Художественное электронное издание

Мой сын по несколько раз в день просит меня рассказать что-нибудь о моем детстве. Особенно перед сном. Но случается это и когда мы куда-то вместе долго идем или едем, когда ему надоедает удивляться окружающим чудесам, – тогда он тут же вспоминает об этом неиссякаемом источнике историй и, кажется, переживает то, что я ему рассказываю, будто сам был их участником.

Сейчас он уже кое-что знает обо мне. Например, то, что самолеты в моем детстве уже были изобретены. Зато долго не мог поверить, что не было беспроводных мобильных телефонов («Это как – не было? Вообще, что ли, не было? Ты жил до телефонов?!»). Потом смирился, хотя не исключено, что больше принял этот факт, нежели поверил в то, что на самом деле не было ничего. Однажды я ему что-то прочитал про крепостных крестьян и древних пещерных людей, и, похоже, у него сформировалось представление о моем детстве, как смеси разных эпох. Возможно, меня он еще может представить мальчиком – в черненьких шортиках и белой маечке с серым рисунком (в конце концов, у меня есть доказательства в виде черно-белых фотографий, где я именно такой), – но вот жившие со мной люди вполне могли отражать атаки татаро-монголов и охотиться на пещерных медведей, а в школу с шефским визитом легко мог заглянуть Наполеон в сопровождении веселых разбойников Робин Гуда.

Не буду разрушать в фантазиях моих детей дивный образ мира, в котором я якобы рос, но если кто-то захочет чуть более близких к реальности историй – вот, пожалуйста. Я попытался собрать некоторые из тех, какие еще могу вспомнить, в одной книге, пока не накрыл меня хитро присматривающийся с противоположной стороны улицы дядюшка Альцгеймер. Много лет я не вспоминал об этих чудесных событиях вообще, оттого теперь с особой радостью, трепетом и смущением делюсь с вами тем, о чем могу с грустью, гордостью и абсолютной уверенностью сказать: это были самые яркие, самые настоящие и самые счастливые годы моей жизни. Если же случится эту книгу читать очевидцам тех событий, прошу быть снисходительными, ну или поправить, если о чем-то сильно наврал или напутал.

Каждый прожитый год жизни не похож на предыдущий. Это не новость. Но вообще-то все их можно было бы легко разделить на две группы. В одну попадут те, в которых 365 дней, а в другую (она будет в четыре раза меньше) – где 366, на один день больше. Если в году 366 дней, то, во-первых, значит, зима была на целый день длиннее – в самом коротком месяце феврале нарос один денечек, а во-вторых, жди всяких бед и неприятностей, ведь год високосный. Дурацкая вроде примета. А с другой стороны, вспомнить хотя бы 2020-й… Совпадение? Не думаю.

В жизни мне везло с самого начала, поэтому, конечно же, я родился в високосный год, и, скорее всего, это наложило отпечаток на всю мою последующую счастливую (!) жизнь. С того первого, високосного, по прошлогодний, масочный, 2020-й.

Однако, хотя я был свидетелем, не обо всем я смог бы рассказать в качестве очевидца. Это забавно, но есть куски в нашей жизни, о которых мы сами ничего не помним и знаем о них только с чужих слов. Например, о раннем детстве. И здесь уж остается только верить и пытаться как-то самому собирать свою историю из рассказов родственников и друзей родственников (чьи рассказы нередко противоречат друг другу). Ну еще фотографии – можно сличать «показания», если, конечно, карточки подписаны. А как еще?

Думаю, поздней зимой 1972-го моей маме было неуютно со мной. Живот уже сильно обозначился, а специальных курток для беременных тогда не было, приходилось втискивать себя (и меня) в обычное модельное пальтишко, как тогда говорили – «в облипочку». А еще эта вечная давка в метро и редких, неотапливаемых автобусах… Да и зимние морозы тех времен (–20 были вполне нормальны, не то что нынешние «европейские» зимы) не добавляли удовольствия.

Сейчас бы непременно спросили: «А что же папа, где он был?» А папа что? Вечные командировки. Неделями, а то и месяцами его не было дома. Сейчас я бы рассказал своим детям, что он работал волшебником, а чем он тогда на самом деле занимался – поди теперь узнай. Официальная версия – строил и чинил, делал все, что обычно делают в инженерных войсках… Ага, ну конечно, строил, чинил… Мы верим, как же, как же… И вот в один из таких «чинительных» его отъездов у мамы начались схватки. Как раз в тот момент, когда мой папа в нескольких тысячах километров от Москвы с другими такими же командировочными военными выталкивали вчетвером засевший где-то в сугробах автомобиль с надсадным выкриком «Пошла, родимая!», моя мама, как бы услышав этот возглас, открыла мне новый этап существования – внеутробный. Папа, весь в делах и подвигах, узнал об этом событии только на следующий день, когда до него через треск на линии и прерывающуюся связь дозвонилась какая-то из бабушек. В те времена пойти и купить билет было не так-то просто, но папа, вопреки запретам начальства и законам гравитации, каким-то чудом перенесся по воздуху в Москву и все же успел к выписке из роддома.

Жить в этом мире мне, конечно же, сразу понравилось. Так, во всяком случае, говорят. Первые дни после рождения я, как и большинство людей, не помню совершенно (а было бы любопытно узнать, каково это). Если бы не дурацкий способ пеленания, когда из живого малыша делают зацементированную мумию с единственной движущейся частью живого тела – орущей мордочкой, – все вообще было бы прекрасно! Неприятность же с моим врожденным уродством разрешилась быстро, и дальше все было просто бесподобно! Впрочем, вы же еще не знаете про это, исправляюсь…

Так уж повелось, что новорожденного сначала уносят – отмывать, чтобы выглядел получше, а потом приносят обратно матери – уже красивого – показывать. Считается, что женщина, когда чистенького ребенка увидит, его тут же любить начинает. И вот приносят моей маме меня. В целом я ей понравился, но при тщательном осмотре было обнаружено Страшное Уродство! Одно ухо у меня оказалось… завернуто и как бы скручено трубочкой. Мама расстроилась. Конечно, когда долго ждешь своего первого ребенка и желаешь ему самого лучшего, а он появляется с ушами, как у Шрека, – это обидно. А что, если у ребенка не только уши трубочкой? И как показать это мужу? Помните, что у Пушкина в сказке случилось, после того как царь в далеком походе получил письмо с описанием «родила царица в ночь не то сына, не то дочь…». Неизвестно, как «царь» еще отреагировать может. Или дефект в ней самой? А может, истина в вине, которое, пусть в небольшом (хотя кто теперь упомнит-то, в небольшом ли) количестве, но было употреблено сторонами непосредственно перед зачатием первенца (то есть меня). В общем, горе, горе безвыходное и неизбывное… Сидит мама на кровати, раскачивается, ревет белугой и слезами умывается…

Случилось, что в то время проходила по коридору нянечка, такая старенькая, что, может, еще и Пушкина живым застала. Возьми она да и поинтересуйся: «О чем, дева, плачешь?» Выслушала, головой покачала, ничего не говоря, подошла к дитятке, плюнула на пальцы, ухо потерла, а то и выпрямилось, зарумянилось. «Не реви, дурища! Смазка присохла, всего-то делов. Всё, починили ухо. Красавец будет». И ушла, сыграв свою мимолетную, но такую важную роль в моей только что начавшейся жизни.

Папа появился под окнами роддома через два дня. Небритый, в черной шинели, серый от двух бессонных ночей на перекладных. Внутрь его не пустили, даже несмотря на шинель (хотя во многих случаях в то время военная форма служила пропуском «почти везде и без очереди»). Было все как у всех: махали друг другу руками, посылали воздушные поцелуи, обменивались новостями в паузах между криками-переговорами других таких же разделенных больничным забором пар. В родильное отделение папа передавал вещи дефицитные, редкие, но… роженицам крайне и категорически запрещенные. Поэтому а) мама осталась голодная, б) медсестры, которым и досталось все то, что нельзя маме, были очень благодарны житейской неосведомленности моего папы. На пятый день я впервые в жизни прокатился на такси по дороге в мою первую квартиру, коммуналку в Филях.

В возрасте месяца или около того у меня заподозрили то ли корь, то ли скарлатину и изолировали от мамы на месяц – забрали в больницу. Страшные, конечно, были представления о пользе для детей и методах лечения. Возможно, эта длительная сепарация, которая, по мнению педиатров начала 70-х, была так сильно мне нужна, наложила отпечаток на мое дальнейшее существование. И ведь наверняка наложила…

Памятуя о разлуке с самым дорогим мне человеком, после возвращения я многие месяцы радовал маму ночной бессонницей в сочетании с истеричным ором, начинавшимся, едва от меня отходили дальше чем на полметра. При этом я требовал, чтобы меня качали. Теперь, когда у меня самого уже трое детей и я могу сравнивать ощущения, с огромным сочувствием думаю о том, как же тяжело было маме в те первые месяцы моей жизни. Да, я родился весной, и уже можно было выходить на улицу и гулять по солнышку в прекрасном Филевском парке, около которого мы тогда жили. Да вот только мамина пытка продолжалась и во время этих прогулок, на которых я прекрасно отсыпался, а ей самой безумно хотелось спать. Но когда мама отключалась, присев на скамейку, начиналась вторая составляющая пытки – страх, что, пока она спит, ребенка украдут. И не спала, то и дело вскакивала с лавочки с сильно бьющимся сердцем – украли? Нет! Слава богу! Представляю, каково ей было. Ох, мамочка, очень хочу надеяться, ты не пожалела, что согласилась на этот эксперимент с деторождением…

Если верить одной из моих бабушек, когда наконец я стал спать спокойнее, она отметила странную особенность: моя голова повернута всегда в одну и ту же сторону. Попытки развернуть мою голову руками ничего не давали: стоило эти самые руки убрать, я принимал прежнее положение. Даже подкладывать под голову пытались что-то, но я все равно выкручивался. Теперь не вспомню уже, как именно я предпочитал лежать, но легкую деформацию черепа могу угадать на ощупь даже сейчас. Кажется, это все-таки была левая сторона. И что я там увидел такого слева…

В то лето под Москвой горели торфяники, в городе дышать было нечем, а торговые центры, в кондиционированном воздухе которых будут спасаться жители столицы во время пожаров начала XXI века, эти оазисы капиталистической формы досуга еще не построили. Вернувшись с прогулки «на свежем воздухе», плотно затворив за собой двери и заклеив, как зимой, окна, можно было наконец вздохнуть полной грудью. В нашей крошечной комнатке и правда дышалось легче.

Спустя двадцать лет после того, как Министерство обороны СССР выделило моим родителям одну маленькую комнатку в коммуналке на Малой Филевской улице, когда я повзрослел и стал сам снимать себе квартиру в этом же районе, я попытался найти этот дом и не смог. Вроде и не сносили ничего, но вокруг как-то все застроилось, как будто сорняки заполонили клубничную грядку – и не видно ягод. Исчез, растворился дом моего детства, как и само то время, со страной в придачу.

Первым моим жилищем на этой планете стала малюсенькая комнатушка (одна из двух в этой квартире в пятиэтажке без лифта), в которой умещались раскладной диван, шкаф и стол. Если открыть шкаф, то не раздвигался диван, если раздвинуть диван, то лучше не вспоминать о том, что что-то не достали из шкафа. Сейчас это называли бы наноквартира. Китайские предприниматели, подсмотрев, видимо, дизайн этого жилища, полвека спустя создали концепцию капсульного отеля.

Я родился, отлежал месяц в больнице с подозрением на что-то инфекционное, заработал положенную детскую психотравму и приступил к дальнейшему взрослению в квартире. Папа работал с утра до глубокой ночи, мама через три месяца тоже вышла в свою полимерную империю (кажется, ее место работы в традициях советских сокращений именовалось «Гипропласт»), и сидеть с внуком вызвали Бабалиду. Она переехала к нам из Белой Березки и в первый же вечер встал вопрос – а где бабушке спать-то? Но чудеса сопровождают мою семью всю жизнь. Так вышло, что соседка (имя не помню, но, говорят, я звал ее Хё, потому что у нее был большущий второй подбородок, который смешно трясся) работала в детском садике в ночную смену. То есть ночами ее не было дома ни-ког-да, комната пустовала, и родители договорились с ней о съеме койко-места за десять рублей.

Все дни напролет я катался в коляске по Филевском парку, и было мне хорошо. Ночами я не спал. Видимо, примерял на себя богемный образ жизни. При этом круглосуточно (и это не фигура речи!) требовал общения и качания, но, получив желаемое, засыпал неглубоко. А вот днем, когда у переживших бессонную ночь мамы или бабушки слипались глаза, я дрых просто замечательно. Но опять же при условии, что меня катали или качали.

Я всего этого, конечно же, не помню, мне потом рассказывали. О моих бессонных ночах есть и еще несколько историй. Ну например: я начал ползать по квартире и заполз в комнату к нашей соседке. И после этого моя любимая бабушка возненавидела ее и перестала с ней общаться, потому что в процессе этого разведмарша я нашел иголку (!). Скорее всего, подслеповатая и очень немолодая дежурная детского сада случайно выронила ту злополучную иголку и не смогла потом найти, но ревнительная хранительница внука – моя бабушка – уверила себя в том, что это была сознательная диверсия, цель которой – сжить дитя со свету. Война началась не на жизнь, а на смерть. Кажется, бабушка больше никогда не перекинулась с соседкой ни единым словом. Представляю, что там творилось на маленькой коммунальной шестиметровой кухоньке! Хорошо еще, что к тому моменту примусы уже вышли из обихода, а то бы точно дом сожгли.

Тем временем жизнь шла своим чередом. Папа мой уходил очень рано, а возвращался в ночи, потому что Министерство обороны СССР определило ему местом службы некий город в Подмосковье, куда приходилось мотаться на метро, электричке и автобусе (и назад в том же наборе транспорта, но в обратном порядке использования) ежедневно. А я папу очень любил. И ждал его сильно. И вот вечер, приходит папа и, вместо того чтобы начать неутомимые игры с сыном, вдруг засыпает. Может быть, он поел, может быть, только принес еды, но силы покинули его, и он провалился в моментальный и глубокий сон. Я пытался его растормошить – увы. Тогда я привлек его внимание иначе. Волшебной игрушкой из моего детства, которая так радостно сверкала огонечками и издавала звуки, когда ее раскручиваешь, – юлой. Только я не нажимал на нее, чтобы заставить вращаться. Я каким-то образом поднял юлу высоко над головой и, наверное, не удержал (хотя родители до сих пор уверяют меня, что я все спланировал и сделал сознательно и целенаправленно). Так или иначе, но юла со всего размаха прилетела папе в глаз. Конечно же, он проснулся сразу. Но кажется, с играми в тот вечер все равно не задалось.

Смешнее всего в этой истории другое. Хотел бы я знать, что папа рассказывал на следующий день на работе про фингал в пол-лица. В историю с юлой и ребенком вряд ли бы поверили, хотя и сделали бы вид. Скорее всего, сослуживцы заподозрили драку или семейную разборку. Ну прости, пап, я ж не со зла – просто соскучился и хотел поиграть.

Непростое для взрослых, для меня то время было легким и беззаботным. Детство – вообще лучшая пора в жизни, теперь я понимаю это. Хотя ответственно утверждать не возьмусь: я еще старость не пробовал, вдруг вообще сказка будет. Узнаю – расскажу, если, конечно, смогу вспомнить, что пообещал вам это. И кстати, о воспоминаниях. Я уже говорил, что знаю все эти истории с чужих слов. В тумане остались первые четыре года моей жизни, но уж то, что было дальше, я помню сам.

И там есть что вспомнить. Итак, с момента рождения прошло четыре года…

Раннее зимнее утро, еще темно. Помню, метет метель, поземка змейками заворачивается между ножек в пухлых серых валенках. Я в шубке или куртке, руки в варежках, но все равно холод пробирается и сковывает пальцы ледяной хваткой. Меня тянут за руку по дороге в детский садик. Наверное, это была мама, вряд ли папа – он уходил сильно раньше и возвращался очень поздно, а то и вообще улетал в командировки на несколько месяцев (Иркутск? Усолье Сибирское? Байконур?). Из всей дороги до садика в моей памяти осталась только вот эта статичная картинка: я закутанный, поземка, ветер и уколы снежинок в лицо, остатки ночной тьмы и неубедительные пятна света от фонарей. Саму дорогу не помню вовсе, это было бы совсем грустно, но! Есть еще одно волшебное дополнение к этому воспоминанию…

Вот дверь садика открывается, и я оказываюсь в тепле, холод зимы не сразу, но растворяется за спиной, напоминая о себе только сквозняком через щели неплотно притворенной двери. Чтобы попасть в группу, нужно пройти мимо лестницы, ведущей вниз, в подвал. И вот из этого-то подвала и идет самый волшебный и нежный запах, запах моего раннего детства. Запах подгнившей и подмороженной картошки. Скажете, банально? Даже отвратительно? Но и по сей день, встречая этот аромат очень-очень редко (если бы заставили вспомнить его – не смог бы, так давно это было), я буквально растворяюсь и уношусь вдаль от мыслей и реальности, останавливаюсь и даже прикрываю глаза, чтобы подольше постоять, понежиться во внезапном облачке чуда! Милый, родной привет из детства… Надо же – гнилая картошка! Родненькая.

Зимы тогда были холодными, но время так быстротечно – короткие ночи, потом новогодний утренник, представления с однотипными сюжетами про Снегурочку и ее дедушку, подарки в картонных коробках, капель, ручейки – и вот уже весна. А значит, можно гулять дольше.

Как и сегодня, тогда воспитанников выводили гулять днем. Той осенью неизвестного уже года – скорее всего, это был 1976-й – мы познавали мир на маленькой игровой площадке детского сада недалеко от Малой Филевской улицы. Мое нынешнее сознание аккуратно дорисовывает ландшафты в районе метро «Полежаевская», которые я хорошо помню и которые тоже относятся к моему детству, но где это было точно, не найти уже. Но было, я уверен, потому что оттуда как минимум один раз как-то осенью меня привели в детский сад, где ковшом железного экскаватора я пытался царапать жесткую спрессованную землю. У экскаватора того была ручка. Если крутить ее, ковш наклонялся и поднимался, одновременно совершая черпальные движения. Ценная вещь была в моем детстве! Дорогая, да еще и не достанешь… А может, эта игрушка была собственностью детского сада: как бы я, маленький, ее, такую большую, иначе донес?

Эти две картинки, две давние ситуации, отпечатавшиеся в памяти и сохранившиеся до сих пор, – мои самые первые, самые старые воспоминания о себе самом. Все, что я знаю о себе до этого момента, рассказано мне другими, а вот с этих двух ископаемых артефактов начинается уже моя личная история.

Сколько себя помню, папа постоянно был в каких-то командировках. Но когда он возвращался, для меня это всегда был настоящий праздник. «Папа возвращается!» Не знаю, каким удивительным способом во времена, когда не было сотовых телефонов (уж не говорю об интернете), распространялась информация – наверное, приходилось долго кричать в трубку, а на другом конце мира кто-то пытался сквозь шум и скрежет разобрать слова. И звонили тогда по этим доисторическим, архаичным телефонам, привязанным шнурами и проводами к стенам и будкам (сейчас даже смешно: цепные телефоны сидели по будкам оказывается, как собачки сторожевые). И сквозь все эти помехи и преграды весть все же пришла – папа едет! И уже завтра будет дома! К обеду ну или около того, может – вечером, но точно завтра. А значит, нужно срочно готовиться!

Как готовилась к возвращению папы из трехмесячной командировки мама, я, конечно, не помню. Убрать квартирку, размеры которой сопоставимы с одной комнатой в современной новостройке, было, думаю, не очень сложно. Да и как раньше можно было убраться: подмести, пол помыть, пыль протереть – вот и все. Не знаю, был ли у нас пылесос, но средств для чистки-уборки не было точно. Все только натуральное – вода, ведро, тряпка. Возможно, пыль как раз доставалась мне, хотя в этом я сейчас не уверен. То есть случаи, когда я с этой пылью пытался что-то делать, разумеется, были, но вряд ли они были приурочены именно к папиному возвращению из командировки на Байконур. Зато самое главное в той подготовке точно зависело от меня – это квас!

В те времена, когда мамонты только-только вымерли, а некоторые пещерные люди еще, конечно, попадались на улицах города, пугая прохожих своими шкурами и дубинами, самым востребованным летним напитком был квас. Его доставляли из неведомых дальних мест и продавали на улицах из больших желтых бочек. Только летом! Зимой не найти его было ни за какие деньги, хотя какие деньги в моем детстве – разве они были… Разливали квас в большие или маленькие тяжеленные стеклянные кружки, а для особо жаждущих – в бидоны, которые эти особо жаждущие приносили с собой. Но если бы ты вдруг захотел выпить квасу, просто проходя по улице мимо бочки с соответствующей надписью и подумав: «О! Квас! Надо бы выпить…», то ничего не получилось бы. Потому что между прочтением надписи и моментом осязания в ладонях леденящей, мокрой от воды кружечки должно было пройти еще полчаса или час. Ибо без очередей в моем детстве почти ничего не делалось. Хоть я еще был очень маленьким (по нынешним временам), моей святой (и весьма непростой) обязанностью было обеспечить квасом изможденного в космическом полете и высушенного в пустыне Байконура папу. Мне нужно было заранее, до его появления дома, закупить столько кваса, сколько влезало в бидоны, которые я мог поднять и унести. Иногда помимо бидона были еще двух– и трехлитровые банки, которые, аккуратно прижимая друг к другу запотевшими стенками, ставили в авоськи и очень-очень нежно, чтобы не разбить, несли домой. Руку при этом нужно было как можно дальше отставить от тела, а учитывая вес ноши, давалось это нелегко. Но ради папы, ради того, чтобы его порадовать, я был готов и к этому испытанию.

Час я торчал в очереди, потом наполнял все емкости, какие у меня были с собой, под взгляды недовольных соседей, сглатывающих мучительные сухие комки и ласкающих взглядами квасную струю, выбивающую пену в моих банках. «Он чего там, всю бочку хочет скупить? По две емкости в руки, а этот уже три берет!» Разное, в общем, ворчали, но я все равно брал столько кваса, сколько было банок и бидонов, а в конце просил еще и для себя кружечку. Не всегда, правда: важно было поскорее донести ценнейший напиток до нашего рокочущего холодильника и охладить его.

А потом в коридоре раздавался звонок, ради которого все и затевалось. И появлялся папа. В промокшем от пота кителе на спине, с круглым влажным пятном на фуражке, сухой, черный от загара, окруженный ароматом дальних странствий и приключений и с теплыми большими ладонями, которыми он обнимал меня. И всех остальных тоже, но я помню себя… Мама закрывала рот руками – ой, высох-то весь как! А папа уже искал глазами – ну где же! И кто-то подносил ему первую маленькую (литровую) банку с квасом. И он, кажется, выпивал ее всю тут же, в прихожей.

Потом он раздевался, снимал многострадальный китель, рубашку, шел в ванную и долго – до-о-ол-го-о-о – стоял под холодным душем. Папа не раз повторял, что жара страшнее холода, потому что от холода можно спастись одеждой, костром, теплым домом, а от жары скрыться некуда. В моем детстве кондиционеры были не нормой, а исключительной редкостью, да и не работали часто, поэтому, поверьте, он был прав. А на улицах Байконура (и в космосе, куда папа, без сомнений, летал не раз, хоть и не признавался) никаких кондиционеров вообще не было.

Вечером мы все сидели на кухне. Папа допивал остатки кваса, весь в испарине, причмокивая. Мама смотрела на него, пока он делился новостями (за три месяца их оказывалось не так уж и много, но на целый вечер хватало). Потом он растягивался на кровати перед телевизором, где показывали неважно что, а я пристраивался рядом и забрасывал на него ногу, как бы обнимая и одновременно показывая – мое. Теперь, когда мои дети проделывают то же самое со мной, я понимаю, что ему было не очень-то удобно, но детские ноги все равно с себя не сбрасываю: пусть лежат, главное, чтобы детям было хорошо, а вырастут – тоже поймут.

К вечеру весь квас в доме заканчивался, и папа удовлетворенно, но с сожалением отмечал – квас кончился. А это означало, что утром один маленький мальчик снова отправится в очередь – за квасом для папы.

Мой папа, которого внуки называли дедушка Диди, для меня был не просто папой. Когда я был маленьким, то точно знал, что он настоящий разведчик. А может быть, космонавт. И точно йог. Это все – его главные работы, а то, что он военный и утром уходит куда-то и вечером приходит домой уставший, – это только прикрытие. На самом деле он спасает страну и людей каждый день, оттого и усталый к вечеру.

Как я узнал, что он не тот, за кого себя выдает? Не знаю, узнал – и все. Может быть, я уже тогда был внимательным и отслеживал какие-то мелочи. Ну вот, скажем, много ли военных, когда они не на войне, ходят по городу с пистолетом? С настоящим тяжелым боевым ТТ? Понятное дело, что немного, – а мой папа ходил. Тут и глупый енот бы догадался: это потому, что он настоящий разведчик. И пистолет ему нужен, чтобы отстреливаться от врагов. А если он уезжал куда-то, якобы в командировку (ха-ха!), то на самом деле (я знал!) он в это время сидел в какой-нибудь заснеженной землянке в партизанском отряде. Так было все мое раннее детство. Иногда папа менял профессию, становился капитаном и ходил к дальним островам. У него даже была черная шинель, хотя черные есть только у моряков, а на суше у всех серые. Но у папы была черная, потому что так надо было для специальных секретных морских дел.

Из своих поездок дедушка Диди, а тогда просто мой папа, привозил разные диковинные вещи. Часто это были листья невиданных деревьев, или шишки из далекой тайги, или веточки с Балтики, или засушенные, но еще пахнувшие настоящей пустыней травинки. Маме он однажды привез две огромных коробки тюльпанов на коротких жестких ножках. Привез с Байконура, где работал космонавтом (хотя это уже другая, более поздняя и совсем уж секретная история). Не знаю, как передать восторг от соприкосновения с неведомым и головокружительно волнующим – запах трав из далеких чужих земель… Потом я долго бережно хранил эти травинки, пока они не начинали осыпаться и крошиться, но даже тогда они пахли!

Да, мой папа был как тот купец из сказки про аленький цветочек: он всегда и всем привозил диковинные вещи. Я видел его настоящим волшебником, и путешественником, и разведчиком-воином. Именно поэтому я всегда так сильно хотел, чтобы он взял меня с собой. Ну или хотя бы подольше побыл со мной рядом, просто рассказал бы о чем-нибудь.

И вот однажды я узнаю, что мой папа опять собирается в путешествие. На этот раз он ехал в неведомое место под названием Германия. По тому, как все волновались и готовились к той его поездке, я понял, что дело явно сложное, а значит, интересное. Деталей не помню, но к моменту отъезда в нашей комнатке размером с собачью конуру (мы все еще жили в крошечной коммуналке вместе с соседкой) появился даже мой дядя. Ну уж раз его вызвали на проводы, значит, точно должна быть удивительная поездка! А может, страшная и смертельно опасная, с погонями, перестрелками и даже путешествием на подводной лодке через два океана, как у капитана Немо…

Как же я просил папу, чтобы он взял меня с собой… Умолял, обещал все на свете делать. И ладно бы мне просто сразу отказали, но нет: ответ был какой-то туманный, в стиле «нуможетбыть». Обнадежили. Накануне папиного отъезда я весь вечер сидел с ним рядом, не отлучаясь ни на секунду. А взрослые весело выпивали за столом, отмечали неслыханную удачу. Папа получил распределение по службе в Германию. На пять лет (редкое в советском мире везение). Ну и пусть, что служить придется за колючей проволокой в закрытом военном городке, зато – там. Все равно иногда будет получаться выходить «за границу». Я тогда не понимал этой радости и воодушевления, только чувствовал, что папа уезжает. Уезжает надолго. И меня волновало в тот вечер только одно: утром он должен взять меня с собой.

Беседы закончились, стали стелить постели, кому-то на полу, кому-то на диване. Непростая задача – разместить трех взрослых и ребенка на шести квадратных метрах, половина из которых занята платяным шкафом. Я, конечно, хотел лечь с папой. Причин было две: во-первых, мне и правда хотелось спать рядом, во-вторых, так я его точно утром не упущу. Но меня положили вместе с дядей Володей, потому что с папой легла мама, а для меня места уже не осталось. Дядю я любил тоже и согласился потерпеть без папы (всего-то одну ночь). Лишь бы он меня не забыл взять с собой.

Утром, когда я открыл глаза, постель напротив оказалась пустой. Смятое одеяло, простыня, подушка, которая хранила еще форму папиной головы. Но его самого не было.

Дядя еще спал, но проснулся тут же, потому что мои рыдания были громкими и безутешными. Папа уехал. Он уехал один. И не взял меня. Бросил, а сам уехал. Страшное горе. Я не мог успокоиться долго, очень долго.

Меня, конечно, пытались отвлечь, но одна фраза, которая, по задумке взрослых (кажется, это сказал дядя), должна была меня успокоить, оказалась роковой. Дядя сказал: «Олегден (он звал меня всегда разными смешными именами), да ты брось плакать. Знаешь, папа тебя не взял, потому что ты ночью не с ним уснул, а со мной. Просто обиделся немного и не взял тебя поэтому». Утешительно, да? Получается, папа уехал один из-за меня, из-за моего поведения! Я долго клял себя за то, что согласился в ту ночь спать с дядей. И дядю за это винил тоже.

Итак, папа уехал. Он отправился готовить нашу жизнь на новом месте. За три месяца нужно было сделать многое: получить и обставить квартиру до смешного нехитрым и небогатым скарбом (кровать, шкаф, тумбочка, кухонный стол и пара стульев – все), потом выбить газик, чтобы встретить жену с сыном на вокзале в Берлине, отвезти жену и сына, который не переносил качку и запах бензина, в новый дом (с десятком остановок, потому что малыша постоянно выворачивало наизнанку и никто с этим ничего не мог поделать). Я не помню, обрадовался ли, когда увидел папу на вокзале в Берлине. Не могу сказать даже, долго ли тянулись эти три месяца ожидания. Помню только то самое страшное утро в моем детстве, когда папа, который дал надежду на то, что возьмет меня с собой, утром исчез. Не взял и даже не попрощался. Я не виню его. Просто мне – тогда четырехлетнему мальчику – было очень больно. Мне до сих пор больно вспоминать то утро. И я стараюсь не вспоминать его.

Пожалуйста, в следующий раз возьми меня с собой. Я буду тихо сидеть, все три месяца. Я буду самым послушным и умным сыном. Пожалуйста! Возьми меня с собой. Я очень прошу.

Даже самые страшные трагедии, непоправимые, фатальные, «по-настоящему навсегдашные» в детстве, все же заканчиваются, причем гораздо раньше, чем можно было бы ожидать. Чудом пережив папин отъезд, уже на следующий день я наверняка играл в свои интересные, хоть и не очень разнообразные по сравнению с коллекцией сегодняшних (моих, например) детей игрушки. Конечно, играл.

Память мне подсовывает еще воспоминание о походе на ВДНХ с дядей Володей, что могло быть вполне и, скорее всего, являлось искуплением за ночь, которая разлучила меня с родным отцом.

На самом деле я подозреваю, что тот поход на ВДНХ случился в моей жизни существенно позже, уже в школе, но отчего бы не описать его здесь. В те времена профиль и содержание работы павильонов не менялись, знаете ли, десятилетиями, так что семидесятые или восьмидесятые – та же дружба народов, те же плохо приготовленные шашлыки и липкая сахарная вата, те же свиньи, трактора и золото статуй, – в любой день и год вы приходили поглазеть на достижения народного хозяйства и находили одно и то же.

ВДНХ, как и сейчас, могла похвастаться необъятными размерами. Едва сойдя с главной аллеи, вы рисковали заблудиться. Вокруг начиналось ветвление дорожек и тропинок, и вдруг внезапно возникала громада павильона, словно разбойник прячущегося и внезапно выскакивающего на прохожих из-за деревьев. Тут и там готовилась какая-то еда, и у каждой такой точки топталась очередь. В моем детстве всегда и почти за всем были очереди…

В тот день мы с дядей несколько часов мотались от одной промышленной достопримечательности к другой, и, утомившись довольно быстро от цифр с показателями надоев и урожаев, от блестящих выставочных комбайнов и совсем непонятных механизмов, душа моя возжелала чего-то простого, изначального, вечного. Например, овечек. Ну или свинок. Дядя как раз обмолвился, что на бескрайних выставочных просторах есть не только ракеты, но также и павильоны с животными. Ох, зря он мне рассказал об этом! Потому что следующие несколько часов, пока мозг дяди, и без того вскипавший на летней жаре, не испарился окончательно от моих стонов и причитаний, мы бродили по злополучной выставке в поисках злополучных «свинских» павильонов. Указателей в те времена было немного, карты территории не водилось, про спутниковую систему навигации даже фантасты еще не нафантазировали – и шутить не стану на эту тему. Я сначала мрачно, а под конец уже с откровенными громкими завываниями влачился вслед за дядей по тропам и аллеям. Редкие прохожие давали противоречивые ответы, часто взаимоисключающие. А свиней и баранов все не было…

В тот день я полностью взял реванш за то, что дядя позволил папе рано утром исчезнуть незамеченным. Конечно, я сделал это неумышленно, но месть моя оказалась изощренной и жестокой. Отказать мне в желании увидеть свинок дядя не мог, улизнуть, бросив меня, тоже – иначе пришлось бы объясняться с моей мамой. Даже нецензурно выразиться дядя остерегался: смысла я не понял бы, но мог запомнить слова и потом сослаться на первоисточник. Спасти его могло только чудесное появление свиней, потому что овечки, лошадки и прочие звери меня уже не устраивали.

Бедный мой дядя, ныне покойный… Сейчас я не помню даже, нашел ли ты тогда злосчастный павильон свиноводства с животинами по 400 с лишним килограмм, но сегодня, пользуясь авторским произволом, я спасу тебя. В конце концов, я же помню каких-то свиней, а значит, в тот день или десятью годами позже, но долгожданная встреча все-таки состоялась.

После этой истории вы, может быть, захотите узнать, водил ли я своих детей на ВДНХ? Не поверите, водил. Несмотря на мучительные поиски в далеких семидесятых и сомнительные события и непонятный статус территории в нулевых, я сохранил о главной выставке страны теплые воспоминания. А запах свинарника (а еще больше – овчарни) мне мил до сих пор.

Было время, когда я точно знал, что помню события каждого дня своей жизни. Ну не совсем с грудного возраста, но когда уже научился говорить – определенно. Честно, мог легко вспомнить каждый день! А потом вдруг буфер переполнился – и все: старое стало стираться, а потом и не только старое, но и то, что мозг счел не очень важным или значимым. И когда память закончилась, я теперь уже тоже не могу вспомнить. Именно поэтому то, как я провел три месяца до отъезда в Германию, для меня теперь загадка. Многие события из более позднего периода просятся заполнить эту лакуну, но уверенности нет.

Так, я не знаю, было это со мной в те три месяца или позже, но я придумал игру в метро. Деревянная палка – обломок какого-то инструмента или игрушки со следами желтой краски – была для меня рычагом машиниста. Кабиной стала щель между стеной и креслом, а роль бесконечно уходящего вперед тоннеля, освещенного светом фар, исполняла стена в полуметре от меня. Я мог часами «гнать» по своему воображаемому бесконечному подземному пути, жужжа и брызгая слюной, иногда прерываясь, чтобы предупредить о закрытии дверей и объявить станции, какие мог припомнить. Не уверен, что в этот момент я мечтал об открытиях и путешествиях, ибо из головы у меня не шло одно – пластиковая обивка вагонов метро того времени. Своим видом пластик напоминал вафельку, и я был уверен – он ее не просто напоминает, это вафля и есть. Невероятно, сколько сладостей пошло на оформление метро! И я постоянно представлял, что вот все отвернутся, а я возьму да отковыряю себе кусочек этой вафельной обшивки. Сейчас эти вагоны тоже иногда попадаются, но уже как выставочные, показательные. Так вот, я и по сегодня вижу не пластик, а огромные площади свежеиспеченных кондитерских штампованных вафель.

Три месяца без папы все же пролетели. Наверняка для мамы они были полны суеты, надо же было как-то подготовить вещи к отправке. Пусть их было немного, но в речи взрослых иногда звучало слово «контейнер», которое в детском сознании было синонимом слова «вагон». Как-то шла коммуникация с папой. Связь явно была недешевой, звонки нечастыми, инструкции – сжатыми и по делу. Дни листались всё быстрее. Заказать билеты, оформить паспорта, упаковать вещи с собой. И вот он, день отъезда! Курица в газете, вареные яйца, хлеб – ничего необычного. Дорога до Германии займет два дня. Будет несколько границ. Ах как это все ново и удивительно!

Поезд. Он не может не нравиться, это всегда волшебное путешествие! Звон стаканов в подстаканниках, черный чай с чаинками (чайных пакетиков тогда еще не изобрели). Немного влажное белье выдавали комплектами – по билетам, заправлять – самостоятельно. По утрам в проходе ближе к тамбурам выстраивалась очередь из заспанных женщин и мужиков в белых майках с полотенцами через плечо. Утренняя гимнастика не практиковалась, но зубы чистили и громко сморкались все.

Граница, самая опасная из них – Брест, выпадала на ночь. Вот где вообще была магия и время останавливалось. По вагонам ходили страшные дядьки и все проверяли: лазили в ниши наверх (куда обычно прятали матрасы), заглядывали под полки, потрошили чемоданы. За окнами ходили такие же страшные – в форме, да еще и с собаками. Паспорта проверяли долго и внимательно. Никто не должен был попасть без разрешения за границу нашей необъятной, никакие товары не могли быть провезены сверх установленной нормы. «Сигареты, алкоголь везете?» И народ, смущаясь, почти без исключения врал, что, мол, нет, разве только для себя, в пределах нормы. Хотя почти все эту пресловутую норму перебирали, ведь водка, сигареты и икра – главные предметы обмена для советских граждан, возможность получить хоть немного иностранной валюты, а значит, прикупить чего-то цветастого, подешевле, но иностранного. Бедные мы были, бедные.

Смена колес – сказка! Целый вагон поднимали, шутка ли! С пассажирами, багажом, полотенцами, подстаканниками!.. Потом катились колеса другого размера, это было хорошо видно на соседнем пути. Я расплющивался о стекло, наблюдая невиданное чудо. Не уронили бы вагон, а то побьемся. Обошлось.

И вот – качнуло, медленно тронулись, поехали дальше. И снова остановка, хоть уже и не такая долгая, – поляки. Поляки – это тоже дяди и тети, но форма у них не такая страшная, да и сами они могли улыбнуться и пошутить как-то, правда, говорили не по-нашему. На дядях были фуражки, как у цирковых клоунов, – все из клиньев. Забавно, но сразу за пограничниками пробегали по вагонам резвые торговцы жвачкой. Жвачки были, естественно, со вкладышами, что составляло их главную ценность, между прочим. Но это стало для меня очевидно чуть позже, ближе к школе. А пока – странный вкус конфеты, которая никогда не заканчивалась и всегда оставалась во рту, хоть ее сладость и слабела со временем. Мне купили жвачку из серии «Бабочка». Главное – быстро развернуть и, не касаясь руками, отправить в рот. Иначе потом не ототрешься от липкой тягучей сладости. Польские погранцы исчезли, можно ехать дальше.

А дальше по уже привычной схеме – очередная прощальная граница этой страны и встречающая граница страны следующей, наконец-то Германии. После границы до Берлина всего ничего. Особенно по сравнению с оставшимися позади километрами.

У мамы волнение – встретит ли? Найдемся ли? Страна-то другая, язык, вокзал незнакомые. Ох, божечка ты мой, страшно как! «Да вы, дамочка, не переживайте, не потеряетесь! А не повезет – наш комендант есть на вокзале, поможет», – успокаивают попутчики в купе. Ну да, ну да, конечно, чего уж тут волноваться, все будет хорошо. А все равно волнительно…

Незнакомый город вплыл в окна вагона, стал расти домами все выше, все плотнее. Берлин. Подтягиваемся к вокзалу, ход замедляется. Все прилипли к окнам: и те, кто первый раз едет, и те, кто пятый. Чемоданы достаются заранее, как будто остановка две минуты. Перрон. Где же он, папа? Не видно его! Всё какие-то люди… Вон те увидели своих и побежали за составом, который все никак не остановится. Отстали. Поезд идет еще довольно быстро, не затормозит никак. Через полминуты догнали, запыхавшиеся, потные. А нашего все не видно. Опоздал? Не отпустили по службе? Может, дежурство? Солдата прислал вместо себя? Ах, сколько людей на перроне, и всех встречают, а нас нет. Тревога смешивается с грустью. Мама нервно и не очень-то успокаивающе треплет меня по голове – не переживай, мол, не пропадем. А сама губы кусает. Берлин, какой он пугающий и неприятный!

Но вот мелькнула в толпе родная улыбка и черный чуб из-под фуражки – папа приехал! Мы не пропадем! Ура!!! Папа нас встречает! Папа нас встретил. Сколько света сразу вокруг! Какой красивый и добрый этот город Берлин!

Перрон, пара чемоданов, я прыгаю вокруг папы, мама держит его за локоть, все прекрасно. Мы снова вместе. И папа меня никогда не бросал, и не было этих месяцев ненужной и тревожной разлуки. Самый лучший день жизни! А вот и газик с брезентовым верхом (кабриолет, сказали бы сейчас), заспанный солдат за рулем. Загружаемся, вперед!

Дорога от Берлина до местечка Рогун, где располагался военный городок, была пыткой и мукой для меня, а значит, и для всех попутчиков. Запах плохо сгоревшего семьдесят восьмого бензина в сочетании с тряской – о, это сказка та еще. Меня рвало всю дорогу, и к месту будущего проживания в Германии я приехал зеленый и стерильно пустой. Помню только постоянные остановки, мама наготове с пакетом (бумажным, других не было). Но как-то доехали. В будущем перед такими поездками мама всегда готовила в дорогу соленый огурец – считалось, что он помогает от моего недуга. Но скажу я вам, вестибулярный аппарат мой не пришел в норму и поныне, так что один круг на карусели – и я труп с потерянным взглядом и нестерпимым головокружением.

А потом была квартира. Чистенькая, пустая, как во сне. Но зато наша – на несколько лет вперед.

Ну, здравствуй, Германия и новая жизнь!

Военный городок, в который мы попали, еще достраивался. На торцевой стене одной из двухэтажек уже заканчивали выкладывать профиль вождя мирового пролетариата из цветного битого стекла, рядом прямо на земле лежали стропила для устройства кровли будущего дома, под который только еще выкопали котлован. Почему так рано задумались о крыше? В Советском Союзе этот вопрос относился к разряду риторических. Возможно, солдаты, которые умели столярничать, готовились к отправке обратно на родину (дембель!), и начальники решили – пусть уж сделают, а то вдруг новенькие не сумеют.

Но мы, дети гарнизона, были очень рады этой всеобщей неготовности городка. В траншеях, подготовленных к заливке фундамента, было так интересно бегать и играть в войнушку! Мы были просто обречены постоянно играть в нее, к этому подталкивало все вокруг! Вы думаете, какие у нас были игрушки? Отвечу. Немногочисленные и не совсем профильные. У моего друга Сережи (а друзья появились на следующий же день, стоило выйти на улицу) в комнате стояло несколько коробок с патронами. Внимание – с настоящими патронами! Но к радости родителей, лежали они очень аккуратно: вот коробка только для патронов трассирующих (зеленый носик), следующая – для зажигательных (красный), были еще с черным носиком (бронебойные?) и отдельно – пистолетные патроны. Сережа был сыном украинского прапорщика, в нем папа души не чаял и позволял почти все. Нам его семья казалась зажиточной: благодаря связям у них постоянно было много мясной еды (не из столовой ли?), а еще у ребенка была целая (!) личная (!) комната (!). Хотя, если честно, чему удивляться – всем офицерам выдали по крошечной двушке, где одна комната естественным образом становилась родительской спальней, а во вторую отправляли детей. Просто Сережа был единственным ребенком в семье, вот ему и повезло. Кстати, когда мы смертельно и «навеки» ругались, я его дразнил «@Сережа_металлическая_рожа». Он пунцовел, бесился и в ответ выдавал абсолютно непонятное, но ужасно обидное «@жид_жид_на_веревочке_бежит»[1]. Видимо, отголоски обсуждаемого в тесном семейном украинском кругу, внутренний фольклор. Но «вечные» наши ссоры длились максимум час, и дальше мы снова вместе и дружно исследовали свою ойкумену.

Исследования шли успешно, и вскоре мы уже знали, где играть интересно, а куда лучше не соваться. Например, территорию около КПП, где дежурили солдаты, безопаснее было обходить, оттуда постоянно гоняли, по делу и просто так. Там ведь находился такой важный объект – дорога, соединяющая нас и немцев, почти граница! Поэтому мы, дети, туда не ходили и, если нужно было ненадолго сбегать в Германию (соседний лесок, люпины через дорогу, озеро, полигон), пользовались многочисленными дырами в неприступном и непроходимом бетонно-проволочном заборе. Все дыры мы знали, а некоторые сами же и обеспечили.

Конечно же, нас бесконечно притягивала солдатская столовая. А как иначе? Там всегда можно было заполучить самый вкусный хлеб в моей жизни: теплый, влажный, серо-белый, нарезанный толстыми ломтями. Поскольку до дома бежать бывало лень (ведь могли еще и загнать спать – и все, конец вечерним приключениям!), мы часто (не каждый ли день?) попрошайничали у столовки, и солдаты всегда нас подкармливали. Правда, и поплатился я за это, даже дважды. Один раз вернулся домой в своих новеньких резиновых сапогах, которые некие солдаты-«филологи», прибывшие из глубинки СССР, исписали словами, которые мама запрещала произносить вслух. Причем соединили эти слова в конструкции, смысла не имевшие, логике не поддававшиеся, но эмоцию, несомненно, передававшие. Мама не смогла сапоги отмыть; пришлось их выбросить и покупать мне новые (на ментальном уровне, думаю, авторам все их творческие пожелания от мамы вернулись обратно).

В другой раз еще одни умники научили меня неким словам (нехорошим), значение которых я не пойму еще много-много лет. Слова эти были звучные, легко запоминающиеся. Послание от тех безымянных солдат я в тот же вечер передал супруге командира части и их дочери, они как раз прогуливались по центральной дорожке поселка, нашим Елисейским Полям. Так и брякнул им, что они вот эти, причем обе… Даже не буду пытаться вспомнить, как отреагировала на это моя мама. Да и перед папой неловко вышло: ему же пришлось в глаза начальнику своему смотреть на следующий день.

Ну что у нас было еще? Котельная с вечными горами из угольных брикетов, на которых мы, естественно, играли постоянно и, не менее естественно, из-за этого были черными до ноздрей. Периодически строящиеся здания для пополняющегося контингента советских войск на территории дружественной ГДР. Детская площадка с конструкциями, которые собирали автогеном из труб, цепей и шин наши солдаты (о ней надо не забыть рассказать отдельно). Был еще свинарник, розарий и полигон. С каждым из этих объектов связано что-то интересное. Но начну я, пожалуй, с того, с чем вряд ли сталкивалось большинство детей того (да и этого) времени, – с полигона.

Полигон – место интереснейшее. По нашим детским меркам это был настоящий Клондайк. Найти там целый патрон от автомата не составляло никакого труда. Мы за ними ходили, как другие дети ходят в лес за грибами, – с пакетами. А еще можно было после учений выменять патрон у солдат. Они его отдавали по странной таксе: за щелбан – автоматный, за фофун – пулеметный. Но последнее было больно (солдаты, истосковавшиеся по зрелищам, силу не экономили, выдавали по полной), поэтому я предпочитал заниматься собирательством. С детства не любил грубого обращения со своей головой.

Потом эти «пульки» было так интересно кидать в костер и отбегать за кочку. Пламя смешно прыскало огненной струйкой, пулька вылетала со свистом – восторг для дошкольника! Взрывы пулек мы практиковали до ужасного регулярно, статистически даже невероятно, как никто из детей не погиб. Хотя всего мы, конечно, не знали. Может, кому-то из «бойцов» и досталось… не дай бог, конечно.

Еще интересно было брать папины пассатижи и патроны разбирать. Пули – особо ценная составляющая – становились в наших фантазиях межгалактическими исследовательскими аппаратами или же межконтинентальными советскими ракетами с атомными бомбами на борту. «Ракеты» эти были очень красивые, и мы все их копили. Плавить свинец в то время наша детская цивилизация еще не научилась, поэтому пули просто собирали – круче был тот, у кого их больше и чьи разнообразнее. Помню, у меня была пуля от танкового пулемета – настоящее сокровище! Медная, огромная, крута-а-ая! Я в своих играх ее запускал, как «последний аргумент». В моих фантазиях взрыв от этой мегаракеты сносил все постройки и технику и уничтожал живую силу неприятеля. А вот наших не трогал – мы находились на тщательно выверенном безопасном расстоянии. Кстати, пистолетные пульки были самые неинтересные – кругляши-коротыши, даже на ракету не похожи. Выкинуть, конечно, жалко, но особой ценности они не представляли. Так, копились вяло и пылились, пока не терялись (без сожаления и даже с облегчением – место освободилось).

Ну а порох, конечно же, применение находил[2]. Из него делались длинные витиеватые дорожки, которые мы называли «бикфордовы шнуры» и поджигали. Было красиво и ярко! Поджигать дорожки было интереснее, чем кидать порох в костер – там он просто вспыхивал, но это как плеснуть бензина – всполох, и все, ничего необычного. А вы чего так удивились? Да, бензин у нас тоже был, и в неограниченном количестве. Нет, мы его не хранили в пластиковых бутылках из-под колы – их тогда просто не было. Бензин разливался в оружейные масленки или в солдатские фляги для воды. Да и много ли нам надо было того бензина? Но подождите, вас что, и оружейные масленки в детских руках удивляют? А они были. И еще магазины от калашникова. Надо же где-то аккуратно хранить патроны, не у всех, как у Сережи – металлической рожи, были ящики в собственной комнате. А в магазины все очень аккуратно укладывалось. Забегая вперед, скажу – было очень жалко оставлять все это богатство, когда мы уезжали обратно в Россию. Папа строго-настрого запретил даже думать о том, чтобы взять с собой что-нибудь эдакое, военное. Под страхом трибунала и ссылки в Сибирь! Причем не нас, детей, а его – папы. Для меня это было страшнее: на разлуку с папой я, как вы помните, был абсолютно не согласен. Поэтому что-то (опасное) скрепя сердце выбросил, а в основном раздарил счастливым сверстникам, остающимся охранять наши территории в Германии.

Но вернемся к полигону, я еще не все связанные с ним истории из детства рассказал. Хотите, например, узнать, как я пускал поезд под откос с помощью мин? О, это было знатное приключение в героической летописи моего детства (не знаю, как удалось выжить)!

Счастливых солдат собирали со всей необъятной советской страны, некоторых особенно везучих отправляли служить в ГДР. Принципы отбора мне непонятны, но в нашем городке не встречались ни москвичи, ни ленинградцы, зато оказалось много юношей, для которых не только немецкий, но и русский язык был иностранным. Может быть, это и было основополагающим при направлении сюда – чтоб не договорились и не разбежались. Не знаю. Но чтобы как-то расцветить армейские будни и достойно подготовить служивых к последним месяцам перед дембелем, солдат в течение двух лет учили красиво маршировать, развлекали марш-бросками в полном боевом снаряжении, проводили захватывающие политинформации, а также учили разным военным премудростям. Например, как взорвать немецкий поезд, если ГДР (а это хоть и социалистические, но все-таки немцы, не забываем!) вдруг прекратит быть другом. Так вот, для наглядности обучения солдатам показывали мины, которые лучше использовать в разных случаях. Для автомобилей «фольксваген» лучше подходят кругленькие такие, для танков «Тигр» и их аналогов – другие, серенькие, а для поездов – вот эти, черные, продолговатые. Последние нужно было закапывать между шпал, непосредственно под рельсами. Поезд идет, пути проседают, давят на спуск, мина срабатывает и – садись, пять.

Не могу передать, с каким интересом солдаты слушали и конспектировали эти уроки. Конечно же, никто не клевал носом, все следили за лектором затаив дыхание! А то, что классы быстро пустели после занятий и дополнительных вопросов никогда не было, так это потому, что дальше наверняка шли еще более интересные лекции, скажем в красном уголке, и надо было спешить туда.

Солдаты уходили, классы оставались пустыми, двери никто не закрывал, потому что не только с подводной лодки деться некуда, но и из закрытого военного городка особо ничего не вынесешь и домой не дойдешь – Башкирия далеко, Екатеринбург тоже, да и в каком направлении идти без языка и в форме советского солдата. Так что – все настежь и без запоров, репетиция коммунизма. Ну а тут – добрый день – мы, юные мстители, натуралисты и техники. Пока шел солдатский урок, мы всю теорию прослушали, сидя под окнами. И руки чесались самим колесики покрутить, попрактиковаться. Это ничего, что фашистов как бы уже нет. Немцы-то за забором есть, мы самолично слышали их речь. Немецкое телевидение опять же было. «А раз есть немцы, среди них наверняка найдется хоть немного фашистов», – рассуждали мы тогда. Это я все к чему? Да к тому, что, дождавшись, пока солдаты мгновенно испарятся после урока, мы вынесли пару мин из класса и бегом к себе – в поля бескрайние, не освоенные танками и стройбатом…

Городок был большой, часть под полигоном, часть под казармами и постройками, но еще много вокруг простиралось полей с высокой травой, в которой ребенок мог укрыться с головой. Вот туда, в укромные места, мы и сносили награбленные сокровища одним нам ведомыми тропинками. Оказались там и мины. Что делать? Детская мысль не оперирует понятиями «когда-нибудь потом, когда будет подходящий момент». Подходящий момент наступает сразу вслед за получением возможности что-то сделать. Наш опыт жизни в городке и совершенные на дружескую германскую территорию тайные вылазки (лично я туда ходил с ножом, как наши солдаты за тридцать лет до того) выявили наличие железнодорожного транспортного узла в паре километров от городка. Решение не просто напрашивалось само, оно не оставляло нам даже тени выбора – туда, конечно, туда!

Сбившись в группки по двое, попеременно меняясь, мы оперативно и, главное, незаметно покинули территорию гарнизона и прокрались к железке. Это было не быстро, утомительно, но того стоило. Потому что прощать и спускать врагу, даже выдуманному условному противнику, ничего нельзя – это мы впитали с молоком. Огляделись – никого. Немцев рядом не было. Прекрасно! Командир, ждем приказаний! Чего тут ждать, сказано же было на уроке – копать между шпал и туда подкладывать! Да скорее, с минуты на минуту фашистский поезд появится! Есть, командир!

Разгребать слежавшийся грунт ногтями – то еще удовольствие, не говоря уж об эффективности процесса. Палок и уж тем более саперных лопат (саперок) у нас не было (оговорюсь: не было с собой). Но мысль в детской голове – молния! Решение пришло быстро: не получается подкопать, чтобы рвануло под серединой состава, можно же просто мину на рельс положить, и пусть своротит морду вражескому локомотиву, а уж он за собой утянет все остальное. Тоже ведь решение! Главное – действовать надо побыстрее, фашисты уже буквально за углом!

Как же страшно было нам возвращаться… Каждую минуту позади чудилось эхо взрыва. Воображение рисовало искры и пламя, вспыхивающие баки с керосином, фашистский машинист (в форме СС, понятное дело) в загоревшейся на спине форме взлетает в небо с криками «нихт шиссен», раскуроченные рельсы… Ужас и кошмар просто. Красота! И страшно. Ведь это мы всё устроили. А тут еще один умник предположил: а вдруг, мол, там случайно санитарный поезд в это время пройдет? Или вообще наш, русский – ездят же поезда в Москву, вдруг на нем подкрепление привезти должны, а? Мы на него зашикали, конечно, потому что наши русские поезда в Берлин приходят, а здесь уже только фашистские могут быть. Но до конца были не уверены, и осадок остался.

Обедал я дома, тоже втягивая голову в плечи. Один раз показалось, что услышал громкий «бляммм». Чуть не поперхнулся. А что, если папу накажут? Он же сегодня на дежурстве как раз. Вот черт! Что ж я не подумал-то! Если бы в его дежурство в соседней Германии поезд «подзорвали» (так мы говорили тогда, обращаясь с русским языком настолько вольно, насколько позволял возраст), то когда начнут разбирать – поймут, что русской миной. Миной! О боже! Ведь сразу сообразят, откуда она. Из нашего городка – из класса же мины пропали! Когда там следующий урок? Точно не сегодня, значит, есть еще время. Надо как можно быстрее вернуть все на место! Только бы поезд теперь не проехал!

Наскоро проглотив суп, я ринулся собирать своих бойцов – надо срочно заметать следы операции. Из моего партизанского отряда удалось найти всего одного свободного добровольца (остальные, возможно, были уже под следствием или под домашним арестом). Опять пробрались в Германию, прокрались к железной дороге, а там… А там все плохо. На откосе лежала разрубленная пополам мина. Из искореженной по краям металлической коробки во все стороны торчала бумага и крашеный картон. Все так некрасиво и бездарно. Нигде следов огня и воронки от взрыва. Не сработало устройство, поезд просто раздробил его. И хотя разочарование присутствовало, я лично был рад, что поезд уцелел. Значит, и с папой все в порядке будет. Теперь если в сводках не вспомнят о пропаже из класса муляжей противотанковых мин, то и обойдется. Точно обойдется, ведь папа сменится сегодня вечером, а раньше завтрашнего дня занятий в том классе уже не будет. Значит, самого дорогого (вместе с мамой, конечно) человека на земле я все-таки спас. Хорошо.

Возвращаясь назад, мы решили не расстраивать других ребят тем, что мина оказалась бракованная (вариант, что она не настоящая, нами не рассматривался) и поезд не «подзорвался». Рассказали им все – как должно было быть «по-правильному»: огромная воронка, локомотив съехал под откос, все вокруг оцеплено, ищут партизан. В общем, рекомендуем некоторое время в том направлении не гулять, а то поймают, будут пытать. Оно нам надо? Ребята поверили, а потом и мы сами уверились в том, что взорвали немецкий поезд. На эту станцию я вообще больше никогда не ходил.

Да, это были святые времена, когда от макета мины мы ожидали эффекта настоящей! Хотя если вдуматься, то и теперь разное надувательство мы нередко воспринимаем как нечто значимое и настоящее… Значит, ничего не изменилось?

Мы гуляли целыми днями, от пробуждения до глубоких сумерек, когда по всему поселку начинали раздаваться крики мамаш: «Коля, домой!» «Саша, быстро домой!» «Сергей, последний раз говорю!» И в ответ: «Ну щас», «ну еще пять минут», «идууу». Целый день на свежем воздухе, без каких-либо дополнительных занятий и подготовок к школе. Период от четырех с половиной лет до семи – одна сплошная улица, царапины, грязная одежда, открытия. И дни, непохожие один на другой: каждый был уникален и прекрасен! Про любой можно было бы писать главу, но, увы, сейчас у меня в памяти сохранились сущие крупицы, единицы фактов. Кстати, некоторые воспоминания и сейчас вызывают содрогание.

Помните, я упоминал детскую площадку? Ее и правда делали наши солдаты, бесплатные рабы на два года. Делали, как представляли себе эту задачу, исходя из опыта, вкуса, подручных материалов. И вот как выглядели сделанные ими качели. Это была железная станина внушительной высоты, чтобы детишкам можно было раскачаться как следует, видимо. К поперечной перекладине намертво крепились железные трубы (чтобы люлька не отлетела), и на них держалась сама люлька – металлическое кресло с подлокотниками и спинкой, сваренное с помощью автогена из прямых листов металла. Конструкция тяжелая, вся из острых углов. Мы редко залезали в это чудо инженерной мысли: раскачать такую махину сидя, без помощи взрослых было сложно. Поэтому качались исключительно стоя ногами на спинке – только тогда металлический монстр начинал колебаться, сначала медленно, но постепенно разгоняясь примерно до второй космической скорости. И вот тогда-то и возникало это чувство полета, когда внутри все сначала падает куда-то вниз живота, а потом взвивается, вспенивая мозг – уууух! В общем, крылатые качели получались что надо. Но спинка, покрытая несколькими слоями масляной краски, вся в подтеках, была скользковата, устоять на ней было сложно, особенно когда люлька с максимальной скоростью приближалась к земле (и тем более если накануне прошел дождь).

В общем, первым сорвался тот самый Сережа, у которого была коллекция патронов. Вы, наверное, ожидали огнестрельной или иной взрывоопасной трагедии, но беда случилась не там, а на качелях.

Сережа соскользнул со спинки, и самым углом качельной люльки его сильно ударило по голове. Как я догадываюсь теперь, ему проломило орбиту глаза. Зарастало непросто, гноилось, было несколько операций, постоянно возили в госпиталь в другой городок, более крупный. Может, даже в Берлин. Его отец, грубоватый и малообразованный прапорщик откуда-то из украинской глубинки, плакал прямо на улице, не стесняясь ни людей, ни начальства, ни Бога, не мог успокоиться. Потом они все исчезли. Ходили слухи, что уехали оперировать сына в Россию. Дай Бог, чтобы наши справились и все в итоге закончилось хорошо. Тогда нам никто не сказал, а теперь я могу только догадываться и надеяться. Кстати, мы потом переехали в их квартиру. До этого у нас была однушка, но когда Сережа с родителями исчез из городка, нам дали их квартиру – вот такое стечение обстоятельств. И я жил в его комнате, правда уже без его пулек. Куда они все делись, я тоже не знаю.

Страшный был случай, который, однако, никого ничему не научил. Через несколько дней мы продолжали разгонять тяжеленную люльку, стоя на спинке. Иногда в ней при этом сидели наши младшие братья и сестры или кто-то из соседских малышей.

Я сорвался, когда катал какую-то девчонку. Наверняка она была самой красивой в городке, и, проживи мы там долго, все могло бы закончиться юношеской любовью и даже свадьбой, но сегодня я даже лица ее не могу вспомнить. Она осталась в памяти безымянной тенью, которая существует только в связи с тем случаем.

И мне до сих пор страшно об этом вспоминать. Очередное замедленное кино и ужас моей жизни. Начиналось все прекрасно: качели «летят, летят, летят», она смеется, я горд, стою над ней высоко на спинке кресла, на нас смотрят и ждут своей очереди, но мы только начали качаться и ждать им еще долго.

И тут ноги соскальзывают, руки отрываются от труб, я неуправляемо начинаю падать. Кажется, что все вокруг замедляется, а мысли, наоборот, несутся вихрем. Люлька уходит вперед и немного вверх. Мои ноги уже ниже сиденья, но далеко от земли. Я падаю, качели доходят до дальней точки, замирают и начинают возвращаться. Несутся точно на меня. Сваренный металлический уголок, даже рашпилем не прошлись, просто прикрыли краской. Левый угол потерт (ногами или от того самого удара о голову Сережи?). Платформа приближается. Девочка даже не поняла, что меня уже нет «на борту», и продолжает радостно смеяться. Ноги коснулись земли. Люлька совсем близко, разогналась уже прилично. Не успеваю закрыться руками. Сантиметры. Сейчас…

Видели, как прыгуны с шестом извиваются около перекладины? Обтекают ее телом, как сигаретный дым – препятствие. Так вот, у меня в тот день ничего подобного не было. Вместо этого я, замороженный и негибкий, повалился под качели, и они пролетели в миллиметрах от моего лица, – только ветром обдало ледяным, близко и безумно страшно. Я ударился головой о землю. И остался так лежать, неподвижный. Потому что качели опять развернулись и полетели с другой стороны, уже надо мной, уже безопасно, но ума хватило не вставать. А потом я аккуратно отполз в сторону. И ушел с площадки. Пустой, чудом оставшийся невредимым, живым. Накатался. Но другие даже не заметили ничего страшного, мое место сразу кто-то занял и даже, возможно, продолжил качать ту самую девчонку, которая не стала моей Прекрасной Дамой. Но пусть стала ею для кого-то другого, буду верить в это.

А с качелей и после продолжали падать, просто люлькой на моей памяти больше никого не задело. А тому несчастному Сереже, может, даже вшили металлическую пластину в голову. Сильно тогда ему досталось.

Однажды я что-то убедительное наврал взрослым мальчикам. Взрослым – это на пару лет старше меня. Рассказал им, что видел нечто необычное и ценное где-то неподалеку и оно все еще там лежит. Репутацию зарабатывал. Но случилось так, что выдуманное оказалось им очень нужно, и они (высоченные такие, накачанные шестилетки – страшно!) подступили ко мне со всех сторон – веди. И я повел.

Повел я всех уверенно, хотя, куда вести, понятия не имел. Но признаться, что все придумал, значит стать посмешищем, да еще в глазах уважаемых старших товарищей. Не говоря уже о том, что можно и схлопотать кулаком за излишнюю фантазию. Иду я, насвистываю неумело, беззвучно, притворяюсь знающим верный путь, а за мной толпа взрослых парней, и всю дорогу не очень-то они мне верят, издеваются, подкалывают. Но я держу лицо.

Вышли из городка на немецкую территорию, растянулись в шеренгу, сзади шуточки поутихли – идем. Через поле в сторону озера, в горку поднимается дорога – сопим. Потом, наоборот, с горы, в овраг. И вот в каком-то месте оказалось нужным перепрыгнуть через черную влажную полоску земли. Разбежался я первым, как командир отряда, и, хотя не очень она была широкая, до другого берега, как и герой Гражданской войны Чапай, не дотянул. Плюхнулся! Брызги во все стороны (мама дома убьет за грязные ноги!). Но это было только начало. Дна подо мною не оказалось, и я в секунду погрузился по самую грудь в густую черную грязь. И застрял, завяз там. Неожиданно и страшно. Вокруг смеются, аж за животы держатся. Но мне-то совсем не смешно – я тону! Эй, меня засасывает! Я пытаюсь дотянуться рукой до твердой земли, но травинки, за которые я цепляюсь, рвутся, конечно же. Страшно! Дна все нет и нет, засасывает все глубже и глубже! А эти ржут еще сильнее – я руками шарю, хлопаю, от этого грязь летит во все стороны, уже и лицо все в черных кляксах. Мне в тот момент не до красоты было – выбраться бы! На счастье, одному из спутников моих то ли жаль меня стало, то ли сообразил наконец, что я на самом деле в болоте тону, но он помог мне вылезти. Тянул наверняка не один, потому что завяз я глубоко и сильно. Но – вытащили репку.

Хорошее в этом было то, что я не ударил в грязь лицом перед парнями (только в буквальном смысле грязью перемазался). Это внезапное «почти утопление» стало спасительным для моей репутации: никто больше не требовал от меня вести дальше и что-то показывать, мы отправились в обратный путь. Но о чести своей я в тот момент не думал. Я шел почти по шею измазанный грязью, осмеянный, да еще в одной сандалии: вторую засосало болотце в качестве отступного за недополучение человеческой жертвы (тьфу-тьфу-тьфу!). Все произошло стремительно и быстро – соврал, повел, провалился, возвращаюсь. Преступление и наказание. Надо было мне этот урок запомнить покрепче, не раз бы помогло в жизни. Но тогда я не понял, к чему все это. И думал только о том, что драгоценный «сандалет» безвозвратно потерян, одежда испачкана и все это сейчас придется показать и объяснить маме. А как это объяснишь, когда и самому непонятно – зачем и как это все произошло.

В общем, если коротко, то когда меня увидела мама… Ну вы, думаю, и сами догадываетесь.

Так получилось, что мальчики нашего возраста, живущие в городке, сгруппировались вокруг двух активных сорванцов. И по стечению обстоятельств фамилии обоих начинались на красивую букву Ж. Жаров и Жаденов. Это не были противоборствующие кланы, стремящиеся уничтожить друг друга и подмять под себя весь военный городок. Не было драк, поножовщины, стенки на стенку – ничего подобного. Просто кому-то больше нравились игры, маршруты и придумки Жарова, а кому-то – второго на Ж, Жаденова. И кстати, они дружили.

Неуемная энергия обоих ребят сотрясала военный городок постоянно. Причем так получалось, что, не сговариваясь, ребята «давали жарова» или «отжадёнивали» что-нибудь с удивительной очередностью, не пересекаясь и обеспечивая друг другу время на подготовку новой веселой затеи, которая становилась притчей во языцех.

Вот группка неуемных разведчиков крадется через чердак неслышно и, как им кажется, незаметно, но на самом деле сильно топая и сопя. И один из бойцов застревает в решетке, которой наивные взрослые пытались загородить свободный доступ в надквартирное пространство. Извлечение попавшегося разведчика родителями, проверка на повреждения, радость от их отсутствия – и тут же нанесение новых с помощью знаменитого офицерского ремня (уж в чем-чем, а в офицерских ремнях недостатка у нас не было).

Цикл был бесконечным. Только родители провинившегося перестали негодовать и держаться за сердце, а взгляды сослуживцев и их верных жен оттаяли и закончили источать укоризну, как тут же – новое происшествие! На сей раз пропал мальчик и с ним еще двое. Гарнизон на ушах, начальник гарнизона смешивает в рюмке водку с корвалолом, у солдат отменяют отбой, все прочесывают территорию. Танкисты, уже по темноте возвращавшиеся с учений, со страхом осматривают гусеницы своих машин – не намотало ли октябрят ненароком (спойлер – обошлось). Три мамы рыдают в три ручья и бьются в истерике, к ним присоединяются их подружки. Настроение в городке – «просто праздник». Немного радости только у недавно проштрафившихся родителей жаровской группировки: их-то дети все на месте (уже пересчитаны, на всякий случай профилактические кулаки им показаны, но все дома, «славтееоспади»).

А вот в стане жаденовских тревожно. Мало того что дети пропали, так все с укоризной смотрят на родителей – Жаденовых: наверняка их сорванец совратил и увел двух других, абсолютных отличников с примерным поведением, в неведомые места и сгубил там. В такой обстановке хороший выход для родителей – провалиться сквозь землю, а лучше застрелиться. Вот уже и стемнело. А детей (или их останков) все нет.

За несколько часов до этих событий потерявшиеся ребята, не очень задумываясь о последствиях, через дыру в заборе прокрались на дружескую территорию врага, в Германию. Просто так, пройтись метров сто туда и обратно, даже не для острых ощущений (слово «адреналин» вошло в широкое употребление позже), а как-то само так сложилось в то утро, полное свободы и спонтанности. Но, дорогие мои, пройдя эти самые сто метров и обнаружив необычную чистоту на обочинах улиц (это же Германия!) и на проезжей части, юные исследователи мира были сильно удивлены. И решили прогуляться еще немного. Например, вон до того поворота. А потом, как в мультике про Винни Пуха, «еще немного и еще немного»… И длилось это «немного», пока солнце не коснулось некоторых особенно высоких крыш немецких одноэтажных домов. Тут парни сообразили, что они забрались далеко в тыл, связи с нашими нет, штаб их похоронил (или, без сомнений, похоронит, если им будет суждено добраться обратно). Ну а коли впереди верная смерть или разговор с родителями при любом раскладе, юные сердца решили отдаться интуиции и возвращаться на Родину тем путем, который возникнет перед глазами сам, то есть новым. Логично, правда?

Почти буддийское решение было тут же аранжировано волшебным возникновением сливовых деревьев (!), стоящих вдоль обочины (!), и на них висели всамделишные, настоящие, нетронутые сливы (!). Такого ни в советской стране, ни на русской территории здесь, в Германии, не бывало: чтобы ничьи деревья оказались не ободраны и не поломаны. Может, сливы невкусные? Попробовали – сахарные. Тут же забыли про то, что действия по открытому захвату продовольствия противника могут демаскировать группу. Сначала ели в себя, потом, когда место закончилось (временно), стали набирать в подолы футболок (у футболок бывают подолы? И если нет, называется же как-то «кармашек», который получается, если нижний край задрать и складывать в него добычу?). Набрали очень много, но к моменту, когда показался знакомый забор военного городка, у каждого оказалось не больше десятка слив. Остальное пошло в дело как заменитель ужина. Последнего в жизни, торжественно-прощального.

Вошли обратно «в СССР». Уже темно. Цепи сонных солдат, вой женщин-плакальщиц, урчание в животах и спазмы ниже от съеденных немытых слив – все это сгущало атмосферу. И ее только усугубляет лицо папы, который, плотно сжав побелевшие губы, быстрым тяжелым шагом идет наискось через поле прямо к сыну, ко мне. Встречать…

Это был тот вечер, когда я первый и последний раз получил от папы по попе. Со всей силы и за дело. Потом он развернулся и ушел. Мама, видевшая траекторию приближения отца к ребенку, попрощалась уже с сыном, и теперь, когда я хоть и хныкал, но моргал, а значит, был жив, она позабыла про положенный матери вой, отложила претензии и стала меня обнимать. Потому что материнская любовь к вернувшемуся разведчику перевешивает недовольство сержанта запаса задержавшимся на задании до глубокой ночи бойцом. Спросите, кто этот сержант запаса? Да мама же моя!

Но я отвлекся от противостояния Ж – Ж. Однажды родители Жарова отправились на закупки в Германию, в город-герой Потсдам. И присмотреть за отпрыском попросили – только не смейтесь – моих родителей. Мы оба этому стечению обстоятельств были очень рады и немедленно отправились гулять.

Отопление в городке было угольное. Уголь привозили в брикетах и сваливали на специальной площадке, чтобы любой, кому нужно, мог с ведром прийти и набрать. На этой площадке прямо на угольной горе дети, естественно, тут же придумывали себе игры.

Мы – дети военных, это я уже отмечал, к тому же мы находились в Германии, и то, что фашисты родом из этих мест, тоже знал каждый. Возможно, поэтому мы были обречены играть в войну.

Теперь пара слов об угольных брикетах. Они были не слишком тяжелыми, но и не легкими, как пенопласт. Такой себе средний вес, вполне комфортный для ребенка. Брикет хорошо ложился в руку, его удобно было держать. Конечно, поверхность каждого бруска была густо покрыта угольной пылью, которая оставалась на руках, но эту черноту легко можно было скрыть, несколько раз с нажимом проведя ладонями по одежде – руки приобретали тот же оттенок, который уже имели кожа-одежда-обувь любого ребенка на свободном выпасе. А теперь две главных вещи: угля было всегда много и, падая на землю, он разбивался, а мы кидались им друг в друга, представляя, что это осколки от разрыва гранаты! Чего еще надо – бросай уголь в противника, тот будет уворачиваться и убегать, весь в черном дыму от угольных «взрывов». Здорово и весело!

Мирно прогуливаясь в тот прекрасный солнечный день, мы с Жаровым через какое-то время оказались на угольной куче. Правила нам были известны, игра – любима, и мы начали. Он кинул – я уклонился, потом я кинул – он отбежал. И так по очереди. Но случилось, что, когда мне в очередной раз выпало бросать, я оказался точнее и быстрее. Или, может, он отвлекся. Но попал я ему в голову, четко в правую бровь. Углем. Метров с семи. Брикетом, повторюсь. Тут же рев, вся морда черная, а сквозь шахтерскую раскраску, пульсируя и пенясь, лицо незадачливого гранатометчика Жарова заливает кровь. Жуткое зрелище! Но надо что-то делать.

Повел я его к себе домой, раз уж моих попросили присмотреть за ним. Привел. Мама чуть по стене не сползла при виде крови. Думаю, сразу оценить степень повреждений моего товарища по игре оказалось непросто. Точно не проще, чем отмыть его и оказать первую медицинскую помощь. А еще пришлось чистить одежду. Но сложнее всего в этой истории было ждать возвращения жаровских родителей. Неблагодарное это дело – сдавать обратно «поломанного» чужого ребенка. Это покруче конфуза от сдачи арендованной машины, которую слегка помяли за время использования. Интересно, как моя мама выкручивалась?

Вы думаете, мы с Жаровым рассорились после этого? Нет. На следующий же день снова играли вместе! И после играли. И игры наши снова были про войну, будь она трижды неладна.

Однажды зимой мы снова сошлись в очередной битве. Правда, угля уже не было – он смерзся весь, а махать кайлом мы еще не умели (да и не подняли бы ни кирку, ни кайло – каши еще не столько съели). Зато тут и там по всему городку выросли гигантские сосульки, причем многие из них мы могли достать даже с высоты нашего детского роста. Сосульки тоже было интересно кидать: рассыпались они с хорошим, почти натуральным «гранатным» треском. А эти великолепные искры осколочных разлетов! Шикарные игрушки дарила нам природа!

Я сидел в засаде за деревянной беседкой, а Жаров методично метал в нее одну за другой ледяные гранаты – просто восторг! Я голову высуну – он швырнет, я убираю ее – и бабах! Здорово! Потом снова высовываю, он опять кидает, я тут же прячусь – взрыв! Круто! Я снова высовываю голову, а тут – сбой программы: сосулька как раз прилетела. Видимо, внеочередная. Левая бровь рассечена, все лицо в крови, куртка в крови, руки, беседка… Длинный кровавый шлейф с площадки до придверного коврика. Поиграли в войнушку. Ну а в квартире мама, и все как обычно, вы уже догадываетесь…

Вот так мы и остались с памятными рубцами, Жаров и Жаденов, scarface twins, близнецы со шрамами. У него углем рассечена правая бровь, у меня сосулькой – левая. Шрам этот виден всегда, если бровь напрячь, белый, упругий, волосы на нем не растут. Да и пусть, шрамы же украшают мужчин. Вот мы и продолжали расти украшенные. Расти и дружить. Мальчишки, будущие мужчины, неформальные главари безобидных детских банд, несостоявшиеся предводители кланов городка, дети, которые чудом выжили в своих играх в свое самое светлое детство на свете.

Вспоминая о Жарове, не могу не рассказать еще об одном неуютном эпизоде из детства. Я уже взрослый, но до сих пор вспоминаю о нем поеживаясь. Где-то там должна бы прятаться еще и обида, что со мной не поговорили, не обсудили, но страх все же перекрывает прочие эмоции.

Папа приходил обедать домой. Даже во время дежурства в городке всегда была возможность добежать до дома и заглотить горячего супчика. Это было хорошее время, и я всегда старался папу дождаться, потому что скучал по нему.

Однако в тот злополучный день папа, когда пришел на обед, не проронил ни слова, ел молча, на меня не глядя, только желваки ходили взад и вперед. Я уже был достаточно взрослым, чтобы понять – что-то случилось. Незаметно поинтересовался у мамы – что стряслось? Та с грустью и как-то прощально на меня посмотрела, покачала головой, даже почти всплакнула. «Эх, сынок, ведь тебя сейчас расстреливать поведут! Судить сначала, а потом – к стенке…» Я сейчас своими словами это передаю, шутя, но смысл был примерно такой и юмора там не было ни на йоту. Горло мое сдавило железным обручем нехороших предчувствий, голос сел, но возражений у меня не нашлось. Надо значит надо. Война. Просто из любопытства поинтересовался – за что? «За пулемет, будто сам не знаешь», – было мне ответом. Понятно. Ну что ж… Какой пулемет, я, правда, не знал, но, видимо, было за какой. Мало ли где остались мои отпечатки. Пока солдаты после марш-броска лежали без движения на земле, я вполне мог какой-то пулемет погладить рукой, вот и оставил следы. А теперь – расстрел. Но тут уж ничего не поделаешь.

В таком ключе примерно я и размышлял в тот момент. Еще я видел себя немного пионером-героем, которого сейчас расстреляют, а потом когда-нибудь вскроется правда или еще какие смягчающие обстоятельства всплывут. Но это будет потом, уже после моего героического трагического расстрела. И тогда мама поймет, какой я был хороший. А главное – и папа поймет. Лишь бы его тоже сегодня не расстреляли из-за меня. А то вдруг есть закон у военных, чтобы отцов за проступки детей вместе расстреливали. От этой мысли внутри все похолодело. Глядя на белое каменное лицо папы, я начинал догадываться, что и ему хана…

Мы шли по главной аллее поселка очень широкими шагами. То есть папа так шел, отмеряя расстояние скрипучими хромовыми сапогами, а я за ним почти бежал, пытаясь не упасть, – руку мою он держал стальной хваткой в своей широкой ладони (обычно горячая, в то утро она была абсолютно ледяной). Мне стало очень грустно и страшно. На насыпанных вдоль улицы горах земли (поселок готовился к приезду руководителя ГДР Эриха Хонеккера) сидели и что-то копали парни из моей банды.

– Куда тебя?

По мне было видно, что меня «куда-то». Почти бегущий папа и его лишенное эмоций лицо были тому подтверждением.

– Судить, – говорю.

– За что судить-то?

– За пулемет.

Сухой диалог состоялся на большой скорости – сначала сходящихся объектов, а к слову «пулемет» уже стремительно расходящихся.

– А… Ясно… Тока это ж не ты пулемет взял?

Эта простая фраза после секундной задержки папу как будто поставила на резкую паузу после бешеной гонки. Как будто мчался себе автомобиль по ночной трассе на скорости 180 км/ч, а тут опора моста и приехали – не ждали!

– В каком смысле – не он? – Папа чуть не влез на земляную гору и не взял за горло мальчика, который выдал новую гипотезу о судьбе пулемета.

– Но это же жаровские взяли…

Дальше последовали быстрые короткие объяснения, комментарии сторон, и уже минуты через три папа отпустил меня домой, а сам пошел разбираться со своим начальством. Лицо его порозовело, вернулась живость и подвижность мимических мышц, я понял, что гроза пронеслась мимо и расстреливать меня, скорее всего, не будут. Это, к слову, меня даже расстроило немного: шанс стать пионером-героем выпадал не каждый день. А еще было немного обидно, что папа повел меня сразу на расстрел, даже не поговорив со мной, а после не извинился. Но это теперь мне обидно, а тогда я просто порадовался, что все обошлось. Папа не умел извиняться перед детьми. Не только мой – почти все папы того времени не извинялись, даже если были неправы. И не только перед детьми. Такое было время, уж извините…

Кстати, хотите узнать, что на самом деле было с пулеметом?

После учений с марш-бросками, о которых я уже говорил, солдаты обычно трупами лежали на земле, тяжело дыша, спали. Напряжение было очень сильное, тут уже не до жиру. А мальчишки, как чайки у рыбацкого судна, почти всегда кружили где-то рядом с полигоном в надежде чем-нибудь разжиться. И вот видят жаровские парни – валяется пулемет. Ничей. Нет, не подумайте, что никого вокруг не было. Солдаты были, но они не очень рядом, метрах в двух (это уже далековато), и никто не заявлял своих прав на пулемет. Когда ребята подошли и погладили его, никто ничего им не сказал. Когда пощелкали затвором (слава богу, ленты в нем не было) – тоже тишина. Попробовали поднять его, взявшись с двух сторон, – получилось, а ропота неодобрения опять не слышно. Тут их и осенило – пулемет или ничей, или больше никому после учений не нужен! Вон гильзы же валяются в большом количестве, а иногда и патроны целые тоже – ничьи же? Тогда ребятки подняли пулеметик и спокойно себе пошли из зоны отдыха притомившихся после учений бойцов прямо у всех на глазах. Все дальше и дальше, может быть, даже мимо солдат (мало ли кому мальцы помогают пулемет перенести, может, тимуровцы!), так и снесли в укромное место куда-то на чердак. Да и обедать отправились: эка ли важность – пулемет наиграли, бывали находки и поинтереснее (банка головастиков в прошлый раз и правда поживее выглядела). А товарищи военные, когда пропажу обнаружили, вот они – какой бы эпитет подобрать? – засуетились. И кто-то им посоветовал тряхнуть хулигана Жаденова. Такая уж у сына моего папы репутация была, даже странно! Хотя, казалось бы, мальчик с виду примерный, будущий библиотекарь, наверное.

Игрушек в моем детстве было не очень много, к сожалению. Но это, возможно, позволило развить фантазию – уже к счастью. Достаточно в то время у нас было только боеприпасов и оружия – и тут снова больше подходит слово «к сожалению». Не устаю удивляться и повторять – это чудо, что удалось выжить, и даже без увечий. И продолжая эту тревожную тему, вспоминаю один случай…

Уж не помню как, но попала ко мне в руки одна детская драгоценность. Скорее всего, я ее выменял на что-то очень дорогое и нужное детям (вроде дохлой крысы или огрызка яблока). Так или иначе, она стала моей. Целый день я играл с этой моей радостью. Конечно, я показал ее всем своим товарищам, и они ею восхитились. Когда всех стали звать домой, возник серьезный вопрос – где оставить? Нести в квартиру? Могли не понять. Оставить? Могли украсть. И наверняка бы украли – такая хорошая вещь любому нужна! Долго мучился, поменял несколько тайников и секретных мест, но ничто не удовлетворило меня. Тогда решился – возьму с собой!

Но квартирка маленькая, детской еще не было, только общая с родителями комнатушка и кухня. Тайных мест в принципе нет! Но при этом на кухне мама (как почти все женщины городка) холила и лелеяла ящик с землей длиною в целый подоконник, в котором каждый растил то, что душе угодно. Моей маме в тот месяц было угодно растить там лук. Вот в эти заросли лука я и положил дорогую мне штуковину. И она там очень даже гармонично затерялась.

Родители задерживались, а моя драгоценность постоянно манила меня к себе, притягивала, и я постоянно возвращался к окну. Даже успел поиграть в небольшой танковый вояж по джунглям (лук был джунглями, а танком – эта самая штучка). Потом похолодало, и я закрыл окно. А скоро и родители вернулись с работы и со службы.

Родители всегда приносят с собой суету и беспокойство! Какие-то сумки с едой или чем-то еще, скинутая в прихожей обувь, наброшенный на вешалку плащ или что там положено по сезону вечером. Только прошел вихрь имени мамы, тут и папа появился. Запах кожаной кобуры, след от фуражки на лбу, примятые и немного влажные волосы. Быстрое приготовление ужина, вся семья в сборе, идиллия. О радостях дня я позабыл на время, растворившись в вечерней семейной гармонии.

После ужина оставалось немного свободного времени перед сном, и тут, на сытый желудок и от радости, что все дома и все так тихо, я решил поделиться с самым дорогим мне мужчиной – папой – самой дорогой – на тот момент – для меня вещью. С мамой делиться не имело смысла: она же женщина, не поняла бы, а вот папа – другое дело! Он точно поймет, оценит и порадуется вместе со мной. Может быть, мы даже придумаем, как эту штуку вместе использовать. На рыбалку возьмем или еще чего-нибудь.

Я с заговорщицким видом подкрадываюсь к разомлевшему на кухне после ужина папе: «Хочешь я тебе кое-что покажу?» Папа тушит сигарету в синей стеклянной пепельнице, встает с табурета, потягивается и делает шаг по направлению к нашей комнате – ну пойдем, мол. Все равно пора в постель, по дороге и посмотрим, что там у тебя. Но я останавливаю его, глазами показываю на окно – всё там. Папа не сразу понимает, где это – «там». Неужели сын увлекся ботаникой и что-то любопытное вырастил? Мы подходим к окну. Я торжествую и предвкушаю радость и восторг папы. Окно открывается. Папа с наслаждением вдыхает прохладный ночной воздух, пропитанный ароматом сосен. Хорошо… Но и спать бы пора, чего там у тебя, сынок? Я показываю глазами более определенно – ну вот же, в луке! Но ящик с растениями находится в тени, за окном, детали не разглядеть. «Что?» – не выдерживает папа. Я понимаю, что сам он не найдет, и тогда изящным и немного игривым движением с улыбочкой раздвигаю несколько луковых перьев и открываю свой секрет! Вот! Смотри и захлебывайся от восторга и гордости за сына! И папа действительно захлебнулся и остолбенел. Даже почему-то вспотел, хоть и прохладно на улице уже было. А еще моментально охрип. И почему-то благодушие схлынуло с его лица, напряглось оно вдруг…

Среди лука дорогой папа наконец разглядел это.

В цветочном ящике лежала новенькая Ф-1. Незнакома буквенно-цифровая кодировка? Попробую иначе: лимонка (не путать с бабочкой-лимонницей). Да-да, ручная граната оборонительная, Ф-1. С красивыми аккуратными гранями. И серебристым колечком на запале. Удивительной редкости коллекционный экземпляр! Любой радовался бы такому приобретению! Вот и я был очень рад. Правда, радость моя в тот вечер и закончилась. Потому что внезапно побледневший папа очень аккуратно извлек ее из луковых джунглей, нежно-нежно выкрутил запал и со всего богатырского размаха метнул прямо из окна через кусты, через забор военного городка, через дорогу, которая вдоль городка шла уже на немецкой территории, и она шурхнула куда-то в заросли люпинов, во тьму немецкой ночи. И только тогда выдохнул.

Ну почему, спрашивается, родители так непонятливы и не могут оценить степень доверия ребенка им! Я же самое ценное ему показал! А он? Я так рассчитывал на долгий совместный восторг, я представлял, как завтра проснусь, а она снова здесь, встречает меня, горяченькая от ласковых лучей солнца. Но папа взял и перечеркнул и все мечты, и все планы, грубо так взял и выбросил.

Ох, родители, больше думайте о детях, старайтесь понять, что для них ценно и значимо. И извиняйтесь перед ними иногда. Хотя бы годы спустя. Даже если вас уже нет… Хотя, конечно же, я вас прощаю. За все и сразу.

Но лимонку жалко, красивая была вещь.

Существованием осколочной гранаты Ф-1 мы, кстати, обязаны одновременно французам с их F-1 образца 1915 года и англичанам и их гранате системы Лемона. Отсюда и названия – Ф-1 и лимонка. Солдаты иногда ласково называли ее Фенюша.

Заворожившие меня грани на корпусе появились не просто так: они сделаны для удобства метания гранаты (мой папа как раз и закинул ее на положенные 25-30 метров уверенной рукой) и чтобы солдатам было сподручнее крепить ее на растяжку в качестве противопехотной мины. Осколки от такой малышки разлетались на 200 метров, задевая все живое в этом радиусе. Нам очень повезло, что не довелось увидеть эту красотку в действии. Иначе горшок с луком точно бы пострадал.

Большинство неприятных событий детства со временем растворяются, осветляются или плавно погружаются на дно воспоминаний, переставая существовать в этом мире и проявляя себя разве что через неврозы или по-шпионски всплывая в подсознании, влияя на взрослую жизнь. Сохраняется хорошее и яркое. Но некоторые события так и остаются вечно висящим где-то в зоне видимости черным злым облаком и никогда не стираются из памяти полностью. Конечно же, у меня тоже есть такие. Из сегодняшнего дня беды и горести того времени, возможно, кажутся незначительными, легко решаемыми и даже выдуманными (или наоборот, сулящими интересные возможности и приключения), но в тот момент вселенная рушилась и часы жизни, казалось, отмеряют последние секунды.

Как-то раз мы с мамой «отправились в Германию» – выехали из нашего военного городка в какой-то ближайший немецкий. Вообще-то, наших офицеров можно было отпускать из расположения части без опаски: денег особо не было, так что надолго задерживаться на чужой территории ни у кого из наших (советских) граждан причин и возможности не было. Но иногда удавалось скопить некоторую сумму, и тогда начиналась оргия шопинга. Цель его состояла в том, чтобы закупить предметы роскоши того времени: хрусталь, болоньевые плащи, капроновые колготки, ну и подобное. Что-то брали для себя, чтобы «быть как люди, как все нормальные», а что-то на продажу или на подарки в Союзе. Так делали все, иностранные товары были понятной и желанной валютой. Иногда с собой зачем-то брали детей, для которых поездка была истинным праздником. Детских площадок или развлекательных центров, куда нас можно было бы скинуть, как это теперь практикуется, тогда не было, и мы просто паслись рядом с родителями на свободном воздухе Германии. Ну и конечно, получали за это восхитительные сосалки на пластиковых палочках, мороженое (у нас сейчас творожные сырки так заворачивают), жвачку, так что дело того стоило. А еще можно было поглазеть на коробки с солдатиками (а также индейцами и ковбойцами), даже в руки взять – они там в открытом доступе лежали (дикие люди!). Если повезет и родительское настроение будет в плюсе, то можно даже поканючить и выпросить одного-двух резиновых человечков – тогда вообще праздник! Но придется подождать настроения и удобного момента – это мы уже и тогда понимали. Свое счастье нужно взрастить, подкараулить, прикормить и не спугнуть.

И вот я гуляю за маминой юбкой, выжидаю подходящий момент, смакую сосалку, кручу головой по сторонам и вдруг понимаю – а ведь я остался один! Мамы нет нигде, а я стою, маленький, ниже всех вокруг, посреди магазина, в котором никто, вообще никто не говорит по-русски! И тут-то накатило осознание – я пропал… И даже заорать не смог, потому что грудь сдавило. А слез вдруг оказалось так много, что они, хлынув поначалу безудержным потоком, вдруг остановились. Меня сковало ужасом! Я не знал, что делать.

Я пропал.

Я стал испуганной тенью и бледным воспоминанием о жизни, я простился со всем, что у меня было, даже неприятным, потому что представить не мог, как буду жить в этой незнакомой стране без знакомых людей и любимых родителей. Я замер в межжизнии, в остановленности, в холодном аду, который вдруг проник в мое маленькое тельце и парализовал меня.

Я пропал.

Пристроившись к какому-то взрослому (немцу, чужому, но в тот момент мне было все равно), который навалился всем телом и открыл непреодолимую стеклянную дверь супермаркета, я оказался снаружи. Прохладно. А ведь мне теперь придется жить на улице (в этом у меня сомнений не было). Вот как они могли?! Кто они? Да все они!

Я пропал.

Я стоял и всем-всем внутри себя ощущал, что жизни больше нет, что она кончается прямо у меня на глазах и никакого «дальше» уже не будет, и то, что сейчас я вижу, – это всё! Потому что раз мама пропала, то я абсолютно точно пропал.

Вечность прошла в этом ощущении? Или секунд тридцать, как утверждала мама потом?

Я так и не закричал еще к тому моменту, когда она с пакетами боком протиснулась в ту же самую стеклянную дверь и как ни в чем не бывало сказала: «О, ты уже сам вышел! Ну что, пойдем?» И мы пошли. Я держал ее за юбку, как мамонтенок из мультфильма, чтобы она снова не потерялась. Проглотив и подавив в себе и крик, и слезы, и страшную гримасу ужаса. «Пойдем…»

Когда я много лет спустя пытался рассказать маме о том ужасном случае, она его вспомнила (не так уж часто случались вылазки «в Германию», по пальцам пересчитать). «Да что ты, милый! Я же тебя ни на секунду не теряла из виду. Просто на кассе была и, пока расплачивалась, все время на тебя смотрела… Ни на секунду глаз не отвела!»

Может, и с Богом у нас так: смотрит он на нас не отрываясь, даже когда мы думаем, что с нами происходит Самое Страшное в Жизни. Наверное, так. Но лучше бы и самому тоже не терять из виду – ни маму, ни Бога.

В детстве я картавил. Не выговаривал очень важную и нужную букву – Р. «Как палкой по забору», – поддразнивал меня папа. И вот, чтобы хоть как-то исправить эту мою особенность, он придумал героя, истории про которого рассказывал мне перед сном почти каждую ночь. Известно только звучание его имени, а как оно пишется, не знает никто: не приходилось как-то писать до этого самого момента. Нари Барибу, Нарибарибу, Нари Ба-Рибу – такой у меня был личный сказочный герой дописьменной эпохи.

Что о нем известно? Историй было много. Каждую ночь к его бытописанию что-то добавлялось, но уцелели сущие крупицы, как черепки от очень древней цивилизации… Например, сказание о том, что он не любил мыться. Эта его черта была явно скопирована с меня и тиражирована в воспитательных целях. На домашних посиделках, когда на определенной стадии праздника разговоры обращались к детям, папа любил рассказывать, как однажды, стоя на пороге ванной и дрожа от одной мысли о том, что сейчас нужно залезть в нее, чугунную (горячую воду надо было греть специально, а это процесс долгий, поэтому на скорую руку детей – меня – ополаскивали тем, что было в чане, то есть очень холодной водой), я жалостно вопрошал: «Папа, а телу мыть будешь?» Экзекуцию над черными от грязи ногами (еще бы – целый день носился в сандалиях где попало и, скорее всего, по упоминавшимся уже угольным кучам в том числе) еще можно было вытерпеть, но вот подставлять, пусть на краткий миг, под ледяную воду другие, нежнейшие, части тела – это уже пытка изощренная, это просто античеловечно, ООН категорически против. Вот и Нарибарибу ненавидел мытье. А поскольку у него даже сандалий не было, перед сном он садился на свою кровать, с наслаждением, наверное, потягивался и обстукивал одну ногу о другую, чтобы корка грязи отвалилась и песок на простынях не хрустел. Мне было интересно, как у него получалось отстукивать все? А если что-то оставалось? А если грязь застревала между пальцами? Ее же оттуда довольно сложно достать даже руками, как же тогда? А не было ли у него крошек засохшей грязи в постели, от них же все тело чешется! И так далее.

Но, боюсь, больше оригинальных историй не сохранилось. Знаю, что жил он в лесу. Жил один, без родителей. Он был старше меня, но не сильно, – это точно. Чем себя обеспечивал, непонятно, но не голодал и был счастлив. Жил сытой спокойной жизнью на природе, ни в чем не нуждаясь и ни о чем не тревожась. Но связных запомнившихся историй больше нет.

И вот годы спустя я обратился к этому герою своего детства, когда потребовалось укладывать уже собственных детей, и кое-кто из них потребовал рассказать ему историю. Среди моих никто не картавил, но мне вдруг очень захотелось и им подарить идиллию мира моего героя. И тогда на протяжении многих ночей двойник Нарибарибу начал обрастать подробностями быта, приключениями, подвигами, новыми друзьями, такими, как Котенок и Тигренок, Бдум с Луны, Зайчик (друг Бдума, эмигрант с Земли), Дракон, Волк (ему всегда доставалось), Хрюкатавр и, конечно же, великий и прекрасный Гмырц… Так Нарибарибу получил вторую жизнь, но остался по-прежнему спокоен, мудр и неуязвим. В его глазах добрый прищур и понимание чего-то большего. Он все так же ходит босиком, и вовсе не потому, что не может себе позволить любую обувь. Он обитает в своем «заколдованном диком лесу, который найти невозможно». Он продолжает жить. И если я не буду лениться, то у него есть шанс прожить и третью жизнь. И четвертую. И много-много жизней еще. И пусть живет! В память о моем папе и во искупление моих грехов перед моими детьми. Жизни тебе, любимый герой моего детства, продолжай жить и радовать детей!

Генетическая память все же сильная штука. Иначе как объяснить теплые чувства, которые пробуждают источаемые некоторыми домашними животными ароматы? Вот, например, свинки. Дети не связывают с ними нелицеприятных сравнений, не пытаются друг друга обидеть или задеть этим словом. Свинки – это же просто зверьки, их можно погладить. Розовые поросята смешно визжат, если их поймать и попытаться приподнять. А огромные поросятины лежат в грязи и роют там что-то своими умилительными пятачками. Ну и что, что в грязи, мы сами так целые дни проводим. Так что свинью грязным животным мы точно не считали. А еще, если подгадать момент, то на нее можно запрыгнуть, как на лошадь, и в те считаные секунды, пока она тебя не сбросила в опилки хлева, успеть представить себя хоть красным командиром, хоть богатырем. Сердце рвется из груди от счастья, свинья – из-под попы от ужаса. Вагон эмоций!

Почему я тут про свиней решил писать, возможно, поинтересуетесь вы? Все очень просто: в части был собственный свинарник, и для нас это было что-то вроде зоопарка. Следил за этим хозяйством какой-то солдатик, скорее всего, родом из деревни. Потому-то начальство и сочло его опытным животноводом. Ни имени его, ни тем более лица в моей памяти не сохранилось. Солдатик и солдатик. Но ощущение доброты, исходившей от него по отношению к нам, детям, помнится до сих пор.

Лет тридцать спустя, беседуя об армейских временах (армия у каждого была своя – кто-то служил, а кто-то, как я, жил в ней), я услышал рассказ одного человека, которого все именовали Индеец. Был он жутко близорук, но военкомат, озабоченный скудостью весеннего набора, старательно закрыл на это глаза. Однако при распределении эту особенность все-таки учли, и Индеец попал в единственное для него пригодное место в десантной части – свинарник.

Парень до армии был неформалом. И художником. В свинарнике, который находился далеко от части, Индеец был избавлен от зарядок, поверок, марш-бросков и вообще постоянного внимания командиров и политруков, жизнь его текла тихо и размеренно. То есть скучно. И вот этот самый солдатик во время очередной сдачи свинины в столовую части (путешествие по серпантину только в одну сторону занимало часа два) зашел похихикать к знакомой медсестре. Увидев, как та, не прекращая строить глазки Индейцу, ставила укол какому-то служивому, он вдруг вспомнил о творчестве! Выпросил несколько шприцев с иглами у своей (или не своей) подружки, которая попыталась было его отговорить от пагубного пристрастия к наркотикам (как она подумала), брови хмурила, рисовала картины падения. Наш герой сначала не понял, о чем это она, потом, когда осознал, посмеялся, но не стал разубеждать девушку – переживает, значит, податливее будет. Когда время придет. Но пообещал подумать и вообще быть аккуратнее.

Спрашивается, если ты, женщина, переживаешь за молодого красивого парня, зачем выдаешь ему иглы и шприцы? Где логика?! Хотя, может, он и приврал насчет медсестры, а шприц просто стащил из санчасти. Лично я не доверял бы каждому первому встречному индейцу.

Но вот он возвращается к себе на ферму, выбирает жертву среди свинок, ловит ее, но не режет, как собратьев, а жестко фиксирует в незамысловатой конструкции из пары табуреток и веревок. Затем бреет поросеныша и… отпускает свою фантазию и свою руку, как проводника этой самой фантазии. Орудием руке творца служит кустарно собранная из добытых накануне шприцев машинка для татуировок.

Далее в течение нескольких недель парень оттачивал свои навыки тату-мастера на братьях и сестрах того первого несчастного свиненыша. Он работал в разных техниках, не забывал экспериментировать с цветом, глубиной проникновения иглы, пробовал графику и каллиграфию, вспоминал стихи (иногда не полностью), мстил врагам своего прошлого, оставляя им послания на поросячьей коже. О, он священнодействовал и парил! Он работал без отдыха, иногда забывая о работе и кормлении своих подопечных/подопытных, он мало спал и почти не прикладывался к бутыли с брагой, которую тоже научился делать, работая в свинарнике на выселках. Он почти не мылся, поэтому через какое-то время свиньи стали принимать его за своего – только более злого, сильного и умеющего причинять боль. Он вымотался и похудел за те недели непрерывного творческого полета, пока длился этот счастливейший период его жизни.

Но в какой-то момент чудесным образом совпало аж три события: сломалась последняя игла, в свинарнике кончились нетатуированные свиньи, а в накачанном теле Индейца – энергия. Он рухнул и уснул прямо в хлеву, прикрыв натруженные близорукие глаза рукой. Наступил символический «день седьмой», когда он, если бы не вырубился, сполна насладился бы зрелищем, про которое кто-то мог сказать: «И понял он, что это хорошо». Но говорить и смотреть было некому. Творец спал мертвым сном.

Как это часто бывает – хотя в книгах почему-то упорно пишут: «Случайно произошло то-то и то-то», – сон не продлился долго. Черт же дернул одного генерала посетить часть, к которой был приписан наш художник. И, осмотрев значки на груди бойцов, турники, ровно заправленные койки в казармах, нужники и ангар с бэтээрами, генерал недостаточно сильно утомился и задал Тот Самый Вопрос: «И что, это все? Или еще что-нибудь есть?» Кто-то из младших чинов не очень сориентировался и проблеял: мол, да, это все, хотя есть еще свинарник, но до него ехать аж два часа и смотреть там не на что. Ему бы заткнуться или вообще на свет не родиться, но нате вам, уже выступил. Старшие товарищи из-под фуражек и краповых беретов бросали на него взгляды-молнии, да что толку, слово не воробей, помните же… А генерал оказался подтянутый и идейный. Ему сказали – все проинспектировать, а без свинарника «все» не складывалось. И он приказал – едем!

И вот кавалькада газиков тронулась в горы. Добрались до точки, оценили виды, надо бы входить «считать овец», а дверь-то закрыта! Долбили в нее коваными сапогами, били пудовыми кулаками – нет ответа. Спит парень. Неделями не спал, творил, так что вы тут хоть лимонки взрывайте приснопамятные, не поднимете птицу феникс-индеикс. Комиссия это поняла, к тому же генерал брови начал сдвигать. Так что поднатужились, уперлись могучими десантными плечами в двери да и сорвали засовы. С той стороны их как долгожданных освободителей радостно приветствовали истосковавшиеся по прогулкам и белому свету свинские животные. И вот – момент истины и кульминация рассказа! Двери распахиваются, а им навстречу…

Даже попав в окружение на танке без одной гусеницы против дивизии фашистов, наш генерал не менялся в лице так, как в тот момент. Представляете: несколько десятков свиней, бока и спины которых раскрашены черепами, голыми девицами, свастикой, православными крестами, лентами, профилем Ленина, розами, финками, стихотворными строками, виньетками «Катя – супер» (не знакомая ли медсестра?) и прочими подобными, – вся эта бесконечная кавалькада чудовищ, этот поросячий живой бестиарий ринулся под ноги командирам Красной армии и смял их непобедимые ряды.

Что там было после, представить не получится. Оказывается, генерал умел не только громко отдавать приказания, красиво смотреться в кадре и свято исполнять долг перед Родиной. Он ругался так… Покойники в радиусе ста тридцати километров переворачивались в гробах, а те, кто уже истлел, просто клубились пылью над местами своих захоронений. Генерал обещал смерть всему живому, кроме свиней. Индейца нашли, вздернули на ноги и держали так с двух сторон полковник и майор, пока генерал ненавидел его словесно и грудно-тычково. Из редко встречавшихся в речи знакомых русских слов было понятно, что Индейца завтра же на рассвете расстреляют и повесят (причем над костром). А его начальство тоже расстреляют и понизят в должности до штрафбата. И всю дивизию сожгут, всех расстреляют, понизят до штрафбата, знамя заберут, и у их матерей тоже у всех будут проблемы, и детей своих они не опознают по останкам, «даже по родинке на жопе» (это единственная печатная цитата из той речи, приводится без сокращений, подлинник). В общем, излагал он цветисто, доходчиво, долго, потом охрип и только все размахивал руками, и показывал на свиней, и как бы крестил их. Может, демонов изгонял так.

Генерал бы, наверное, умер там же от ненависти и праведного гнева или правда расстрелял Индейца из табельного оружия (именного, не самим ли Жуковым подаренного). Но опытные полковники отвели его в сторону, уговорили отложить расстрел до утра, а потом всю ночь – баня, водка, песни, а может, и еще кого найти где-то умудрились… В общем, отпустило генерала.

Индейца должны были за садизм и неуважение к братьям нашим вкусным сослать в Нижний Тагил до конца жизни, но спасло чудо. В своих художественных поисках он скопировал какой-то политический плакат, где «партия – наш рулевой», где профили вождей и те самые – верные лозунги… И выходит, нельзя парня в Тагил, потому что он все правильно излагал и занимался наглядной агитацией. Могло неудобно получиться, если бы всплыло где-то, что парень партию восхвалял, а его в штрафбат. Короче, через две недели Индейца комиссовали, а свиней – всех до единой – на колбасу. Свиньям, конечно, не повезло. А вот Индеец не ожидал, что так все в жизни хорошо обернется. И вернулся к рок-музыке. В роли продюсера. А к татуировке охладел. На себе позволял творить (перед свиньями отрабатывал карму), но сам к машинке больше не притронулся. Такая история.

В моем детстве не было мультиков Уолта Диснея, киностудия имени Горького за адаптацию повести Феликса Зальтена еще не взялась, а книга почему-то миновала меня. Поэтому имени Бэмби, которое теперь уже почти нарицательное для всех пятнистых оленят, я в детстве не слышал. Зато у меня было кое-что получше – живой олененок и волшебный лес.

Осенний лес Германии очарователен. Впрочем, не только осенью. Он строг и четок, как вся нация потомков тевтонских рыцарей. Ароматы его выдержанны, как пенное баварское пиво, а прохлада, пробирающаяся через тонкую, слегка утепленную чем-то заграничным «болонью», интеллигентна и воспитанна, подобно старой Европе (образца 70–80-х годов, конечно, не нынешняя). Я не мог сравнивать лес немецкий с нашими лесами: в наших я тогда еще не бывал, а Филевский парк к тому времени уже стерся из моей памяти. Да и видел я в нем лишь кроны деревьев, когда меня выгуливали в коляске по его бесконечным тропинкам.

Лес глубоко проникал на территорию нашего городка, поэтому мы гуляли там часто. Деревья не жались друг к другу, это были настоящие европейцы, не терпящие ненужной близости и соблюдающие (уже тогда!) социальную дистанцию. Прогуливаясь, можно было наблюдать жизнь леса, не сходя с комфортных утоптанных тропинок. Помню поразивший меня случай: мы возвращались с папой уже в сумерках (с рыбалки?), и тут прямо перед нами на тропинку выскочил и грузно запрыгал заяц, развернув к нам толстый зад с изящным хвостиком. Казалось, я слышу каждый его прыжок – бубух! бубух! Прыгал он, как обленившийся, страдающий ожирением завсегдатай бургерных и пивных, зачем-то решивший вспомнить спортивную молодость. Но в первые секунды я был зачарован таким внезапным откровением, закулисьем дикой природы. Это же был настоящий (!) лесной (!) дикий (!) заяц (!). Не остановился в изумлении я только потому, что забыл остановиться и шел по инерции, восхищенный увиденным.

Дальше случилось нечто еще более невероятное! Откуда-то сзади над тропинкой появился орел или какое-то другое хищное пернатое. Его крылья, мне показалось, закрывали весь просвет неба между выстроившимися по обе стороны тропинки елями. Он был огромен и велик. Его намерения не вызывали сомнений, и даже я их понял. И восхитился еще больше!

Но самое поразительное, что толстый ушастый еврозаяц не сбросил шерсть от страха, не испытал приступ медвежьей болезни и даже не ускорился! Уверен, наш русский заяц при встрече с такой неприятностью вел бы себя более активно, громко и непредсказуемо деструктивно. Возможно, ястреб бы даже пострадал сильно, попадись ему заяц из-под Тамбова или с Брянщины. Но не таков, не таков был немецкий заяц. Сделав несколько ленивых и неразумных прыжков четко по прямой, он остановился – и прыгнул вбок под углом девяносто градусов. Вот все у них, у немцев, так четко! Даже животные аккуратно себя ведут. Прыгнул – и исчез в лесу. И все. А птичка в лес не полетела: с таким размахом крыльев не очень-то полетаешь среди веток, пусть и редких. Помахала крыльями медленно (совсем не так, как снижалась), набрала высоту да и исчезла вскоре. Вот это был случай!

Однако я заявил оленью тему в названии. Был один олень…

В нашем негустом лесу какой-то романтически настроенный военный начальник распорядился устроить маленький загон для животных – для разных, кого удалось поймать и посадить туда (и чтобы они в том загоне друг друга не съели). И вот за сеткой-рабицей, натянутой между столбами, вкопанными в землю все теми же безымянными солдатами, вдруг появились козлы, козы, козлята и… олененок. Разные ходили слухи о том, как туда попал лесной житель. Говорили, что подстрелили его мать на охоте, а ребеныша пожалели, привезли с собой в наш мини-зоопарк. Мне нравилось, как пахли козы – тепло, по-домашнему. Олененок не подходил к нам, с руки ничего не брал, не то что его одомашненные соседи – те жрали только дай.

Олененок был удивительно прекрасен! Пятнышки на боках просто завораживали меня – это же надо, настоящее лесное животное! В окружении обычных козлов контраст был особенно заметен.

Мы часто ходили в тот наш волшебный лес, бродя от поляны к поляне. На некоторых стояли целые комплексы для отдыха с тяжеленной мебелью в стиле викингов: массивные троны из цельного ствола дерева, столы, как заградительные редуты, и огромные мангалы, хоть быка жарь. Так и представлялось, что викинги вот только что ушли отсюда и все оставили нам. А после игр в богатырей, королей и волшебников, которые разворачивались среди этих обеденных (точнее, пикниковых) зон (где, как ни крути, не жарили быков, а готовили в основном закуски – сами понимаете к чему), мы всегда возвращались к нашим козликам. И конечно же – к олененку.

Но однажды мы его в загоне не нашли. Исчез. Козлы все так же блеяли и просили хлеба, просовывая слюнявые губы через сетку. А олененка, нашего дивного красавца, спасенного людьми после убийства ими же его матери, нашего милого Бэмби, не стало. Нам, детям, сказали в утешение, что вырвался малыш, перепрыгнул через забор и убежал в лес. К родителям. Не знал тот человек всей истории, видимо, или берег нас, ребятишек. Потому что слышали мы и злые, вполголоса, разговоры о «перепившихся сволочах», которые «по пьяни» зарубили олененка да и зажарили на том самом вертеле викингов.

К сожалению, я больше верю во вторую историю. И почему-то стыдно за тех людей, хотя сам я тогда был ребенком и вроде бы ни при чем. За всех людей стыдно.

Странное вышло дело. И гордиться тут нечем, и обвинить кого-то не могу, но что-то свербит вот уже сколько лет. А произошло, собственно, вот что…

Недалеко от нашей русской зоны был лесок. Был он не очень большим (откуда в Германии большие леса?), со всех сторон его ровными границами обступили объекты цивилизации: засеянные поля, асфальтовые дороги, автобусные остановки, задняя стена магазина или склада, немецкое поселение с домиками за низенькими заборами. Все четко: раскроено, учтено, распахано, убрано. Хаос во всю эту европеистость вносило озеро, которое само по себе ни в чем виновато не было. Когда-то было оно обычным озером, чистым, спокойным, с рыбой и прочей живностью, но поселившиеся неподалеку славянские солдаты назвали его Русским и стали мыть в нем свои солдатские тела, с голыми задницами (чтобы портков не мочить), с матом и ором, а вскоре принялись на регулярной основе чистить на берегу различную технику: от танков после учений до ЗИЛов и газиков. Вскоре озеро приобрело привычный для советского (да и российского тоже) человека вид: мутная вода, развороченный берег, битое стекло, окурки и прочее. И превратился водоем в истинно Русское озеро, как сказали бы в сказке.

Но озеро все же не станет главным героем или местом действия моего рассказа. Основное действие развернулось, как ни странно, в тихом лесу поодаль.

Там мы играли во все военные игры, какие только можно было изобрести. Лес был по-настоящему необитаем (людьми), потому что русских там не могло быть – советские граждане без пропуска отлучаться из городка не имели права под угрозой высылки. А значит, шансов встретить тут родителей с претензиями и запросами не было. Немцы туда тоже не заходили, потому что рядом жили «эти русские», а это бог знает к чему могло привести. У обоих братских народов социалистического лагеря очень уж была сильна генетическая память о событиях 1941–1945 годов. Буквально после ста граммов водки наши люди, например, резко переставали делить немцев на гэдээровских и фээргешных: всех сразу записывали в фашисты и начинали что-то себе припоминать, прищурившись и все больше стискивая зубы. Поэтому немцы лесок обходили по широкой дуге.

О чем еще мечтать группе сорванцов?! Играй себе хоть целый день в диком безлюдном лесу. Главное, к вечеру предъявить себя родителям, а детали никого не волновали.

Так мы и делали. Гуляли, играли, даже ели. И уже были у нас в этом лесу свои тайники, тропы и тропинки, уже устроили мы и обложили камнями первое в жизни кострище на небольшой тенистой полянке. Даже определили одно место как «место сбора всех племен» – там лежал огромный валун, который откатить нам было не под силу, разве что качнуть его можно было да положить туда что-то для надежного схрона. Я там прятал свою мальчишескую ценность – старый кухонный нож с наполовину отломанным клинком. Не важно, что отломан, главное – нож! Вы слышите – настоящий нож! Им можно было резать, ну и вообще… это же как у настоящих разведчиков и индейцев!

Как-то раз мы пришли на нашу поляну рано утром и обнаружили советского солдата. Не убитого или раненого, что было бы вполне естественным на немецкой земле, кстати. Нет, он просто отдыхал. Лежал себе в тени с травинкой во рту и хитринкой в глазах и при нашем появлении не особо даже позу изменил. Хотя глаз с нас не сводил. Поздоровались, поговорили о всяком неважном. Но главный вопрос в какой-то момент все же возник. Ведь и правда – удивительно увидеть солдата в расстегнутой на несколько пуговиц гимнастерке, лежащего на травке вот так, без дела, днем. А что это он тут делает, а? Ответ вызвал в нас волну бесконечного уважения и отмел все другие вопросы.

– Я разведчик, ребята…

Вот это да! Настоящий разведчик! А мы его еще подозревать смели, стыдно даже.

Солдат рассказал нам, юным следопытам, что по специальному секретному заданию командира части он лежит здесь в специальной секретной засаде и ждет дальнейших приказаний. И что приказ скоро придет, и он должен будет выполнить свою задачу в тылу врага. Рассказ этот был абсолютно разумен, и сомнений даже не возникало – все так и есть: разведчик, командир, приказ, засада… Также не удивил вопрос, нет ли у нас чего-нибудь поесть. Это понятно, что из-за великой секретности продукты разведчику подвозят нерегулярно и только под покровом ночи, а есть хочется и днем тоже. С собой еды у нас нашлось немного, поэтому мы совершили оперативную (и тайную) вылазку по домам и вскоре вернулись с добычей, кто чем смог разжиться. Помню, был хлеб, огурец, шпикачки (кто-то молодец). Луковицы еще были. Видимо, для профилактики цинги принесли. В общем, накормили мы бойца.

Когда трапеза подходила к концу, на полянку из леса тихо вышли еще двое наших солдат. Тоже разведчики (мы первым делом сами об этом у них спросили, а те, переглянувшись, подтвердили). Правда, форма у них была чистая и воротнички белые подшиты (а у нашего белая ткань была оторвана). Как это было волнующе и интересно! Вечер среди настоящих героев! Но нам вскоре надо уже было уходить – темнело, родители могли хватиться. Эмоции переполняли нас, хотелось быть причастным к великому подвигу разведчиков, и я решил доверить нашему новому знакомому мой тайный схрон – под камнем. Даже разрешил ему пользоваться своим ножом весь вечер, ночью, если приползут враги, и еще завтра до утра, пока мы снова не придем с ним вместе сидеть в засаде. Он благодарил и долго тряс мою детскую руку. Я был горд, товарищи смотрели на меня со смесью уважения и зависти.

Еле дождавшись утра и вытерпев долгий завтрак, я оделся и бегом кинулся обратно к разведчикам, захватив по дороге товарища. Мы пришли в лес, но на поляне нас ждало только холодное кострище. И никого. А еще не было моего ножа в тайнике под валуном. Жаль. Наверное, задание получил ночью наш разведчик, а нож случайно забыл вернуть на место. И все равно жаль, могли бы так здорово вместе посидеть в засаде. Чувство было горькое, как будто подарили мечту, а потом оп – и всего лишили вмиг.

Я потом вечером папе аккуратно рассказал про разведчика, но он что-то странное сказал, я не понял тогда. «Беглый, наверное». Бегал? Наверное, бегал, все солдаты по утрам бегали да еще пели при этом постоянно «не плачь, девчонка, пройдут дожди». Но приятно, что папа был в курсе и остался спокоен. Значит, командир части предупредил моего папу про эту засаду, просто слишком уж распространяться о ней нельзя. И опять – жаль, потому что, если бы знать, куда солдат бегал, там можно было бы его еще раз встретить. Заодно узнать, куда он дел мой нож.

Не думайте, что мое раннее детство состояло только из бесцельного шатания по ограниченной территории военного городка и прилегающему к ней лесу или неосознанной игры в русскую рулетку с использованием боеприпасов отечественного производства. В моем детстве было также очень много красоты. Причем тогда она не осознавалась как подарок судьбы, а была естественной, само собой разумеющейся составляющей повседневности. Но самое удивительное, что эту красоту создавали вечно занятые, грубоватые, живущие по уставу и распорядку взрослые. Слава богу, что есть у человека внутри нечто, заставляющее его неосознанно стремиться к красоте и тратить свое время (впрочем, больше – время солдат) и деньги (деньги Красной армии Советского Союза, но это не важно) на сотворение чего-то прекрасного. От осознания этого становится тепло где-то в области сердца.

Оазис красоты находился на окраине городка. Туда я захаживал часто, в разное время года, но волшебнее всего там было зимой. Потому что вокруг какой-никакой, но снег, из зелени – только сосны, а там – настоящий райский или ботанический сад (не был ни в одном, ни в другом, но в моих мечтах они примерно так выглядят). Какой-то начальник нашего лагеря, извините – командующий военного городка, распорядился создать розарий, и он возник как по волшебству. Длинный, широкий, с размахом, он дал приют нескольким десяткам сортов роз.

Розарий. В военном городке. До сих пор хочется вдохнуть полной грудью, до боли в ребрах, когда просто вспоминаю о том месте. Как же там божественно пахло! Удивительно! Мы не знали тогда искусственных роз, которые не умеют осыпаться и долго стоят, но при этом не обладают главным достоинством цветка настоящего – запахом. Те мои, из детства, розы пахли все до единой. Я различал их, они все были для меня не безликой массой, а миром индивидуальностей. Мои розочки были живыми, и я даже иногда, кажется, улавливал, как они переговариваются.

Следил за розарием прапорщик. Немолодой уже (как мне казалось тогда), он перемещался между раскидистыми кустами, словно катился, умудряясь не задеть ни одного бутона. Телосложение его чем-то напоминало букву О. Подбородок был гладкий и тоже овальный, а под ним – его дубль или тень, – упругий такой, не колыхавшийся при ходьбе второй подбородок. Шарообразный живот с трудом помещался под форменной рубашкой, отчего пуговица в районе пупка всегда была расстегнута. И еще он всегда улыбался широкой полукруглой улыбкой, сейчас бы я сказал – «как смайлик». Проходя между рядами растений он, мне кажется, разговаривал с розами. Больше о его внешности ничего не помню. Бесконечной доброты и улыбчивости человек О.

Меня этот хранитель прекрасного впускал всегда, начиная с того самого раза, когда мы пришли туда с папой. Папа впервые привел меня в розарий зимой, 30 января, чтобы принести маме букет ко дню рождения. Кстати, наверное, поэтому именно зимний розарий и волшебный запах королевы цветов так запомнился мне: я не ожидал зимой почувствовать такого внезапного летнего, ароматного, удивительного потрясения. Когда я медленно втискивался с улицы, с трудом оттягивая подпружиненную дверь, прапорщик начинал хлопотать и округло охать: «О! Проходь, проходь, охлождаешь жо! Скорей, скорей, мой хорошой…» Он не то чтобы окал, но все почти гласные в его исполнении становились круглыми, о-образными.

Я ходил в розарий не поболтать со старшим товарищем, а помечтать. Бродил среди цветов, которые были выше меня, и изо всех сил дышал ими, доводя себя до головокружения. Иногда я подбирал лепесток и потом по несколько дней играл с ним. Когда мы повзрослели, годам к шести с половиной – семи, играя в песочнице с красивыми девочками в секретики, я под стеклышки, бывало, вкладывал лепестки роз из своей коллекции. А иногда даже дарил их. Ну вы понимаете…

Я не помню, чтобы когда-нибудь ломал или сам срезал цветы. Но несколько раз мой друг прапорщик (а не отец ли это был того самого Сережи – металлической рожи?) из срезанных (отбракованных?) цветов собирал букеты, которые я относил маме: «На вот, отдашь своей мамочке».

Честно говоря, до сих пор интересно, для чего там на самом деле был розарий? Ну ведь не на продажу солдатики растили цветы, в самом деле? Неужели правда потому, что душа требовала красоты?

Мы, дети военного городка, жили своей уличной жизнью. Просыпаясь утром, находили на столе завтрак, прикрытый тарелкой от мух и чтобы не заветривался. Быстро закидывали его в себя и выбегали на улицу – в пространство, которое принадлежало только нам. Когда мы хотели пить, пили из колонок или где находили воду. Когда хотели есть… Вот тут уже были варианты.

Если путь приключений уводил нас далеко от дома, время на обратную дорогу тратить было очень жалко, и мы включали фантазию. В отличие от деревенских ребят, мы были не слишком продвинутыми в искусстве выживания на природе: ловить рыбу или поджаривать на костре грибы не умели. Да и не было у нас в лесу ни узнаваемых, гарантированно съедобных грибов, ни рыбы в многострадальном Русском озере (да и будь она там, откуда взяться навыкам рыбной ловли? Их у нас не было тоже). Собрать мелкие зеленые яблочки под случайно выросшей жиденькой яблонькой – да, это был наш вариант. Живот, правда, потом жутко урчал и оскомина во рту набивалась тут же, но все же еда. Еще можно было у солдатской столовой выпросить чего-нибудь. Солдат ребенка не обидит – ну то есть не каждый солдат его обидит. Кто-то мог хлеба дать или что там еще можно было, не испачкавшись, в руках принести. Но были и такие, кто только за щелбан или пендель соглашались быть благотворителями. Всякие были герои в советской армии тогда.

Ярко вспоминается мне случай, когда товарищи наловили больших гусениц. Кто-то им накануне рассказал или прочитал книжку про далекие путешествия и приключения, в которой, мол, герои жарили и ели гигантских гусениц. Что это была за книга, я и тогда не знал, и сейчас не тянет. Но детям в голову идея запала, а тут подвернулись какие-то непонятные многоножки в большом количестве… Так они их запекли! Я не стал даже нюхать (а все почему? Не читал тогда еще книг), а вот мои товарищи бойко хрустели сухонькими трубочками и делились впечатлениями. Эта, видите ли, прожарилась лучше, а другая еще мягковата, но зато слаще. Бррр… Не могу припомнить, что с ними потом было, но мне почему-то кажется – ничего особенного. Просто на том свете в гусеничном аду им припомнят этот их эксперимент.

К обеду нас зазывали домой, кого выкрикивая, кого отлавливая на игровой площадке. Потом мы возмужали, достигли серьезного возраста пяти-шести лет, и мамы наши вышли из очередных декретов, пошли работать кто куда смог приткнуться тут же, в части. И с этих пор от пробуждения до темноты мы принадлежали только себе. Кружками, секциями, изучением иностранных языков, танцами или хотя бы выжиганием профиля Ленина на фанерке нас не донимали. Но не подумайте, что мы были полностью брошены и забыты. Нам всегда готовили обед. И оставляли его где-нибудь в зоне доступа. И был у меня однажды незабываемый обеденный перерыв.

Характерное предобеденное урчание в животе застало меня недалеко от дома – редкая удача. В ловле ящериц или зажаривании гусениц необходимости не было, и решил я отобедать на нашей кухне, как цивилизованный и воспитанный мальчик.

Пришел домой, обувь снял, аккуратно поставил в прихожей: левую cандальку слева, правую – справа. На ступнях остались красивые серо-белые следы от кожаных ремешков, обозначенные пылью и грязью. Ноги вытер о коврик у двери, он был еще влажным (с вечера?). Решил помыть руки – в кои-то веки же пришел домой, надо соответствовать торжественности момента! Помыл. Мыло застряло под давно не стриженными ногтями, и хотя грязь из-под них не вымылась, зато пальцы теперь вкусно пахли, пусть и стали немного скользкими.

Вот я и на кухне, ура! Быстренько поем и побегу обратно. Там на улице как раз в разгаре интереснейшая игра, так что надо спешить.

Ставлю на стол свою маленькую тарелочку. Кладу свою ложку. Хлеб отрезан, беру кусок (как пахнет!) и тоже рядом с тарелкой кладу, не откусываю, сдерживаюсь. Все готово. А что у нас на обед? Осматриваю нашу маленькую кухню в поисках еды – да вот же она! На подоконнике (том самом, где за окном ящик с луком, в котором некогда так недолго пребывала мечта моей жизни и воплощение красоты – лимонка) стоит большая кастрюля с супом. До подоконника я уже достаю, даже до кастрюлькиных ручек, где висит половник, знаю – сейчас все будет! Встаю на цыпочки, тянусь, крепко берусь за обе ручки красной в белый горох кастрюли с борщом (приготовленном по маминой задумке на всю семью на пару дней).

Задумка была правильная, но самонадеянная. Мама не рассчитала с кастрюлей. Сдвинуть ее в горизонтальной плоскости у меня получилось, но, лишенная опоры снизу, кастрюля тут же вышла из-под моего контроля и устремилась вниз. Поправить это проявление закона Ньютона я был не в состоянии, и, к моему ужасу, красивая наша кастрюля с гулким, как приговор, грохотом ударилась о пол, перевернулась и…

Вообще то, что было дальше – сюжет для фильма, хоть ужасов, хоть о детских психотравмах. Комедию, впрочем, тоже можно снять. Трехлитровая кастрюля борща, оказывается, может моментально залить семиметровую кухоньку. И когда я говорю «моментально» – это не преувеличение. Я оказался прижат к стене – суп был повсюду. Шагнуть, не наступив в «красное море», было невозможно. Такие дела… Маленький островок в половину квадратного метра у окна позволял только стоять – ну или сидеть, сильно притянув к себе ноги. На столе по-прежнему стояла тарелка для борща. Рядом лежал кусок хлеба, который я стоически не откусил, а теперь и не мог этого сделать. Сквозь всепроникающий запах борща я ощущал и аромат этого куска солдатского белого хлеба.

На улице наверняка недоумевали мои товарищи: почему это я не вернулся к нашей сверхинтересной игре. Окно кухни выходило на деревья и дальше на дорогу, а площадка была с другой стороны дома, так что даже если меня звали, я не слышал криков. Снаружи медленно догорал день. Дотянуться до выключателя было решительно невозможно – он находился на противоположной стене, – и я погружался во мрак не только в душе своей, но и в буквальном смысле.

Спустя несколько часов заточения я уже устал плакать. Слезы кончились, и только грязные разводы на лице свидетельствовали о часах безутешного горя, которое мне пришлось пережить, пока не пришла с работы мама. Я ждал ее несколько часов. Не сходя со своего вынужденного поста. За это время я успел подумать обо всем, о чем мог подумать в том возрасте. Судьба моя представлялась мне горькой, без будущего. Я ощущал происходящее в тот момент совсем не как курьез, для меня эта ссылка на «островок» была по-настоящему навсегда.

Но в какой-то момент мама все-таки пришла. Слава богу, что в поселке после работы заняться было нечем, поэтому она шла прямиком домой, а не в супермаркет или в кафе с подружками. Позвонить мне она в тот момент тоже не могла – не было не только мобильных, но и просто телефонов. Да и в дверь она не звонила – чаще всего двери были открыты. Поэтому она просто вошла в темную квартиру, думая, что дома никого нет. Скинула обувь и поставила у входа сумку, оттуда направилась сразу в кухню, потому что скоро придет муж и надо бы успеть разогреть суп к его возвращению. Да и сын рано или поздно набегается и заявится, весь грязный, с новыми царапинами и голодный. Что там надо еще сделать до их появления? С этими мыслями мама подходит к темной кухне, щелкает выключателем и… Что же она видит?

Скрючившийся у окна мальчик, лицо которого опущено на руки. Вся кухня залита кровью. Следы разрухи и бойни (кастрюлька-то валяется и крышка тоже – явно была баталия). К обеду сын так и не притронулся (посуда чистая на столе, даже хлеб не надкушен). Но самое страшное – он сидит в луже крови и без движения. Мертв давно. Тут мама и села.

Бедная моя мама! Даже не хочу представлять, что ей пришлось пережить в те несколько секунд между щелчком выключателя и открывшейся картиной, которую она быстро интерпретировала как ужасную, и тем моментом, когда мальчик поднял голову и широким обреченным движением вытер сопли. Волшебное воскрешение случилось прямо на глазах! А вдруг его еще можно спасти, несмотря на потерю крови? Вперед, к нему, вынести на руках, в скорую, бегом! Метнулась, обняла, ощупала, слезы, что с тобой, где болит?.. И тут я снова безудержно разрыдался.

Конечно, напугал маму, но плакал я так горестно и искренне, что меня даже не ругали. Поняли и пожалели. Я рассказал о том, что кастрюля тяжелая, и что она грохнулась сама, и что я с обеда тут сижу, не двигаясь, и мне горько, страшно и есть хочется. А есть с пола воспитание не позволило. А «эти там» играли без меня. А мама все не шла. А суп – сам.

Объяснять долго мне не пришлось. Все было предельно понятно. И трагедия (а лишение семьи ужина и испачканная кухня явно тянули на трагедию) вскоре сменилась комедией и смехом. Особенно когда к возвращению папы кухня сияла чистотой и в случившееся уже немного не верилось. Оставалось только решить вопрос с тремя урчащими животами, но родители как-то с этим справились. А я в ту ночь спал как убитый.

Как же хорошо, что даже такое бесконечное горе заканчивается чем-то добрым. Может, и во взрослой жизни так же? То, что сейчас страшнейшая из бед, потом, когда жизнь подойдет к концу, покажется милой незначительной ерундой. И после всех испытаний нас обязательно обнимут чьи-то добрые родные руки. Буду в это верить.

Как-то утром перед уходом на работу папа с заговорщическим видом объявил: «Сегодня едем в ночное – за раками!» И убежал на работу, ничего не объяснив. Ну кто так поступает? А мне что, весь день мучиться? Ну уж нет. Опросу были подвергнуты все вокруг – от мамы до товарищей во дворе. В итоге удалось выяснить, что взрослые решили попробовать себя в ловле раков. И ради этого, оказывается, уже несколько недель велась незаметная подготовка. Теперь, когда папа обозначил тему и расследование было проведено, разрозненная информация стала собираться в единую картину. Например, предмет, похожий на вилку с острыми зубьями и называвшийся «острога», делался не в память о боге морей Посейдоне (я видел такого в книжке про богов Древней Греции), а чтобы насадить на палку и ловить так раков. Это мне Жаров рассказал, а ему – его папа. Еще удалось выяснить, что раков, оказывается, бросают в кипяток живыми и только тогда они становятся красными, а в обычной жизни раки другого цвета, возможно черные, но точно не красные. Это другой товарищ поведал.

Также удалось узнать, что рак может легко перекусить палец, что раки умеют свистеть и делают это каждый четверг (есть даже поговорка, правда, никто не смог вспомнить ее, ну да неважно), раки зимуют в норах и живут по сто лет, могут прокусить резиновый сапог. Но самую ценную информацию выдала мама. Она сказала, папа пообещал взять меня на ночную ловлю раков, если я сегодня ничего не сломаю и не взорву. И я вострепетал. Хотя то, что рак легко перекусывает палец и разгрызает сапог, немного тревожило. Но папа в обиду не даст и что-нибудь придумает, поэтому страхи были быстро позабыты и на смену им пришла пытка ожиданием вечера.

Маме удалось загнать меня домой днем (не иначе хитростью) и заставить лечь поспать, если я хочу ехать с папой. Я сделал вид, что, конечно же, обязательно посплю, хотя про себя абсолютно точно знал – ни за что мне не заснуть. Так что лег, закрыл глаза, притворился спящим и вволю предался фантазиям о будущей охоте. Спать я, естественно, не собирался.

Проснулся я, когда папа вернулся с работы. Увидев, что я встал, он похвалил – молодец, мол, выспался, подготовился к ночному походу. А я сидел на кровати и понять не мог, как же это получилось, – не хотел же спать. Не иначе опять мамина хитрость какая-то.

Смеркалось. Вечер был теплый, но мы все же взяли с собой по теплой кофте. К воротам на выезде из городка маленькими группками стекались мужчины, детей было всего несколько человек, говорили почему-то вполголоса, как партизаны. Загрузились в советские газики, тронулись.

Подъехав к озеру, машины выстроились перед самой кромкой воды. Двигатели заглушили, но фары не выключали, освещали прохладную, чуть подернутую туманом поверхность озера, раков приманивали светом. Я подошел к воде, тронул ее пальцами и потерял интерес к авантюре – холодная до жути! Такой водой меня зимой иногда мыли, когда не успевали (или ленились – это ж с углем надо было возиться) нагреть титан. Нет уж, я лучше буду тут, на берегу. Выбрал место и уселся прямо на траву. Папа набросил на меня свою кофту, а сам снял штаны и смешался с толпой других таких же голоштанных мужчин, по большей части в зеленых военных рубашках, хотя попадались и в белых майках. Вода, кажется, и правда была холодновата, потому что «ракозаготовители» фыркали, ежились, посмеивались, но в озеро постепенно все-таки начали заходить, хотя выше пояса так никто и не осмелился погрузиться.

Охота на раков началась.

Медленно продвигаясь, папа осматривал дно, держа наготове острогу. Вот что-то шевельнулось на дне, не блик ли? Нет, рак, да еще и немаленький. Аккуратно подводится острога, резкий толчок, и готово – рак насажен на вилы. Остается его снять и выкинуть на берег. И вот тут начинается уже моя работа: рака нужно осторожно, как научили только что, взять с боков пальцами, подальше от страшных передних клешней, и бросить его в ведро с водой, чтоб не умер раньше времени. Другие ребята делали то же самое. Из воды непрерывным потоком, постепенно ускоряясь, летели раки, нужно было никого не упустить, всех отловить и при этом самому не пострадать. Раки, к слову, были и правда черными, или так ночью казалось в свете фар. Вскоре приготовленные ведра оказались заполнены, особо юркие раки даже умудрялись выскакивать и прорываться к воде, но – граница на замке: ребята не упустили никого.

Вдруг в воде громко взвыл и, поскуливая по-собачьи, на одной ноге запрыгал мой папа. Рак! Укусил? Откусил палец? Папа, размахивая зажатой в руке острогой, совсем как грозный бог морей на картинке в моей книжке, по-балетному тряс в воздухе ногой и пытался сбросить вцепившегося в его палец большого рака. Камни на дне озера были острые, и, оберегая одну ногу, он неизбежно травмировал другую. Пытка, в общем, но это неизбежная жертва, плата за недоброе развлечение по истреблению живых существ. Месть бога членистоногих ракообразных. Рака наконец удалось снять, не без помощи товарищей. Медленно утихающую боль пытались унять той же холодной водой, в которой и стояли охотники. Папа оказался не единственным укушенным. Вскоре раздались (и не раз) очень похожие вскрики и последующие завывания. Все, впрочем, смеялись, включая и самих пострадавших. Последние, правда, предавались радости только после избавления от маленьких цепких мстителей-камикадзе.

Раков в ту ночь наловили очень много. Пришлось даже освободить ящики и мешки, лежавшие в машинах на всякий случай, – ловцы вошли в охотничий азарт и всё не могли остановиться. Наконец десяток последних раков полетел обратно в водоем. Да спасет их волшебная регенерация и да затянутся поскорее их раны!

По дороге обратно я уснул, папа, сонного, перенес меня на руках из машины в постель. Утром я, потянувшись, с удовольствием вспомнил необычную ночь, спрыгнул с кровати и пошел умываться. Искусство умываться холодной водой так, чтобы не мочить особенно лицо, но при этом создать у родителей ощущение, что «омовение» состоялось, причем тщательное, оттачивалось мною не один месяц. Главное, чтобы в ванной при этом никого не было, тогда можно, всего лишь смочив кончики пальцев и подождав, пока вода согреется на коже, потереть уголки глаз и, может быть, еще рот.

На кухне хлопотала мама, готовила завтрак, так что надо было торопиться, чтобы проделать процедуру «омовения». Я прокрался к ванной, не включая свет (его хватало и так – пробивался через маленькое окошко почти под потолком), пустил тоненькую струйку воды и стал морально готовиться к утреннему обряду. И тут мне показалось, будто что-то шуршит и скребется рядом. Огляделся – темновато, конечно, но ничего страшного вроде не видно. Решился, протер глаза, промокнул полотенцем – сделано! Но все равно слышится шуршание. Что бы это могло быть? Высунул руку за дверь, дотянулся до выключателя, щелкнул им, обернулся, а в ванне…

Она была до краев полна раками. Они все двигались, скребли клешнями, взбирались один на другого и тут же тонули под телами более активных собратьев. Все это бурлило, как суп. Представляете – целая чугунная ванна раков!

Как выяснилось потом, пока мама кормила меня завтраком, ночью папа разбудил ее и сначала принес меня, а потом вернулся с мешком и вывалил свою часть улова прямо в ванну. Другой емкости, которая бы могла вместить такое количество, просто не нашлось. И еще несколько ванн в нашем военном городке в то утро кишели раками. Уж не знаю, насколько благосклонна к ним была судьба, но, кажется, несколько дней после той ночи в нашем городке ели раков с пивом и без, дома и на площадках для пикника, в кафе и просто на улицах. Что смогли, заморозили, что нет – сварили.

После той ночи папа хромал пару дней, и больше за раками мы не ездили. А острога долго еще лежала в тумбочке сначала у него, а потом у меня. В своих играх про бесконечное противостояние ковбоев и индейцев я иногда то за одних, то за других вводил всесильного бога Посейдона, роль которого исполняла моя кисть, опирающаяся, как на ноги, на указательный и большой пальцы и сжимающая остальными волшебный трезубец – папину острогу, снятую с древка.

Вы уже всё поняли – закрытый военный городок, прогулки по известным, много раз хоженным маршрутам, набор развлечений не сильно разнообразен, зато детство здоровое, в основном на улице. Эдакая беспризорщина на воле, но за высоким забором и под периодическим родительским надзором.

В погожий выходной, когда вся семья была в сборе, мы гуляли. Немецкие сосны были аккуратны и стройны, хотя некоторые из них уже успели обзавестись татуировками и шрамами, нанесенными русскими солдатами. Темой надписей чаще всего становился год демобилизации с вожделенной трехбуквенной аббревиатурой ДМБ, ну и родной город. Фамилии или «Коля + Петя» почти не встречались – видимо, находясь на территории условного друга, генетическая память подсказывала бойцам хранить военную тайну не только номера части, но и собственного имени. Впрочем, в детстве, в «добуквенную эпоху», это варварство не казалось таким уж вопиющим. Мы и сами могли выскоблить гвоздиком или кончиком автоматного патрона какое-нибудь солнышко или кораблик на стволе. Но несмотря на все это, величавые, будто подтянувшие на лишнюю дырочку портупею, немецкие сосны покачивали своим вечнозеленым убранством. И под этими кронами прогуливались мы всей семьей.

Иногда папа мог выстругать для меня что-то. Он умел делать восхитительных человечков-физкультурников. Если нажимать с боков на «штанги» турника, спортсмена подбрасывало, и он делал подъем с переворотом. Но лично мне гораздо более ценным представлялся сам человечек, без турника. И поэтому я не понимал, зачем папа постоянно его туда подвешивает – так же играть неудобно. Но праздник случался – иногда тонкая штанга, на которой болтался физкультурник, рвалась, и тогда я не просил папу починить игрушку, а играл самим человечком.

Когда годы спустя я попал в пионерский лагерь, то наладил там выпуск подобных физкультурников уже сам и просто дарил их. Это сделало меня популярным, правда ненадолго. В середине смены, в разгар дружб и почти перед самым началом первой влюбленности, мама забрала меня домой. А физкультурники – да, игрушки, свидетели детства. У меня и сейчас хранится один такой, без турника, еще папиного производства.

Были у меня и другие, самые обычные детские игрушки, как у всех. Лук со стрелами, рогатка, воздушный змей, городки… По весне – кораблики из сосновой коры (с материалом не было проблем). Папа научил их делать даже без ножа – можно просто потереть крупные куски отвалившейся коры о грубый асфальт, он не хуже наждака работал. Мы с ребятами потом в желании усовершенствовать навыки кораблестроения изгваздали так пол-улицы, подкинули бедным солдатикам работы. После окраски травы в «натуральный зеленый», что практиковалось иногда перед приездом высоких делегаций (честное слово! Прямо настоящей зеленой краской пожелтевшую траву красили!), они швабрами и хозяйственным мылом должны были отмыть от нашей «корабельной» пыли асфальтовое покрытие главной городской аллеи. Хотя лодочки получались отменные – аккуратненькие, гладкие.

В какой-то момент папа увлекся орнаментальной резьбой. Сначала он долго сидел, засыпая пылью кухню, над обработкой палки (длиной около метра). Потом на горелке или костре обжигал ее до черноты, покрывал, предполагаю, лаком и затем резал какой-то замысловатый узор. Иногда палка превращались в составную часть удочки, или в тросточку, или так и оставалась красивой черной лакированной палкой с узором. Как правило, навершия были плоскими, но когда папа делал их скругленными, я воспринимал это как абсолютный шедевр. Ни одна его резная палка не сохранилась, но я помню их до сих пор, даже детали орнамента смогу нарисовать. Требовалось определенное искусство, скажу я вам, чтобы делать такие вещи. А еще папа в народный промысел добавил свой технический мозг – придумал, как текстолит закрепить в дереве, и получился аутентичный спиннинг с резной ручкой. На деле вещь оказалась не самая удобная, но смотрелось впечатляюще.

Игрушки были не только из дерева. Сейчас я попрошу вас включить воображение и представить, что почувствовал я, ребенок из Советского Союза, где все игрушки были либо жесткими, либо тяжелыми, когда однажды мне подарили огромную картонную коробку, в которой лежали немыслимой красоты детали – о, волшебство! – конструктора. Да еще и с инструкцией по сборке (на немецком, конечно, но какая разница – я и по-русски тогда еще не умел читать). Я весь день просидел, прикручивая и развинчивая детали, ничего путного у меня не получалось, но было так увлекательно! Весь вечер приставал к уставшему папе: «Давай пособираем, а? Ну давай пособираем?» Но папа был кремень – он устал после суток дежурства и ушел спать. А утром ему надо было на работу, и я понимал, что и назавтра остаюсь один на один с этим прекрасным подарком.

Но когда наступило утро и я вышел на кухню… Там, в лучах солнечного света прямо посередине (а мама специально встала сбоку, чтобы не мешать моему восторгу) стоял огромный, почти в мой рост, собранный не по инструкции (!) подъемный кран! Папа проснулся и собрал мне это чудо! Сам придумал конструкцию и собрал. Ну что тут скажешь… Это была настоящая сказка! Ничего более красивого из того конструктора мы потом так и не собрали. Вскоре я освоил пошаговую инструкцию, но объектов такой красоты в ней не было. А папа больше, кажется, ничего подобного не собирал.

Так что игрушки в моем детстве были, и были они просто замечательными! Ровно столько, сколько надо – не зря же я их почти все помню даже сорок с лишним лет спустя. Вряд ли мои дети смогут похвастаться тем же, но ведь и задача у них сложнее – поди запомни содержимое нескольких огромных коробок. И зачем мы столько им накупили…

Моя мама была всегда очень красива и выглядела эффектно. Она нравилась офицерам, и они ей говорили комплименты, а она им улыбалась. А еще в военном городке для нее нашлась прекрасная работа – в офицерском кафе. Солдат там не было, только офицеры, элита, значит. Высший свет. Мама им продавала всякие вкусные или взрослые вещи. И они слетались в кафе после окончания работы и перед приходом домой, будто мотыльки на вкусное и душистое… Я не помню весь ассортимент, потому что меня в нем волновало только печенье и другие сладости. Офицеры редко это заказывали, они в основном брали что-то в бутылках и рюмки. Им после работы почему-то всегда очень хотелось пить, не знаю почему.

Мне кажется, я помню маму в кружевном переднике и такой штучке на голове, тоже кружевной. Я не знал, что в то время она была уже беременна. Что такое беременна я тоже не знал до последнего момента, когда… Но не буду забегать вперед.

Мама была красивой молодой женщиной, но той осенью ей часто бывало нехорошо. А потом это прошло, но однажды она обратилась ко мне со странной, немного смутившей меня просьбой. Она попросила меня любой ценой (!) добыть ей… трески. Той самой трески из солдатской столовой, которой по вечерам пахло на весь городок (никуда не укрыться от вони той). А моей маме (или сестричке внутри мамы) невыносимо хотелось именно той страшно вонючей рыбы. И вот она снаряжает меня, пятилетнего добытчика, на промысел вожделенной рыбы. Да просит принести побольше. А чтобы это не сочли попрошайничеством или – того хуже – превышением полномочий офицерской жены, мне дали кое-что вкусненькое на обмен. Как сейчас помню, это были толстенные немецкие вафли с тягучей густой белой начинкой. Вку-у-усные! Но я не попробовал даже, я по-честному все донес до столовой.

Когда я появился у ее дверей (привычное дело, я говорил уже, что мы частенько приходили подкормиться за счет солдат), это не вызвало ни у кого вопросов. Мне даже сразу предложили хлеба. Однако моя просьба заставила выйти из недр кухни самого Дядю Главного Повара. Чего-чего мне надо? Побольше рыбы? В обмен на вафли? Ну дела, товарищи… А что дела? Я честно всем рассказал, что мама меня прислала, что ей рыбы очень захотелось и что вафли эти безумно вкусные (я на днях у нее в офицерском кафе такие пробовал). Бойцы посмеялись там чему-то своему, но вынесли мне солдатскую миску, с горкой наполненную этой сильно пахнущей рыбой, да еще сверху прикрыли такой же миской, чтобы внутрь ничего не попало по дороге. («Завтра занесешь, мытые».)

Мама о странном меня, конечно, попросила, но я все равно был рад сделать ей приятное. Хотя она застыдилась и упрекнула меня, когда я ей, пересказывая детали своего подвига, признался: пришлось сказать главному повару, что это я не для себя рыбу прошу, а маме очень захотелось. Даже отругала меня, но немножко. Ну и ладно, было и было, подумаешь. Мало ли кто и чего может захотеть, чего тут стыдиться!

Вот только обмен рыбы на вафли лично мне казался каким-то неразумным, даже глупым. Любому же понятно, что вафли куда вкуснее и полезнее, чем солдатская треска.

А тарелки я назавтра отнес обратно и спасибо еще раз сказал за рыбу. Заодно кусок белого хлеба попросил и сжевал с удовольствием на обратном пути.

Отпуска командирам Красной армии давали как удобно Красной армии. Поэтому в незабываемом 1976 году наша семья смогла себе позволить развеяться и отвлечься от суровых германских будней, вернувшись на любимую солнечную родину, только в самом конце декабря. Сначала думали отправить меня с мамой пораньше, скажем осенью, но потом решили не разлучаться и весело и радостно встретить Новый год с настоящими сугробами.

В поезд загрузились в Берлине, провожал нас солдатик на газике, которому сердобольная моя маменька завернула в качестве сухпая полкурочки и хлеба. Солдат в моей семье всегда подкармливали, в конце концов они из-за нас, «офицерских», не попадали в свою столовую, так что это наш святой долг. Загрузились, тронулись, отлегло. Вот всегда с этими поездами так – пока он не тронется, остается волнение. И чего волноваться, казалось бы? Билеты есть (на те ли даты?), паспорта не забыли (а кстати, точно не забыли?), багаж весь внесли (а вот такая сумочка – где?) – никаких поводов для беспокойства, в самом деле! Но есть волнение, и еще минут до десять после того, как поезд тронется, оно сохраняется. А потом – «предъявите ваши билетики», выдача комплектов белья, «хотите чаю?», «а вы не поменяетесь с ребенком на вашу нижнюю полку, а то он упадет», привстать, чтобы из-под тебя достали багаж, а потом убрали, «выйдем из купе, тете надо переодеться» – милая суета, но уже не волнение.

Мы ехали втроем. За окнами, как рисунки в книге, сменялись поселки, деревья, столбы, звенели сначала все громче и громче, а потом тише и тише переезды, становилось темнее, совсем ночь. Потом стало больше снега, а через какое-то время только он и остался, уже без намеков на черную землю; еще больше снега – и на деревьях, и на столбах… Мы ехали в Союз. Пили чай. Ели курицу с газеты, очищали смявшуюся скорлупу яиц и заедали все это пока еще немецким хлебом.

Пробежали поляки в фуражках-шестиклинках, а за ними понесли жвачку. Но я уже разбирался в этом, знал, что польская жвачка невкусная, быстро теряет вкус и липнет так, что никогда не ототрешь ни пальцы, ни одежду. К тому же у меня была с собой своя, немецкая жвачка.

Польша пролетает быстро, и заснуть не успеешь, а уже снова поляки – граница с Союзом. Потом наши – злые, но, когда едешь обратно, они кажутся родными. Колеса меняют – это всегда интересно. Огромные, невероятные, тяжеленные колесные пары катятся сами по рельсам – фантастика! И почему родители не смотрят на такое чудо… Я весь процесс от начала до конца просидел, прижавшись к окну и глядя, как на соседнем пути разували и снова обували такой же, как наш, поезд, только периодически отрывал лоб от стекла и тер ладонями, а то мерз (зима!). А потом – всё. Поехали дальше, теперь по нашей стране. Сморило, уснул.

До Смоленска мы добрались, когда уже была ночь. Я проснулся от суеты в купе. Толкотня, громкие голоса, чьи-то приглушенные крики. Я спал на верхней полке (весь вжался в стенку, даже во сне боялся упасть). «Пап, что такое?» Одеваются. Куда? «Спи давай! Гражданка, присмотрите за ребенком, я скоро вернусь. Если не вернусь, вы уж до Москвы за ним приглядите, а там встретят. Надеюсь…» А мама даже не говорит ничего, только смотрит и плачет. Почему? Ну ладно, сказали – спать, значит спать. «Береги сына!» Я засыпаю быстро, ночь все-таки. Поезд не едет никуда, родители пошли купить что-нибудь, пока стоим, наверное, они так делали несколько раз за поездку. Нет причин для волнений. Спа-а-ать…

Папа и мама уходят. Меня, полусонного, гладит по голове чья-то нежная, но незнакомая женская рука. «Бедненький, без мамки остался». На грани угасающего сознания понимаю, что это соседка по купе. Но почему я «без мамки теперь остался», этого я не понимаю, в это я не верю и об этом не думаю. Так и заснул снова.

Поезд стоял долго, может – час, может – больше. Потом вернулся папа, весь запорошенный снегом, без мамы, без улыбки на лице. И состав сразу тронулся. И покатил дальше по нашей заснеженной стране. Папа долго сидел внизу, не ложился – я это видел, иногда просыпаясь и свешиваясь вниз посмотреть, нет ли чего интересного за окном. «А где мама?» – «Спи, Олежка, уже поздно…» И я засыпал.

Мне почти пять лет. Я бегу, бегу, высоко подпрыгивая и зависая над травой, по бескрайнему зеленому лугу. Сверху солнце, все так ярко, столько света. Я смеюсь от счастья и все бегу, бегу куда-то. И никогда не заканчивается то мое счастье, и зеленый луг, и солнечный свет, и очень много любви вокруг и внутри меня. Бегу…

На следующий день была Москва. Мне не понравилось. Холодно, очень холодно. И снег такой мелкий летит в лицо, а самое страшное – когда он залетает за шиворот. На перроне нас не встречали, за такси пришлось отстоять очередь, продрогли до костей – и я (в немецкой осенней курточке) и папа (в жиденькой шинельке). Вещей с собой было много, поэтому на метро не доехать, но папа, как офицер, куда-то пошел, с кем-то договорился, кому-то «дал», и машина подъехала. «Волга», «двадцатьчетверка» – я уже разбирался в моделях. В ней тоже пахло бензином, но не так противно, как в армейском газике, было холодно, но не так, как на улице. И не было мамы. Москва мне не понравилась.

Вечером приехала баба Лида. Папа о чем-то с ней поговорил, потом тут же оделся и уехал из дома. Не было его долго, потом вернулся и сообщил: «Достал, сегодня выезжаю». Поел, собрался, расцеловал меня и снова уехал. Я совсем запечалился. Теперь и папы нет. Как же быть? Плохая Москва, в ней холодно, гадкие снежинки за шиворот лезут, погулять пойти некуда, но главное – вдруг все родители исчезли.

Что я чувствовал в те часы? Я понимал, что происходит что-то непоправимое, что-то, что навсегда изменит все вокруг. Я видел, как все напряжены, как шушукаются и как иногда прячут от меня слезы. Где моя мама? Почему я теперь один? Что происходит?

Утром приехала еще одна бабушка – баба Маруся. Как смогли, они окружили меня заботой и теплом, которых я был лишен без мамы. Ну ладно, пусть так…

Мы сидели дома, выходили гулять. Снежки и строительство крепостей и снеговиков отвлекало, но полностью тревога не ушла. Конечно, я не сидел потерянным, глядя в стену, но и безмятежно счастливым не был. Что-то мне передавалось от дорогих взрослых, от моих бабушек, которые не могли толком объяснить, что с мамой, где папа, когда мы снова будем вместе и поедем в Германию, где теплее, чище и есть вкусности, которых нет здесь.

В то время я еще помнил каждый день своей жизни, далеко глубже четырехлетия, помнил почти до рождения, до кормления грудью, до взгляда, которым смотрела на меня мама тогда. И я мог видеть, какие дни были хорошие, а какие (их было немного) – не очень. А сейчас эти «неоченьдни» длились как никогда долго. Их количество было невелико, но каждый день растягивался и удлинялся, и от этого казалось, что прошло уже очень много времени. И мне вдруг припомнилось, что год назад папа меня оставил здесь и уехал один в Германию. А теперь я снова в этой квартире, а он снова куда-то уехал. А вдруг опять без меня вернулся в нашу Германию? Бросил меня?

Где же мама?.. Меня укладывает спать одна баба Лида, вторая бабушка на ночь глядя собралась и уехала. Все от меня уезжают. Скоро останусь один и буду жить как взрослый разведчик. Как-нибудь устроюсь, ничего.

Уснул.

Я бы и не проснулся вовсе, но в какой-то момент сочетание нескольких факторов – свет в коридоре, чьи-то возбужденные голоса (и папин тоже!), шелест верхней одежды, шипение «Да не так ты держишь! Уронишь же сейчас!», съехавшее на пол одеяло, без которого было холодно, – в общем, я слегка проснулся. Очень хотелось провалиться обратно в сон, но было также и любопытно. К тому же ко мне кто-то шагнул, и обнял, прижавшись заснеженной шубейкой, и начал целовать сквозь слезы. А потом я услышал голос мамы: «Здравствуй, мой миленький! Ну как ты тут без меня?» А я уже не помнил ничего плохого! Не было никакого «без тебя», и не важно, если даже и было, потому что теперь все очень и очень хорошо, спокойно, любовь. Спать уже хотелось меньше, но было холодно, и я зарылся в одеяло. Как хорошо – мама не пропала, она снова здесь.

А потом подошел папа, не погладил меня, как обычно, по голове, но осторожно нагнулся и поцеловал в макушку. В моей комнате было темно, только из коридора падал свет. И там стояли две мои бабушки, прижавшись друг к другу и глядя на нас троих.

И тут кто-то пискнул у папы в руках. Это что еще? «Вот, знакомься, это твоя сестренка. Согрей ее поскорее, а то мы, кажется, ее по дороге чуть не заморозили». Сестренка? Как это? И мне в кровать подложили маленький и жутко холодный комочек с торчащими ножками и малюсенькими пяточками. Я попытался было оттолкнуть от себя подальше эту льдинку, но родители, обступившие меня с двух сторон, упорно ее ко мне подпихивали и все норовили накрыть одеялом и подоткнуть его со всех сторон. Через какое-то время это чудо согрелось, растянулось и засопело. И я прижался к нему, сначала подозрительно и аккуратно, а потом все плотнее, обнял нежно. «Это моя сестра, да?» – «Да, это сестра твоя». «А как ее зовут?» – «Имя ты придумаешь завтра. Или послезавтра. Ну или потом, но придумаешь обязательно». Хорошо, тогда потом, не сегодня уже… А она ничего, миленькая. И – боже мой – какие же у нее маленькие пяточки! Просто пятуни. И сопит она так смешно. «Смотри только не сжимай сильно, не придави ее». Но я уже и сам интуитивно понимаю, что ее не обнимать надо, а руку над ней аркой водрузить, уперев кулаком в постель, а одеяло поверх этой конструкции, чтобы палатка получилась. Главное – не надавить. А она уже спит… И я наверное тоже почти сплю. Как все же хорошо жить, не важно где даже – хоть в Москве, хоть в Германии. Когда все вместе, то везде хорошо.

Из коридора, вытирая слезы, на нас все смотрели и смотрели две бабушки. Уже не на троих, на четверых. Папа, мама, я и маленькая сестренка, имя которой я обязательно придумаю. Но уже (сладко зеваю) за-а-автра. А Москва все же ничего. Жить можно.

У меня в детстве был желтый Зайчик. Довольно большой, плотно набитый, с запахом пыли. Белые вставки на нем местами посерели – Зайчик был немолод. Как он появился в моей жизни, я не знаю, но с какого-то момента он для меня стал живым и другом. Это если коротко.

Мое отношение к нему было абсолютно трепетное, как к существу высокому и достойному поклонения. Он был моим настоящим другом, объектом заботы и покровительства. Прежде чем съесть что-то вкусное, я клал это на подушечку перед ним, чтобы Зайчик мог первым насладиться деликатесом. А еще укрывал его одеялом и иногда (в какой-то период жизни – постоянно) брал с собой в кровать. Если Зайчик спал отдельно, я сооружал ему уютное лежбище с одеялом и подушкой.

Помню, однажды кто-то из гостей позволил себе взять Зайчика (!) за лапы или за мордочку и куда-то переложить… Внутри у меня все оборвалось, я ринулся на защиту своего друга, вырвал из рук непонимающего и озадаченного (что не так сделал?) взрослого своего любимца, обнял его. Потом попытался сбивчиво объяснить, кто это для меня на самом деле, но – увы! – не сумел. Так же, как и сейчас, я не могу однозначно назвать его истинное назначение. Тогда тоже получилось сбивчиво и явно неубедительно. Помню, что сам почувствовал это – наивно. В общем, не убедил, смутился, оттого и обиделся на взрослого (ничего он не понимает!), на Зайчика (почему не помог?), на себя (что за детство, в самом деле!).

Моя дружба с Зайчиком длились довольно долго. И сестра (уже была сестра) да и родители вроде бы относились с уважением к этому. А закончилось все внезапно. Мы с Зайчиком не ссорились, никто не завел себе новых друзей, просто в какой-то момент мы перестали быть единым целым. Я вдруг увидел, что он очень не новая, потертая, пыльная игрушка. И застыдился своих еще вчерашних чувств к нему. Зайчик сначала переехал на край дивана (без одеяла, подушки и подношений из орешков). Потом из Зайчика он стал обычным зайчиком, а еще через какое-то время он оказался на шкафу. И исчез в недрах моих воспоминаний.

Странно даже, но я и сейчас ощущаю отголоски того чувства, которое возникало у меня, когда я смотрел на него, – чувства нежности и преданности кому-то другому, пусть даже и неодушевленному, но для меня абсолютно живому, чувствующему, доброму и очень дорогому!

Сколько же мне было лет? Не вспомнить.

Однажды в Германии папа сказал, что собирается утром поехать на рыбалку. Я, конечно же, очень хотел поехать с ним. Больше всего на свете. Больше, чем спать (а долгое время именно спать я хотел больше всего на свете). «Хорошо, – пообещал папа, – я возьму тебя. Если только ты сам проснешься и будешь готов выходить».

Выход из дома был намечен на пять утра. Планировалось ехать не куда-нибудь, а на само Немецкое озеро! Оно находилось в настоящей Германии, то есть за пределами нашего военного городка. Обычно туда не разрешалось особенно выходить.

Спать я ушел рано. И, к собственному удивлению, в четыре утра вдруг сам открыл глаза. Солнце только осветило мою комнатку, а я уже встал, будто и не засыпал. Умылся, оделся и тихонько сел на кухне ждать появления папы. Будить его не решился, чтобы не спугнуть его обещания взять меня с собой.

Конечно, папа сначала не понял, что происходит, когда, заспанный, вышел на кухню, поднятый с кровати громогласным будильником. Потом удивилась мама, вышедшая проводить мужа в дальний рыболовный поход. А я, кажется, поинтересовался, могу ли я теперь точно пойти на рыбалку, ведь я сам встал и даже оделся. Возражений не было – меня взяли. Конечно, сейчас-то я понимаю, что условие с пробуждением было поставлено, чтобы от меня отделаться (когда-то именно таким способом от меня сбежали в Германию, так что уж фигушки теперь!), но, коль фокус не прошел, честно и благородно со стороны родителей было выполнить условие.

Ехали наверняка на газике: в военной части советского времени выбор транспорта для перевозки офицерского состава в невоенных целях был невелик. Но, учитывая торжественность момента, я справился с обычными для таких случаев приступами тошноты и не омрачил поездку (память свидетельств обратного не сохранила). На Немецкое озеро добрались без происшествий.

Немецким, в отличие от Русского, озеро было не только потому, что находилось глубоко на территории дружественной Германии. Вокруг было чисто, берега были естественным образом уложены камнями, ничего не валялось в кустах, а главное – там даже была рыба! Как вы понимаете, в Русском озере все было аккурат наоборот. Готов поклясться, помню, что в Русском озере наши доблестные воины-освободители даже танки умудрялись мыть… Ферштейн? Мы же не удивляемся скудости рыбных запасов дас русишь водоёмишен?

Приехали. Мне дали удочку и предупредили, чтобы не мешал. Все с профессиональным видом расселись и стали ждать поклевки. Все – это не я. Я то тут закину, то сюда перебегу, озеро почти идеально круглое (немецкое же), отовсюду видны кусты, где папа засел, так что страшно не было. И тут…

Во время очередной быстрой заброски между перебежками у меня ка-а-ак утонет поплавок! А я с испугу и от неожиданности ка-а-ак дерну удочку вверх, что было сил! А она ка-а-ак изогнется дугой! Тут я понял (генная память сына рыбака), что зацепил, скорее всего, корягу на дне и мне за это попадет! Однако коряга моя внезапно сдвинулась в сторону. Я поднажал – а там как затрепещет на крючке – бам, а сердце в груди тоже бам! В общем, борьба была краткой. Победил в этот раз человеческий детеныш. На берегу билась довольно большая красноперка, моя первая, к слову, рыба в жизни. Боже, какой восторг и счастье!

С крючка она (спасибо ей) снялась сама и, подпрыгивая, с каждым переворотом продвигалась все ближе к воде, но я бросился на мою красавицу, как коршун с небес, схватил ее так, что она дышать не смогла бы, даже если бы умела, лишь трепетала плавниками и светилась неземным светом, как настоящая золотая рыбка. С ней я побежал к папе.

Думаю, он был рад успеху сына, но при этом, как настоящий заядлый рыбак, посрамлен тем, что первую рыбу поймал не он, не другой взрослый, а мальчишка, который к тому же был на рыбалке первый раз. Но все же, думаю, гордость перевешивала.

Моя первая рыба. Красноперка из Немецкого озера после неожиданного для моих родителей подъема в четыре утра. И знаете что? Это стоило того!

За четыре с небольшим года, которые выпали на мое детство в Германии, мы четыре раза ездили на родину. В Союз, как тогда говорили. Каждый раз это было маленькое приключение. Странно, но сам я помню фрагменты только двух поездок, еще есть какие-то картинки из третьей. А может быть, что-то соединилось и перемешалось у меня в голове.

Прекрасно помню ночь в поезде в наш первый, зимний, отпуск, когда родилась моя сестра Марина. Помню, как однажды папу не отпустили с нами и мы полетели на самолете – было круто, хотя тошнило всех. В другой раз папа на нашу семью купил четыре полных места, и все купе на время поездки стало только нашим домиком. Восторг! А вот из последней поездки помню только нашу дорогу в такси от вокзала до дома, страшную жару на улице, волнами раскаленного воздуха врывающуюся в окна «Волги-24». И сообщение водителя, услышав которое мама ойкнула и прикрыла рот рукой. «Умер Высоцкий». Высоцкого я знал: он был запрещен и поэтому звучал из каждого магнитофона в военном городке. После смерти Высоцкого мы в Германию больше не ездили, и у меня началась другая жизнь.

Обычно наш отпуск выпадал на лето, и тогда мы успевали за одно путешествие навестить обеих бабушек. Кроме того, первого, такого запоминающегося отпуска 1976 года, когда моя сестра родилась прямо в дороге. Остальные поездки обошлись без таких передряг. Помню, как папа отвозил нас к бабушке в Белую Березку. Сначала эпопея – купить билет. Онлайн-заказов не было, приходилось выстаивать многочасовые очереди к окошку кассы, которое периодически закрывались то на обед, то еще по какой-то надобности хозяйки окошка. И это великое стояние не могло быть гарантией того, что к моменту, когда подойдет очередь, билеты еще останутся. Спасали так называемые воинские кассы – там практически без очередей обслуживали военных. Шинель и погоны в те времена имели вес и были в ряде случаев и палочкой-выручалочкой, и пропуском к дефицитным ресурсам. После нескольких часов отсутствия радостный папа появлялся дома с гордым блеском в глазах. «Купил?» – «Да!»

Наступал день отъезда, точнее вечер, потому что поезда к бабушке всегда уходили, когда темнело. Как-то, не иначе волшебством, удавалось поймать такси, туда загружался весь скарб – чемоданы, рюкзак, еще пара маленьких сумочек – вещи на пол-лета, подарки знакомым и родственникам, еда, которую смогли достать и которая (возможно) не испортится за время пути. Купе было роскошью, приходилось довольствоваться плацкартным вагоном. Дорога…

О, романтика советского плацкарта! Торчащие в проходе ноги в носках, на откидных столиках куры в газете, водка, карты, яблоки, отовсюду перегар, смех, анекдоты, шиканье, храп – смесь звуков и запахов, настроений и состояний. Потом самостоятельное расстилание влажных простыней, дребезжание ложечек в стаканах с подстаканниками, постепенное засыпание большой вагонной семьи. Но часа в три утра нам уже надо просыпаться – выходим! Да поскорее, стоим всего две минуты, а вещей-то сколько! Курящие товарищи, помогите вещи вынести, а то тут дети на руках спят! Несколько безумных мгновений суеты, и вот мы уже на станции Суземка. Улетающий поезд обдает нас ледяным ветром и скрывается вдали. Запахи железнодорожной станции, далекие, механические какие-то звуки, но вскоре – тишина… Это не конечная, пересадочная. Следующего поезда ждать три часа.

Кто-то из нас, детей (не я), обычно не мог побороть сон, и его (ее) перекладывали либо на руки маме или папе, либо на жесткую скамью с гнутой спинкой, которая юным и легким жесткой не казалась. Я же какое-то время под присмотром папы исследовал незнакомое и удивительное пространство полустанка.

Фонари вдоль длинного пустынного перрона горели тускло-желтым, в их свете вились редкие мошки. Некоторые комарики, очевидно уставшие от «танца света», садились на кирпичную стену и заканчивали свою жизнь этой же ночью, если оказывались в зоне досягаемости моей ладони. Папа любил рассказывать о случае, когда мы оказались на этой же станции год спустя и так же бродили вдоль перрона. Подойдя к стене и не увидев даже следов комариных трупиков, я поинтересовался, где же мои многочисленные жертвы. Не забыл…

Где-то сонно кудахтали квочки. Воздух был упоителен и пьянил. Свежесть, запахи трав и немного железной дороги, навоза… И опять свежесть, много небывалой свежести ночи. Не передать ощущение от того воздуха! Какой он был сказочно вкусный.

Но четыре утра – все же испытание даже для очень пытливого ребенка. Становилось зябко, глаза начинали слипаться. Укрывшись папиной курткой (родители всегда готовы пожертвовать тем, что и самим бы пригодилось), я пристраивался на жесткой лавке, подтягивая ноги к подбородку, чтобы согреть и их. Проваливался в сон быстро, как выстреливал в иное измерение. И тут же чувствовал, что меня тормошат за плечо – пора ехать дальше. Ну зачем, куда… Пытка просто.

Мы загружались в мотовоз и ехали еще полтора-два часа. По мере приближения к Белой Березке папа на глазах молодел и оживлялся. Позже мама отмечала, что даже волосы у него виться начинали, а сил прибавлялось без края! Он радовался сам и веселил нас, рассказывая истории о том, как сейчас вся Белая Березка готовится к нашему приезду. Как сосед Виктор заклеил гармошку и ждет на станции, чтобы встретить нас частушками. А баба Лида в торжественном праздничном платочке стоит с пирогами и блинами. Как соседские мальчишки Мишка и Сашка гоняют кур по двору, чтоб не гадили под ногами у долгожданных гостей. А Лешка, друг со второго этажа, приготовил пакет яблок… В общем фантазия его била фонтаном и мешала нам спать. А потом вставало солнце, и было уже и вовсе не до сна.

Проснувшись, я философствовал: «Пап, вот электровоз возит электричеством. Паровоз возит паром. А мотовоз? Он что, матом возит?» После секундной паузы на осмысление, все купе сотрясал взрыв смеха.

Мы подъезжаем к станции. Я прижимаюсь к стеклу, ожидая увидеть демонстрацию в нашу честь. Но народу негусто, нет шаров и транспарантов. Зато стоит в белом с цветами платочке улыбающаяся баба Лида. Высыпаемся из вагона и попадаем в ее объятия. Я вдыхаю знакомый бабушкин запах, трусь о кофту, ею же самой связанную, и растворяюсь в лете и понимании, что впереди у меня еще бесконечность отпуска в деревне, открытия на каждом шагу и будет все-все, что только я люблю в этой жизни.

Дороги отпуска на время заканчиваются, начинается сам отпуск. Первая его часть, «на Березке». Мое детское счастье. Привет вам, маленький я, то лето и все люди и события в нем!

Давно замечено, что с каждым новым днем рождения мы чего-то лишаемся. Приобретаем, понятное дело, тоже: взять хотя бы подарки, которые становятся все дороже, – но потери все же есть, увы. Причем с годами начинаешь понимать, что они ощутимы и уже не компенсируются сюрпризами, тостами и вкусными блюдами во время застолья. Искренность восприятия, подвижность суставов, гладкость лба, свобода, да мало ли что еще потихоньку покидает нас с течением времени.

В моем полубеспризорном детстве наступил момент, когда на горизонте замаячила школа. Впервые она дала о себе знать невинной экскурсией на праздник к немецким сверстникам. В соседний городок мы, шести-семилетние русские дети военного городка, направились на автобусе под чутким надзором нескольких родителей. О! И попали в абсолютно необычное, доселе невиданное место! Все было другое. Чистый спортзал с мячами, шведскими стенками, козлами (не теми, что жили в нашем городке в мини-зоопарке, а фантастическими, спортивными). Дети в красивой форме, которой я до этого не видел никогда, на многих были красные и синие галстуки. Ну и конечно же, еда… Детей кормили прямо в школе (!) чем-то вкусным, и брали они это всё сами! Вас не завораживает? А попробуйте представить себя аборигеном, который попал в цивилизацию, – вот примерно так себя чувствовали в тот день мы.

Со школьниками мы даже играли, хотя немецкий язык был нам незнаком, но когда это кого останавливало – мы вполне обходились жестами, каждый говорил на своем наречии и было все понятно и весело. Даже понимая, что мы «дети разных народов и мечтою о мире живем», все равно успели слегка подраться: мальчики везде мальчики. Но без травм, даже потом руки друг другу пожимали. А в целом школа нам очень понравилась. Мы же не знали тогда, что, помимо спортзала и столовой, там есть еще классы, в которых нужно сидеть по несколько часов без возможности снять обувь, покопаться в грязи, побегать или разложить арсенал пулек. Как в анекдоте про экскурсию в ад, где на примере показали отличие туризма от иммиграции, так и нам продемонстрировали школу с самой безобидной стороны. На прощание все мы получили по красному галстуку, хотя до вступления в пионеры было еще долгих четыре года.

Как съездили, так и забыли. Снова продолжительные прогулки, игры, беготня. Казалось бы, жизнь вернулась в привычное русло. Однако, как говорится, было одно «но». Через какое-то время в речи окружающих прозвучало словосочетание «подготовительный класс» и вслед за этим «ранец», «набор счетных палочек», тетради… В общем – началось. Визит в немецкую школу оказался лишь пробной дозой, дальше этого всего – системного образования – с каждым месяцем становилось все больше. Раз или два в неделю нас возили в соседний городок, где школа была, и там мы, достигшие нужного возраста бывшие хулиганы, пытались сломать свои привычки и возлюбить счет и рисование параллельных черточек ручкой, которую еще и под правильным углом надо было удержать. Давалось это не без стресса, абстинентный синдром в связи с отказом от свободного выпаса на улице чувствовался, но мы работали над собой. А учителя над нами.

Мне было легче, чем другим, потому что программа обучения мне была в целом не противна, и к тому же с нами в классе оказалась прекрасная казашка, в чьи глаза я мог смотреть несколько уроков напролет. Мы жили с ней в одном городке, вместе ездили туда и обратно на автобусе, который сейчас назвали бы школьным, сидели рядом, а во время уроков, естественно, я старался оказаться с ней за одной партой. И да, это была любовь, первая, самая чистая и добрая! Понял я это много лет спустя, в отличие от родителей заметивших мое трепетное отношение и поставивших правильный диагноз сразу же. Мне было просто очень хорошо в школе рядом с удивительной, скромной, веселой, красивой и просто ангельской девой с тугими черными косами.

Хотя и счетные палочки мне неожиданно оказались тоже интересны. Завораживало волшебство математической логики: из одного вдруг получалось другое и это имело объяснение – удивительно! Что касается письма, то поначалу это занятие доводило даже до слез. Ручка в непривычной к таким упражнениям руке наотрез отказывалась выдавать параллельные палочки равной длины – получались покосившиеся дрожащие уродцы. Родители, увидев их, сокрушались и пугали живописными картинами мрачного будущего в качестве дворника или пастуха. Однако – можно выдохнуть – ситуация все же нормализовалась: освоил я палочки с крестиками, а также кружочки и все остальное, что необходимо для эволюции ребенка из неграмотного несмышленыша (эта стадия мною, кажется, пройдена) в нобелевские лауреаты (над этим пока работаю, но подвижки есть).

Так, замешанная на первой нежности, математике, черчении и поездках до школы и обратно, возникла и на долгие десять лет закрепилась в моей жизни школа.

После подготовительных занятий меня зачислили в первый класс, и вместо утренних прогулок по окопам и окрестностям военного городка я стал отсиживать положенное количество уроков за партой, то поражая учителей оригинальностью решения задачки 2 + 4, то тоскливо наблюдая в окно за листопадом. Вскоре в актовом зале, под портретами выдающихся вождей нашей партии я был принят в октябрята. Звездочка с блондинистым мальчуганом крепилась в тот год не на пиджачке формы синего цвета единого образца, как у всех русских школьников, а на лацкане коричневого немецкого костюмчика, который был мне куплен родителями, потому что подходил по размеру и по цвету (к глазам). Через несколько месяцев дикий зверек внутри меня привык к клетке под названием «начальная школа», стал находить плюсы в своем новом существовании, радоваться громкому звонку с урока, беготне с новыми знакомыми и красной цифре 5, если она появлялась в дневнике. Жизнь продолжалась, что ж делать.

К концу осени случился очередной отпуск, а время каникул с этим радостным для родителей событием не совпало. Но мы все равно уехали в Москву, просто на это время меня определили в столичную школу рядом с домом. Только я начал привыкать к одному месту заключения, перевели в другое. Две недели я выделялся из общей массы московских первоклашек своим коричневым немецким костюмчиком и периодическим непониманием заданий по предметам (программа обучения была одна во всех школах, вот только скорость ее прохождения не совпадала. Я со своими немецкими товарищами, кажется, отставал). Ничего, наверстал. Наверное, имеет смысл отметить, что это была обычная московская школа, правда наполовину при детском доме. Классы были разные для домашних и детдомовских, но на переменах все выплескивались в общие коридоры и… Скажем мягко: почти каждый перерыв возникали сложности. Ну или еще можно намекнуть: драки редкостью не были. Нас, домашних, настоящие хозяева школы не любили и всячески это демонстрировали. Родителям я ничего не рассказывал, тем более что именно такое поведение нам внушала, если не сказать, вдалбливала моя временная классная руководительница. Стиснуть зубы и терпеть. Ну хорошо, давайте так.

Но о свободе улиц я все же периодически вспоминал. Как-то в эти две недели нас, первоклашек, повезли на ВДНХ. Я помнил об этом идеальном, если есть задача потеряться, месте, о павильонах животноводства и коконе тутового шелкопряда. И оказавшись там с классом под присмотром нескольких свободных от работы, но сильно нервничающих из-за нашей сохранности мамаш, я решил тряхнуть стариной. И отошел-то всего ничего, может, метров на пятьдесят-сто, да и видел я всех своих, но что там началось… Заламывание рук, пугающие движения голов, венчающих вдруг удлинившиеся шеи, крики: «Ребенок потерялся! Кто помнит, как зовут этого мальчика? Что ж теперь будет!» Я начал догадываться, что там кому-то плохо и, кажется, мне попадет потом за это, но простите, я просто не мог вернуться в строй. Я был занят – покупал мороженое. У меня было с собой двадцать копеек, а это (для тех, кто в теме) целое эскимо. И вот я его получаю, как настоящий взрослый ребенок, приехавший из Германии, на минуточку. Разворачиваю и наслаждаюсь. И только после этого начинаю движение в сторону группки взрослых во главе с нашей классной в больших роговых очках. На ходу есть мороженое невозможно, поэтому я терплю в предвкушении. Вот дойду и вопьюсь зубами в холодную плоть советского эскимо, хрустнет шоколад, холод скует зубы, обожжет рецепторы на языке – сказка! Но увидевшая меня училка коршуном метнулась в мою сторону, как та хищная птица – на немецкого зайца, которого я когда-то видел с папой. Тремя прыжками, кажется, она преодолела расстояние между нами, превратившись из испуганной женщины размером со спичечный коробок в нависающую надо мной фурию с когтями и ядом, капающим прямо с раздвоенного языка. Табуированная лексика в те времена не была еще одобряема телевидением и потому несильно распространена в среде работников начального образования, как сегодня, поэтому визг и шипение ее были оформлены в обычные слова, хоть и с оттенком негодования. Но устного выражения неудовольствия в связи с моим кратковременным отсутствием в строю ей показалось мало, поэтому она выхватила из моих рук эскимо и с точностью, которой позавидовали бы Сабонис и Джордан, шагов с десяти метнула его и попала в урну. Ну ладно, я понял, хорошо, больше не буду. Оставшись без мороженого, я угрюмо влился в отару экскурсантов и побрел наслаждаться коровами и саркофагом тутового шелкопряда на фоне комбайнов «Нива» и нефтяных вышек. На улице было промозгло, дальнейшая экскурсия в памяти не отложилась абсолютно.

Через две недели я перестал ходить в эту школу и с радостью вернулся в Германию как раз к аккуратно подступающей мягкой европейской зимушке-зиме. Встреча с одноклассниками была радостной и бурной, я сильно по всем соскучился – даже по урокам и по стилю нашей преподавательницы. После перерыва с трудом верилось, что на переменах можно просто играть, а не находиться в состоянии ежесекундной боевой готовности.

Учеба меня увлекла. Дома я стал уже самостоятельно, без родителей водить пальцем по страницам с текстом, а палочки в тетради начали походить друг на друга. За окнами школьного здания где-то в окрестностях Форст-Цинны прошла зима, потом весна стала отогревать и будить деревья, вылезли нежно-зеленые листочки и трава. Наши мамы на линейку, посвященную выпуску из первого класса, пришли в платьях, мы несли каждый по букетику цветов. Я пришел с розами из любимого розария. Они кололись и божественно пахли. Букет я подарил своей первой учительнице – доброй женщине, по счастливому стечению обстоятельств оказавшейся замужем за офицером, командированным в Западную группу войск. В широком реверансе май уступил дорогу знойному июню, и мы стали собираться обратно в Советский Союз. Я раздал свои патроны и пульки. Родители отправили вперед контейнер с вещами, и последние недели жизни в Германии в квартире стало очень пусто. Я чувствовал, что изменился, время изменилось, мой городок, мой мир изменился. Жизнь моя совершила поворот, за которым остается многое привычное, а с другой стороны ждет что-то обязательно новое, незнакомое, наверняка интересное, но необязательно оно будет лучше, чем то, что навсегда утрачивалось буквально в эти самые мгновения.

Я отучился на подготовительных курсах, потом год в школе (с перерывом на московские драки и промозглую ВДНХ без мороженого), я почувствовал свет первой любви и научился складывать счетные палочки и буквы в слова, вдохнул последний раз аромат любимых цветов из царства, где священнодействовал прапорщик с округлыми интонациями, в который раз прошел по парку длинной тропинкой, чтобы миновать загон с козликами, где уже не было любимого олененка, наконец я сложил аккуратно, как сумел, свой коричневый костюмчик. Все. На этом лучшая половина моего детства заканчивается. Не осознавая этого, я тем не менее остро чувствовал, что это происходит. Ну хорошо, значит так, буду жить дальше. Наверняка и потом будет что-то интересное. Жизнь всегда интересна, это я уже уяснил к своим восьми годам.

Кстати, девочку, благодаря которой мне хотелось ходить в школу в тот самый сложный, начальный период, девочку, ради которой я согласился променять свободу лугов и улиц на счетные палочки и кассу букв, звали Айжан. Она уже давно бабушка, жива-здорова где-то в Казахстане. Со дня выпускного в мае 1980-го я никогда ее больше не видел.

Когда мы уезжали в Союз навсегда, это было похоже на обычный отпуск, но все равно ощущалось как-то иначе. «Навсегда» чувствовалось. И хотя мы, дети, многого не понимали тогда, но некоторые простые вещи делали эту перемену заметной. Например, больше не будет вкусной жвачки. А еще не будет столько патронов по первому требованию. Ну и не очень-то дома погуляешь на улице – машин в Москве куда больше. Было и хорошее: чаще буду видеть бабушек, если начнется война, то меня сразу в плен не захватят, потому что от «фашистов» я буду подальше, ну и еще наверняка что-нибудь хорошее должно быть. Но это хорошее все равно не перевешивало все неуловимо прекрасное, что оставалось в той, теперь уже прошедшей части моего детства.

В Москву мы возвращались в 1980 году. Год страшный для города и для страны. Запомнилась жара, от которой голова готова была лопнуть. Мы ехали с вокзала на такси, и именно там, в машине, прозвучала страшная новость – сегодня хоронят Высоцкого. Мама прикрыла рот («Да вы что!»), а я… я тоже понял, что это ужасно грустно. Я знал его песни – только они и были на старых папиных бобинах с пленкой. Знал я и то, что он был вроде как запрещен, хотя все пели и слушали только его. И вот он умер. В день, когда ушло мое дошкольное домосковское детство, ушел и Владимир Высоцкий.

Позже, случайно напав на дефицит, одной из первой пластинок я купил его официально разрешенный альбом и наизусть заслушал «Ноль семь», «Скалолазку», «Утреннюю гимнастику» и другие. Такое вот совпадение.

Через несколько дней после того мама позвала меня посмотреть на удивительную красоту – закрытие Олимпиады-80. Но я все тянул, и ее вопрос «Тебе что, совсем это не интересно, что ли?» вызвал во мне непонятную и странную реакцию. Ах, раз так, то да, мне совсем не интересно… И не пошел. Сидел в другой комнате, прислушивался, почти всплакнул под песню про ласкового Мишу, который возвращается в свой сказочный лес, но порога комнаты не переступил. Зачем я так себя вел? Вроде с мамой не ссорился, телевизор посмотреть хотел, но почему-то не пошел. Странный он был, тот восьмидесятый год.

В сентябре меня определили в ту же школу, в которой я отучился две недели в первом классе – во время отпуска. Кажется, это был уже другой класс. И начался школьный период. Но это уже другая глава прекрасного, удивительного детства, лучшей поры моей жизни. Не знаю, может быть, когда-нибудь я напишу и об этом времени, но то, что я никогда, никогда не забуду о нем – в это уж вы поверьте.

Вам, возможно, интересно, в каких декорациях разворачивались приключения моего детства. Тот военный городок, где мы обосновались на пять долгих лет, назывался Форст-Цинна. Сейчас он заброшен и известен только историкам-энтузиастам, а жаль, потому что судьба у него прелюбопытная.

Начинается его история в 1934 году, когда Германия начала наращивать военную мощь в преддверии скорой войны. Новый городок получил немудреное название Lager III – просто потому, что на окраине Ютербогского полигона военные городки под названием Altes Lager («Первый лагерь») и Neues Lager («Новый лагерь») уже существовали.

На возведение основных зданий ушло три года: с 1934 по 1937-й. Немцы подвели к городку железно-дорожную ветку, построили вокзал и склад провианта для армии рейха. И заодно переименовали свое детище: неказистый Lager III получил название Adolf-Hitler-Lager («Лагерь Адольфа Гитлера»), как нельзя лучше соответствовавшее настроениям времени.

Изначально на территории военного городка расположился лагерь СС, но уже спустя год сюда перевели учебные корпуса артиллерийских наводчиков.

После окончания войны название, конечно, пришлось сменить снова. Так на карте и появился Форст-Цинна, фильтрационный лагерь, где размещали беженцев и бывших военнопленных перед транспортировкой на родину.

Тут-то и начинается самое интересное. Обычно территории таких военных городков сразу же брали под контроль соединения Советской армии, но судьба Форст-Цинны сложилась иначе. В 1947 году здесь открылась немецкая управленческая академия имени Вальтера Ульбрихта, которая просуществовала шесть лет. В академии готовили управленческие кадры для нового, социалистического государства.

Только после того, как учебный центр переместился в Потсдам, городок заняли советские воинские подразделения. Сначала здесь расположился 74-й учебный мотострелковый полк, который затем сменил 118-й учебный танковый, осевший в Форст-Цинне до самого вывода Западной группы войск из Германии в 1994 году.

С тех пор городок оказался никому не нужен. Он постепенно пришел в упадок и разрушился. Но в воспоминаниях моего детства останутся навсегда и дома, и лес, и два озера с рыбой и раками, и маленький мальчик, которому мир каждый день открывал новые удивительные чудеса, которого хранили все ангелы мира и которого ждала впереди целая удивительная, яркая, красивая, полная любви и счастья жизнь!

Редакторы Екатерина Лозовик, Регина Данкова

Художественный редактор Алексей Иванов

Корректор Елена Плёнкина

Кстати, почему я решил наши взаимные ругательства написать в виде тега, понятия не имею. – Здесь и далее примеч. авт.

Перечитываю и понимаю, что страшновато передавать именно эти знания моим мелким сорванцам. Они же могут запомнить и попробовать повторить! Я тут недавно показал, как высекать искру с помощью кресала, теперь хожу и боюсь – а вдруг найдут, пока меня нет дома, и попробуют почиркать над каким-нибудь зайчиком или котиком из коллекции мягких игрушек. Нажил себе кошмар!