моего избирательного округа. Из Урени товарным поездом доехали до Горького».

В 1971 году, когда Бусыгину показали этот отрывок из его воспоминаний, он сказал: «Да, тогда колея крепко помогла, потому она так и запомнилась. И написал я про нее, как про колею обыкновенную. А теперь бы внес поправку, назвал бы эту колею необыкновенной, потому что вывела она меня в люди. И еще я думаю: сколько же тогда людей вот по такой колее пришло к настоящей жизни! Наверное, как и я, каждый думал, что помог случай. На самом же деле это нам помогла Советская власть, это она нам всем открыла дорогу».

Итак, осенью 1930 года Бусыгин оказался в Нижнем Новгороде. В это время здесь шло сооружение многих крупных предприятий тяжелой индустрии. Председатель ВСНХ СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б) В. В. Куйбышев, летом приезжавший в город, на краевой партконференции сказал: «Тот уголок края, который я видел в Нижнем Новгороде, производит впечатление сплошной стройки. Едва ли я ошибусь, если скажу, что ни один город в нашем Союзе не может сравниться сейчас с Нижним Новгородом по количеству строящихся объектов и по размаху строительства». Не мудрено, что в таком городе Бусыгина на каждом шагу ждали открытия. Едва он успел опомниться от товарного вагона и шума паровоза (первая его поездка по железной дороге!), как мимо пронесся тяжелый грузовик, а вскоре на дороге показался трактор. И то, и другое чудища вконец поразили крестьянского парня. Ничуть не меньше удивили его каменные четырехэтажные дома. Подавленный всем увиденным, оглушенный непривычным для себя грохотом, Бусыгин с трудом отыскал контору Автостроя. Его зачислили без всяких проволочек. Стройка набирала темпы. Уже работало около 10 тысяч человек, а нехватка рабочих рук была по-прежнему острой. Требовались землекопы, возчики, просто разнорабочие. В тот день понадобились плотники, и он сразу согласился.

От первого дня на строительстве автозавода у Бусыгина в памяти осталось лишь самое общее ощущение — шум, грохот, гам, множество людей, беспрерывно движущиеся тракторы, грузовики, экскаваторы. Зазеваешься на миг — и попадешь под какие-нибудь колеса. Лишь потом стало ясно, что все основные работы делаются вручную, с помощью лошадей, а машинной техники не так уж много. Но после тихой, глухой деревушки с сотней жителей Автострой являл картину совершенно иного, можно сказать, сказочного мира, где царствуют механизмы и тебя то и дело поджидают загадки и неожиданности.

Теперь неловко вспоминать, но поначалу работал неважно. Никак не мог сосредоточиться, без конца озирался по сторонам, перед глазами стояли семья, дом, поле. Помог десятник. Сам в прошлом из деревни, он не только понял переживания Бусыгина, но и распознал в нем работящего человека. Это он подвел Бусыгина к доске, где мелом были написаны фамилии всех плотников и цифры, обозначавшие процент выполнения дневной нормы. Десятник Фомин не раз объяснял, что такое социалистическое соревнование и зачем оно нужно. Получалось все довольно просто и ясно: чем лучше будешь работать, тем больше получишь зарплату, тем уважительнее к тебе будут относиться.

Побольше заработать — это и было то, за чем Бусыгин пришел в город. Да разве он один? По вечерам в общежитии, где в основном жили пришедшие из деревни, главной темой разговора среди сезонников были деньги. Многие так и говорили: «Вот подзаработаем на лошадь и корову — тогда домой». Жили они обособленно, на всем старались экономить, каждая копейка была на счету. Кормились всухомятку, даже в столовую не ходили. Едва узнав, что где-то платят чуть побольше, мигом уходили с Автостроя.

Но были в бараке и старые, потомственные плотники. Хотя семьи их жили в деревне, сами они давно перестали крестьянствовать. С одной стройки переходили на другую, многое повидали. Держались они дружно. По вечерам устраивали чаепития и обстоятельно рассказывали о себе, о жизни. Не раз вспоминали, как в старину приходилось наниматься к подрядчикам, терпеть их издевательства.

Бусыгин быстро заметил, что городская молодежь, особенно те, кто пришел из строительных школ, симпатизирует не сезонникам, а именно этим бывалым рабочим людям; одобрительно внимает их рассказам, переспрашивает, прислушивается к их советам.

Однажды после работы в общежитие пришли плотники с соседнего участка. У них что-то не ладилось, они просили помочь. Понятное дело, за день все устали одинаково, но многие поднялись и пошли. Когда Бусыгин присмотрелся к оставшимся, увидел, что все это сезонники, любители «длинного рубля». Некоторые ехидничали в адрес ушедших.

В другой раз он с интересом обратил внимание на огромную колонну молодых людей. Они задорно маршировали под звуки духового оркестра, потом дружно подхватили песню. Оказалось, это Нижегородский обком ВЛКСМ создал трехтысячную комсомольскую дивизию для работы на Автострое. Каждый день после выполнения обычной нормы юноши и девушки направлялись туда, где не хватало людей, где срочно нужно было помочь. Вечерами бойцы добровольной дивизии трудились бесплатно. Совсем усталые, они еще успевали проводить беседы о международном положении, о борьбе с кулачеством, о вреде религии. Часто выступали с концертами художественной самодеятельности. Их энергия и энтузиазм покоряли. Но кое-кому комсомольцы пришлись не по душе. «Нашлись артисты, заработок наш отбивать пришли».

Потом, когда ударили морозы, был объявлен общий аврал: надо было спасать плоты из покрывшейся тонким слоем льда реки. Тут уж Бусыгин не выдержал, принял участие. Мокрый, продрогший вернулся в барак и сам того не заметил, как очутился за общим столом, включился в коллективный разговор. Сначала, перебивая друг друга, вспоминали о только что случившемся, потом перешли на другие темы. В тот вечер он впервые с сожалением посмотрел на одного из своих соседей, который на реку не побежал и теперь сидел бобылем, пил чай в одиночку.

Навсегда врезалась в память и такая картина. После смены, когда все стали расходиться, члены партии пошли очищать площадку от завала, образовавшегося при рытье котлована. Стемнело. Ночную мглу прорезали лучи прожекторов. Коммунисты продолжали работать. На следующий день в эти же часы работало уже значительно больше людей. Еще через день трудились едва ли не все строители. Вместе с другими энтузиастами работал Бусыгин.

Пройдет много лет. На экраны страны выйдет художественный кинофильм «Коммунист». Посмотрит его и Александр Харитонович. «Помните, — говорит он, — есть там такое место. Эшелон везет хлеб. Кончилось топливо. Паровоз остановился. Тогда большевик Губанов берет топор, пилу и начинает один валить лес. Он знает: идет гражданская война, люди голодают, их надо спасти. Постепенно его героический порыв заражает железнодорожников. От их пассивности не осталось и следа. И вот дрова заготовлены. Эшелон пошел.

Когда я смотрел этот замечательный фильм, думал про нашу молодость. У нас на Автострое было уже много Губановых, и мы шли за ними».

В канун 1 Мая 1971 года газета «Правда» опубликовала статью, в которой, в частности, описывалось, как отмечалась эта знаменательная дата на одной из больших строек времен первой пятилетки. В клубе в торжественной обстановке проходило общее собрание. На сцене стоял стол, покрытый кумачом. Когда начали чествовать передовиков, председатель постройкома, заглянув в бумажку, объявил: «Землекоп Селянин Федор за ударный труд награждается пальто бобриковым, новым. В количестве одного!» Грянул духовой оркестр. На сцену, пробравшись сквозь ряды присутствующих, вышел человек средних лет в сатиновой рубахе, без пояса, застенчиво приглаживая всклокоченные волосы. Из зала кричали: «Надень, примерь! Может, не подойдет!» И землекоп неловко напялил на себя пальто; оно коробилось на нем, как жестяное. «Ничего, Федор, сойдет. Бери!» А председатель объявлял нового ударника: «Федосеев Григорий, плотник, награждается штиблетами фабрики «Скороход», «Дутиков Иван, грузчик, награждается бельем из бязи — рубахой и подштанниками. Получай…», «Чибизову Коле, бригадиру молодежной бригады, вручается гармонь-двухрядка. Играй, Коля, весели ребят…» Медные трубы оркестра каждый раз гремели в честь лучших…

За давностью времени Бусыгин не помнит перечисленных фамилий, но убежден в том, что это было на Авто-строе. Во всяком случае, ему не раз приходилось бывать на подобных собраниях, видеть газеты с портретами ударников и их имена на Доске почета. Повсюду лучшими считались не те, кто больше других зарплату получал, а передовики соревнования, которым дороги были общие интересы стройки, всего коллектива. Конечно, ударники зарабатывали также хорошо, но не меньшее значение имел почет, воздаваемый им на Автострое.

Силу морального воздействия испытал на себе и Бусыгин. Случилось так, что его участок план не выполнил и оказался в прорыве. Надо было видеть, что творилось с плотниками, когда им за это выдали рогожное знамя. Даже через несколько лет Бусыгин с присущей ему прямотой писал: «Я почувствовал себя так, словно мне в лицо плюнули, притом по заслугам. И то же испытывали все: и старик плотник Родионов, десятки лет работавший на стройках, и его молоденький сын, впервые, как и я, взявший топор в руки».

Зато сколько радости испытал Бусыгин, когда увидел на доске соревнования свою фамилию, записанную первой! Значит, его старание и трудолюбие заметили! Сам десятник Фомин, человек строгий и требовательный, всеми уважаемый, ставит Бусыгина в пример другим! А ведь еще совсем недавно, всего лишь год назад, думы о своей избушке и своей корове заслоняли в его глазах весь свет. По собственному признанию Бусыгина, только на Автострое он увидел, до чего раньше бедны были его интересы, до чего мелки мысли. Только здесь, влившись в многотысячный коллектив, вместе с ним преодолевая трудности, связанные со строительством автомобильного гиганта, он понял, что значит работать во имя социализма. Он и в деревне слышал о социализме, об индустриализации… На стройке эти слова приобрели необыкновенную убедительность.

И все же не будем забегать вперед, не будем утверждать, что уже в течение первого года пребывания в Нижнем Новгороде Бусыгин стал рабочим. Если бы в ту пору проводилась всесоюзная перепись населения и Бусыгину пришлось бы отвечать на вопрос о социальном положении, ситуация сложилась бы не простая. В отделе найма и увольнения Автостроя его числили рабочим. Сам он себя обычно называл, как и многие на участке, плотником. В то же время с деревней не порывал. Ежемесячно посылая туда деньги, он не просто поддерживал семью, он старательно укреплял свое хозяйство. Однако нельзя было сказать, будто от Колеватовского его отделяли только километры. Что-то новое ворвалось в душу крестьянского сына, засело в голове, заставляло менять прежние взгляды. Конечно, впоследствии не представляло большого труда объяснить давно минувшие события, задним числом оценить переживания, связанные с рождением новой психологии. А тогда помог случай.

На участке и в общежитии часто проводились политбеседы. В одной из них агитатор заговорил о том, как В. И. Ленин характеризовал крестьян. Получалось так, что в каждом крестьянине живут как бы два человека: один труженик, другой собственник, а в рабочих людях такого раздвоения нет, и в этом их сила, великое преимущество в борьбе за новую жизнь. Пролетарий говорит мелкому крестьянину: ты сам полупролетарий, иди за рабочими, иного спасения тебе нет. Буржуа говорит мелкому крестьянину: ты сам хозяйчик, «трудовой хозяин», твое дело хозяйское, а не пролетарское.

«А как же я?» — думал Бусыгин. Прошел уже год после ухода из деревни. Он и там никогда никого не эксплуатировал. И на стройке был самым настоящим тружеником, получал зарплату, имел рабочую продовольственную карточку. Но действительно был он еще и собственником, имел в деревне свое хозяйство.

Чем больше Александр Харитонович задумывался над своим положением, тем лучше понимал причины своих переживаний. А главное — сердцем почувствовал и умом осознал, что стройка манит его все сильнее и сильнее. И хотя окончательное решение еще не созрело, он дольше обычного стал в свободное время наблюдать за работой экскаватора, задерживаться в цехах, где монтировали оборудование. Иногда, случалось, помогать рабочим; и радостно было видеть, как на твоих глазах монтажники из груды бесформенных деталей собирают станки и прессы.

Наконец настал день, когда он надумал попроситься в цех, поближе к машинам. Но куда пойти? Вспомнил про свою работу в кулацкой кузнице и изъявил желание стать кузнецом.

Заводская кузница лишь по названию напоминала ту, которая была в деревне; она не имела ни горна, ни мехов, ни кувалды, вместо них стояли огромные молоты и нагревательная печь. Единственное, чем мог поначалу здесь заниматься Бусыгин, — работать смазчиком машин. Свободного времени оставалось много, и он подолгу наблюдал за действиями кузнецов. И они привыкли к спокойному, вдумчивому парню, который часами стоял с ними рядом, интересуясь их работой. Постепенно стали подпускать его к ковочным машинам. Давай, дескать, учись, а сами отойдут в сторону на перекур. Дружелюбно посмеиваются:

— Не так схватил поковку!

— Повыше, повыше держи — не на базаре курицу продаешь.

— Валы быстрей переворачивай!

— Огонь, огонь чувствуй!..

Самое страшное для новичка — боязнь огня. То и дело кажется — вот-вот схватишь огненный прут руками. Того и гляди расплавленный металл в тебя брызнет. Когда Бусыгину первый раз разрешили стать к ковочной машине и нагревальщик подал ему раскаленную деталь, захотелось разом все бросить и убежать. Но он не поддался страху, да и стыдно было позориться перед рабочими, стоявшими рядом и поверившими ему. Потом, уступив свое место кузнецу, вздохнул с облегчением и с удивлением узнал, что стоял около машины минут пять-десять, не больше. В следующий раз был уже смелее, спокойнее.

Время шло. Бусыгин стал в цехе своим человеком. Понял, что сила кузнеца не только в его мускулах. Пожалуй, даже не в них. Он видел, как одни суетятся, торопятся, делают много ненужных движений, зря теряют время, быстро устают. А другие словно командуют огнем, работают легко и вроде не спеша. Некоторые обладали исключительной ловкостью. Движения у них были, можно сказать, красивыми. И Бусыгин, сравнивая разные приемы, старался запомнить наиболее целесообразные. Ему очень хотелось походить на тех кузнецов, которые выделялись своим опытом и мастерством. Они и держались увереннее, и с ними считались больше. Им все оказывали почет и уважение.

Вскоре и перед Бусыгиным открылась возможность стать таким специалистом. Опять, как ему казалось, помог случай. Стоял он у ковочной машины и с увлечением делал детали. Кует уже второй десяток, работает легко. От радости никого не замечает. И вдруг видит около себя начальника отделения.

— А кузнец-то где? — спрашивает он.

— Покурить вышел.

— А вы что здесь делаете?

— Работать пробую, учусь.

Сказав эти слова, Бусыгин представил себе, как сейчас начальник отчитает его и вышедшего кузнеца за своеволие. Он даже подумал, что надо еще сказать про техминимум. Ведь вместе с другими он аккуратно посещает все занятия и начал понемногу разбираться в конструкции машин. Не надо бояться поломки. Он уже не первый раз у машины… А начальник, который до этого с любопытством смотрел, как вдохновенно работает новичок, неожиданно сказал:

— Приходи ко мне. Определю тебя к молоту.

Так в обыкновенный будничный день свершилось главное. Понял это Бусыгин позднее. А в тот месяц, получив большую зарплату, он снова и снова мучил себя вопросом, как жить дальше. Но в одном он уже сомнений не испытывал: в кузницу врос крепко, завод теперь ему роднее деревни. А как быть с семьей, с домом, с крестьянским хозяйством? Что скажет жена? Ведь она всю жизнь прожила в деревне и еще ни разу не видела город.

У Анастасии Анисимовны колебаний не было: пусть будет по-мужнему, он глава семьи, а она с ним согласна и на завод. С тех пор прошло сорок лет.

«Всякое было за это время, — рассказывает Бусыгина, — было и хорошее, было и горестное. В городе мы зажили хорошо. Александр Харитонович большого уважения на заводе добился. Его сам товарищ Орджоникидзе в Москву приглашал. Правительство орденами отметило.

Трудностей испытали достаточно. Доченьку схоронили после болезни. В войну тоже нелегко пришлось. Работа у Александра Харитоновича сами знаете какая. Одно слово, кузнец. Сил он своих никогда не щадил. Здоровье и подорвал. Только я никогда не жалею, что он такой путь выбрал. Может, он и в колхозе больших успехов добился бы. Но я тогда женским сердцем почувствовала: прирос он к заводу, полюбил его. Значит, так тому и быть».

Получив согласие жены, Бусыгин взял отпуск и поехал в деревню. Быстро продал домишко, корову. Все обзаведение уложил в один сундук и двинулся на подводе к Ветлуге. Перед отъездом зашли к родным. Посидели, поговорили. Стали прощаться. «По какой же части ты теперь будешь?» — спросил его отец. «Работаю в кузнице, — ответил Бусыгин и потом добавил: — Теперь я рабочий».

На этот раз дорога в город получилась иной. Ощупью идти не пришлось, колею искать было не надо. И путь был известен, и цель ясна.

Радостный вернулся Бусыгин на завод. Житейские трудности его не пугали. Тесно в общежитии? Но оно и рассчитано не на семейных, а квартиру ему обещали. У них с женой одно пальто на двоих? Так за продуктами в магазин можно ходить по очереди, а в кузницу и домой не грех пробежаться; к зиме купим второе.

Не нужно думать, что в подобных случаях Бусыгина выручал природный оптимизм или пренебрежительное отношение к быту. По складу своего ума и характера оп всегда действовал как настоящий реалист. Жизнь приучила его и в деревне и в городе трезво оценивать как собственные способности, так и возможности окружающих, требовательно относиться к своему слову и к полученным обещаниям. На Автострое он снова и снова убеждался, что хороших работников, передовиков соревнования ценят высоко. И действительно, как только в строй вступил новый каменный дом, Бусыгин вселился в двухкомнатную отдельную квартиру. А вскоре ему дали ордер, и он на заработанные деньги купил жене пальто, себе и сыну по костюму. Появилась в доме и новая мебель.

В семье прочно утвердились новые привычки: выписали газету, раз в шестидневку стали ходить в кино. Шли и сами смеялись: раньше бы эти деньги припрятали, все до единой копеечки в хозяйство вложили бы… На обратном пути и дома по нескольку раз пересказывали увиденное. Все принимали близко к сердцу, не хотели верить, что на экране появляются артисты, а не подлинные герои. Не раз пытались представить себе, где сейчас неразлучные клоуны Пат и Паташон, как складывается жизнь вчерашних беспризорников из кинофильма «Путевка в жизнь». Неизгладимое впечатление осталось от «Чапаева». Его смотрели несколько раз, снова и снова переживая за Анку-пулеметчицу и восторженно приветствуя разгром белых: уходили со слезами на глазах, отказываясь верить в гибель легендарного начдива.

Большую радость доставляло радио. Репродуктор — обыкновенная черная тарелка на стене, какую теперь можно увидеть разве что в городском музее, — манил к себе ничуть не меньше, чем телевизор КВН через 20 лет. Иногда часами слушали литературные передачи, политические комментарии, просто статьи из газет.

И на работе все складывалось сначала удачно. В кузнице квалифицированных рабочих не хватало. Поэтому начальство не возражало против стремления Бусыгина научиться работать на разных машинах. А он довольно легко от пятидюймовых машин перешел к ковочным, потом к легким молотам, наконец — к тяжелому. Большинство работающих знали только одну-две машины, умели ковать немногие детали. Бусыгин же стал кузнецом-универсалом. Свободно подходил к любой машине и ковал все виды деталей. Причина тому была только одна — любопытство, желание испробовать свои силы. К тому же лестно было: его, недавнего смазчика, у которого масленка являлась главным орудием труда, часто зовут на помощь. Не вышел кто-то на работу или из-за поломки надо наверстывать упущенное — зовут его, и он выручает.

Но в конце концов ему это надоело, ведь многие его стали воспринимать как человека, специально занимающегося лишь помощью другим рабочим. Бывало, за день три-четыре места приходилось менять. Только всерьез наладит операцию, а уже надо ковать другую деталь. Самое обидное заключалось в том, что он оказался без своего постоянного места. В те часы, когда все шло нормально, помощь его не требовалась, делать ему было нечего. Оставалось только заниматься уборкой мусора.

Беседа с мастером кончилась плохо.

«Товарищ Верейкин, — обратился к нему Бусыгин, — надоело мне вроде пожарной команды быть. Хочу работать постоянно у одного молота».

Ответ был совершенно неожиданный: «Ты что бузотеришь? Не хочешь работать — получай расчет!»

Совсем растерянный, Бусыгин вернулся в кузницу. Но на своем решил стоять твердо. И когда его снова направили с одной машины на другую, он решительно отказался. Верейкин тоже не захотел отступить от своих слов и написал записку: «За отказ и срыв работы Бусыгина уволить».

На миг показалось, что в цехе стало тихо. «Вот и все. Конец! Радовался: мол, кузнецом-универсалом стал, а оказался бузотером». Шел вдоль машин и никак не мог понять, почему же он срывщик. Как ни думай (а он и с женой посоветовался), работая палочкой-выручалочкой, высокой производительности не дашь. Соревнование в таких условиях развернуть нельзя. Чего, казалось, проще, закрепить за каждым молотом одних и тех же рабочих и не переставлять их каждый день от машины к машине. Будет личная ответственность. В случае необходимости общими усилиями план всегда выполним. На одних перекурах сколько времени теряем…

В таких раздумьях столкнулся Бусыгин со старым рабочим Мокиным, членом цехового комитета профсоюзов.

— Александр, ты куда это? Что с тобой?

— Да вот выставляет меня Верейкин. Ухожу из цеха. Мокин не стал больше ни о чем говорить. Повел Бусыгина к начальнику цеха. Разговор получился обстоятельный и острый. Ничего вразумительного в оправдание своих действий мастер сказать не мог. А вот мысли Бусыгина о том, как поднять производительность труда и наладить соревнование, всем понравились. Раздались реплики:

— Чего же раньше молчал?

— Почему цехком обходишь стороной?

Над этими вопросами Бусыгин задумался всерьез. По распоряжению начальника цеха его поставили работать на большом молоте. Это было огромное, многотонное сооружение, оснащенное новейшей техникой; здесь ему представлялась возможность доказать не только справедливость, но и реальность своих замечаний о работе кузнечного цеха.

На заводе хорошо помнили, как по специальному заказу американцы изготовили для нижегородцев кузнечное оборудование. Когда иностранный корабль с дефицитным грузом пришел в Ленинградский порт, моряки прославленного крейсера «Аврора» организовали ударные бригады и взяли на себя обязательство в кратчайший срок переправить механизмы в Нижний Новгород. К ним на помощь пришли рабочие «Красного путиловца». Трудясь посменно в течение трех суток, авроровцы и красно-путиловцы разгрузили пароход. Такой рекордно короткий срок изумил американцев. «Сколько зарабатываете? — спрашивали они. — Не насильно ли вас пригнали?» Моряки с гордостью заявляли: «У нас не в Америке — принудительного труда нет. Мы пришли помочь товарищам, братьям по классу».

Затем моряки и портовики составили специальный эшелон в 38 вагонов. Из лучших ударников они сформировали бригаду, которая сопровождала его по железной дороге. «Благодаря этой бригаде, — сообщала заводская многотиражная газета «Автогигант», — эшелон с оборудованием вместо обычных 10–11 суток пришел из Ленинграда на завод через четыре дня». Продолжая эстафету, начатую ленинградцами, передовики Автостроя досрочно смонтировали все механизмы.

Такова была краткая предыстория нового рабочего места Бусыгина. Разве можно было допустить, чтобы такое оборудование использовалось не до конца?! Бусыгин решил оправдать оказанное ему доверие. У большого молота ему предстояло отвечать за целую бригаду. По старой привычке он представлял себе дело так, что каждый должен заботиться лишь о собственном месте. Но став бригадиром, он понял, что надо отвечать не только за свои личные действия, но и за действия подчиненных людей.

Его непосредственная операция — ковка детали — была последней во всем технологическом процессе. Прежде чем деталь попадала к нему, она должна была пройти через нагревательную печь, через его подручного. Если нагревательная печь грела плохо, если металл подавался слабо прогретый или подручный трудился вяло, кузнец начинал отставать.

Обнаружилось и другое. В распоряжении бригады находилось сложное оборудование — нагревательная печь и два молота. За их состоянием постоянно наблюдали специальные наладчики и ремонтные слесари. На первый взгляд кузнец находится в стороне от них, он с ними непосредственно не связан. На самом же деле все они — и кузнецы, и нагревальщики, и ремонтники, и смазчики — объединены общим процессом производства.

День за днем приглядывался Бусыгин к своим товарищам по бригаде, разговаривал с каждым в отдельности, советы давал и сам прислушивался внимательно ко всему услышанному. Особенно полезной оказалась встреча бригады на квартире у бригадира. Говорили откровенно, по душам. Рабочие были недовольны. В цехе на первом плане всегда значились кузнецы. Остальных перебрасывали с места на место, да и кузнецы не всегда обслуживали одни и те же машины. Ремонтники также не были закреплены за определенным оборудованием.

Бусыгин отправился к начальнику цеха. Борис Соколинский был молодым инженером, но уже достаточно опытным. По тем временам стаж в несколько лет считался большим, а Соколинский был ветераном Автостроя. По его проекту сооружали кузнечный цех, где он и работал. Тем обиднее было знать, что неполадки в его цехе сдерживали выполнение плана всего завода. Мешала главным образом нехватка квалифицированных кадров, текучесть рабочей силы.

В 1934 году на Горьковском автозаводе была проведена перепись, охватившая 24 тысячи рабочих. Свыше половины автостроителей оказались в возрасте до двадцати четырех лет. На долю «стариков», перешагнувших свое тридцатилетие, приходилось немногим больше пятой части коллектива. Лишь один из каждых трех рабочих был горожанином. Остальные, то есть большинство, были вчерашними жителями деревни. Совершенно неграмотных осталось уже немного — около 4 процентов, но почти четверть работающих едва умела читать и писать. Примерно в таком же положении находились все новостройки страны. Повсюду на вновь выросших предприятиях основную массу составляли молодые рабочие, сравнительно недавно начавшие городскую жизнь; как правило, их производственные биографии заполнялись на этих же предприятиях: сначала они сами строили заводы и фабрики, а потом переходили к станкам и агрегатам в цехах, сооруженных при их участии.

Не имели должного опыта и инженерно-технические работники. Почти все они кончили учиться в годы первой пятилетки.

Выход был один: учиться и работать одновременно. Страна так и делала» Соколинский понимал это хорошо.

Вот и сейчас к нему пришел бригадир, который поначалу боялся переступить порог цеха. А теперь он высказывает мысли, достойные всяческого внимания.

— Значит, вы предлагаете закрепить за вами одних и тех же рабочих.

— Да, товарищ Соколинский. Бригада должна быть постоянной. Легче помогать друг другу и ответственности больше.

— А почему вас не устраивает нагревательная печь?

— Мала она. Много времени теряем, пока металл нагреется. Я подсчитал. Выходит, теряем четвертую часть смены.

Теперь уже трудно узнать, о чем подумал тогда начальник цеха. Может, о том, почему эти огрехи не заметили раньше. Может, удивился быстрому росту Бусыгина и его товарищей. А может быть, деловито подсчитывал, какой получится эффект.

Эффект действительно получился большой. Печь переделали. За Бусыгиным закрепили постоянные кадры. И дело пошло. День за днем новая бригада значительно перевыполняла план. Заработки всех сразу поднялись. И это еще больше подстегнуло маленький коллектив. Стало правилом после работы делиться впечатлениями от минувшей смены. Охотно подсказывали друг другу, как лучше стоять, двигаться, поворачивать детали. С интересом присматривались к работе соседей, стараясь перенять наиболее рациональное.

В июле 1935 года заводская многотиражка «Автогигант» в числе других достижений отметила ликвидацию отставания в кузнице № 1. Бригада Бусыгина была названа в числе лучших. В хорошем настроении уходил Александр Харитонович в очередной отпуск: профсоюзная организация премировала его путевкой в дом отдыха. Первый раз в жизни он удостоился такого почета и радости своей не скрывал.

В это время произошло событие, которое всколыхнуло весь многотысячный коллектив Горьковского автозавода. Нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе, получив жалобы на невысокое качество автомобиля ГАЗ, высказал свое недовольство работой автозаводцев. Замечания наркома обсуждал актив, во всех цехах прошли бурные собрания. Чтобы как можно быстрее выправить сложившееся положение, автозаводцы решили вступить в социалистическое соревнование с московскими автомобилестроителями.

В числе прочих деловых предложений, направленных на подъем производства, всеобщий интерес вызвала мысль инженера М. Ф. Ломанова ежедневно учитывать стоимость деталей в минутах. Такой учет проводился на заводах Форда, при техническом содействии которого строился автозавод в Горьком. Следовательно, осуществление аналогичных замеров на ГАЗе позволит максимально загрузить оборудование, быстрее довести его использование до проектных мощностей. Во всех цехах начали изучать специальные карты, где указывалось, сколько времени уходит у Форда на изготовление основных деталей.

Самым узким местом опять оказалась кузница. За теми высокими темпами, которые взял завод, она не поспевала. Приехавший из дома отдыха Бусыгин узнал об этом и поспешил в цех. Спроси его тогда, зачем он прервал отпуск (оставалась еще неделя) и вышел на работу, — недоуменно пожал бы плечами: дескать, вопрос какой-то неуместный. Но его никто не спросил: и дома и в кузнице всем было ясно: надо выполнить обещание, данное наркому и выйти из прорыва.

Как и прежде, бригада Бусыгина ежедневно перевыполняла сменное задание. Но раньше кузнецы соревновались только между собой. В новых условиях, когда заключили договор с москвичами, появился еще один ориентир — Форд.

Так наконец осенью 1935 года состоялось знакомство Александра Бусыгина с Генри Фордом. Пока еще только заочное — точнее сказать, одностороннее. Главный разговор произойдет через год, но «личные контакты» уже начались.

Нормировщики шутили: «Жми, Бусыгин, догоняй Америку!» Ему было не до шуток. Бригада действительно подошла вплотную к лучшим показателям фордовских рабочих. Решили еще раз проанализировать нормировочную карту. Там значилось: чтобы сделать один вал, требуется 16,5 секунды. Как получается эта цифра? Отдельно учтено машинное время, к нему прибавлено вспомогательное время, необходимое для ручных операций, и еще приплюсовано «накладное» время. Последнее занимало ни больше ни меньше, как 40 процентов всего периода, отведенного на изготовление детали. Если верить составителям карты, эти 40 процентов предусмотрены для «кратких перерывов в работе» (подтягивание сальников, личные надобности), для отдыха в случае утомления и т. п.

Неопытному человеку могло показаться, что все продумано до мельчайших подробностей. Двумя-тремя годами раньше Бусыгин тоже, наверное, так бы подумал. Впрочем, двумя-тремя годами раньше никто нормировочными картами не занимался. Часовые простои считались обычным делом. Уйму времени съедали перекуры. Не только в кузнечном цехе, но и на сборке большинство рабочих ходило в лаптях. Далеко не все верили в возможность наладить поточное производство автомобилей. Приехавший на завод летом 1932 года поэт Александр Безыменский в стихах-лозунгах призывал:

200 в день! Это воспринималось как мечта, ведь в среднем получалось не более десяти.

К осени 1935 года завод имел уже принципиально иной вид. Производство было рентабельным. G конвейера ежесуточно сходило в среднем около 150 машин. Одновременно выпускалось большое количество моторов, различных деталей и запасных частей. И делалось это руками тех же рабочих, техников, инженеров, которые несколько лет назад впервые приступали не просто к освоению новой техники, а к работе на современном заводе. Люди выросли, изменились, приобрели опыт.

Предостережения Крейслера оказались напрасными. В 1928 году, задолго до начала строительных работ в Нижнем Новгороде, виднейший американский автопромышленник не сомневался, что большевикам потребуется не менее семи лет на подготовку к выпуску — нет, нет, не автомобилей — всего лишь моторов.

Прошло ровно семь лет. В сентябре 1935 года Александр Бусыгин решил перекрыть американские рекорды. Изучение нормировочной карты, составленной фордовски-ми специалистами, показывало, что она устарела. Там, например, значилась операция «нажать педаль» и фиксировалось необходимое время на ее выполнение. Бусыгин давно совместил это движение с рядом других и не тратил на него ни единой секунды. Таких ликвидированных операций было немало. Особенно произвольно выделялось время на различные перерывы. Оно занимало 2 часа 6 минут из 7 часов рабочей смены. В таком количестве перерывы никогда не требовались. Это и объясняло, почему рабочие-кузнецы вопреки всякого рода простоям почти всегда выполняли нормы, которые считались технически обоснованными. Сомнений не было: нормы специально так составлялись, чтобы скрыть простои… Инженеры подтвердили догадку Бусыгина: иностранцы, проектировавшие автозавод, открыто исходили из того, что советские рабочие будут работать на 20 процентов менее производительно, чем американские. Вспомнили и начало строительства, спор советских специалистов с американскими. Последние требовали установки огромных железобетонных колонн не только в производственных корпусах, но и в конторских помещениях; довод был один: в СССР плохо строят, и поэтому лучше застраховаться излишними запасами прочности. Руководство Автостроя выступило против дорогостоящих излишеств. Годы подтвердили его правоту.

Не пришла ли пора отказаться и в цехах от норм, обоснованных иностранцами? «Почему, — думал Бусыгин, — мы должны работать хуже американцев? Ведь американские рабочие работают не на себя, а на капиталистов. Мы же работаем на себя самих. Ну ладно, года три-четыре назад мы еще не знали оборудования, мы только учились, а теперь почему бы нам не только догнать, но и перегнать американских рабочих?»

Снова и снова задумываясь над этими вопросами, Бусыгин убеждался в необходимости установить рекорд, чтобы превзойти не только нормы, «обоснованные» иностранцами для его завода (это он уже делал регулярно), но и результаты лучших фордовских кузнецов.

Потом его часто спрашивали: зачем понадобилось ставить рекорд? Ныне, умудренный знаниями и опытом, Бусыгин подходит к этому вопросу широко.

«В наше время, — говорит он, — были такие первоклассные бегуны братья Знаменские. Вся страна восхищалась полетом Гризодубовой и ее подруг от Москвы до Дальнего Востока. Сегодня мир знает прыгуна Брумеля, штангистов Власова, Алексеева. Специальные спортивные комиссары регистрируют наилучшие достижения космонавтов. Что же дают свершения таких людей? Может, кто-то из них и думает о личной славе, но самое главное в другом. Они своими результатами показывают, на что способен человек, как он владеет собой, насколько освоил современную технику, каковы пути дальнейшего прогресса.

То же самое, — продолжает Бусыгин, — и на производстве. Рекорд важен не сам по себе. Это не конечная цель. Лучше сказать — это средство. Рекорд на пустом месте не поставишь, к нему нужно серьезно подготовиться, мобилизоваться. Значит, достигнутый рубеж обозначит пройденный путь, подытожит успехи и недостатки. Все увидят, что уже сделано и что надо делать дальше. Даже когда рекорд устанавливает один человек или одна бригада, все равно он подготовлен усилиями многих, очень многих людей. В конечном счете и выигрыш получается всеобщий».

В 1935 году таких обобщений Бусыгин еще не делал. Рассуждал просто: кузница в прорыве, сдерживает завод, а хочется, чтобы ГАЗ шел в шеренге передовых предприятий; надо примером убедить весь коллектив, что прежние нормы выработки отжили свой век. И тут пришла весть о рекорде Алексея Стаханова. Решение созрело окончательно: надо каждому свое дело делать по-большевистски, тогда и весь завод заработает успешно.

Бригада словно готовилась к такому разговору. Единодушие было полным. В назначенный день пришли на работу раньше обычного. Еще раз проверили и без того исправное оборудование, сальники, клещи. Стали по местам. Ровно в семь утра начали. Первые четверть часа бригадир все делал медленно, осторожно. Товарищам даже показалось, что он робеет. А он не спешил специально, проверял, как ведут себя машины. Ждал того момента, когда бригада, набрав темп, начинает работать со вкусом, легко и непринужденно, в полном согласии друг с другом. Слаженность и ритм давно отличали их маленький коллектив. Вот и сейчас все начали работать, как один человек. Никаких понуканий. Без лишних слов. Движение одного дополняло движение другого.

Убедившись в полной исправности оборудования и боевой готовности людей, Бусыгин взял высокий темп. Его разом поддержали. Бригада ловила каждый жест Бусыгина. А он даже ни разу не посмотрел на прибор у молота, где отмечается количество откованных деталей. Не взглянул и в перерыве. И никто не посмотрел. Только когда пришла вторая смена, увидели, что отковали 966 коленчатых валов, почти на 300 штук больше нормы. Такого никогда не бывало!

Взволнованные, не знали что сказать друг другу. Молча умылись, переоделись. Вышли на улицу, а около здания уже народ собрался. На воротах плакат: «Бригада кузнеца Бусыгина установила рекорд!» И когда только успели узнать и сделать! Все поздравляют, жмут руки, хлопают по плечу. Весь завод облетела фраза: «Теперь у нас есть свой стахановец!»

Потом будут другие рекорды, будут показатели и еще более значительные. Их отметят цветами, оркестрами, митингами, высокими наградами. Но самой дорогой и памятной останется эта совсем незапланированная, никакими решениями не предусмотренная встреча: море людей, шум сотен голосов, все взбудоражены, на душе удивительно легко и радостно, настоящий праздник. Вот что такое рабочая солидарность!

14 сентября 1935 года многотиражка «Автогигант», затем городская печать возвестили о рождении рекорда. Заводская газета поместила стихи «С бусыгинцев пример бери!». Кончались они так:

Подумать только! Ему, обыкновенному рабочему, посвятили стихи! Бусыгин никак не ждал такого. Вообще похвалы и восторги не столько смущали его, сколько удивляли. Он был искренне убежден, что можно работать еще лучше и что такие результаты доступны всем квалифицированным рабочим.

Тем временем фотографии Бусыгина и очерки о его бригаде появились в центральных газетах. Повсюду имена Бусыгина и Стаханова стояли рядом. Печать сообщала, что в автомобильной и тракторной промышленности день ото дня ширится движение бусыгинцев.

В Ленинграде старейший кузнец Кировского завода И. Н. Бобин был уже пенсионером. Когда прочитал о рекорде в Горьком, шестидесятитрехлетний рабочий не выдержал. Вернулся в цех, по-новому организовал работу своей бригады. За смену прежняя норма была превышена в два с лишним раза.

А вот строки из воспоминаний знатного новатора И. И. Гудова:

«В статьях, очерках, в заметках о первых последователях Стаханова я нашел те слова и мысли, которые подслушал в себе уже давно, не умея только выразить их как следует.

А тут еще подлил масло в огонь кузнец Горьковского автомобильного завода Александр Харитонович Бусыгин. 11 сентября он отковал 1001 коленчатый вал, а 12 сентября — 1008 при норме 675… Американские кузнецы затрачивали на изготовление одного коленчатого вала 36 секунд, на ГАЗе норма была 50 секунд (далеко, мол, русским рабочим до американцев!). А Бусыгин ковал вал за 30 секунд. Вон куда хватил!

Александр Бусыгин был объявлен первым стахановцем автомобильной промышленности Советского Союза».

Еще категоричнее высказывается ветеран московского завода «Красный пролетарий» инженер Виктор Алексеевич Романов:

«Стахановское движение назревало постепенно. Это неверно, что оно было полной неожиданностью. Мы и до того выпускали станки на уровне мировой продукции. Помните дип? Мы ведь не случайно их так назвали — «Догнать и перегнать!» Это был лозунг, который мы воплотили в жизнь. Рекорд Стаханова нас восхитил, если хотите, поразил: 14 норм за семь часов! Фантастика!.. Профессия Бусыгина нам была ближе и понятнее. Его рекорд стал конкретным призывом к действию. Сначала откликнулся Гудов, потом сразу мы, и началась цепная реакция».

Соревнование разгорелось и на самом Горьковском автозаводе. Здесь одним из лучших кузнецов и раньше считался Степан Фаустов. Его жизненный путь во многом напоминал биографию Бусыгина: оба одинакового возраста, оба из деревенской глуши, из самых что ни на есть бедняцких семей; потом город, Автострой, кузница, рабочий коллектив, движение ударников… Узнав о рекорде Бусыгина, Фаустов тоже досрочно вернулся из отпуска. Сначала его бригада оставила позади американские нормы, а потом превзошла и бусыгинский результат. Вскоре число стахановцев стало измеряться на заводе десятками и сотнями. Портреты и обязательства передовиков вывешивались на самом видном месте. В цехах и на заводе появились красные транспаранты с призывами. Плакаты-«молнии» едва успевали сообщать о новых стахановцах-бусыгинцах, о новых рекордах.

Бусыгин отставать не хотел, да и нельзя было. Куда ни пойдет: в кино, в поликлинику, в магазин — везде узнают, все расступаются. А однажды вечером раздался стук в дверь и в квартиру вошел незнакомый человек. «Я, — говорит, — из «Гастронома». И начинает расставлять на столе вкусные вещи. Когда ему сказали, что он ошибся и пришел не по адресу, незнакомец пояснил: «Да нет, не ошибаюсь. Ведь вы Бусыгин Александр Харитонович? По портрету узнаю». Оказалось, что руководители цеха прислали премию и поздравления с очередным успехом.

В другой раз письмо и посылка пришли на имя Анастасии Анисимовны Бусыгиной. «На вашу долю, — писал ей заместитель директора завода Рубин, — выпало большое счастье быть женой и другом человека, которым гордится весь завод. Поздравляя еще раз всю вашу семью, направляю вам небольшой подарок и прошу окружить мужа вниманием и заботой, чтобы он, хорошо отдохнув, мог ежедневно с новыми силами продолжать свою ударную работу на заводе».

В ответном письме говорилось:

«Благодарю администрацию ГАЗа за подарок, присланный мне 22 сентября: ящик яблок, 3 килограмма мяса, 10 килограммов муки, 3 килограмма сливочного масла, 3 килограмма колбасы, 3 килограмма сельдей, печенье, коробку шоколадного набора.

Получив подарок, я не верила сама себе, что мой муж, Бусыгин Александр Харитонович, малограмотный, добился такой почести, а через него и я получила подарок.

Мой муж борется за выполнение программы завода, а я беру на себя обязательство создать для него хорошие условия дома, чтобы он, придя с работы, мог хорошо поесть и хорошо отдохнуть, чтобы мог с новыми, свежими силами идти на завод, к новым победам.

С приветом Анастасия Анисимовна Бусыгина».

Посмотрите еще раз на эту переписку. В ней неповторимые приметы того времени. Страна, еще вчера всеми считавшаяся аграрной, с успехом осваивала новейшую технику эпохи, причем осваивала без капиталистов, в условиях планового ведения хозяйства, изжив кризисы, безработицу и нищету. Победы давались нелегко. В конце 20-х годов правительство вынуждено было ввести карточную систему распределения продуктов питания и предметов ширпотреба. Успехи сельского хозяйства, общий подъем экономики позволили в январе 1935 года начать свободную продажу хлеба, а в октябре — мяса, сахара, жиров, картофеля и т. д. Дирекция автозавода и прежде регулярно премировала ударников. Особое внимание она уделяла стахановцам и их семьям. Руководители считали своим долгом заботиться об условиях труда и быта новаторов производства. В свою очередь, Анастасия Анисимовна Бусыгина взяла на себя встречное обязательство, о чем и сообщала в ответном письме.

Правда, в первый момент она растерялась, даже расстроилась: «Неужели муж кому-то сказал, будто семья плохо живет, в чем-то нуждается, а за ним самим ухода нет?!» Бусыгин и знакомые рассеяли ее сомнения. Как никогда почувствовала Анастасия Анисимовна свою ответственность за работу мужа, за все заводские дела.

Поддержка, которую Бусыгин ощущал на заводе и дома, воодушевляла его. Вместе с товарищами после смены он подолгу смотрел, как работают Фаустов и другие передовики. По норме на коленчатый вал давалось 22 удара молота. Вслед за Бусыгиным лучшие рабочие научились делать вал за 15–16 ударов. А нельзя ли еще быстрее? День за днем проводились эксперименты. Пришлось даже выработку снизить, чтобы найти и отработать еще более рациональные приемы. Кое-кому показалось, что он снизил темпы, не выдержал накала борьбы. Но это было совсем не так. Просто перед новым прыжком следовало подсчитать силы, все измерить и получше разбежаться. Цель состояла в том, чтобы повысить производительность труда, не ухудшив качества продукции. Ведь от каждого удара молотом зависела прочность изделия, его надежность. Результат действительно превзошел все ожидания. Бусыгин стал делать коленчатый вал 10-ю ударами вместо прежних 15–16 и 22, предусмотренных нормой.

10 октября 1935 года на заводе собралась первая конференция стахановцев автомобильной промышленности СССР. Первому дали слово Бусыгину. Сколько раз видел он, как выходят на трибуну докладчики, руководители предприятия, передовые рабочие! Казалось бы, ничего сложного нет: назвали твою фамилию, поднялся, подошел к трибуне и… Когда председательствующий назвал его фамилию, Бусыгин легко поднялся, спокойно подошел к трибуне, посмотрел в зал и… И оказалось, что он не может открыть рот. Перед ним сотни людей. Все смотрят на него, аплодируют. А что им сказать? Ведь каждый из них передовик, у любого есть большие знания и опыт… Именно об этом он и сказал. Признался, что впервые стоит на трибуне и потому «сильно робеет», потом рассказал, как работает его бригада, обещал трудиться еще лучше и помогать другим.

Примерно то же самое говорили и другие стахановцы. Постороннему человеку могло бы показаться, будто ораторы сговорились заранее выступать по одной схеме, но «посторонних» в зале не было; здесь одно выступление как бы продолжало другое, подкрепляло предыдущее, свидетельствуя о едином настроении присутствующих, о их стремлении наращивать успехи в интересах всего народа.

«Когда я решил поставить рекорд, — говорил рабочий Макарычев, — ночи не спал. Все думал: справлюсь ли с этим великим делом? И еле дождался утра. А когда поставил в первый раз рекорд, то снова всю ночь не спал!» Вслушиваясь в эту речь, Бусыгин вспоминал свои волнения и удивлялся тому, как удачно выразил стахановец и его чувства. Оглянулся — все дружно аплодируют; значит, и им близки эти переживания. И еще он задумался над той ответственностью, которая выпала на него лично. Ведь буквально все, говоря о своих делах, отмечали роль Бусыгина в развернувшемся соревновании, называли себя его последователями и даже учениками.

Конференция стахановцев автопромышленности произвела на Бусыгина очень большое впечатление. Как говорят в таких случаях, она открыла новую страничку в его биографии: как был бригадиром, так и остался, но интересы изменились, стали шире, существеннее. Он быстро понял, что нужна повседневная пропаганда стахановских достижений, а она связана с правильной постановкой учета, регулярным подведением итогов соревнования. Руководители цехов согласились с такой постановкой вопроса. Гласность соревнования облегчила обмен опытом. А когда число новаторов стало измеряться большими цифрами, возникли новые проблемы.

Пока стахановцев было мало, администрация легко создавала необходимые условия для их высокопроизводительной работы, без особых хлопот она обеспечивала передовиков инструментом, своевременной подачей деталей, систематическим ремонтом оборудования и т. п. Но уже осенью 1935 года положение изменилось. Уровень требований со стороны рабочих быстро рос. Между тем, когда молот обслуживала бригада Бусыгина, на работу выходило все цеховое начальство; около кузнецов постоянно находились и старший мастер, и сменный мастер, и начальник цеха. Другие бригады этим похвастаться не могли. Мириться с таким порядком Бусыгин не стал. Это было не в его характере. Всякая несправедливость воспринималась им болезненно. Не смолчал он и на этот раз. Обращаясь к руководителям, сказал: «Давайте, товарищи, у всех за спиной стоять. Вы всем обеспечьте такие же производственные условия». Его поддержали другие стахановцы. И это возымело свое действие. На заводе началась перестройка всего производственного фронта, сопровождавшаяся небывалым потоком рационализаторских предложений, осуществлением множества организационных мероприятий. Например, в литейном цехе появились столики для стержней. Исчезла необходимость многократно поднимать с пола тяжелые плиты. Для деталей, ранее в беспорядке лежавших около станков, была натянута специальная проволока. Стоило рабочему протянуть руку в определенном направлении — и деталь была у него. Вокруг молота были установлены защитные сетки. Обычным явлением становился профилактический осмотр оборудования, занятия по технике безопасности и т. д.

Самое главное заключалось в возросшей активности масс. Еще в ходе конференции стахановцев Бусыгин обратил внимание на выступавших. Многие из них, как и он, впервые говорили на таком большом собрании, некоторые лишь недавно стали посещать производственные совещания; кое-кто вообще не участвовал в общественной работе. Стахановское движение вовлекло их в жизнь заводского коллектива, приобщило, как и его, к делам всей автомобильной промышленности.

Так думал Бусыгин в октябре 1935 года, не зная того, что через несколько дней его вызовут в Москву, а через месяц, в ноябре, он станет участником Всесоюзного совещания стахановцев.

Первая поездка в столицу принесла много впечатлений. Снова все было впервые: комфортабельный вагон скорого поезда (до этого, помните, Бусыгин за всю свою двадцативосьмилетнюю жизнь проехал по железной дороге лишь сотни две километров, да и то в товарном составе); торжественная встреча стахановцев в Москве; поездка на машине по улицам города; посещение автозавода имени Сталина; приемы в Наркомтяжпроме и в редакциях центральных газет; наконец, Третьяковская галерея и МХАТ. Поистине сказочное путешествие!

Конечно, это была отнюдь не туристская поездка. Ежедневно приходилось много работать. В цехах московского автозавода он чувствовал себя легко, как дома. Все привычно, знакомо. Рассказ об опыте горьковчан всюду вызывал большой интерес. Вопросов было много. Отвечал Бусыгин уверенно, обстоятельно. В кузнице попросил показать нормировочную карту. Мастера удивились: «Ты почему проверку делаешь?» Он объяснил: «Тут ваши резервы. Я их отсюда почерпнул и вам советую». Потом добавил: «Ваш завод, как и наш, американцы проектировали в первом варианте. Может, им невыгодно было, чтобы мы, советские люди, работали с ними в одном темпе. А? Вы об этом, товарищи, подумали?»

Разгорелись споры. Рассуждения Бусыгина пришлись московским автозаводцам по душе. Понравились и его советы, особенно насчет сокращения ударов при изготовлении коленчатых валов.

Куда труднее пришлось ему на совещаниях в Наркомтяжпроме. В кабинете Г. К. Орджоникидзе беседа шла главным образом не об отдельных предприятиях и отраслях, а о промышленности в целом, об экономике всей страны. Только здесь начал Бусыгин по-настоящему понимать, какое значение ЦК ВКП(б) и Советское правительство придают массовому движению новаторов, новому этапу социалистического соревнования. Слушая выступающих, он то и дело ловил себя на мысли, что некоторые вещи ему незнакомы, а некоторые просто непонятны. Заключительная речь наркома многое разъяснила. Г. К. Орджоникидзе говорил доходчиво и просто. Вот бы записать эти слова! Увы, он не мог — точнее, не умел: Бусыгин был малограмотным.

Быть может, тому, кто вырос и учился в последние 20–25 лет, это покажется невероятным: выдающийся новатор, один из зачинателей стахановского движения — и вдруг не умеет писать. Но так было, и это отражало реальное противоречие нашей жизни того времени.

Как известно, в 1917 году противники большевизма, выступая против диктатуры пролетариата, уверяли всех в незрелости рабочего класса России, в его некультурности и неспособности управлять страной. Сначала, кричали они, надо цивилизоваться, а уже потом брать власть. Опровергая подобные «доводы», В. И. Ленин писал: «Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный «уровень культуры», ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы»[5].

Исторически так и произошло. Социалистическая индустриализация и культурная революция совершались в СССР одновременно. Это породило множество трудностей, но к середине 30-х годов даже враги не могли не видеть, каких успехов достиг рабочий класс СССР в преодолении былой отсталости России. Уже прочно вошли в международный лексикон такие понятия, как «пятилетка», «план», «колхоз». Успешно действовали Турксиб и Днепрогэс, металлургические гиганты Магнитогорска и Кузнецка, первые в мире заводы синтетического каучука в Ярославле, Воронеже и Ефремове. Накануне пуска был столичный метрополитен. Ежемесячно рос выпуск отечественных тракторов, комбайнов, автомобилей. И все это делалось руками советских рабочих, руками народной интеллигенции.

Ничего подобного не знала дореволюционная Россия, не знал в те годы и весь зарубежный мир.

Бесспорно, к тому времени не все еще удалось сделать. Не закончилась и борьба с неграмотностью. Таких, как Бусыгин, было тоже немало, но именно таких, как он. Мы знаем, в сколь сложных условиях начиналась его жизнь. Только в двадцать восемь лет засел он всерьез за школьные азы. Но не нужно забывать, что у него за плечами были и «свои университеты», и он не просто понимал, что такое социализм, но и сознательно, с полной отдачей сил участвовал в строительстве новой жизни. И в этом отношении его биография была также типична для значительной части советских рабочих.

Возьмем для примера тот же ГАЗ. В 1937 году на нем было проведено обследование 2338 производственников, пришедших на завод в 1930–1932 годах (одновременно с Бусыгиным). Почти половина из них имела тогда первый или второй разряды. Спустя 5–7 лет (ко времени опроса) рабочих с первым разрядом на заводе не стало, со вторым снизилось в 4,5 раза, зато число рабочих наиболее высоких разрядов увеличилось в 2–2,5 раза. И хотя не все они успели овладеть грамотой, их рост входил составной частью в общий подъем культурно-технического уровня трудящихся, который из года в год принимал все большие масштабы. Проведенная в 1939 году всесоюзная перепись населения подтвердила, что рабочий класс СССР с неграмотностью покончил. Специальная графа переписи зафиксировала: в среднем на каждую тысячу рабочих 82 имеют высшее, среднее или неполное среднее образование. Так вот, в эти 82 в 1939 году входил уже и Бусыгин, к тому времени второй год учившийся в Промышленной академии в Москве.

А первые серьезные успехи в учебе Бусыгин сделал лишь осенью 1935 года. Тремя годами позднее, поступив в Промакадемию, он вспоминал: «Вернувшись из Москвы, с особой охотой и желанием начал я работать у своего молота. Но интересовал меня уже не только молот. Засел я за книжки. Тогда впервые познакомился с творчеством Пушкина. Очень мне стихи его и сказки понравились. Но читать было трудно — грамотой еле владел. Еще хуже дело было с письмом. И раньше я крепко от этого страдал, а теперь остро почувствовал — негоже это».

Стремление учиться, стать машиностроителем высокой квалификации овладело Бусыгиным прочно. Даже с трибуны Всесоюзного совещания стахановцев он произнес: «Ни о чем я так много не мечтаю, как об учении».

За неделю до этого, перед празднованием XVIII годовщины Октября его посетил журналист из центральной газеты. Открыл блокнот, достал ручку и спросил: «Ну, Бусыгин, чего бы ты хотел? Все имеешь, зарабатываешь много, знатный ты человек. Чего еще хочешь?» И Бусыгин признался: «Очень мне хочется пойти дальше. Хочется быть не только кузнецом, но и знать, как молот построен, и самому научиться молоты строить».

Горьковский обком партии и руководители автозавода помогли Бусыгину. Чтобы он смог быстрее ликвидировать свои пробелы, к нему индивидуально прикрепили учителей. Нужно ли объяснять, сколько усилий потребовало от него «школьное дело». Домашние задания, которые у сына отнимали не больше одного-двух часов, заставляли его сидеть за столом далеко за полночь. Пальцы, привычные к тяжелому инструменту, с ручкой не справлялись. Стоило чуть-чуть нажать на перо, как оно мгновенно ломалось. Бывало, за вечер он изводил их десятками. Сколько раз хотелось бросить тетрадки и взяться за молот! Но всегда требовательный к другим, он еще строже подходил к себе: «Государство все сделало, чтобы ты мог учиться. Неужели бросишь? Неужели удерешь от дела, к которому тебя сейчас поставили?» Да, учебу, как и работу, он не считал личным делом. Собственная биография убеждала его не раз: чем более подготовлен рабочий, чем опытнее и образованнее мастер или инженер, тем лучше идет работа, тем интереснее жизнь коллектива. И Бусыгин сидел над книгами и тетрадями с таким же упорством и рвением, с каким он осваивал профессию кузнеца, выискивал новые резервы для рекордов.

Всесоюзное совещание стахановцев подхлестнуло его еще больше. Все выступавшие, рассказывая об освоении новой техники, непременно говорили об общем росте жизненного уровня, о своих запросах в области культуры. Затрагивался этот Вопрос и в речах руководителей партии и правительства, которые прямо связывали стахановское движением с началом такого подъема культурно-технического уровня рабочего класса, который подрывает основы противоположности между трудом умственным и физическим.

II еще одно обстоятельство разволновало Бусыгина. Когда на трибуну поднялся семнадцатилетний токарь Куйбышевского карбюраторного завода Николай Курьянов, Г. К. Орджоникидзе опросил его, стахановец ли он. Юноша гордо произнес: «Я бусыгинец!» И добавил: «Здесь все говорят — стахановцы, стахановцы, а мы, рабочие машиностроения, должны говорить — бусыгинцы. Первым организатором у нас был Бусыгин, который дал рекорд выше американского по ковке коленчатого вала». После заседания Бусыгин долго беседовал с Курьяновым. Рассказывал о себе, расспрашивал о его заводе. Потом объяснил, почему движение называется стахановским, в чем заслуга Алексея Стаханова. «Все мы, — говорил Бусыгин, — называем себя стахановцами, и народ нас так называет; все мы работаем в разных отраслях, а служим одному великому делу, все мы работаем во имя народа, во имя социализма».

После этого разговора Бусыгин долго думал о себе, о своей жизни, сравнивал свой путь с судьбой юного куйбышевского токаря. В лице Курьянова выступало самое молодое поколение советского рабочего класса. Оно уже не знало тех трудностей, какие выпали на долю Бусыгина. Курьянов родился после Октября, вырос в колхозе, учился в школе. Приехал в Куйбышев, поступил в ФЗУ, стал комсомольцем. На заводе с отличной оценкой сдал техминимум, работал по седьмому разряду, за смену выполнял несколько норм и уже имел своих учеников. И это в семнадцать лет! «Каким же, — думал Бусыгин, — вырастет тогда следующее поколение».

В 1935 году старшему сыну Бусыгина исполнилось девять лет, младший только родился. Пойдут ли они по стопам отца? Кем станут в его возрасте? На кого захотят учиться? Задумываясь над этими вопросами, сравнивая свой путь с судьбой Курьянова, Бусыгин ничуть не сомневался в замечательном будущем своих детей.

Жизнь сложилась так, что Николай действительно продолжил традицию и навсегда связал свою судьбу с рабочим классом. Подобно тому, как это делал его отец, он часто рассказывает дома о коллективе автомобилестроителей, о товарищах по профессии. И точно так же, как прежде Николай слушал своего отца, сегодня внимает старшим его сын Саша. Так что вполне возможно появление на заводе нового Александра Бусыгина как представителя третьего поколения рабочей династии.

Младший сын выбрал иную дорогу: Владимир стал певцом. К музыке он тянулся с детства. Дома все любили народные песни. А у него обнаружился дар, и он, закончив консерваторию, начал артистическую деятельность. И если вам доведется побывать на спектаклях Новосибирского театра оперы и балета, вы непременно обратите внимание на голос и игру Владимира Бусыгина — одного из ведущих солистов труппы.

«Вот видите, — говорит Александр Харитонович, — два сына — две разные судьбы. Один в заводском цехе, другой на театральной сцене. Но мы с женой их не разделяем. Считаем, оба они рабочей косточки, оба продолжают наше рабочее дело. Мы им никогда ничего не навязывали, растили, как полагается в нашей советской жизни, чтобы они работали с душой и приносили пользу всему народу».

В 1935 году, думая о будущем, Бусыгин, естественно, не знал, кем по профессии станут его сыновья, каких высот достигнет новое поколение строителей социализма. Но то чувство ответственности за свою работу, за судьбы всей страны, которое пробудилось у него несколько раньше, на Всесоюзном совещании стахановцев он осознал в такой степени, что оно овладело им навсегда. Он ясно понял, какое значение имеет личный пример и на производстве, и в семейном кругу, и в общественной работе. Недаром свое выступление в Кремле он закончил призывом считать стахановцами только тех рабочих, которые регулярно превышают нормы и одновременно передают свой опыт другим, вовлекая их в число передовиков.

После Всесоюзного совещания стахановцев большая группа новаторов промышленности и транспорта была награждена орденами и медалями. Бусыгин значился среди удостоенных ордена Ленина. Среди награжденных были еще два автозаводца, товарищи по кузнице, — С. А. Фаустов и Т. К. Великжанин. Воодушевленные и счастливые, они втроем ответили письмом в ЦК ВКП(б): «…Мы, непартийные большевики, хотим стать и будем лучшими сынами великой партии Ленина…» Вскоре Бусыгин вступил в ряды коммунистов. И тут на его долю выпало труднейшее испытание.

С весны 1936 году на заводе начал ощущаться явный холодок к стахановскому движению. Как-то незаметно исчезли из цехов доски соревнования, перестали выходить «молнии», не стали появляться портреты новых передовиков. Продолжалась погоня за отдельными рекордами. Некоторые детали заготовлялись чуть ли не на год, в то же время конвейеры не раз простаивали из-за нехватки других деталей. Обдумывая создавшееся положение, Бусыгин, Фаустов и Великжанин послал в газету письмо, где выдвигали вопрос о коренном улучшении планирования. Но перемены не приходили. Хуже того — администрация снарядила Бусыгина на смежные заводы за металлом. Сначала Бусщин со свойственной ему энергией и настойчивостью взялся за порученное дело. Перебои с металлом действительно мешали производству, и ему казалось, что его хлопоты от имени стахановцев помогут всему коллективу.

Металлурги помогли в первую очередь самому Бусыгину. Они тепло встречали его как знаменитого кузнеца и очень удивлялись, узнав, что он приехал к ним совсем в ином амплуа, в роли обыкновенного «толкача». А когда весть об этом дошла до Г. К. Орджоникидзе, нарком велел немедленно вернуть рабочего на завод и категорически запретил отвлекать его от производства.

Через некоторое время Бусыгин с группой других автозаводцев был вызван в Москву на заседание совета при наркоме тяжелой промышленности. В телефонограмме говорилось, что 25 июня 1936 года в Наркомтяжпроме будет обсуждаться вопрос о выполнении решений декабрьского Пленума ЦК ВКП(б) о стахановском движении. Накануне отъезда руководители цеха передали Бусыгину, как кто-то. выразился, «материалы для выступления». Бусыгин посмотрел текст и нахмурился, Оказывается, все идет хорошо, план выполняется успешно, соревнование организовано- умело».. «Мне эта шпаргалка не нужна. Я врать, наркому не собираюсь», — с этими словами он вернул бумагу. Но разговор не кончился. Бусыгину наперебой стали объяснять, что своей критикой он может подвести большой коллектив, создать в Москве неверное представление о всем заводе, о работающих здесь людях. И вообще не надо говорить в Наркомтяжпроме об ошибках в планировании и в организации стахановского движения: это, мол, частности, и они будут выправлены, не они характеризуют жизнь коллектива…

С тяжелым сердцем ехал Бусыгин в столицу. Что делать? Говорить неправду он не хотел, да и просто не умел. А рассказ о заводских неурядицах мог, получается, бросить тень на весь коллектив. Может быть, не выступать? Тогда и кривить душой не придется, и никого он не подведет. То есть как это не подведет! Промолчать — значит, ввести в заблуждение наркомат. А разве у наркомата и завода интересы разные?!

Приехав в Москву, Бусыгин на второй день отправился в газету «Правда». «Пойду в центральный орган нашей партии, — решил он, — там меня выслушают и дадут совет».

Беседа была обстоятельной. Заканчивая ее, редактор взялся за телефон: «Товарищ Серго! У меня сейчас Бусыгин. Рассказывает он о больших безобразиях на заводе. Что? Направить его к вам? Хорошо!»

Нарком встретил Бусыгина как старого знакомого. Он сразу понял переживания рабочего и, пожимая ему руку, сказал: «Ну рассказывай, говори все как есть, не стесняйся!.»

Бусыгин начал сдержанно, с трудом подбирая слова. Нарком слушал молча, лишь изредка задавая вопросы. Потом дружески положил руку на плечо Бусыгина: «Ну, ты не расстраивайся. Все приведем в порядок… Когда я открою заседание, иди на трибуну и говори все как есть — без всяких. Как ты мне говорил, так говори и с трибуны. А за честь твоего завода не бойся. Здоровая большевистская самокритика будет и твоему, дат и другим заводам полезна».

Заседание совета при наркоме Г. К. Орджоникидзе открыл тем, что предоставил слово Бусыгину. Казалось, теперь все ясно: его поддержала «Правда», сдобрил Серго, а все же нелегко было начинать многими днями и ночами выстраданное выступление.

С трибуны он сразу увидел горьковчан: и тех, кто призывал «не позорить» коллектив, и тех, кто разделял его точку зрения. В конечном счете все они любили автозавод, жили его интересами, но в данном случае каждый понимал их по-своему, а двух правд не бывает. Конечно, это нелегко критиковать своих руководителей, людей, которым ты многим обязан, под началом которых ты вырос и стал новатором. Быть может, раньше Бусыгин и смолчал бы, но теперь он смотрел на свою работу, на работу своей бригады, на весь завод по-новому. Он понимал, что как от успехов его бригады зависят успехи всею завода, так и от выполнения заводских планов зависят планы всей промышленности, всего народною хозяйства.

Эти мысли рабочий и изложил всем собравшимся. Он рассказал о неполадках в организации соревнования, об ошибках в планировании, назвал виновных, потом внес свои предложения, как улучшить работу на заводе.

Речь Бусыгина произвела на собравшихся сильное впечатление. И хотя она помогла выправить положение дел, не секрет — некоторые работники обиделись всерьез. Но Бусыгин и в тот день, и много лет спустя был уверен, что поступил правильно, по-государственному. Какие бы потом трудности ни встречались на его пути, он всегда вспоминал историю своего выступления на совете в Наркомтяжпроме.

Летом 1936 года Бусыгин навестил родную деревню. На новенькой, подаренной ему правительством машине М-1 приехал он в Калеватовское. Часами катал деревенских ребятишек и стариков. С почтением и гордостью слушали колхозники рассказы знатного земляка. Все уважительно величали его Александром Харитоновичем. А старый Бусыгин все никак не мог поверить, что его сын Сашка приехал на собственной легковушке и ведет речь о Москве, о совещании в Кремле, о встречах с членами Политбюро и правительства. «Скажи, кто же ты такой?» — спрашивал он сына. И снова, как несколько лет назад, услышал: «Рабочий я, отей, рабочий». Но если тогда Бусыгин гордился тем, что работает на автозаводе и учится повелевать техникой, чтобы делать машины, то теперь он знал и другое: рабочие — это главная опора Советской власти, это и есть тот класс, который правит страной и ведет ее к новой жизни.

Буквально через месяц Бусыгин еще раз убедился в том, какой большой резонанс имеет стахановское движение не только в нашей стране, но и за ее пределами. Впервые он это почувствовал в ноябре 1935 года на встрече с иностранными делегациями, приехавшими в Москву на Октябрьские торжества. Во вступительном слове председатель ВЦСПС Шверник попросил стахановцев рассказать о своей работе, объяснить, как они повышают производительность труда. Сначала выступил Стаханов, следом за ним — Бусыгин. «Иностранные газеты, — сказал он, — пишут, будто нас зверски заставляют работать, что, мол, из нас жилы тянут». Сказал и засмеялся. Рассмеялись и все сидевшие в зале. И стахановцам, и гостям понравился бесхитростный рассказ о жизни и труде горьковских рабочих. Тепло встречали и других. Выступали и зарубежные делегаты. Они говорили о своих симпатиях к СССР и особо подчеркивали, что каждая победа советского народа является в то же время победой всего мирового пролетариата.

В 1936 году встреча с иностранцами носила совсем иной характер. Это была встреча с представителем Форда. Встретились они на курорте в Гаграх. Американец не поленился из Горького, куда он первоначально приехал, отправиться на юг, где в санатории отдыхал интересовавший его рабочий. Вопросов было много. Переводчик даже устал, а представитель Форда продолжал расспрашивать, не басня ли рекорды Бусыгина, действительно ли так можно работать, не вредит ли такой темп здоровью, и т. д.

Бусыгин отвечал с улыбкой. «Успокоил» насчет здоровья («От веселой работы здоровье может только улучшаться»), объяснил, как организован труд и отдых бригады, сколько секунд уходит на изготовление каждой детали.

Услышав про высокое качество продукции и рекордные секунды, американец развел руками. В самом деле, Россия, которая веками вела счет на пуды, аршины, версты, начинала успешно состязаться с самой Америкой и уже измеряла свои успехи секундами, которые не давались фордовским кузнецам!

Заканчивая беседу, иностранец сказал: «Я имею к вам, мистер Бусыгин, поручение от Форда пригласить вас работать на его завод в Детройте. Вам там будут созданы самые лучшие условия. Мы вас забросаем золотом».

Бусыгин поднялся и решительно ответил: «Передайте Форду, что советский рабочий себя за золото не продает. Я работаю для советского народа, для своей великой Родины и всю жизнь буду ей служить. Работать для того, чтобы набивать деньгами карманы капиталистов, я не стану. А что касается хороших условий, то я их имею у себя на Родине».

Посланец Форда постарался сделать вежливую улыбку: «Ну, видимо, кузнецы — настойчивый народ». Бусыгин кивнул головой и добавил: «То же самое на моем месте вам скажет любой советский рабочий, будь то кузнец, фрезеровщик или сапожник».

Нам неизвестно, как описал эту встречу посланец Форда своему хозяину. Может быть, они вспомнили, что еще в конце 20-х годов никто из королей американской автопромышленности не верил в возможность быстрого создания автомобильных заводов в СССР. Может быть, вспомнили, как их газеты писали, что понадобятся десятилетия, прежде чем русские пахари станут рабочими и освоят современную технику. Нет, мы не знаем, о чем они говорили. Но доподлинно известно, что интервью посланца Форда с Бусыгиным стало достоянием печати и что по иронии судьбы именно вчерашний пахарь сначала побил рекорды американских кузнецов, а потом с достоинством отклонил предложение Форда работать на его заводе в Детройте.

В 1937 году сбылась давняя мечта Бусыгина: он стал учиться в высшем учебном заведении. Годы напряженной борьбы за лучшее освоение техники сменились не менее напряженной борьбой за овладение основами наук. С большим увлечением занимался он и общественной работой (в 1937 году его избрали депутатом Верховного Совета СССР, в 1939-м он был делегатом XVIII съезда ВКП(б)).

Нападение фашистской Германии прервало мирный труд советских людей. Как и другие слушатели Промышленной академии, Бусыгин немедленно вернулся на производство и в должности начальника цеха проработал всю войну. Высокие правительственные награды стали свидетельством его новых заслуг перед Родиной. В 1946 году земляки снова избрали Бусыгина в Верховный Совет СССР. Лишь одно удручало Александра Харитоновича: здоровье становилось все хуже и хуже. Как ни утаивал он это от семьи и от товарищей, врачи были неумолимы, и в 1957 году пришлось выйти на пенсию. В ту пору нынешняя традиция провожать ветеранов на заслуженный отдых еще только возникала. К тому же он болел и не запомнил того дня, когда ушел с завода.

Но разве Бусыгин ушел с завода?! Уже когда этот очерк был написан, газета «Правда» поместила в мае 1971 года письмо делегата XXIV съезда КПСС, кузнеца Горьковского автозавода, Героя Социалистического Труда А. Огнева. Знатный рабочий поднимает вопрос о том, как лучше выполнить девятый пятилетний план. И символично, что, думая о завтрашнем дне, он с гордостью пишет: «Именно в нашем цехе в 30-е годы зародилось прогремевшее на всю страну движение бусыгинцев. Знаменитый кузнец, Александр Харитонович, теперь убеленный сединами ветеран, — частый и желанный гость в нашем цехе. Давно уже многократно перекрыты и стали нормой трудовые рекорды Бусыгина. Но не погасло зажженное им и его товарищами социалистическое соревнование, приумножены славные трудовые традиции нашего коллектива, родившиеся в годы первых пятилеток».

Да, горьковчане ценят тех, кто построил автозавод, тех. кто стоял у истоков их сегодняшней славы: Бусыгин и его товарищи были первыми — и им первая почесть.

…Открыта дверь на балкон. Открыта дверь в приемную. По огромному кабинету гуляет ветер, играет отложным воротником рубахи, шевелит густые, с заметней сединой волосы.

А в управлении необычно тихо. Потянулся к кнопке — позвать секретаря, да вспомнил: выходной день. Значит, только где-то в недрах здания, расчлененного сетью коридоров и лестниц, трудятся дежурные службы..

Зазвонил телефон, замигал зеленый огонек. Привычным движением, не глядя, нажал нужную клавишу:

— Да. Кривонос слушает…

Звонили из Ясиноватой. Спрашивали, приедет ли на той неделе, как собирался.

— Вроде бы я от своего слова никогда не отказывался. — Голос Кривоноса звучал сухо, но когда разговор закончился, морщины на лбу и переносице вмиг разбежались. Чего там скрывать? Было приятно, что знают люди его привычку и в субботу и в воскресенье приходить в управление.

Так он поступал всегда. И в тех случаях, когда призывали неотложные дела, и в дни, не отмеченные особой необходимостью бывать в этом кабинете. Если бы у него спросили, откуда такая привычка, то, наверное, не сумел бы толково ответить. Разве что сослался на железную дорогу: она-то работает без выходных…

Из нижнего ящика стола вытащил несколько папок, взвесил их по очереди на широкой ладони, одну оставил, остальные положил на место. Бантик тесемки развязался легко, и крышка папки пружинисто поднялась, выскользнули фотографии.

Вот он с Никитой Изотовым. С Алексеем Стахановым. С Марийкой и Маринкой — Демченко и Гнатенко. На курорте снимались. Молодые какие еще были!..

А вот вместе с наркомом стоит у паровоза… С ребятами из ПТУ… Приехал к ним в училище на встречу. Когда же это было? Года четыре назад, наверное…

Сколько раз по воскресеньям, когда не захлестывает текучка, когда никто не рвется на прием, он собирался пересмотреть эти фотографии, вспомнить молодость, поговорить с самим собой о жизни. Но стоило очутиться за рабочим столом, как долго накапливавшееся настроение враз испарялось. Обстановка здесь неподходящая, что ли? И дела всегда находились срочные.

Но, может, не будет сегодня больше звонков? Хорошо бы!

Ветер захлопнул балконную дверь, и одна из фотографий спланировала на пол. Отодвинул кресло, поднял ее, вгляделся в парня, высунувшегося по пояс из окна паровозной будки, и пришли воспоминания…

1 июня 1935 года… На трудном перегоне Славянск — Лозовая промчался тяжеловесный угольный эшелон. Поезд вел молодой машинист, установивший тогда небывалый рекорд скоростной доставки грузов. За этой поездкой последовали другие, во время которых, совершенствуя приемы и методы своей работы, он на своем паровозе развивал все большие и большие скорости.

Паровоз вошел в жизнь Кривоноса с самого раннего детства. В 1912 году, когда Петьке исполнилось два года, его отец Федор Парамонович вместе с семьей переехал из Феодосии в Славянск, стал работать столяром в железнодорожном депо.

Конечно же, каждый деповский мальчишка видел себя за паровозным реверсом, ну, в крайнем случае, в роли помощника машиниста. Поэтому и околачивались мальцы день-деньской у будки смазчиков, где после рейса останавливались машины. А когда удавалось проехаться, считали себя счастливейшими в мире. Мать, бывало, спросит: «Кем ты будешь, Петя?» И он не задумываясь отвечал: «Машинистом!»

А время было грозное, тяжелое. На Украине орудовали гайдамацкие банды. Они врывались в Славянск, жгли, грабили… До школы ли тут? Но учеба тянула: Петр понимал, что без знаний нет пути на паровоз.

Пришли мирные дни. Закончил он семь классов, подал заявление в школу фабзавуча, чтобы изучить паровозное дело, стать машинистом. Вывесили список принятых; его фамилии нет. Побежал в канцелярию, а там говорят:

— Заявлений много, а мест мало. У тебя отец столяр, он может обучить своему ремеслу…

Переживал тяжело. Конечно, столяр — профессия хоть куда. Но далеко ей до паровозной. Там — дерево, здесь — металл, нагретый от бега, густо пахнущий маслом и дымом. Дерево послушно, только приложи старанье, а машина с норовом, как целый табун лошадей. Чтоб обуздать машину, надо изучить множество всяких вещей, надо быть сильнее ее… А главное — есть у паровоза скорость!

Неудачу Петр переживал тяжело, целыми днями слонялся без дела, не находя себе места. Потом «взялся за ум», сел за учебники. И осенью 1926 года переступил порог школы фабзавуча.

Поставили парня сначала у деревянного — условного станка и дали пилить условную деталь. Это вырабатывало навык, развивало кисть руки, но было скучно. И очень он обрадовался, когда перевели на настоящий станок. Обрабатывал французские ключи, делал кронциркули, микрометрические винты. Получалось неплохо. И раньше других ребят назначили Петра на ремонт паровозов.

Определили в буксовую бригаду, поставили пришабривать подшипники. Потом уж дали другие поручения. Он жаждал этой работы, отдавался ей целиком: ведь, ремонтируя детали паровоза, узнаешь назначение каждой из них, их взаимодействие. Не пройдя этой стадии, не станешь машинистом.

После ФЗУ Петр поступил слесарем в паровозное депо. Однако желание управлять паровозом не покидало его ни на минуту. И вскоре Кривоноса назначают помощником машиниста маневрового паровоза.

«Как только узнал, что поеду помощником, я страшно обрадовался… Накануне дежурства побывал на паровозе, всего его ощупал, осмотрел…» — вспоминал он много лет спустя.

Через некоторое время Кривоноса переводят помощником машиниста уже на поездной паровоз. В том же 1929 году в его жизни произошло еще одно радостное событие — Петр вступает в ряды Коммунистической партии.

Ему не терпелось детально изучить паровоз, его технические возможности, разобраться в тонкостях управления локомотивом. Не раз за полночь засиживался за чтением брошюр и технических журналов. Многому научился Петр и у своего наставника, опытного машиниста Макара Васильевича Рубана.

Этот человек был романтиком, его, как и Петра, увлекали высокие скорости. И в то же время старый машинист боялся переступить установленные пределы, хотя не раз с болью в сердце говорил своему помощнику о несуразности некоторых инструкций.

Комсомольская организация направляет молодого железнодорожника в Днепропетровский институт инженеров транспорта. Экзамены он сдал успешно. Однако учиться там пришлось недолго: в мае 1932 года комсомол — шеф авиации — мобилизовал группу студентов в Луганскую летную школу. Шаг за шагом, с большой настойчивостью Петр овладевает сложным искусством управления самолетом. Но вдруг в разгар полетов он почувствовал себя плохо. Приговор врачебной комиссии неумолим: для службы в авиации не годен.

И снова родные места. Улица вьется в садах, пахнущих вишнями и медом. Возле деповской конторы встретил Макара Васильевича Рубана. Обрадовался он Петру. А когда узнал, что тот вернулся насовсем, то снова позвал к себе помощником.

В пути у помощника машиниста главное дело — хорошо топить. Кочегар только подает уголь с тендера в лоток, а сам в топку не бросает. Уметь топить — первое делю для помощника.

Макар Васильевич объяснял:

— Стой твердо, упрись ногой и работай руками. Бросай уголь враструску — так, чтобы вся лопата ушла в топку.

Петр старался изо всех сил. До седьмого пота. До темени в глазах, которую не прошибало даже разъяренное пламя. Казалось, все получается так, как наказывал Рубал. А старик свое:

— Как лопату-то держишь? Прямее, прямее! Уголь должен ложиться в топке веером, тонким и ровным слоем… Вот теперь лучше. Теперь огонь будет ровный и белый, а уголь сгорит без остатка. Ну валян, хорошее парообразование пошло!..

Учил Рубан помощника и другим премудростям профессии, а переступить запрет не решался. «Тише едешь — дальше будешь» — эта поговорка на железнодорожном транспорте тогда была еще чем-то вроде закона. Выехал поезд из депо, и замелькали неторопливо по сторонам перелески, рощицы, поплыли поля. Красота! Спокойствие! Скорость-то не выше 23 километров. Как на прогулке. А быстрее — боже упаси! Тут же оштрафуют за «превышение установленных соответствующими нормами технических скоростей». Товарные поезда ездили на малом клапане — он открывает путь пару из котла в цилиндры. Рядом же бездействовал большой клапан.

Кто установил правило: большой клапан не открывать, пользоваться только малым, — неизвестно, но придерживались его строго. Существовала даже «теоретическое» обоснование: машинист грузового поезда не может развить скорость — в его распоряжении всего один перегон, а транспорт-де достиг уже предельной производительности. И теряла техника силу, не давала того, что от нее можно было взять.

Петр пошел бы против правил, но над ним был машинист, приходилось мириться и ждать. Ожидание, к счастью, оказалось недолгим. Вскоре развернулся третий Всесоюзный конкурс паровозных бригад, и тем, кто ратовал: тише едешь — дальше будешь, пришлось на время приутихнуть. Конкурс вывел Рубана в лучшие машинисты страны, а Кривонес стал лучшим помощником машиниста.

После этого Петр поехал в Кременчуг на специальные курсы, и в ноябре тридцать третьего получил право самостоятельно управлять паровозом. Возвращался в Славянск радостный, возбужденный. А начальник депо отказался дать паровоз: «Поработай еще лет пять помощником. тогда уж…»

Петр пошел в комсомольский комитет. Ребята поддержали, «выбили» ему паровоз ЭХ-684-37, назвали его комсомольским и потребовали:

— Покажь-ка нашу скорость!

Кривоноса не надо было подстегивать. И хотя за первое превышение установленной скорости он заработал выговор, не испугался, не остановился. Его комсомольская бригада ощущала поддержку коммунистов и продолжала «нарушать» нормы скоростей.

Время и обстановка были такими, что требовалось ломать устаревшие нормы, форсировать развитие индустрии, работу шахт, рудников, заводов, транспорта. На транспорте скорости возмещали недостачу паровозов и вагонов. Они создавали стремительность жизни, а жизнь рождала все новые и новые скорости.

Скорость была заманчивой и коварной. Лихачи мчались под уклон сломя голову. Врывались на станции так, что проскакивали семафоры. А на подъеме, где как раз и нужно было заставить паровоз выложиться, тянулись, словно на волах. Опять уклон — и снова гнали.

Картамышев, например, дважды достигал шестидесяти с лишним километров в час, и оба раза рвал состав на несколько частей. А что крушений не было — просто везло человеку.

Поспешая, Петр словно ощупывал скорость. То даст ей волю, то осадит. Прислушивался к паровозу, будто ждал от него совета. Только ведь кажется, что скрипач в мгновенья творческого экстаза подчиняется своему бешеному смычку. Даже если в партитуре написано «Быстро! Еще быстрее! Как можно быстрее!», и, повинуясь этому указанию, все стремительнее летит мелодия, мысль музыканта все равно опережает ее.

Петр приручал скорость, заставлял ее повиноваться, чтобы при необходимости сильнее разогнать состав. Около Шидловки есть небольшой уклон — Кривонос здесь закрывал пар. Дальше — подъем. И Петр «натягивал» перед ним поезд, открывая большой клапан, проходил подъем быстро, и вагоны словно прилипали друг к другу. Сила тяготения, созданного скоростью, связывала их крепче любой сцепки.

Центральный Комитет партии обратился с призывом к железнодорожникам — развернуть решительную борьбу за ускорение перевозок и оборота вагонов, экономию времени, недопущение аварий, за высокую дисциплину и организованность.

Одним из первых откликнулся на этот призыв партии Петр Кривонос: «Нам доверили перевозить все богатство СССР: хлеб, уголь, руду, машины и самый ценный капитал — людей. У нас всяких богатств с каждым днем становится все больше и больше. Надо быстрее возить, больше перевозить… А ведь это вполне возможно, если машину полностью использовать, ехать не на малом клапане, а на большом, увеличить форсировку котла».

…Такому не научишься и у самого лучшего наставника — только опыт, практика могут подсказать оптимальное решение. Издавна считалось, что паровоз серии «ЭХ» может дать лишь 37 килограммов пара с квадратного метра поверхности нагрева. Но с этим запасом, как говорится, не разбежишься. И Кривонос постепенно увеличивал форсировку котла. 40 килограммов… 42… 45… Наконец 48! Котел и не думал протестовать. Паровоз шел нормально.

Чем же оправдывался риск? Прежде всего знанием паровоза. Петр изучил его до винтиков. Другие машинисты после рейса тут же шли в душ, он же вместе со слесарями-ремонтниками лез в смотровую яму. Чистил и скоблил машину, регулярно продувал котел и дымогарные трубы… Многие не делали и десятой доли того.

1 июня 1935 года на участке Славянск — Лозовая Кривонос провел товарный поезд в 1750 тонн со средней скоростью 31 километр в час вместо 23,5 указанных в графике. При этом он не только не допустил перерасхода топлива, а еще и сэкономил 200 килограммов угля.

Честно говоря, возвращаясь из поездки, бригада и не подозревала, какое великое дело сделано. Передал Кривонос паровоз напарнику, понес дежурному по депо маршрутный лист. Дежурный посмотрел и ахнул:

— Неужели так быстро ехал?!

Собрались машинисты. Начались пересуды. Один из них, Миша, горлопан и аварийщик, кричал яростнее всех:

— Руку даю на отсечение — липа!.. На нашем участке такой скорости не было и не будет!

Другие были более сдержанными:

— Это случайность. Один рейс дела не решает. Пусть еще попробует!

На другой день Петр провел на том же участке поезд со скоростью 33 километра в час. На третий день достиг 34 километров, на четвертый — 37.

Многие призадумались. Нашлись и такие, которые решили тоже попытаться увеличить скорость. А однажды сам Макар Васильевич Рубан при всех сказал Кривоносу:

— Петя, иду к тебе на выучку. Покажи, как надо работать!

Но кое-кто все-таки не унимался: не верил в рекорды. И тогда Петр обратился в партийную организацию. Товарищи посоветовали ему взять с собой на паровоз самых скептических и дотошных машинистов. Съездили они с Петром несколько раз и выступили в газете с заметкой:

«…За три дня тов. Кривонос сделал три поездки с разными поездами. Техническую скорость он значительно перевыполнил на участке Славянск — Лозовая… Поездки были сделаны в обычных для Славянского отделения условиях…»

Кто-то первым должен переступить рубеж неизведанного — то ли в космосе, то ли на Земле. Тогда за ним последуют другие, повторят его опыт, двинутся дальше.

Смелое начинание Кривоноса поддержали в парткоме депо Славянска. Начальник Славянского политотдела Донецкой дороги Федор Федорович Степанов постоянно интересовался кривоносовскими рейсами, условиями работы, тем, что мешает добиваться более высоких результатов. «Ты большевик, — говорил он Петру, — и ведешь своей ездой депо Славянск на верное дело… Крепко помни, что ты не один, тебя вырастила партийная организация, она всегда с тобой и за тебя». Вопрос о почине Кривоноса стал предметом обсуждения во всех партийных организациях дороги.

А сам Петр почти в каждом рейсе хоть немного, да наращивал скорость. И вот впервые стрелка на приборе уперлась в цифру 50…

В один из тех горячих дней на путях возле депо появился вагон с надписью: «Политотдел Донецкой железкой дороги». Заведующий поездными бригадами разыскал Петра:

— Тебя вызывают!

Оказывается, прибыла выездная редакция газеты «Железнодорожник Донбасса». Кривоносу предложили написать заметку, рассказать о своем методе работы.

Всю ночь просидел Петр, выкладывая на бумагу накипевшее. Много раз исправлял написанное, искал слова, которые бы точнее выразили мысли, чувства. Он писал о том, что наш транспорт идет в гору, о том, что паровозов становится все больше и класс их повышается — партия и правительство заботятся о совершенствовании транспорта. Писал он и о непорядках, о тех, кто мешает прогрессу, выдумывает всякие-разные причины, которые якобы не позволяют увеличивать скорости и ведут к авариям.

Так в газете появилось кривоносовское обращение «К машинистам депо Славянск, ко всем машинистам Донецкой дороги».

«…Разве можно молчать, когда паровоз как машина используется только на три четверти, а то и наполовину?.. Мы ездим до сих пор с низкой технической скоростью и считаем, что так и должно быть… Ездить можно лучше. Так почему же наши машинисты не выполняют технической скорости, делают обрывы, не хотят лучше использовать паровозы? Некоторые прямо в штыки встретили повышение технической скорости и увеличение веса поездов, начали — болтать, что неизбежно будут аварии, опоздания. Давайте разберемся, товарищи, в тех причинах, что выставляют эти люди. Басню о том, что будут обрывы (и многие делают), я опровергаю своей собственной работой и работой других товарищей, которые хорошо ездят. По-дурному ехать, так можно обрыв сделать и в поезде из трех вагонов…

Правильно топить, форсировать котел, умело использовать пар, хорошо изучить профиль пути, каждую секунду начеку, ездить сознательно, без ухарства — это мои законы. Я сознаю всю свою ответственность перед партией и страной за дело транспорта и потому обращаюсь к вам, товарищи-паровозники Славянского депо и всей дороги, с горячим призывом:

Довольно топтаться на месте!

Мы можем и должны сами сказать и своей работой доказать, насколько можно улучшить использование паровоза! До предела еще далеко!»

Это было 14 июня 1935 года, а 27 ноября письмо Кривоноса перепечатала центральная газета «Гудок».

Интерес к почину новатора возрастал. В течение почти всего июля проходят собрания, конференции, посвященные успехам кривоносцев на Донецкой железной дороге. Машинисты Дебальцева, Купянска, Сватова, Родакова и других станций решили последовать его начинанию. Они тоже, в свою очередь, выступили с обращением: «Мы обещаем начатую борьбу за полное использование мощности паровоза довести до конца. Всем предельщикам, хныкающим оппортунистам мы заткнем глотку хорошей, безаварийной ездой, высоким классом использования паровоза».

По-кривоносовски стали трудиться уже сотни железнодорожников страны. Эстафету Кривоноса подхватил машинист Александр Огнев из депо Тула. На своем паровозе он преодолел за месяц 15 тысяч при норме 7–8 тысяч километров. Иван Блинов из депо Курган стал инициатором движения машинистов-тяжеловесников. Машинист Амурской железной дороги Валентин Макаров провел одним паровозом поезд от станции Сковородино до Москвы, покрыв расстояние в 7500 километров. Он еще раз разбил устаревшее представление, согласно которому после 2500–3000 километров пробега паровоз необходимо ремонтировать.

Вслед за машинистами начали ломать нормы и пределы представители других отраслей железнодорожного транспорта. Среди работников службы движения отличились составители поездов Донецкой магистрали Максим Кожухарь и Кирилл Краснов, которые благодаря передовым приемам в несколько раз сократили время, отводимое на формирование поездов. Диспетчер Днепропетровского отделения Николай Закорко показал пример образцовой борьбы за график движения поездов на основе четкой и согласованной работы с железнодорожниками других профессий. А в итоге весь транспорт действовал лучше, надежнее и быстрее обеспечивал нужды народного хозяйства, содействуя его бурному росту и укреплению.

30 июля 1935 года в Кремле принимали лучших железнодорожников страны. Среди них был Петр Кривонос. Руководители партии и правительства высоко оценили значение почина новаторов, отметили ряд достижений в работе железнодорожного транспорта и поставили новые задачи. (Спустя год ЦИК СССР принял постановление об установлении ежегодно 30 июля, в годовщину приема, Всесоюзного дня железнодорожного транспорта СССР.)

Радостный и взволнованный вернулся Кривонос в Славянск. Он решает провести тяжеловесный поезд на участке Константиновка — Ясиноватая. Рейс трудный, участок имеет затяжной подъем. Но поезд прибывает раньше времени: вместо трех часов двух минут по графику было затрачено всего два часа семь минут. Слава о Петре Кривоносе росла, его примеру следовали все новые и новые машинисты.

Со всех концов Советской страны шли письма. Старый кадровый машинист-орденоносец Франц Феликсович Яблонский писал: «Ты молодой машинист. Мои волосы уже покрыты сединой. Но я буду соревноваться с юношеским энтузиазмом и большевистским задором. Я предлагаю встретиться и вместе разработать социалистический договор».

Кривонос приступил к созданию своей колонны — в нее вошли сначала пять паровозов: машины Рубана, Ерлошко и других испытанных товарищей. Затем в колонну включались новые и новые паровозы. Вырабатывалось нерушимое правило: в колонне могут работать лишь те, кто на своих локомотивах не знает аварий, систематически перевыполняет нормы технической скорости, не допускает пережога топлива.

6 августа 1935 года Петр Кривонос был награжден орденом Ленина. А через несколько дней пришло известие: в Донецком бассейне, на шахте «Центральная-Ирмино» забойщик Алексей Стаханов за шесть часов работы выдал на-гора 102 тонны угля, намного превысив все рекорды добычи «черного золота».

Кривонос получил письмо от Стаханова:

«Мы, шахтеры, будем добывать 200 тысяч тонн угля ежесуточно, изо дня в день, этот уголь доставляйте на фабрики, заводы, в города нашей необъятной и могучей социалистической страны».

В стране началось стахановское движение. Пионером и зачинателем его на транспорте стал Петр Кривонос. Он отправляется на станцию Ясиноватую. Там его ждут десятки машинистов из разных городов. Строго, дотошно расспрашивают они о делах, вникают во все мелочи. Из Ясиноватой — в депо Кавказская. Снова встреча с машинистами и составителями поездов.

А 25 сентября 1935 года в Артемовске собрались на совещание уже 108 машинистов Донецкой дороги, работающих по-новому, или, как они говорили, оказывая Петру высокую честь, «по-кривоносовски». Движение разрасталось, приобретая последователей на всем транспорте.

Главный кондуктор Красно-Лиманского резерва Ворона обеспечил доставку сборного поезда на восемь часов и четыре минуты раньше установленного срока. Составитель станции Дебальцево-Сортировочная Краснов сформировал два поезда, затратив на каждый по пять минут вместо обычных полутора часов.

Понадобился лишь толчок. Ломать устарелые приемы, создавать новые, резко увеличивающие производительность труда принялись тысячи людей, увлеченные идеями социалистического преобразования страны, силой примера Великого почина, который так высоко оценил Владимир Ильич Ленин.

К ноябрю тридцать пятого Кривонос показал 47 километров в чае. Эта цифра была достигнута уже но в ходе кратковременного эксперимента, а являлась рекордной средней технической скоростью. Бригада Кривоноса постоянно экономила топливо. Если на участке Славянск — Лозовая в 1934 году приходилось по норме 7 тонн угля, то в ноябре 1935 года кривоносовская бригада сократила расход топлива на 1,5 тонны. На паровозе Кривоноса установилась высокая культура труда: каждый четко знал и выполнял свои обязанности, во всем соблюдалась предельная точность, рабочее место поддерживалось в идеальной чистоте… С такими показателями Кривонос поехал на Первое Всесоюзное совещание стахановцев.

После выступления Алексея Стаханова слово предоставили Петру Кривоносу. Уже утихли приветственные аплодисменты, а он все никак не мог оторвать рук от края трибуны. Силой природа его не обделила, смелости тоже вроде не занимать, а тут растерялся: впервые вышел один перед такой огромной аудиторией.

Потом уж Петр корил себя: чего это труса отпраздновал? Ведь свои все сидели в зале. Шахтер Алексей Стаханов, Макар Маэай, металлург, ткачихи Дуся и Мария Виноградовы… Рабочие люди, воспитанники партии, Ленинского комсомола.

Постепенно волнение улеглось, и Петр стал с увлечением рассказывать о своем опыте, о товарищах, об их жизни, думах и заботах. Он и здесь подчеркивал, что его успехи не случайность, они могут быть достигнуты любым, кто полюбит свою работу, кто познает все тонкости своего производства.

«Секрет быстрой езды очень прост, — говорил Кривонос. — Надо знать свой участок не хуже путевого обходчика. Надо смотреть в оба, где кривое, где подъем, где спуск. Самое главное — не прохлаждаться на паровозе у малого клапана, открыть большой и не только на подъемах, но и на площадках. На подъемах не тянуться, развивать большую скорость на площадке, а под уклон съезжать без ухарства — вот основное правило быстрой безаварийной езды».

Нескладно говорил этот парень. И сам он был неуклюжим, ершистым, как и его речь. Зато почин его обернулся широким движением.

Вскоре Кривонос выстудил на страницах газеты — «Гудок», написал брошюру о своей работе. Так родились заповеди машиниста-стахановца:

«Тот не машинист, кто постоянно не прислушивается к пульсу своего локомотива…»

«Веди снег каждой минуте, даже секунде, используя ее для — ускорения хода локомотива, показывай пример уважения к графику — основному закону транспорта…»

«Будь на паровозе подлинным командиром-единоначальником, воспитывай бригаду, знай быт, запросы и чаяния своего помощника и кочегара…»

«Добейся, чтобы товарищи твои стали стахановцами, помогли отстающим, передавай свой опыт, будь вожаком, учи работать без аварий и давать высокие скорости…»

Сам Петр свято выполнял все эти заповеди и требовал того же от других. Вот почему сообщение диспетчеров: «Едет Кривонос!» переводилось: «Подтянись!»

Кривоносовское движение убедительно показало, какие неисчерпаемые резервы имеются на железнодорожном транспорте. В 1935 году по сравнению с 1934-м нагрузка на железных дорогах увеличилась на 22,5 процента. Впервые за целый ряд лет был превышен годовой план. При этом рост перевозок происходил главным образам за счет улучшения использования подвижного состава. Увеличилась скорость грузовых поездов, увеличились среднесуточные пробеги паровозов и вагонов.

В начале 1936 года Кривонос получил новый паровоз серии «ФД». Надо было испытать, на что способна машина, какой экономический аффект принесет ее эксплуатация. Петр совершает пробный рейс с тяжеловесным поездом и добивается скорости 51 километр в час. Он не только осваивает новый паровоз, но и совершенствует отдельные узлы машины, что позволило быстрее набирать скорость, снимать больше пара. Все это дало возможность довести техническую скорость паровоза серии «ФД» до 70 километров в нас; и отдельные же рейсы она достигала и 80–90 километров. Но и при этом машинист настойчиво ориентировал своих учеников, что достигнутые им и его последователями результаты еще не предел.

Кривонос — уже тогда зарекомендовал себя хорошим организатором. Его неутомимая энергия, юношеский задор заражали всех окружающих. И нем сочетались строгость и требовательность с чуткостью и уважением к рабочему человеку. В поселке он был для многих просто Петр, но на паровозе, на станции эти же люди с уважением называли его Петром Федоровичем или товарищем Кривоносом. Он находил подход к людям, и они ему верили, охотно шли за ним.

В апреле 1937 года двадцатисемилетний машинист был назначен начальником крупного на Южно-Донецкой дороге депо Славянск. Ему поручили превратить руководимое им депо в лабораторию стахановских методов.

«Немножко не верилось, что я, машинист, знавший только регулятор своего паровоза, буду руководить деятельностью депо, в котором работает около двух тысяч человек. Но духом я не падал».

Нового начальника постоянно видели среди людей. Мастер подсобного цеха Малолетний вспоминает: «Собственно говоря, ходить к Петру Федоровичу за помощью мне лично не приходилось. Он сам приходил ко мне в цех, и мы вместе обдумывали и решали все вопросы».

Начал он с внедрения культуры труда на всех участках работы. Поддерживал новаторов, оказывал им товарищескую помощь.

Нетерпим был Кривонос к случаям простоев паровозов, где бы и по какой бы причине это ни происходило: в подъемочном ли ремонте из-за недогрузки станков, в погрузочно-разгрузочных работах из-за плохой организации труда или плохого использования техники. Он и здесь, как бывало на паровозе, требовал от всех умения дорожить рабочим временем. Внимательно следил за высокими скоростями и безаварийной ездой машинистов. Сколько раз рассказывал паровозным бригадам о своих «секретах»!

К осени 1937 года результаты работы депо были налицо: неузнаваемыми стали цехи: они стали чистыми, нарядными, светлыми. Радовали глаз цветы. А главное — к концу 1937 года депо вышло из экономического прорыва: если в первом квартале по ремонту и эксплуатации был перерасход в 383 531 рубль, то в четвертом квартале (на 1 декабря 1937 года) абсолютная экономия после того, как все прежние долги были покрыты, выразилась в сумме 218166 рублей.

Особенно радовали Петра Федоровича люди. За время его работы появилось 320 стахановцев, 122 ударника, 211 командиров-выдвиженцев.

И здесь, на новой работе, Петр Федорович Кривонос умел смотреть на порученное дело с общегосударственных позиций. Вот почему в рабочем клубе Славянска осенью 1937 года рабочие единодушно выдвинули его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Теперь к его работе прибавились большие общественные обязанности.

В мае 1938 года его назначают начальником Южно-Донецкой дороги. Кривонос переезжает в Ясиноватую. Он принадлежал к той новой плеяде командиров производства — еще недавно простых рабочих, — которые прекрасно знали все тонкости и особенности транспорта, всегда были инициаторами нового.

Он искал и воспитывал убежденных новаторов-стахановцев дороги, создавал условия для их подвижнического труда. Многие машинисты стали водить тяжеловесные поезда по кольцевому графику с повышенной скоростью. Включились в соревнование ремонтники, движенцы, путейцы, вагонники, связисты. На новую вахту встали тысячи железнодорожников. Число стахановцев дороги с 6 тысяч выросло до 164 тысяч. По инициативе руководства Южно-Донецкой дороги организуется соревнование железнодорожников с горняками, металлургами, машиностроителями.

На партконференции в феврале 1939 года Кривонос заявил: «Впервые за время существования Южно-Донецкой дороги в зимние месяцы обеспечено полное выполнение государственного плана погрузки. Сверх плана в феврале грузим 130 тысяч тонн угля и 45 тысяч тонн металла».

В конце 1939 года Петр Федорович получает третью награду — орден «Знак Почета». А вскоре его назначают начальником Северо-Донецкой дороги, пожалуй, крупнейшей в то время угольной магистрали страны. Только Дебальцевское отделение этой дороги перевозило около 70 тысяч тонн угля в сутки. И на этом посту Кривонос сохранил тот же стиль работы: быть в гуще людей, замечать, поддерживать, воспитывать, выдвигать инициативных и способных. И чем больше он требовал от своих подчиненных, тем больше он проявлял к ним внимания, заботы о их жизни. Выполнял тогда и огромную общественную работу как член ЦК ВЛКСМ, депутат Верховного Совета СССР, член ЦК КП (б) Украины.

И когда началась Великая Отечественная война, он немедленно перестраивает работу коллектива Дороги на военный лад. Как и на всей сети, на магистрали был введен особый — воинский — график движения поездов. Вся жизнь коллектива была подчинена лозунгам партии: «Все для фронта!», «Все для победы над врагом!».

Формировать эшелоны и обеспечивать их скорейшее продвижение приходилось в условиях частых налетов фашистской авиации, а ночью — при строжайшей, светомаскировке. Однако темны работы не ослабевали. На запад мчались воинские составы, на восток — составы с эвакуированным населением, промышленным оборудованием и другими, материальными ценностями. Там, где раньше формировали за смену 8—10 эшелонов, теперь нередко приходится готовить 15–16.

В наглухо затемненный кабинет начальника Северо-Донецкой дороги приходили сводки: за четыре месяца — 200 налетов гитлеровской авиации, на железнодорожные объекты, сброшено 1400 бомб.

Да, здоровьем и силой природа его не обделила. Однако и этой силы, могло не хватить. Но он оставался машинистам, а машинист ведет паровоз до последнего.

В Артемовске, казалось, был не один, а сразу несколько Кривоносов. Начальнику дороги приходилось в секунды решать головоломные задачи. Вот звонят из Межевой: появился фашистский истребитель. Еще сообщение — пошли бомбардировщики. А на Межевой стоят на платформах, наши пушки, на Межевой два эшелона с детьми.

«Резервный локомотив — детям!.. Ничего, потянет, опыт есть. Кто машинист? Давыдов? Передайте Алексею Михайловичу: Кривонос просит… А тот груз — на боковую ветку, пусть в лесу отстоится. Все! Через, двадцать минув доложите!»

Вот когда пригодились встречи с железнодорожниками, которыми были богаты предвоенные годы! Он знал машинистов — старых и молодых, мог безошибочно, по памяти, начертить схему станционных путей и развязок. Даже многие паровозы знал «в лицо» Кривонос, потому что показывал на них методы своей работы.

Интересны такие факты В прифронтовой, полосе продолжалось социалистическое соревнование — война не остановила кривоносовского движения. Сколько, например, существовал железнодорожный транспорт, столько составы для переформирования разбирали с одной стороны — удобнее и безопаснее. В дни военной страды в Донбассе начали разбирать составы, и с «головы», и с «хвоста». Выгадывались минуты, на эти минуты позволяли увезти из-под бомбежки ценный груз, перебросить вовремя подкрепления.

Однажды пришло распоряжение Государственного Комитета Обороны: делать бронепоезда. Деповские рабочие дни и ночи восстанавливали ушедшие на покой машины, оснащая их такой броней, что от нее отскакивали фашистские снаряды. Трудились по-кривоносовски, да еще с поправкой на военное время.

В октябре 1941 года гитлеровцы оккупировали некоторые участки местных магистралей Донбасса. Управление Северо-Донецкой дороги перебазировалось в Ворошиловград, продолжая осуществлять руководство военно-хозяйственными перевозками.

Летом 1942 года в результате нового немецкого наступления враг захватил всю территорию Донецкого бассейна… Железнодорожники, эвакуируя все ценное, покидали станции и узлы. Последним уходил Петр Кривонос.

Партия направляет его на новую работу — начальником Томской железной дороги. На этой важной сибирской магистрали в трудные военные годы решались задачи по выполнению важнейших заданий фронта и развивающейся военной экономики страны.

Работа в Сибири складывалась из тысячи дел, объединенных одной целью, одним смыслом: обеспечить фронт. Можно смело сказать, что, находясь далеко от действующей армии, Кривонос все равно воевал. Воевал так же, как работал на паровозе, и еще яростнее, еще самоотверженнее и умнее.

В Сибири Петр Федорович встречал немало своих земляков. Они тянулись к нему, приезжали из дальних мест, мерзли в подбитых ветром шинелях железнодорожников в ожидании попутного, а все-таки добирались. Не заступничества искали люди, не помощи просили. Просто хотелось им поговорить с Кривоносом, памятным, еще по «мирному времени». Они помнили его постоянную уверенность, ощущение богатырской силы, исходившей от этого человека рабочей кости.

— Я из Казатина…

— Я из Ясиноватой…

— Из Киева мы…

— Из Луганска…

— Из Попельни…

Знакомые и незнакомые лица. Тысячи вопросов, среди которых чаще других звучал один: «Скоро ли победим?» Они не сомневались в победе сами, а рядом с Кривоносом, покорившем скорость, любые сомнения вообще были нелепы.

— Точно не могу сказать, — ворчливо отвечал загруженный делами сверх головы Кривонос. — Но по всему чувствуется, что скоро вернемся в родные места. Видите, сколько эшелонов с пополнением к фронту спешит? Да разве устоит враг против такой силы?! А ты, мать, кем работаешь? Стрелочница, а-а… Детей-то много? Муж на фронте?.. Знаешь, возьми-ка для младшего. У железнодорожного начальства паек ха-ароший!.. Чего отказываешься — свои ведь. А после войны я к тебе за долгом загляну. Смотри, вот записываю адрес: Станционная улица, дом восемь… Вернешь должок, не забуду.

Он не был уверен, что этот дом на Станционной улице цел. Фашисты особенно старательно бомбили вокзалы, депо. Почти два года донецким железнодорожникам пришлось работать в фронтовых условиях.

А когда наступил 1943 год и от врага были очищены донецкие железнодорожные коммуникации, Петр Федорович Кривонос снова руководит Северо-Донецкой дорогой.

Надо было приступать к восстановлению разрушенного гитлеровцами транспортного хозяйства. Огромный ущерб причинил враг донецким магистралям, разрушив 8 тысяч километров пути, 1500 мостов, 27 локомотивных депо, 400 вокзалов и станционных зданий.

Несмотря на невиданные трудности и лишения, возрождение Северо-Донецкой дороги и других магистралей развернулось полным ходом. Во время восстановительных работ начальник дороги, опираясь на помощь партийных организаций, профсоюзов и комсомола, добивался решения сложнейших задач.

И достойной оценкой партии его самоотверженного труда в дни суровых военных испытаний явилось присвоение Петру Федоровичу Кривоносу в ноябре 1943 года в числе 127 наиболее отличившихся железнодорожников высокого звания Героя Социалистического Труда.

В мае 1946 года Министерство путей сообщения СССР совместно с ВЦСПС подвели итоги работ предприятий железнодорожного транспорта в период Великой Отечественной войны. Северо-Донецкая дорога за образцовую деятельность в военное время получила на вечное хранение Красное знамя.

Первые пятилетки создали Кривоноса. Он сумел сохранить в себе горение молодости на всю жизнь. Пламя требует притока воздуха, чтобы питаться им. Целебным воздухом для Кривоноса были знания. Когда почувствовал, что начинает пробуксовывать, сделал все возможное для поступления в институт. Смеялись не только недруги, но и товарищи. В сорок лет — за парту. С поста руководителя, поста немалого, — на «должность» студента? Согласитесь: так мог поступить только незаурядный человек. И в этом тоже сказалась закалка первых пятилеток.

Петр Федорович не мог не заметить, что послевоенные условия требуют коренного изменения всей системы руководства, что невозможно управлять сложным хозяйством, опираясь только на былой опыт, довольствуясь Лишь старыми знаниями. В 1953 году он успешно заканчивает Московский электромеханический институт железнодорожного транспорта имени Ф. Э. Дзержинского. И это на пятом десятке его трудовой жизни, когда кое-кто из сверстников уже временами ощущал усталость, а иногда подумывал даже о предстоящем отдыхе.

Инженер-механик, за плечами которого солидный опыт машиниста-новатора, командира железнодорожного транспорта, Петр Федорович Кривонос в 1953 году назначается начальником Юго-Западной железной дороги. В центре его внимания социалистическое соревнование, вопросы технического прогресса и высокой культуры транспортировки грузов, использование последних достижений науки. И в пору своей работы машинистом, и теперь, как руководитель дороги, он настойчиво борется за максимальное использование всех возможностей транспортной техники. Люди его дороги тоже заражены чувством непрерывного реконструирования, поиска наиболее экономичных, рациональных форм использования техники и организации производства. И не удивительно, что в 60-х годах, как и по всей стране, на Юго-Западной дороге, по существу, была проведена коренная техническая реконструкция.

Автоблокировка, радио- и телевизионная связь, централизованное управление стрелками и сигналами и многие другие новшества, введенные на Юго-Западной дороге, позволили значительно увеличить ее пропускную способность. Многое изменилось на самой магистрали. Нет привычного запаха паровозной гари на станциях, так как поезда ведут теперь электровозы и тепловозы. На их долю на Юго-Западной дороге падает 95 процентов всех перевозок.

Вот уже несколько лет по инициативе Петра Федоровича идет борьба за превращение Юго-Западной дороги в образцовую магистраль. Вспомним, как еще в 30-е годы, на заре стахановского движения на транспорте, машинист Петр Кривонос боролся за культуру труда. Он встречается с социологами, психологами; приглашает художников и внедряет современные виды интерьеров, окраски помещений. Озеленены служебные территории, цехи, жилые массивы, создано много скверов, спортивных комплексов, деревянные изгороди заменены шпалерными кустарниками. Все делается для того, чтобы труд людей был радостью.

Карта нынешней пятилетки — карта новостроек. Они-то больше всего нуждаются в грузах. Железнодорожники, автотранспортники, речники взвалили на себя нужную, важную ношу, дополняя друг друга, призывая на помощь авиацию. Пути их идут и параллельно, и расходятся, и снова сходятся в точках, где, как на этане колоссальной эстафеты, грузы передаются из рук в руки.

Свой график у железнодорожников, свой у речников, свой и у автотранспортников. Так было всегда: ведь одни — по суше, другие — по воде.

Как связать все в единый узел, забыв про разные ведомства и несхожесть условий работы, а правильнее — именно учитывая их?

На своем ЭХ-684-37 Кривонос в 30-х годах ставил опыты. Со скоростью, с грузом, с горючим, графиками. Он да его бригада участвовали в них. В сегодняшнем опыте заняты сотни людей: железнодорожники, автотранспортники, речники. Петр Федорович добился согласия всех ведомств работать по единому графику. С железнодорожной станцией Киев — Петровка синхронно действуют порт на Днепре и автостанция.

Добился согласия всех ведомств… А чего это стоило? Прежде чем прийти к тем же речникам с необычным предложением, нужно было все отладить в своем хозяйстве.

Он убеждал словом, убеждал точными расчетами, вербовал сторонников, таких же увлеченных, как сам, беседовал с рабочими станции Киев — Петровка. Кривоноса встречали не как начальника — как своего, деповского. И по-свойски давали советы.

Опыт идет успешно: различные виды транспорта нашли общий язык. Однако можно ли сравнивать результаты опытов, разделенных десятилетиями? Тот прославил Кривоноса на всю страну, ускорил ход поездов. Этот известен только специалистам, хотя и принес немалые прибыли. которые в будущем обещают умножиться. Но стоит ли заниматься такими сравнениями? Для нас важно одно — сильно изменившись, Петр Кривонос в то же время остался прежним: ищущим, беспокойным и рисковым.

Другими стали масштабы — в этом различие. Петр без передыха мотался по станциям и депо, чтобы научить машинистов тому, что знал саль Петр Федорович ведет занятия, «дорожной школы по обмену опытом, работы по единому технологическому процессу станции Киев — Петровка, производственного участка погрузочно-разгрузочных работ, автоколонны, объединенного транспортного хозяйства и Киевского речного порта».

Признаемся, «Даешь скорость!» звучало короче, стремительнее. Но ведь за длинным названием школы в конечном итоге тоже кроется увеличение скоростей. А скорость не самоцель. Она нужна для того, чтобы транспорт обслуживал народное хозяйство, что называется, по потребностям. Однако даже самую высокую скорость можно свести на нет, если действовать, как в басне про лебедя, рака и щуку. Единый технологический процесс ведет транспортную «упряжку» в одном направлении, помогая успешному выполнению нового пятилетнего плана.

Кривонос посвятил себя железнодорожному транспорту, как иные искусству. С той же горячностью, целеустремленностью, непоколебимостью он шел по своей главной магистрали «в дальние края». В семидесятом Петр Федорович снова садится за учебники. Давно и намного перекрыт его рекорд. Восьмидесятикилометровая скорость для грузовых поездов ныне разрешена почти по всей сети. Но разрешение — еще не все, даже если каждый машинист освоит непривычную скорость. Четко должны взаимодействовать все железнодорожные службы. Слитное, стройное звучание оркестра невозможно без дирижера. Человек же, даже целый коллектив специалистов, не в состоянии по сегодняшним временам «дирижировать» сложным транспортным оркестром.

Все, что было к тому времени написано о применении электронной техники для автоматизации железных дорог, прочитал Кривонос. Помогал сын, кандидат наук, помогали инженеры, экономисты управления. Поставить самые сложные счетные машины — дело, по нынешним временам, нехитрое. Где и когда, чтобы добиться наивысшего эффекта, — вот что важно. И еще надо подготовить людей, приучить их к новым машинам.

Только разобравшись во всем, с выкладками в руках, поехал Кривонос в министерство добиваться, чтобы первый вычислительный центр для железных дорог работал на Юго-Западную. А через год, уже после XXIV съезда партии, Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР приняли специальное постановление о развитии» железнодорожного транспорта в девятой пятилетке. И хам — особой строкой — о строительстве вычислительных центров.

Был Кривонос по званию рядовым, стал генералом. А у генерала и трудности, и заботы другие.

«Как пламя нельзя спрятать или прикрыть, так и доблести человеческие не могут пребывать в неизвестности». Эти слова Сервантеса Кривонос напоминал бы при каждой встрече с начальниками депо и участков. Сам щедро отмеченный страной, он ярится, когда узнает, что где-то оставлен без внимания передовик. Два недостатка в людях вызывают его негодование. Ненавидит он безразличие и пьянство.

Прочитайте выступления Кривоноса в печати. Везде он говорит о людях. О тех, кто начинал вместе с ним, — Александре Огневе, Василии Богданове, Валентине Макарове… О тех, кто трудится по-коммунистически сейчас, — Петре Зеленом, Дмитрии Павленко, Илларионе Ситникове, Георгии Хоблаке…

О себе же Петр Федорович пишет мало, почти всегда при этом возвращаясь в тридцать пятый. А сколько мог бы интересного, полезного рассказать о своей жизни машинист, ставший начальником дороги, депутат, делегат XXIV съезда партии! И не только о прошлом — о настоящем.

Например, о том, как взял на себя ответственность осваивать первые электровозы именно на Юго-Западной. О том, как налаживал ремонт пути без приостановки движения поездов. Тут ведь дело не только в командирском умении и технической грамотности. Каждый раз приходилось рисковать.

Да, в этом человеке живет юношеская страсть к риску, без которого нет высокой скорости. И от того, что риск у Кривоноса оправданный, «обеспеченный» знаниями, эта черта характера не тускнеет, а получает дополнительную, благородную огранку.

Не так давно на Юго-Западной испытывали новенький электровоз ЧС-4. 7 тысяч лошадиных сил против прежних двух с половиной. Миллион рублей — цена каждого.

Пока гоняли локомотив на коротких отрезках, Кривонос стоял в группе экспертов. Потом сел в один из вагонов, прислушивался к тому, что говорят люди, сам молчал.

Потом перебрался в кабину к машинисту. Попросил Ситникова:

— Поддай, Прокофьич…

— Нельзя, Петр Федорович. Итак иду на пределе. По паспорту больше нельзя.

— Ну нажми, прошу!

Машинист увеличил скорость. Немного, но увеличил. Кривонос высунулся в окно кабины. Упругий ветер гнал обратно. Шпалы сливались в сплошной настил. Словно не локомотив мчался вперед, а рвались ему навстречу параллели рельсов.

— Прокофьич, еще!..

— Не имею права! — прокричал Ситников.

— Давай, давай!

— Сколько же можно?

Кривонос подошел к машинисту.

— А вот до этой черточки! — ткнул пальцем в цифру 180. — Под мою ответственность…

Потом растерявшиеся эксперты только покачивали головами. Один спросил:

— Зачем это вам понадобилось, Петр Федорович?

— А для проверки конструктивной выносливости. Вы напрасно беспокоились — я ведь советовался с поставщиками. Чехи сказали, что запас есть…

— На сто восемьдесят?

— По моим расчетам — да! Устраивает?..

Эксперт только кивнул. Чего ж оставалось делать? Ведь рассчитал сам Кривонос!

Годы, годы… Они неумолимо меняют внешний облик человека. Годы упорного и сложного труда оставили свой след. И все же часто близкие люди удивляются, как он успевает все делать, откуда находит время на то, чтобы лично ознакомиться со всеми главными и частными проблемами и принимать самое живое участие в их разрешении. В течение уже целого ряда лет Кривонос член парткома управления дороги, член Киевского горкома партии, член Центрального Комитета Компартии Украины, депутат Верховного Совета УССР. Петр Федорович не может представить себя, всю свою жизнь вне активной общественно-политической деятельности. Он член постоянной комиссии Верховного Совета республики по транспорту, председатель секции железнодорожного транспорта общества «Знание» УССР… Ему доверили представлять коммунистов Юго-Западной дороги на XXIV съезде КПСС.

…И вот сидит воскресным днем за своим рабочим столом большой, несколько грузный человек. Ежеминутно меняется от воспоминаний его лицо. То нахмурится, то улыбнется, а то и запечалится или примет мечтательное выражение.

Самой большой мечтой Кривоноса всегда была скорость. Ныне локомотивы — эти электрические и тепловые станции на колесах — идут со скоростью 120 километров в час. Для них нужны новые пути — на монолитном основании, бесстыковые железобетонные шпалы. Скоро человеку без среднего технического образования на транспорте нечего будет делать. Однако никакая электронная машина никогда не заменит человека. И не считает Петр Федорович пройденные железнодорожным транспортом этапы чем-то вроде архивных дел, потому что в любом революционном преобразовании, как в растении под солнцем, вызревают не только плоды, но и семена для дальнейших всходов.

Вот почему и в мыслях, и в делах он часто обращается к опыту первых пятилеток. Вот почему часто вспоминает Кривонос песню своей комсомольской юности.

— «Наш паровоз, вперед лети-и. В коммуне — остановка…» — тихо пропел Петр Федорович.

В дверях появился помощник.

— Вызывали, Петр Федорович?

Кривонос смутился, но тут же нахмурился:

— Нет, не вызывал… Вам показалось, Александр Никитич.

И смягчился:

— Это я так… Задумался… А с какой стати вы на работе в выходной день?

— А вы? — улыбнулся Тапочка.

— Вот зашел посмотреть кое-что. А главное — вiдчути пульс залiзницi. Хорошо бьется сердце железнодорожной магистрали!

Уже вышли из цехов новых советских заводов первые сотни тысяч тракторов и первые десятки тысяч комбайнов; по дорогам и проселкам страны неслись автомобили с эмблемами Горьковского и Московского автомобильных заводов.

С лихвой перевыполнен был план ГОЭЛРО. Новые железнодорожные пути соединили Сибирь со Средней Азией И Уралом. Поднимались громады новых и новых заводов.

Взятый советской экономикой старт не знал прецедентов. И при всем том темп экономического роста мог быть еще более высоким. Но в стране не хватало металла — стали, хотя выплавка ее выросла по отношению к самому высокому уровню дореволюционного времени (1913 г.) в три раза. Уже варили сталь Магнитогорск и Кузнецк, Азовсталь и Запорожсталь… Омолодились и старые заводы — Макеевский, Днепродзержинский. А стали все не хватало. Недостаток черного металла приходилось восполнять ввозом из капиталистических стран. За черный металл расплачивались желтым металлом — звонким золотом. Но и для добычи золота также требовалась сталь — для производства драг, для прокладки в золотопромышленных районах дорог.

И внутри самой черной металлургии обнаружились несоответствия. Во всех развитых капиталистических странах производство стали опережает производство чугуна. У нас же до 1934 года производилось больше чугуна, чем стали. Лишь в 1935 году наметился сдвиг, однако крайне и крайне недостаточный.

Задачей задач было отыскать резервы для дальнейшего повышения выплавки стали. О том, что такие резервы имеются, обстоятельно говорили на состоявшемся в ноябре 1935 года Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц — стахановцев новаторы этой отрасли.

Эффективность работы сталеваров оценивается по количеству (съему) стали, получаемой с квадратного метра пода печи. Это как бы всеобъемлющий показатель. Участник Всесоюзного совещания стахановцев, сталевар завода имени Дзержинского Денис Дегтярев добился небывалого в то время съема — почти десять тонн с квадратного метра вместо трех-четырех тонн, которые давали на других печах. На вопрос, в чем состоит его метод, Дегтярев в своей речи на совещании сказал просто: «В том, что стали лучше работать, больше заботиться, чтобы задержек не было».

И в Таганроге тоже сделали попытку перейти до тех пор неприступный рубикон — съем в три-четыре тонны с квадратного метра. Сразу же за Дегтяревым на кремлевскую трибуну поднялся таганрогский сталевар Дмитрий Бобылев.

«Мы не рекордисты и не спортсмены, — говорил он. — Но мы задались целью обнаружить прорехи, через которые утекает время — часы и минуты. Ведь потерянные минуты и часы — это потери десятков, сотен килограммов стали».

Бобылев говорил уже о съеме в 12 и даже 14 тонн с квадратного метра пода печи. А затем сталевар с завода имени Коминтерна в Днепропетровске Алексей Сороковой привел цифры — сколько минут и часов удается им сэкономить на каждой плавке.

И Бобылев, и Дегтярев, и Сороковой объясняли свои первые успехи лишь тем, что они навели на рабочих местах элементарный порядок, стали считать и беречь минуты — и ничего более. И на других заводах крепко задумались о том, как повысить выплавку. Сталь нужна была стране до зарезу. И вот первые вести: 8, 9, 10, 12 тонн с квадратного метра пода мартеновской печи.

Вопрос о том, как добиться увеличения выплавки стали на действовавших печах, был в центре внимания состоявшегося в июне 1936 года совета при наркоме тяжелой промышленности — этом хозяйственном парламенте страны.

«Мы сегодня даем, — говорил народный комиссар тяжелой промышленности СССР, — 42, 43, 45 тысяч тонн стали в сутки. Нам этого мало. Надо давать в сутки в календарное время 60 тысяч тонн стали в натуре.

Могут ли это дать наши металлурги? Могут!»

Товарищ Орджоникидзе привел убедительные цифры.

«Мы имеем, — говорил он, — около 10 тысяч квадратных метров площади пода мартеновских печей… Надо для получения 60 тысяч тонн в сутки снимать с квадратного метра площади пода мартеновских печей только 5,5. А мы сегодня имеем больше 33 мартеновских печей, дающих от 5,5 до 8 1/4 тонны съема с квадратного метра площади пода мартеновской печи, а нам надо для выполнения суточной выплавки 60 тысяч тонн только 5,5 тонны.

То, что достигнуто на 33 печах, надо распространить на все печи».

Обратите внимание — в обоих случаях ударение на слове «только».

Пять с половиной тонн с квадратного метра пода! Кажется, не так уж и много, если давали уже и по девять и по десять тонн. Однако средний съем на всех мартеновских печах Союза тогда был меньше четырех. Подъем предстоял нелегкий. Все говорило, однако, за то, что нашей индустрии он посилен.

Кто же первый поднимется в наступление?

Мархамат глядела на строгое, сосредоточенное лицо инженера, стоявшего у новенькой черной доски, и ей казалось, будто он постепенно превращается в гигантскую фигуру сказочного богатыря. Она хорошо знала, что перед нею совсем обыкновенный человек. Но этот человек обладал такими обширными знаниями, что в глазах тринадцатилетней девочки, едва переступившей порог ФЗУ, он отождествлялся с могучим и всесильным богатырем, а то и самим джинном — волшебным демоническим духом.

Но что это? Неужели инженер прочитал ее мысли? Или ей почудилось? Да нет, он действительно дважды упомянул о каких-то джиннах, а затем снова заговорил о хлопке и способах его обработки.

Мархамат не выдержала и подняла руку.

— Что там у тебя, Юлдашева? — спросил инженер.

— Извините, пожалуйста, амаке[7], — начала было Мархамат, но тут же умолкла, краснея от охватившего ее стыда: весь класс зашумел, и где-то послышался смешок.

— Смеяться тут нечему, — выждав, пока станет тихо, произнес инженер. — А ты, Юлдашева, запомни, что здесь у нас нет ни дяденек, ни тетенек, а есть учителя, и каждый из них имеет свою фамилию, свое имя и отчество. Я уже говорил, что меня зовут Хасаном Турсуновичем, фамилия моя — Турсунов. Так о чем ты хотела спросить, Юлдашева? И, пожалуйста, прошу не стесняться. Все вы пришли сюда, чтобы учиться, и чем больше будет задано вопросов, тем лучше. Через год закончится строительство первой очереди текстильного комбината, и вам первым придется встать у новых машин. А без твердых знаний…

— Хасан Турсунович, — осмелела Мархамат, — я что-то не поняла, о каких джиннах вы говорили. Ведь джинны — это…

— Это злые духи, ты хочешь сказать? — улыбнулся Турсунов и поднял руку, заметив, что в классе начался шум. — Нет, девушки, я говорил не о джиннах, а о джинах, с одной буквой «н». — Написав это слово на доске, он положил мел на место и продолжал: — Джин — слово английское, это машина, которая отделяет волокно от семян хлопчатника. Это один из первых процессов, предшествующих превращению хлопка в ткань. Мы же с вами будем изучать так называемый процесс предпрядения — получение ровницы, из которой затем производится пряжа. Теперь о машине.

Не успел Турсунов написать на доске десяток слов, означавших названия машин, их деталей и производственных процессов, как несколько девушек почти одновременно подняли руки.

— Вот такая активность мне нравится, — стряхивая с пальцев белую пыль, довольным голосом произнес инженер. — Теперь я уже не сомневаюсь, что вы действительно собираетесь стать квалифицированными работницами. Имейте в виду, девушки, что, когда вы встанете за ровничные машины, от вас будет зависеть, какую продукцию станут вырабатывать прядильщицы и ткачихи. Итак, что же интересует тебя, синеглазая?

Если бы не рыжеволосая Таджихон, у которой были такие редкие глаза, Ходичу можно было бы признать за самую оригинальную фигуру не только в группе ровничниц, но и во всей школе ФЭУ. Правда, Мархамат была стройнее своих подруг и отличалась правильными и тонкими чертами лица, но у нее сверкали такие же, как у всех почти девчонок, темно-карие с длинными ресницами глаза, столь характерные для коренных жителей Узбекистана, да и вообще всего Востока.

Xодича поднялась с места и, слегка потупившись, загула вопрос:

— А что же все-таки такое, домла[8], эта самая ровница?

— Ровница — это рыхлая, слегка скрученная, вытянутая нить из хлопкового волокна. Нить эта имеет округлую форму, наматывается на катушку. Скоро вы все увидите это своими глазами, девушки, и даже потрогаете руками.

Мархамат внимательно следила за каждым движением Хасана Турсуновича, медленно прохаживавшегося возле доски и терпеливо повторявшего еще пока мало понятные термины. Ей не верилось, что когда-нибудь она не только будет знать назубок названия всех этих частей загадочной ровничной машины, но и станет работать на ней.

Стараясь не пропускать ни одного слова учителя, девушка торопливо исписывала листки тонкой тетради, время от времени прикладывая промокашку к пятнам клякс. Хотя Мархамат и успела до этого окончить пять классов, писать быстро она еще не научилась. Она волновалась, и перо дрожало в ее руках.

Опасливо покосившись на тетрадку подруги, сидевшей рядом, Мархамат невольно улыбнулась, заметив там несколько клякс. Теперь ей было уже не так стыдно за себя.

— Ты что улыбаешься? — шепотом спросила Ходича, соседка по парте. — Может быть, хочешь удрать из ФЗУ?

— А зачем удирать? — удивилась Мархамат. — Разве тут плохо?

— Тут, конечно, хорошо, — согласилась Ходича, — только трудно очень. Я, например, почти ничего не поняла из того, что рассказывал домла.

— Так что же ты молчишь? Спрашивай, и он тебе все-все объяснит! По-моему, если взять и поставить в один ряд тысячу и одного муллу, то все вместе они не знают и сотой доли того, что знает Хасан Турсунович!

— Это, конечно, верно. Только мне от этого не легче.

И, словно уловив мысли подруги Мархамат, Турсунов произнес:

— Самый трудный шаг — первый, и вы его должны сделать!

Тридцать третий год был трудным для страны: из-за неурожая многим пришлось тогда подтянуть ремни потуже и довольствоваться малым.

Семья Мархамат ничем не отличалась от многих тысяч других узбекских семей. Трудолюбие здесь прививалось чуть ли не с младенческих лет, почтение к старшим впитывалось с молоком матери.

Отец Мархамат, Юлдаш Мирзамухамедов, коренной ташкентец, встретил Октябрьскую революцию уже вполне сложившимся человеком. Ему было тогда сорок лет (жена Зухра — на десяток лет моложе), и в его доме с небольшим фруктовым садом, дававшим основной доход, уже жили семнадцатилетний сын Шукур, пятнадцатилетняя дочь Лютфи и ее тринадцатилетняя сестренка Кутни. Перед тем как родилась Мархамат, Мирзамухамедовы похоронили одного за другим трех малюток и с явным опасением ожидали следующего ребенка.

Зухра-хон не раз поднимала к потолку свои натруженные и обветренные руки, моля о пощаде и даровании здорового ребенка. Юлдаш-ака был более сдержан и лишь мысленно присоединялся к просьбам своей жены.

«Мархамат[9], о небо, мархамат!» — повторял он, беззвучно шевеля губами. Так получила свое имя девочка, родившаяся в феврале 1920 года. После появления Мархамат семья Юлдаша Мирзамухамедова пополнилась еще двумя мальчиками — Рыхсибаем и Рузыбаем. Таким образом, когда Мархамат стала ученицей ФЗУ, старшему ее брату было тридцать три года, а младшему — только пять. Подобная разница в возрасте никого не удивляла, ибо вокруг жили тысячи таких же семей.

И когда любознательная Мархамат, узнав о наборе девушек в школу ФЗУ при строящемся текстильном комбинате, заявила о своем желании пойти туда учиться, отец ее, задумчиво глядя на взволнованное лицо высокой худенькой девушки, тихо произнес:

— Ну что ж, Мархамат, мархамат!

А в глубине души у него мелькнула мысль, что, конечно, в старое время девушку можно было уже готовить к замужеству, поскольку тринадцать с половиной лет — возраст невесты. И калым не помешал бы…

Однако «невеста» в это время думала не о женихах.

Они часто, чуть ли не ежедневно, оставались втроем — Ходича, Таджпхон и Мархамат. Одна из них брала в руки конспект и читала вслух, а подруги внимательно слушали. Затем они обменивались впечатлениями о прочитанном и менялись ролями. Это были строгие экзамены, во время которых никто не мог ждать пощады или хотя бы подсказки.

За один год учебы из простой и несмышленой девчонки она превратилась во вполне самостоятельную девушку, которой могли ужо доверить сложнейшую технику.

Если раньше Мархамат с искренним удивлением следила за мчавшимся по рельсам трамваем, недоумевая, какая сила заставляет его катиться по мостовой, то теперь она не только могла в двух словах объяснить принцип работы, скажем, электромотора, но и подробно рассказать о таких сложных вещах, как устройство дифференциала ровничной машины, рассказать о процессе намотки на той же машине или перечислить дефекты намотки ровницы.

К экзаменам Юлдашева готовилась с Таджихон и Ходичой. За год совместной учебы девушки не только привыкли друг к другу, но и сдружились. Они не представляли себе, как могли бы жить без этой дружбы.

Экзамены они сдали хорошо. А Мархамат даже получила высшие оценки. Да и вопросы-то были легкие — рассказать об устройстве ровничной машины и пояснить, как надо присучивать ленту.

Инженер Турсунов, принимавший экзамены, поощрительно кивал головою во время ответов Мархамат, а когда она кончила, переглянулся с членами экзаменационной комиссии и, словно колеблясь, произнес:

— И еще один, дополнительный вопрос, Юлдашева. Потрудись вспомнить обязанности работницы-ровничницы. Ведь это же твоя профессия теперь. Только покороче.

— Можно покороче, — скептически взглянув на инженера, согласилась Мархамат. — Ровничница обязана освободившиеся от лент тазы заменить полными, а на ровничных машинах второго и других переходов заменять ровничные катушки в рамке. Она обязана ликвидировать обрывы продукта, снимать и заправлять съем, обмахивать машину, подметать пол около машины, собирать и сдавать угары, а в конце смены передавать машину своей сменщице, причем машина должна находиться в хорошем, исправном виде.

— Итак, друзья, — сказал в заключение Турсунов, — теперь, когда учеба у вас позади, вам остается сделать новый шаг в жизни — приступить к практической деятельности. Это тоже трудный шаг, но я знаю: вам все по плечу.

Ленинград. Улица Пархоменко в центре Выборгского района. Фабрики, заводские трубы… Рабочий центр…

И вот я беседую с женой Дмитрия Филипповича Босого — Натальей Павловной.

Она причастна к тому, что мы по праву называем подвигом. Это она своими душевными письмами, своей любовью помогала Дмитрию в первые трудные месяцы эвакуации. С ней он делился радостями и трудностями. Ее письмо с сообщением, что она работает фрезеровщицей в блокадном Ленинграде, захватил Дмитрий с собой 12 Февраля 1942 года на рекордную трудовую вахту.

Наталья Павловна достала семейные документы, фотографии.

Отец, Филипп Андреевич, в 1900 году окончил специальное ремесленное училище и вскоре был призван на флот. Служил в Петербурге. Вместе с балтийскими моряками участвовал в Октябрьской революции.

После демобилизации, в 1922 году, Филипп Андреевич работал сначала столяром, затем в текстильном техникуме читал курс стройматериалов. На рабочем посту оставался до самой смерти, а умер он в осажденном Ленинграде 3 февраля 1942 года.

Филипп Андреевич увлекался рисованием, музыкой. На стенках комнаты и сейчас висят его картины. Любовью к музыке он заразил всю семью. Сам играл на балалайке, жена предпочитала мандолину, а Дмитрий — гитару.

Семья жила весело и дружно. Друзей всегда был полон дом.

Это была потомственная рабочая семья.

Работящий, настойчивый, иногда и крутой, Филипп Андреевич сам руководил воспитанием сыновей. Первые трудовые навыки после окончания школы Дмитрий приобрел с помощью отца, с которым проработал два года в качестве столяра. Если Дмитрия секретам мастерства сначала обучал отец, то сам он, став квалифицированным станочником, сделал фрезеровщиком сначала младшего брата Бориса, затем племянника Владимира. Сын Бориса — Дмитрий Босый-младший — в настоящее время тоже фрезеровщик, ударник коммунистического труда, депутат областного Совета.

— По этой семейной теплоте, дружбе, — говорит Наталья Павловна, — больше всего тосковал Дмитрий в годы войны.

Это очерк о человеке, имя которого в 1943–1944 годах не сходило со страниц печати. О ней писали «Правда», «Комсомолка», «Московский большевик», множество других газет страны.

Ночная смена в механическом цехе бухарестского завода имени 23 Августа проходила под аккомпанемент непривычных шумов. Визжали пилы, вгрызаясь в дерево, бойко стучали плотницкие молотки. Рабочие привыкли за последние годы к тому, что на заводе часто организуются митинги. Для них, правда, не строят специальных трибун. Значит, этот митинг будет чем-то примечателен.

Утренняя смена, зайдя в цех, уже застала готовые трибуны, амфитеатром окружившие одинокий токарный станок. Казалось, что его просто забыли убрать, но уберут обязательно.

В середине дня в цех вошли директор завода, инженеры, технологи и с ними какой-то незнакомый мужчина лет тридцати пяти, плотно сбитый, чуть выше среднего роста. Директор подвел его к забытому станку — его так и не убрали. Мужчина осмотрел станок, запустил, несколько раз поменял число оборотов шпинделя. Выключил.

И тогда по цеху распространилась весть, что на завод из Советского Союза приехал известный токарь-скоростник Павел Быков.

Рабочие потянулись к трибунам, все еще не понимая их назначения. Когда уже не осталось свободных мест на скамьях, остро пахнущих свежей стружкой, Быков вытащил из кармана пальто два резца и подошел к точилу.

Все стало ясно. Советский токарь будет демонстрировать методы своей работы.

И кое-кому из рабочих вспомнились передачи «Голоса Америки». Эта радиостанция не обошла молчанием прошлогоднее пребывание советского токаря в Венгрии. Вспомнили, что американские радиобрехуны называли Быкова «агитатором», уверяли, что он инженер и никогда не стоял за станком…

Цех затих.

Советский токарь делал чистовую обработку различных деталей на необычной скорости вращения шпинделя — 1100 оборотов.

Когда Быков выключил станок, амфитеатр разразился аплодисментами.

Еще два раза в этот день заполнялись трибуны механического цеха, и снова звучали аплодисменты. А потом поток вопросов захлестывал советского токаря.

Так было в Бухаресте. Так было в Трансильвании, Констанце.

В одной из кривых и узеньких уличек старой Риги стоит приземистое серое здание. Дорогу к нему хорошо знают рижане. Обязательно побывают здесь и гости. Это Музей истории города Риги и мореходства. Каждый зал музея — славная страница истории древнего города-порта. И, рассказывая ее, экскурсовод обязательно задержит внимание слушателей у небольшою стенда, где с портрета смотрит молодой кудрявый человек. А рядом с фотографией — лист бумаги, на котором от руки написано: «Обязательство бригады коммунистического труда». И подпись: «Бригадир Я. Луринь».

С 1958 года знакомо рижанам это имя. Одни приходили на судоремонтный завод в бригаду Язепа Луриня, чтобы научиться у него; многие коллективы заводов и фабрик приглашали к себе. Жители Ленинского района Риги знают Язепа как депутата городского Совета. Сотни рижан встречались с ним на слетах передовиков и ударников коммунистического труда, слушали его выступление по радио и телевидению. Язеп Луринь был делегатом трех партийных съезде коммунистов республики. И сегодня комсомольско-молодежные бригады, вступая в соревнование за звание бригад коммунистического труда, равняются на пионеров этого замечательного движения — бригаду судоремонтников Язепа Луриня.

13 октября 1958 года, в тот самый день, когда рабочие депо Москва-Сортировочная вырабатывали заповеди бригад коммунистического труда, в тот же день Валентина Гаганова оставила передовую бригаду и перешла в отстававший коллектив цеха.

Встретили ее настороженно. Людмила Шибалова, прежний бригадир, смотрела на пришелицу исподлобья, скривив тонкие губы. Валентина знала, что накануне мать Люси прибегала в фабком и истерично кричала, что ее дочь незаслуженно обидели и что Людмила может с горя на себя и руки наложить. Были в бригаде и такие, которые прямо говорили:

— Ишь начальница заявилась! Покрутится, да и уберется к своим показательным.

Но вот все на местах, и работа началась. Поначалу все шло хорошо. Закончили первую шпулю прядильщицы Семенова и Борисова и отошли отдыхать к окну. К машинам подошли съемщицы — сияли продукцию. Теперь они отдыхали, а прядильщицы вернулись к станкам. Неплохо на первых порах шли дела у Нины Львовой. Она, правда, закончила позже, но пока нити не рвались. А у Альбины Ивановой явно не ладилось. Девушка металась от станка к станку, едва-едва успевая завязывать обрывающиеся нити.

— Людмила, ты помогла бы Але, — сказала Гаганова. — Ведь ты же сейчас свободная.

Шибалова вызывающе посмотрела на нового бригадира:

— Это не мое дело. Моя забота пряжу снимать, вот это с меня и спрашивай!

Валентина поспешила к Ивановой: завязала одну, другую нить, опустила планку — первый съем. К станкам подошла Женя Панкова, произвела съем и, напевая, отошла к окну. А в это время что-то испортилось у Нины Львовой.

— Рая, помоги Нине, — на ходу бросила Гаганова, сама направляясь к машинам Борисовой, которая заканчивала уже вторую шпулю.

— Я съемщица, а не прядильщица, — услышала Валентина в ответ.

Больно сжалось сердце у Валентины, вспоминалась прежняя бригада, слаженная, как часовой механизм. Так и работали до перерыва: одни, как свободная минута, отдыхают у окна, другие суетятся, мешая друг другу, ссорятся. Альбина Иванова плакала.

«Трудно будет», — подумала Гаганова.

В обеденный перерыв, когда девушки ушли в столовую, Гаганова внимательно осмотрела машины. Как они запущены! Механизмы загрязнены, разлажены, много веретен кривых, иные совсем не действуют. Нет хозяйского глаза. Особенно никудышними оказались станки Али Ивановой.

«Со станками-то я справлюсь, — решила Гаганова, — завтра же поговорю с помощником мастера, а вот девчата?»

После перерыва работа протекала в том же темпе. Правда, Валентина теперь старалась работать за троих: и как прядильщица, и как съемщица, и как бригадир-планочница. Это сразу же заметили девушки и уже не так враждебно смотрели на нее. Аля же, не стесняясь, звала:

— Валентина, помоги, пожалуйста, опять нить оборвалась.

«Справлюсь, обязательно справлюсь», — решила Гаганова.

После смены состоялось заседание цехового комитета. Первый вопрос — «Сообщение бригадира-планочницы 1-го прядильного цеха тов. Гагановой В. И. о новом пути повышения производительности оборудования на отстающих участках». Валентина рассказывала о первом дне работы новой бригады:

— Сейчас нужно обеспечить бригаду сырьем и отрегулировать оборудование, и я думаю, что тогда бригада подтянется.

— Почин Гагановой, — сказал заведующий прядильной фабрикой Илья Георгиевич Трабер, — новый, хороший почин. Его следует широко распространять.

Легче стало на сердце у Валентины, но сомнения все же не покидали.

На следующий день в обеденный перерыв она разыскала помощника мастера и начала без вступлений:

— Если бригада отстающая, так к ней и торопиться не надо? Это же не машины, а гробы.

— Я же не отказываюсь, — ответил тот. — Девчата Шибаловой не следили за станками, запустили их.

— Давай вместе поправлять, — сказала Гаганова.

После смены Валентина предложила девчатам остаться. Без охоты откликнулись они на это предложение.

— Живем далеко, когда еще домой приедем.

— В магазин сходить надо.

— А я в кино собралась.

Но новый бригадир был непреклонен. Всем так всем оставаться.

— Работаем мы вместе уже два дня, — начала, волнуясь, Гаганова, — и теперь точно можно сказать, почему бригада отстает. Нет слаженности и взаимопомощи. Нельзя сказать, что вы не умеете правильно выполнять рабочие приемы или что вы бездельничаете. Как будто бы все трудятся так, как надо. Но делается все медленно, недружно, вроде бы каждый за себя.

Валентина остановилась, посмотрела на притихших девчат и продолжала:

— Отсюда и результаты: Борисова и Семенова меняют катушку с ровницей за 8–9 секунд, а Львова и Иванова — за 11–12. Всего 3 секунды — как будто бы ерунда. А на деле Борисова и Семенова наработали по 5 килограммов пряжи больше, чем их соседки. Конечно, они и денег больше заработали.

— Не все так складно и быстро могут.

Это сказала Нина Львова, а Альбина Иванова только руками всплеснула:

— Разве я когда-нибудь угонюсь за Лидой — ведь она же лучшая прядильщица.

А Гаганова между тем продолжала:

— В одиночку каждая из нас с заданием не справится. Надо всем вместе: съемщица помогает прядильщице, прядильщица — съемщице. Тогда каждая секунда будет на счету.

Валентина снова замолчала. Девушки выжидательно смотрели на нее.

— Да и с дисциплиной в бригаде неважно. На работу приходите тютелька в тютельку. А надо бы минут за десять-пятнадцать приходить, чтобы не спеша, на ходу принять смену. А станки какие у нас? Настоящие пуховые фабрики. Мы уже договорились с поммастера — починим, как положено, настроим машины, как пианино. Но станки больше не запускайте — они как дитя малое, за ними ухаживать надо.

Не так-то просто было побороть старые порядки в бригаде. Пожалуй, больше всех знала, как тяжело Гагановой на первых порах, Варвара Ивановна Базлова — секретарь партийного бюро фабрики. Старая коммунистка, чуткий, принципиальный человек, она сразу же увидела в почине Гагановой большое государственное дело. Еще тогда, когда Валентина пришла к ней вместе с секретарем комитета комсомола Зиной Максимовой посоветоваться по поводу перехода в новую бригаду, она сказала:

— Хорошее ты дело задумала. Но не забудь, Валя, что потеряешь на первых порах примерно треть своей зарплаты. Шибалова никогда больше шестидесяти рублей не получала. Как твои-то дела? Не будет ли трудно?

Валентина вспыхнула как порох. «Только тогда, — вспоминала она впоследствии, — мелькнула мысль о заработке — обо всем думала, а о заработке нет. Не отступлюсь от своей цели, — решила она, — а то как горько будет вспоминать потом эту минуту малодушия». И она твердо сказала Варваре Ивановне:

— Продержусь пока! Да и не век бригаде плестись в хвосте.

Варвара Ивановна покачала головой:

— Ты ведь отвечаешь теперь за всех членов бригады. Десять разных характеров, нравов. Надо к каждой подыскать ключик, каждой помочь, научить.

И Валентина учила. Она переходила от станка к станку и обучала девушек, как надо быстро, почти молниеносным движением присучивать оборвавшуюся нить, точно, без суеты снимать съем, чтобы машина не простаивала ни секунды, бережно относиться к так называемым отбросам производства — подбирать и сортировать обрывки ровницы, нити и хлопка. Гаганова добилась отличной наладки оборудования.

Пользуясь правами бригадира, она произвела перестановку людей в бригаде. Наиболее сильная прядильщица Людмила Борисова была поставлена к машинам, которые в то время работали хуже других. Гаганова была уверена, что с помощью помощника мастера Борисова наладит и эти машины. Лучшие станки были отданы самой отстающей прядильщице — Альбине Ивановой.

Одновременно была произведена перестановка съемщиц. Их всего в бригаде было шесть. На самую трудную работу были поставлены наиболее опытные работницы Панкова и Шибалова.

Гаганова, строгая и требовательная к себе, вырабатывала эти же качества у всех членов бригады. Новый бригадир не допускала опозданий даже на несколько минут. Радовало ее, что Альбина Иванова, которая жила дальше всех, в деревне Пашино, всегда вовремя вставала к станкам. На оправдания опоздавших:

— Проспала. Подруги не разбудили.

— Далеко живу…

Гаганова говорила:

— Не из Пашина ли шла? Так ведь Аля-то уже давно здесь.

Постепенно опоздания исчезли. Девушки стали приходить на работу раньше минут на десять-двадцать, чтобы, как учила Валентина, принять смену на ходу.

Незаметно, но настойчиво развивала Гаганова дружбу и товарищескую взаимопомощь в бригаде. Подсев как-то во время обеда к Лиде Семеновой — своей лучшей прядильщице, — она сказала:

— Лида, а почему бы тебе не взять шефство над Ниной Львовой? Ведь вы же землячки, вместе домой в Бологое в отпуск ездите. Нехорошо получается: ты — передовая, она — отстающая.

— Уж какая я передовая, — ответила Лида, — не отстаю разве что?

— Не скромничай, Лидочка! Помоги Нине, прошу тебя…

— Хорошо, — пообещала Лида.

В бригаде развернулось соревнование между съемщицами за самый быстрый и качественный съем продукции. Под руководством Гагановой съемщицы научились «разгонять съемы» так, чтобы ни одна из восьми прядильных машин не простаивала ни минуты. А Альбине Ивановой помогали все — чуть запарка, обрыв нити, кто свободен, подходит к ней: обучает, помогает. Аля довольна, больше не плачет.

Бригада менялась на глазах. Небрежность становилась чрезвычайным происшествием.

Однажды без уважительных причин не вышла на работу Людмила Шибалова, все еще болезненно переживавшая свою «отставку». Ответ ей пришлось держать перед всей бригадой. Особенно наседала некогда беспечная Женя Панкова:

— Ты нас не позорь. Прошло то время, когда нас на всех собраниях лихом поминали.

Но вот спокойно заговорила Валентина Гаганова:

— Понимаешь ли ты, Люся, что натворила? Кто за тебя работать должен? Ведь у бригады план. Мы, конечно, старались, но всю работу сделать не смогли. Тридцать килограммов пряжи недодали. Представляешь?..

Неприступную, самоуверенную Людмилу как будто подменили:

— Все ясно, девочки! Обещаю не подводить!

Так зарождалась коллективная ответственность за дело, рабочая спайка, дружба, товарищеская взаимопомощь.

В результате — общий успех. Уже в октябре бригада выполнила план на 113,9 процента, в ноябре — на 118,4 процента.

В ноябре Альбина Иванова догнала прядильщиц. Ее достижениям радовались все.

За работой новой бригады Валентины Гагановой следил весь коллектив цеха. Даже специальные «молнии» выпускались об успехах бригады. А Варвара Ивановна Базлова стремилась, чтобы почин Гагановой получил широкое распространение. Сотрудники многотиражки Вышневолоцкого текстильного комбината Уточкин и Плавин-ский, вспоминая то время, писали:

«В. И. Базлова, секретарь партбюро прядильного цеха, остановила нас однажды:

— Смотрите, братцы, не опоздайте!

— Куда? — не поняли мы.

— В первом прядильном дело интересное начинается: Гаганова в бригаду Люси Шибаловой перешла».

18 октября 1958 года в «Вышневолоцком текстильщике» была напечатана статья «Следуйте примеру Валентины Гагановой». «Слово коммуниста Гагановой, — писала многотиражка, — секретаря сменного комсомольского бюро — крепкое слово. Оно никогда не расходится с делом…» Далее в статье рассказывалось, что у Гагановой уже нашлись первые последователи — ее сменщица, руководитель комсомольско-молодежной бригады Тамара Андреева. В отстающие бригады перешли затем Зоя Данилова, Галина Нестерова, Анна Дементьева.

Страна готовилась к XXI съезду КПСС. Росло и ширилось новое патриотическое движение рабочего класса — соревнование за звание коллектива и ударника коммунистического труда. Передовые бригады брали на себя обязательства учиться, работать и жить по-коммунистически. Высокие обязательства по совету Базловой взяла и новая бригада Гагановой: решили получить все среднее или среднетехническое образование; выполнить семилетку в шесть лет, к концу 1959 года давать за 7 часов столько продукции, сколько раньше за 8 часов; вырабатывать пряжу без брака; до конца 1965 года ежегодно каждому члену бригады отработать по 10 часов на строительстве жилищного фонда; превратить бригаду в образцовую коммунистическую, с высокой производственной культурой и дисциплиной.

На первый взгляд, обыкновенное обязательство. Но выполнение каждого пункта требовало больших усилий. Плохо обстояли дела с учебой. В бригаде Гагановой, кроме Людмилы Борисовой, закончившей среднюю школу, никто не учился ни в школе, ни на курсах. Девушки плохо знали свои станки. Чуть какая поломка — звали ремонтников.

Когда заговорили об учебе, Женя Панкова по обычному грубовато высказала общее мнение:

— Мозги наши пока не в ту сторону направлены.

На нее неожиданно набросилась Люся Шибалова:

— Ты, Женя, не права. За всех не говори. У меня совершенно другое мнение — надо обязательно пойти учиться и в школу рабочей молодежи, и на технические курсы.

Спор решила Гаганова:

— Скажу по секрету, девчата, до чего же мне трудно будет сейчас начать учебу! Ведь я же за партой не сидела более десяти лет. Но раз всем, так всем! И давайте впишем пункт об учебе первым.

Приняв эти обязательства, бригада Гагановой поставила перед собой новые задачи — от достигнутых ею средних показателей перейти к самым высоким.

В январе 1959 года был подписан договор о социалистическом соревновании между бригадами Валентины Гагановой и Тамары Андреевой.

«Мы, — говорилось в договоре, — члены бригад инициатора движения В. Гагановой и ее последователя Т. Андреевой, решили начать соревнование между нашими бригадами за досрочное выполнение первого года семилетки…

Решили закончить годовое задание к 25 октября, дать сверх плана по 35 тонн пряжи каждой бригадой, добиться высоких показателей производительности оборудования; помочь бригадам Бровиной и Кирьяновой с таким расчетом, чтобы они имели такие же показатели, как и бригада Гагановой».

Как выросли, преобразились люди! Всего за несколько месяцев когда-то самая отстающая бригада выходила на передовые рубежи.

— Недолго же ты ходила в отстающих, — говорили Гагановой, поздравляя ее с успехом.

— Разве во мне дело? — отвечала Валентина. — Девчата попались хорошие.

В феврале 1959 года Валентину свалил жесточайший грипп. Пришлось лечь в больницу. Болела голова и еще больше сердце за бригаду. «Как-то там мои девчонки? — думала Валентина. — Справится ли Шибалова с бригадирскими обязанностями? А Женя Панкова? Не своевольничает ли опять?»

Валентина всегда спрашивала о своей бригаде у мужа, посещавшего ее в больнице почти каждый день.

— Говорят, у них все хорошо! — отвечал он. — Шибалова молодец, работает отлично, и девчата не отстают от нового бригадира.

Звезды гасли, терялись в утренней синеве, и темнота уползала в глубину леса, пряталась в мохнатой чащобе. Река дышала парной свежестью, сизая ее гладь вбирала в себя ясность безоблачного неба. А над дальним горизонтом занималась заря, возвещая о близком восходе солнца…

Человек сидел на краю обрыва.

Как хотелось перенести на бумагу все щедрое буйство рассветных красок, чтобы рисунок так же притягивал, волновал, как это чудо перед его глазами!.. Но снова, как много раз прежде, беспомощно замирала рука, не в состоянии передать живую картину. А разве способна память удержать такое обилие впечатлений!

И все-таки он не бросал работы — торопливо смешивал краски, искал нужные оттенки, наносил быстрые мазки. Дело ведь не в совершенстве, да и не предназначен этот этюд для строгого взгляда знатоков живописи. Ему просто нравится рисовать, и сам процесс погони за неуловимым доставляет огромное удовольствие. Пусть пошучивают товарищи, а он сейчас счастлив. И ему искренне жаль тех, кто не может понять, какая это радость.

За работой он не услышал шагов за спиной. Обернулся лишь после шепота. Два деревенских паренька с удочками и консервной банкой в руках подошли и теперь разглядывали рисунок.

— А я знаю, кто вы, — вдруг сказал младший. — Вы на лодках приплыли, верно?

— Точно. Туристы мы, на байдарках путешествуем. Вон там, за излучиной, наши палатки.

— А вы откуда?

— Издалека. Есть такой город у нас на Урале — Магнитогорск. Слыхали, наверное?

— Нам в школе рассказывали, — сказал старший. — Там заводы очень большие.

— Правильно. И самый крупный из них — металлургический комбинат. Там мы все и работаем. Вот вырастете, приезжайте. Глядишь, станете доменщиками или сталеварами. А металл, ребята, всей нашей жизни основа… Ну, об этом вы еще не раз услышите. А сейчас бегите, не то весь клев прозеваете. Да и мне пора…

Он закрыл этюдник, убрал в папку рисунок: солнце уже поднялось. Леса и окрестности выглядели совсем иначе. А за новый набросок приниматься не стоит. Ему ведь тоже хочется забросить удочки, испытать рыбацкую Удачу…

Отличный все-таки отпуск выдался у него нынче! Да разве сравнишь душный, приторный юг, истоптанный ленивыми курортниками, с этой лесной прелестью, с бодрой свежестью реки и чудесной усталостью после долгого перехода на веслах! И главное — отдыхает он вместе со своими ребятами, с которыми делит труд остальные одиннадцать месяцев в году. Без друзей ведь любая красота полиняет…

В то летнее утро 1958 года не думал магнитогорский доменщик Константин Хабаров, что пройдет всего несколько месяцев — и его товарищи одними из первых в стране поднимут знамя соревнования бригад коммунистического труда.