© Горчев Д., текст, иллюстрации, 2007

Иллюстрации Дмитрия Горчева

Рассказы публикуются с сохранением авторской орфографии

Алексей Алексеевич был человек не очень выдающихся способностей, но зато с большим трудолюбием. Таких людей всегда ценят при любом общественном устройстве. По должности их, конечно, не продвигают, но зато любое учреждение без них — не совсем настоящее учреждение, а что-то вроде «фирмы с молодым динамичным коллективом», каковая, заграбастав деньги от спонсора (спонсоров нынче много и все идиоты — на любую дрянь деньги дают), немедленно закупает самые дорогие компьютеры с самыми большими экранами, какие только бывают, нанимает в штат молодых людей с бегающими глазами и множеством бизнес-решений в голове, неприступных барышень в обтягивающих одеждах и дорогом нижнем белье и вскоре скоропостижно кончается апоплексическим ударом аккурат наутро после очередной корпоративной вечеринки.

Солидное же учреждение — оно не такое, оно на века. И потому непременно должно иметь в штате вот такого Алексея Алексеевича. Он бесшумно сидит за столом в углу перед выключенным компьютером, которым всё равно не умеет пользоваться, и скрупулёзнейшим образом заполняет самым мелким почерком неведомую Ведомость в пять метров длиной и полтора шириной.

И всякому посетителю, которому случится зайти в это учреждение, приятно видеть Алексея Алексеевича. По-настоящему практический человек, он, что ни говори, не очень доверяет всем этим компьютерам. Хорошо, конечно, что прогресс и всё такое, но, во-первых, непонятно, как оно работает: байты эти, килобайты, не пощупаешь их и не понюхаешь. А во-вторых, там вирусы сплошные, хакеры-шмакеры — щёлкнуло что-то, вот и плакали твои денежки. Нет, бумажка — она всегда бумажка, особенно если в двух экземплярах.

Алексей Алексеевич свою работу любил и ни разу в жизни не сделал в своей Ведомости ни единой ошибки, чем заслуженно гордился. Молодые сотрудники учреждения любили Алексея Алексеевича от всего сердца, но по-своему — по-молодёжному — и поэтому иногда над ним подшучивали: бывало, вызовет Алексея Алексеевича к себе начальство, а они тем временем пририсуют ему в Ведомости нолик к какому-нибудь важному показателю или запятую где-нибудь поставят не в том месте. Но ни разу у них такой фокус не прошёл: прежде чем снова засесть за свою Ведомость, Алексей Алексеевич внимательнейшим образом читал её с самого начала и только потом принимался за дальнейшую работу. Поэтому он всегда обязательно замечал такие проделки.

— Ну что же вы?! — говорил он шутникам. — Это же не фитюлька какая-нибудь! Это же документ!

И видно было по нему, что он действительно огорчён и обижен. Шутники вешали головы и разводили руками:

— Вы уж извините нас, Алексей Алексеевич, — это мы не со зла. Это мы пошутить хотели.

— Конечно не со зла, — отвечал им Алексей Алексеевич строго, — а от глупости. Молодые ещё — не знаете, что такое документ. Ничего, вот поживёте с моё — узнаете.

Впрочем, долго он ни на кого не сердился и никогда не жаловался на шутников вышестоящему начальству.

А назавтра всё повторялось сызнова. Потом шутники сами уходили в вышестоящее начальство и на их место приходили новые, и так всё шло потихоньку и шло. Жизнь, она ведь не стоит на месте, а всё идёт куда-то, идёт. Чаще мимо, но иногда и вместе с нами — это уж кому как повезёт.

Впрочем, за исключением этих небольших неприятностей, жизнь Алексея Алексеевича была ровная и вполне безоблачная. Различные потрясения общественных устоев каким-то образом обходили его учреждение стороной — менялись разве что вывески, да пересаживали Алексея Алексеевича каждые полгода в другую комнату с новой табличкой на двери. А жалование как было не очень большое, но прожить вполне можно, да таким и оставалось. Менялись только цифры — то это были сто тридцать рублей, то вдруг чуть ли не миллион, потом стали тысячи. Но жалования этого всегда непременно хватало на оплату коммунальных услуг, электричества, проезда на транспорте и нехитрой, но вполне сытной пищи из народного универсам.

Жил Алексей Алексеевич на Петроградской стороне в комнате в древней коммунальной квартире, что досталась ему в наследство от его покойной матушки, с которой он и прожил со своего рождения до самой её смерти. Жизнь в коммунальной квартире, вопреки всяким ужасам, которые про такую жизнь обычно рассказывают, была совершенно мирной. Алкоголик, который обязательно живёт в любой коммунальной квартире (если не живёт, то его специально подселяют), пил от всей души, но тихо: без пожаров и дебошей, а чаще всего и вовсе исчезал на целые месяцы. Остальные же соседи были все люди культурные и не очень молодые — из тех, что в своё время тайком перепечатывали на машинке различные крамольные сочинения. Обязательно всегда поздороваются и никогда не скажут «без пятнадцати», а скажут «без четверти». Очень все интеллигентные и приятные — Алексей Алексеевич ни разу в жизни даже ни с кем из них не поругался, не говоря уже про подраться. Тем более что заведённые ими порядки, которые иному новоиспечённому петербуржцу показались бы странными и даже дикими, Алексея Алексеевича ничуть не тяготили — он даже и не представлял, что порядки могут быть какими-нибудь другими.

По вечерам, придя со службы, он вежливо раскланивался с соседями, варил себе сосиски или пельмени и пил чай с сушками или нарезным батоном. Затем смотрел по телевизору последние известия и ложился спать. Ни в какие увеселительные и тем более питейные заведения он никогда не ходил, да и вообще за много уже лет ни разу не отклонился от одного и того же маршрута: со службы ехал на метро до станции «Чкаловская», оттуда пешком до дома. По дороге он заходил в народный универсам и покупал там те самые сушки или сосиски — выбор их был очень большой, и все почти по одной и той же, не очень высокой цене. Так что питаться можно было вполне разнообразно. Но Алексей Алексеевич был большой консерватор и, выбрав один сорт сосисок, покупал всегда только его до тех пор, пока его можно было есть (всем известно, что всякий сорт пищи постепенно ухудшается — вырабатывает, так сказать, свой ресурс и в конце концов становится совершенно несъедобным). Тогда Алексей Алексеевич долго и тщательно выбирал себе для питания новый сорт и покупал уже только его. Так же поступал он с пельменями и другими полуготовыми продуктами, какие продаются в народных универсамах.

На выходных он немного себя баловал: поздней весной, когда цены падали до относительно разумных, Алексей Алексеевич покупал себе возле метро рыбу корюшка — самый наиглавнейший петербуржский деликатес — и жарил её на постном масле, обваляв в муке. Все соседи его обычно в тот же самый день покупали себе рыбу корюшка и тоже жарили её на постном масле, так что получался небольшой праздник: лица у всех были торжественные и даже взволнованные (первая корюшка — это не шутка!), и в этот день все были друг к другу особенно вежливы и предупредительны.

Когда же рыба корюшка уплывала в свой Атлантический океан, Алексей Алексеевич покупал какой-нибудь другой деликатес — в магазинах сейчас этих деликатесов столько, что за всю жизнь не перепробуешь. Правда, в большинстве своём они не очень вкусны, но Алексей Алексеевич был совсем непривередлив: ему всё нравилось. Съест деликатес до последней крошки, да ещё и похвалит. А в другой раз купит что-нибудь другое и опять похвалит.

Отпусков Алексей Алексеевич никогда не брал. Во-первых, на кого оставишь Ведомость, а во-вторых, что ему в этом отпуске делать? Телевизор, что ли, смотреть? Там все какие-то одинаковые — Алексей Алексеевич так и не научился их различать. Дачи у него не было, а в зарубежные страны ездить дорого, да и не очень хотелось — всё, что Алексею Алексеевичу хотелось узнать про дальние страны, он давно узнал, ещё в детстве, из передачи «Клуб кинопутешественников ».

Кому-то такая его жизнь покажется скучной и даже, может быть, бессмысленной, но сам Алексей Алексеевич вовсе от этого не страдал, и, если считать, что счастье есть отсутствие несчастья, он был совершенно счастливым человеком.

Так он и жил: хмурый петербуржский декабрь незаметно сменялся такими же хмурыми белыми ночами — на Петроградской стороне почти всегда хмуро.

И дожил бы так Алексей Алексеевич до самого своего заслуженного отдыха и мирной безболезненной кончины, но — увы! — любой читатель, который сам хоть немного пожил на этом свете, хорошо знает, что никто бы этого ему сделать не позволил. Придёт, обязательно придёт внезапно неведомая и безымянная сила в безмятежный уголок и всё там переломает, перетопчет и развеет по ветру. А зачем — она и сама не знает.

А началось всё, как это всегда бывает, с совершеннейшего пустяка и даже глупости.

Как-то раз в учреждении Алексей Алексеевич, вынимая из портфеля какие-то бумаги, выронил на стол свой мобильный телефон.

Надо сказать, что телефон этот был Алексею Алексеевичу вовсе не нужен: ни одного раза в жизни он никому по этому телефону не позвонил, да и ему тоже. Однако вышестоящее начальство однажды выпустило циркуляр, который предписывал всем сотрудникам иметь мобильные телефоны на случай каких-либо чрезвычайных обстоятельств — войны, наводнения и тому подобного, дабы их в любой момент можно было срочно вызвать на службу. Алексей Алексеевич, как человек крайне дисциплинированный, немедленно отправился в магазин подержанных телефонов и купил там самый дешёвый аппарат, который только сумели отыскать продавцы, — большой и толстый, с длинной раздвижной антенной. Когда-то такие телефоны стоили огромные тысячи, но прогресс неумолим — Алексей Алексеевич купил его за триста рублей. Кстати сказать, вообще все предметы, какие нынче можно купить в магазине за тысячу и даже десять тысяч долларов, через два года можно спокойно выбрасывать в помойку, и никто на них не позарится — разве что совсем уж незажиточные бомжи.

Продавцы, очень довольные таким клиентом, показали Алексею Алексеевичу те кнопки, на которые нужно нажимать при тревоге, и с тех пор он уже никогда не расставался с этим аппаратом. Даже когда Алексей Алексеевич шёл в выходные покупать себе деликатес в универсаме, он обязательно брал телефон с собой. Он внимательно следил за тем, чтобы аппарат не разрядился, и каждый месяц проверял состояние своего счёта — счёт никогда не изменялся. Перед тем как лечь спать, Алексей Алексеевич клал телефон на прикроватную тумбочку и иногда даже просыпался ночью, когда ему казалось, что телефон зазвонил — почему-то ему было очень любопытно узнать, какой у этого предмета голос. Но телефон молчал, и это тоже было хорошо — значит, ничего чрезвычайного нигде не произошло и жизнь идёт своим чередом.

Выронив телефон, Алексей Алексеевич хотел было убрать его обратно в портфель, но этого ему не дал сделать проходивший мимо молодой и подающий большие надежды сотрудник — самый, кстати сказать, большой шутник во всём учреждении. Он как раз бесцельно бродил по комнате, не зная, к чему бы применить свои таланты, и поэтому, услышав стук, он немедленно вынул руки из карманов и подбежал выяснить его причину.

От вида телефона Алексея Алексеевича с молодым сотрудником сделалось что-то вроде пароксизмов и у него даже забулькало внутри.

— Что это?! — спросил он драматическим шёпотом. — Боже мой! Я узнаю этот аппарат! Алексей Алексеевич! Вы сами не знаете, что вы носите в своём портфеле! Да ведь этим самым телефоном Иван Грозный убил своего сына! По этому телефону царь Пётр руководил Полтавской битвой! А вы, наверное, ездите с ним в метро, без охраны. Да его в Эрмитаж нужно нести! Дайте, дайте скорее подержать его в руках! — Не дожидаясь разрешения Алексея Алексеевича, молодой сотрудник выхватил у него из рук телефон и закричал в него нарочито противным голосом: — Багышня! Багышня!! Дайте Смольный!

На эти крики молодого сотрудника к столу Алексея Алексеевича сбежались все, кто работал в этой комнате, и даже некоторые из соседних. Работа в учреждении, она хоть и очень важная и ответственная, но всё же бывает порой довольно скучной, а люди — они ведь живые, им время от времени тоже нужно поразвлечься.

Обрадовавшись такому количеству публики, молодой сотрудник разошёлся ещё больше:

— Извините, Алексей Алексеевич, — сказал он с комическим расстроенным видом. — Не отвечает! У него должна быть ручка.

— Какая ручка? — не понял Алексей Алексеевич.

— Ну, такая ручка, чтобы крутить, — молодой сотрудник изобразил, как крутят ручку. — К такому телефону обязательно должна быть ручка.

Зрители просто покатывались со смеху от этого представления, и только у Алексея Алексеевича вдруг задрожали губы.

— Отдайте мне мой телефон! — закричал он вдруг совсем не свойственным ему визгливым голосом. — Оставьте меня в покое! И займитесь своим делом! Вы на рабочем месте! Я буду жаловаться!

Публика немедленно перестала смеяться и посмотрела на Алексея Алексеевича с осуждением — всем стало за него неудобно: в конце концов, глупо обижаться на шутки, чувство юмора тоже надо иметь. Ну, пошутил бы что-нибудь в ответ, и все разошлись бы по своим местам довольные. А так всё получилось как-то неприятно и неловко.

Алексей Алексеевич вырвал из рук молодого сотрудника свой телефон, затолкал его в портфель и сел на стул, всем своим видом показывая, что спектакль окончен. Он уже протянул руку к своей Ведомости, но рука его вдруг упала на стол, и Алексей Алексеевич громко и некрасиво разрыдался. Ему было очень стыдно, но он ничего не мог с собой поделать. Он даже и не помнил, когда в последний раз плакал, - всё как-то не было поводов, разве что в детстве. И сейчас всё было так же, как тогда: когда нс больно, но обидно, и все вокруг смеются, и что бы ты ни сделал — всё будет ещё хуже, и они будут смеяться ещё громче.

От такого поведения Алексея Алексеевича зрители поначалу все остолбенели, и наступила полная тишина, в которой рыдания Алексея Алексеевича были совершенно уже невыносимы. Но тут все опомнились и бросились наперебой его утешать, и более всех тот самый молодой сотрудник:

— Да что вы, Алексей Алексеевич! Это же шутка! Вас никто не хотел обидеть! Вы, наверное, просто переутомились: всё работаете и работаете! Вам обязательно нужно взять отпуск, отдохнуть, съездить куда-нибудь.

— Да-да! — сказала одна сотрудница с очень знающим видом. — Я тоже себя с утра ужасно чувствую. Говорят, большой перепад давления и повышенная солнечная активность. Очень неблагоприятный день!

Но Алексей Алексеевич ничего на это не отвечал и только махал на всех рукой: прочь, прочь!

Поняв, что Алексею Алексеевичу нужно побыть одному, все сотрудники на цыпочках вышли из комнаты — кто на свои рабочие места в других кабинетах, а кто-то покурить на лестницу. Но настроение у всех было, конечно, испорченное.

Через некоторое время Алексей Алексеевич совсем почти успокоился и только время от времени судорожно вздыхал. Тут в дверь осторожно постучали, и заглянула не очень молодая сотрудница из соседнего отдела. Она принесла Алексею Алексеевичу стакан с какой-то желтоватой жидкостью:

— Вот выпейте, Алексей Алексеевич, выпейте — это травки, хорошие!

У Алексея Алексеевича не было никаких сил спорить с сотрудницей, и поэтому он покорно выпил неизвестную плохо пахнущую жидкость.

— Вот и хорошо! — обрадовалась сотрудница. — А теперь посидите, отдохните. — И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вскоре в комнату стали возвращаться сотрудники. Они участливо смотрели на Алексея Алексеевича, но с разговорами не приставали, а, напротив, уселись все за свои столы и стали работать с таким рвением, будто бы от их действий прямо сейчас зависела судьба всего остального человечества.

Заходило даже вышестоящее начальство. Пошутив, как это принято у начальства, с сотрудниками, оно уделило особое внимание Алексею Алексеевичу, поинтересовавшись у него, не хочет ли он сходить в законный оплачиваемый отпуск (видимо, у начальства побывал тот самый молодой сотрудник). Алексей Алексеевич, вовсе не привыкший к такому вниманию, смертельно перепугался (уволить хотят, точно!) и залепетал что-то, указывая на свою Ведомость.

Начальство ласково выслушало Алексея Алексеевича и, издавши какой-то неопределённый звук, потрепало его по плечу и удалилось, оставив его в полном смятении. Начальство, как известно, отличается от обычных сотрудников тем, что умеет издавать такие звуки, которые можно толковать как угодно, и все эти толкования будут правильные.

Но вот что странно: в другой день Алексей Алексеевич размышлял бы о значении этого начальственного звука, может быть, целый месяц, находя в нём всё новые смыслы и обертоны, но в этот особенный день он вдруг всего через четверть часа спохватился, что думает о чём-то совсем другом, причём совершенно непонятно о чём. Тогда он слегка потряс головой, развернул свою Ведомость и углубился в чтение: это всегда помогало ему избавиться от ненужных мыслей.

А вскоре рабочий день закончился, и Алексей Алексеевич отправился, как всегда, домой. Что-то действительно с ним стряслось необычное, потому что он не пошёл тут же к станции метро, а решил немного прогуляться. Была как раз ранняя осень, и Алексей Алексеевич шёл, сам не зная куда, шуршал листьями и думал о чём-то, думал кто его знает о чём.

В тот вечер он даже не зашёл в универсам и, придя домой, не выпив чаю и не посмотрев последние известия, лёг спать прямо в одежде и проснулся, проспав двенадцать часов, чего с ним ни разу в жизни не случалось.

На службу Алексей Алексеевич шёл с некоторой опаской: ему всё же было очень неудобно за вчерашнюю свою истерику. И действительно: сослуживцы с утра были к Алексею Алексеевичу чрезмерно внимательны и предупредительны, что крайне его тяготило.

В обеденный перерыв, когда все сотрудники ушли в столовую (Алексей Алексеевич столовую не любил и предпочитал обедать мгновенной лапшой из пластмассового корытца), в комнату вдруг заглянула та же сотрудница из соседнего отдела, что накануне приносила ему жидкость, и положила ему на стол мешочек с пирожками.

— Кушайте, Алексей Алексеевич, — сказала она строго. — Домашние — с капустой и с печенью. А то вы этой лапшой ещё и желудок себе испортите.

Алексей Алексеевич ничего такого не ожидал и хотел было отказаться, но понял, что это ему не удастся, и стал благодарить сотрудницу.

— Спасибо вам огромное, э-э-э...

— Людмила Сергеевна, — подсказала сотрудница. — И обязательно съешьте все — вам нужно хорошо питаться.

Тут как раз с перерыва вернулись остальные сотрудники. Увидев Людмилу Сергеевну возле стола Алексея Алексеевича, они все сделали добрые лица и понимающе закивали. Алексей Алексеевич, снова оказавшись в центре внимания, пришёл уже в совершеннейшее смущение. Но тут, к счастью, с начальственного этажа спустились некие новые предписания, согласно которым вся деятельность учреждения реформировалась таким решительным образом и в такую противоположную сторону, что все сотрудники тут же напрочь забыли и об Алексее Алексеевиче, и о вчерашнем происшествии.

Все-то забыли, но не Алексей Алексеевич. Он хоть и передвигал вместе со всеми столы, меняя их местами, и, как все, силился понять: надлежит ли ему теперь заполнять Ведомость снизу вверх или же задом наперёд, тем не менее занимался всем этим как во сне, скорее, автоматически. Главная же его мысль, которую он наконец понял, была такая: он решил купить себе такой мобильный телефон, чтобы все эти молодые шутники прикусили языки и никогда больше не смели так с ним разговаривать. Такие честолюбивые и даже тщеславные мысли вовсе не были свойственны Алексею Алексеевичу и тем более оказались неожиданными для него самого.

После трудного реформенного дня Алексей Алексеевич зашёл в салон мобильной связи — прицениться. Там он в растерянности остановился перед нескончаемой витриной в четыре ряда, где, красиво подсвеченные лампочками, стояли тысячи телефонов такой невиданной красоты, что у Алексея Алексеевича даже забурчало в животе.

Заметив его затруднение, к нему тут же подскочил молодой человек в белой рубашке и галстуке. Таких молодых людей можно встретить в любом магазине, торгующем электрическими устройствами. Они все совершенно на одно лицо и с одинаковой манерой: одновременно заискивающей и хамской. Их знания о вверенных им устройствах настолько превышают знания обычных людей, что порой они с трудом скрывают, а иногда и вовсе не скрывают своего презрения к покупателям, которые сами не знают, чего хотят, и готовы купить любую дрянь, лишь бы на ней мигали разноцветные лампочки. Так, наверное, капитан Кук относился к папуасам, которые покупали у него стеклянные бусы.

— Вам помочь? — спросил молодой человек.

— Да, пожалуйста, помогите, — обрадовался Алексей Алексеевич. — Я бы хотел телефон.

— Наверное, вам нужен бюджетный вариант, — предположил молодой человек, присмотревшись к костюму Алексея Алексеевича.

— В каком смысле «бюджетный»? — не понял Алексей Алексеевич.

— Ну, в смысле соотношения цены и качества. То есть максимум надёжности при минимальной цене.

— Нет, — слегка обиделся Алексей Алексеевич. — Мне нужен самый лучший телефон.

— В смысле самый лучший из бюджетных?

— Нет, в смысле САМЫЙ ЛУЧШИЙ! — начал уже терять терпение Алексей Алексеевич.

— О! — обрадовался молодой человек. Глаза его нехорошо заблестели, от чего он стал похож на давешнего сослуживца Алексея Алексеевича. — Да вы, я смотрю, не простой покупатель! Пойдёмте-пойдёмте, я вам покажу — у нас есть кое-что для вас!

Только через час Алексею Алексеевичу с трудом удалось вырваться из рук молодого человека.

— Куда же вы? — трагическим голосом кричал тот ему вслед. Ранее скучавшая девушка за кассой хихикала уже не таясь. — Вот модель просто специально для вас — всего за двадцать девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей! Это практически даром, уверяю вас! Джипиэс! Джипиэрэс! Эмэмэс! Вайфай! Блютус! Ирда!

Под эти варварские заклинания Алексей Алексеевич выскочил наконец из салона и бежал ещё метров пятьдесят, опасаясь, что его догонят.

Однако эта неудача вовсе не обескуражила Алексея Алексеевича. Отдышавшись, он хорошо поразмыслил и понял, что прежде, чем покупать Самый Лучший Телефон, нужно для начала хотя бы узнать: а зачем они вообще нужны, эти телефоны? Понятно, что по ним разговаривают. Но, как знал Алексей Алексеевич из разговоров молодых сотрудников, эта функция является далеко не самой первостепенной.

Так что в субботу Алексей Алексеевич отправился в публичную библиотеку и заказал там все журналы, посвящённые мобильным телефонам. Таких журналов оказалось необычайно много — чуть ли не больше, чем самих телефонов, которых, в свою очередь, было немыслимое множество. Однако Алексея Алексеевича это не обескуражило: он достал из портфеля пачку канцелярской бумаги и стал скрупулёзно выписывать на эти листы все технические параметры и цены. Заполнив лист, он откладывал его в сторону и брал другой. Вскоре у него накопилась целая стопка заполненных листов. Алексей Алексеевич посмотрел на часы: оказалось, что он провёл за этим увлекательным занятием почти полный рабочий день, а журналов оставалось ещё очень и очень много. Решив, что на сегодня, пожалуй, достаточно, Алексей Алексеевич сложил листы в портфель и пошёл домой. Там он склеил листы в большую Ведомость и принялся её изучать одному ему доступным методом. На следующий день он снова пошёл в библиотеку, отчего Ведомость увеличилась ещё в два раза.

В понедельник ему нужно было идти на службу, и впервые Алексей Алексеевич шёл на неё с неохотой: новая Ведомость казалась ему гораздо более важной и интересной. Он даже задумался о том, чтобы действительно взять отпуск, но от мысли этой отказался: отпуск — дело опасное. Придёшь из отпуска, а на твоём месте сидит кто-то другой. Тут лучше не рисковать. Так что Алексей Алексеевич решил ходить в библиотеку только на выходных.

Так он и стал делать: в рабочие дни он трудился над служебной Ведомостью, с нетерпением дожидаясь пятницы, а в субботу с самого утра бежал в библиотеку, где его уже узнавали и без всяких вопросов выдавали ему новые телефонные журналы. Может быть, его там считали за сумасшедшего, но Алексею Алексеевичу это было безразлично. Появлялись всё новые и новые телефоны, Ведомость всё росла и росла, и Алексей Алексеевич часто просиживал над ней до полуночи, изучая происходящую в ней таинственную и гармоническую жизнь.

Одновременно с составлением Ведомости Алексей Алексеевич собирал сумму, необходимую для покупки телефона. Жалование его, как уже было сказано, было вполне достаточным, но небольшим. Как у всякого разумного человека, у Алексея Алексеевича были, конечно, сбережения на так называемый «чёрный день». Но сбережения эти были неприкосновенны до наступления по-настоящему чёрного дня — болезни, например, или смерти, а покупка телефона к этим случаям вовсе не относилась. Кроме того, сбережения эти лежали на каком-то хитром депозите, извлечь из которого их можно было только с огромными потерями. И как бы Алексей Алексеевич ни хотел купить телефон, на это он пойти никак не мог.

Поэтому Алексей Алексеевич решил, во-первых, отказаться от еженедельных деликатесов (всё равно они, как правило, были малосьедобными), а во-вторых, перейти на более дешевые сорта сосисок и пельменей. Кроме того, Алексей Алексеевич заметил, что если есть пельмени с большим количеством хлеба, то их требуется гораздо меньше.

Также Алексей Алексеевич отложил на следующий год покупку зимних ботинок, а вместо того отнёс в починку старые, с отклеившейся подошвой, что сэкономило ему ещё почти тысячу рублей.

Но, несмотря на все эти меры, требуемая сумма набиралась очень медленно. Иной раз Алексей Алексеевич в отчаянии чуть было не решался снять деньги с депозита, но всякий раз останавливался — он же не окончательно ещё сошёл с ума.

К счастью, перед Новым Годом в учреждении выдали повышенную премию за успешную реформу. Премия эта была такая солидная, что даже превышала жалование Алексея Алексеевича. Он подсчитал, что ему осталось копить нужную сумму всего три месяца, и повеселел.

На Новый Год он даже позволил себе кое-какие излишества: купил половину курицы-гриль, три мандарина и бутылку шампанского: мама его покойная говорила, что Новый Год без шампанского — это не Новый Год, а мама не могла ошибаться.

А потом потянулась бесцветная и мокрая петербуржская зима. Алексей Алексеевич всё так же ходил на службу и в библиотеку, Ведомость уже с трудом умещалась в его небольшой комнате, и казалось, что это никогда не кончится.

Но однажды, проснувшись утром, Алексей Алексеевич увидел в окно солнце и вдруг понял, что всё кончилось. Как раз накануне он получил своё месячное жалование, и теперь у него была сумма, необходимая для покупки телефона. Другой человек, может быть, побежал бы в салон мобильной связи сразу после службы, но Алексей Алексеевич был не таков. Он пришёл вечером домой, ещё раз тщательнейшим образом изучил Ведомость: не упустил ли чего? Не вкралась ли в нем какая-нибудь пагубная ошибка? Но нет: Ведомость была безупречна.

Алексей Алексеевич тщательно вычистил зубы, побрился, сварил в кружке яйцо в мешочек и не спеша выпил чаю с сушками. Поговорил с соседкой Софьей Андреевной о планах на непредсказуемую погоду и о непрерывно растущих тарифах на коммунальные услуги, вымыл чашку под краном, вернулся в свою комнату, оделся, ещё раз пересчитал свои деньги и в последний раз вышел из своего дома тем Алексеем Алексеевичем, которого мы знали.

В салоне мобильной связи его уже поджидал консультант — не тот, конечно, что когда-то так посмеялся над Алексеем Алексеевичем, а совсем другой: солидный немолодой мужчина, куривший трубку. Они в последние месяцы много обсуждали будущую покупку, и консультант испытывал к Алексею Алексеевичу большое уважение.

Сама покупка заняла совсем немного времени: консультант заполнил необходимые документы, и уже через пятнадцать минут Алексей Алексеевич вышел из салона с новым телефоном. При выходе у него мелькнула было дерзкая мысль: а вот взять и выбросить старый свой телефон в мусорный ящик! Но, подумав, он, однако, себя остановил: вот так взять и выбросить вещь, за которую заплачено триста рублей, вполне исправную, — это всё же слишком.

Он уже давно придумал, как предъявить новый телефон сослуживцам, чтобы это выглядело будто бы случайно: ещё в салоне он поставил будильник в телефоне на полдесятого (разумеется, он знал инструкцию наизусть, и поэтому ему было легко это сделать).

И получилось всё действительно наилучшим образом: в полдесятого, когда все сослуживцы уже приняли самый деловой вид и в кабинете наступила тишина, у Алексея Алексеевича в портфеле мелодично запел телефон. Он неторопливо достал его из портфеля и, наморщив лоб, сделал вид, будто читает на экране какое-то важное сообщение. Все сотрудники немедленно оживились: на самом деле, поскольку с верхнего этажа ещё не поступало никаких распоряжений, никто не знал, чем нужно заниматься.

— О! — воскликнул с искренней радостью всё тот же молодой сотрудник. Он как раз ожидал повышения по службе и поэтому сидел за своим столом, бесцельно раскладывая пасьянс в компьютере. Но, услышав звонок, тут же вскочил со своего места. — Алексей Алексеевич! С обновкой вас! Позвольте взглянуть?

Алексей Алексеевич будто бы нехотя протянул ему телефон.

— Отличный аппарат! — сказал сотрудник с некоторой даже завистью (душа Алексея Алексеевича беззвучно пела). — Я и сам себе такой собирался купить, да всё некогда.

Тут собрались вокруг стола и другие сотрудники. Они передавали телефон друг другу и искренне поздравляли Алексея Алексеевича. Люди — они добрые на самом деле, что бы там про них ни говорили. Кто-то даже предложил, что надо бы купить тортик и сухого вина и после работы это отпраздновать, но его не поддержали: после работы все сразу же убегали со службы как угорелые. У всех ведь семьи, дела, магазины, продукты.

Весь день Алексей Алексеевич просидел именинником. Он положил телефон на стол справа от Ведомости и занялся работой. Ему очень хотелось позвонить куда-нибудь: в службу точного времени или, может быть, в справочное бюро, но это было как-то неудобно делать при всех.

В конце рабочего дня к Алексею Алексеевичу подошёл всё тот же молодой сотрудник и шепнул ему на ухо, что договорился с другими молодыми сотрудниками зайти в одно местечко неподалёку, чтобы отпраздновать покупку. Алексей Алексеевич сначала было испугался «одного местечка», но потом махнул рукой: не каждый же день он покупает телефон — один раз можно.

Так что после работы молодые сотрудники повели его в какой-то подвальчик. Алексей Алексеевич проходил мимо него каждый день, но ему ни разу не пришла даже в голову такая мысль, что туда можно зайти.

Внутри подвальчик оказался неожиданно уютным и нестрашным. На каждом его сантиметре была какая-нибудь шутка: например, на табличке вместо «столик заказан» было написано «столик наказан». В туалетной комнате, куда Алексей Алексеевич зашёл вымыть руки, изнутри на двери было множество разнообразных крючков, щеколд, задвижек, цепочек, так что какой-нибудь подвыпивший человек мог бы остаться там навсегда. Рядом с обычной туалетной бумагой висела наждачная с надписью «садомазо». У Алексея Алексеевича было очень хорошее настроение, и все эти нехитрые шутки его от души развеселили.

Однако, когда стали заказывать напитки, Алексей Алексеевич заглянул в меню и пришёл в ужас, но решил, что совсем уж ничего не заказать нельзя, и поэтому заказал себе чашку чаю, хотя и она стоила ровно в пятьдесят раз больше, чем она стоит на самом деле. Но молодые сотрудники добродушно засмеялись над Алексеем Алексеевичем, сказали, что они угощают, и заказали ему какой-то напиток, цену которого Алексей Алексеевич даже побоялся посмотреть.

Напиток оказался очень вкусным, с трубочкой. Алексей Алексеевич от непривычки моментально опьянел, но как-то так, очень легко и приятно. Молодые сотрудники что-то оживлённо обсуждали и заказывали всё новые напитки и блюда. Алексей Алексеевич не понимал ничего из того, что они говорили, но радостно смеялся вместе со всеми — просто потому, что ему было хорошо.

Вскоре молодой сотрудник, который до того о чём-то шептался с другим молодым сотрудником, хитро посматривая на Алексея Алексеевича, подозвал официанта и что-то ему тоже шепнул. Официант кивнул и через некоторое время вернулся с двумя высокими бокалами, которые поставил перед Алексеем Алексеевичем.

— А теперь, — сказал молодой сотрудник, встав и попросив тишины, — я хочу выпить за дорогого Алексея Алексеевича и попросить у него прощения. Алексей Алексеевич! Не сердитесь, прошу вас, на меня за то, что я тогда над вами пошутил. Я ведь это совсем не со зла, а от большой к вам любви и уважения. Ну и конечно, поздравляю вас с прекрасной покупкой — пусть этот телефон служит вам долго-долго!

Растроганный Алексей Алексеевич чокнулся своим бокалом с молодым сотрудником и со всеми остальными сотрудниками тоже и сделал глоток. «Нет-нет! — хором закричали сотрудники. — До дна! А потом второй тоже до дна!»

Алексею Алексеевичу не хотелось портить такой хороший тост, и он послушно выпил сначала один бокал, а потом второй.

— Что это? — спросил он после шёпотом у своего соседа.

— А, это? — сосед беззаботно махнул рукой. — Это коктейль такой просто. Называется «Недобитый фашист».

— Что фашист? Почему фашист? — испугался Алексей Алексеевич.

— Да не волнуйтесь вы так, — рассмеялся сотрудник. — Это просто шутка такая.

— А, шутка, — успокоился Алексей Алексеевич. — Да, смешно тут. — Он хотел рассказать сотруднику про наждачную бумагу, но тот его уже не слушал.

Очнулся Алексей Алексеевич на каком-то мосту. В Петербурге очень много мостов, и всегда можно очнуться на любом, главное — вовремя сообразить, на каком из них ты очнулся. Алексей Алексеевич посмотрел налево и увидел Петропавловскую крепость, которую не узнать просто невозможно, из чего он сделал вывод, что мост этот Дворцовый.

«Как же я сюда попал? — задумался Алексей Алексеевич, и вдруг его охватила паника. — Телефон!» Он сунул руку во внутренний карман — всё в порядке, телефон был на месте. Алексей Алексеевич успокоился, но тут его поразила другая мысль: «Портфель!» Портфеля нигде не было. Алексей Алексеевич стал вспоминать, что там было важного в этом портфеле, но в голове у него был какой-то туман, и он так ничего и не вспомнил. Вытащив телефон из кармана, он посмотрел время (было глубоко за полночь) и понял, что прямо сейчас найти портфель ему не удастся. Хорошо хоть, телефон он положил в нагрудный карман пиджака.

«Ну и ладно! — махнул рукой Алексей Алексеевич (в последнее время он, сам того не замечая, очень часто стал махать рукой). — Скорее всего я его забыл там, в подвальчике. Завтра зайду по дороге на службу и заберу — не может же быть, чтобы его там украли».

Тем не менее нужно было как-то добираться домой. Порывшись по карманам, Алексей Алексеевич нашёл несколько десятикопеечных монет и один железный рубль. «Однако! — подумал Алексей Алексеевич. Он точно помнил, что до этого у него были две синие тысячные бумажки, оставшиеся от жалования после покупки телефона. — Неужели обобрали?»

Однако, подумав, он вспомнил, как в подвальчике предлагал заплатить за всех, его останавливали, говорили, что у него всё равно столько нету, но он всё же вроде бы эти деньги кому-то отдал. Так что не обобрали.

Выяснив все свои обстоятельства, кроме попадания на Дворцовый мост, Алексей Алексеевич немного приободрился: пешком так пешком. До дому можно дойти за час, ну полтора — ничего страшного. Он поднял воротник и бодро пошёл домой через Васильевский остров, так ему показалось короче.

Несмотря ни на что, настроение у него было по-прежнему хорошее. И мысли у него были все какие-то новые и неожиданные: «А вот, — думал он, — скажем, Людмила Сергеевна! А что? Очень симпатичная женщина».

Однако это была слишком важная мысль, и Алексей Алексеевич решил её обдумать на свежую голову. Поэтому он стал думать про другое: а не взять ли ему действительно отпуск да и поехать куда-нибудь. Куда там все ездят? Да хоть бы в Турцию! Там, как рассказывала одна сослуживица, недорого и кормят очень хорошо. Отчего бы ему и не съездить в Турцию? Почему это ему ни разу в голову не приходило?

Мысль о том, что можно вот так вот запросто взять и поехать в Турцию, так поразила Алексея Алексеевича, что он даже остановился. И вдруг только сейчас заметил, что уж довольно давно рядом с ним едет машина с погашенными фарами.

Машина тоже остановилась, хлопнули дверцы, и к Алексею Алексеевичу подошли два милиционера: один, видимо старший, с усами, а другой сержант, наверное — Алексей Алексеевич плохо разбирался в погонах, но тоже с усами.

— Документы, пожалуйста, — вежливо сказал старший.

Алексей Алексеевич стал торопливо рыться в карманах. Хотя он никогда в жизни не совершил ни одного правонарушения, он почему-то страшно боялся милиции — наверное, с тех самых пор, как покойная мама пугала его, тогда совсем маленького, милиционером. Но документов нигде не было — видимо, остались в портфеле.

— Нехорошо, гражданин, — строго сказал старший милиционер. — Придётся проехать в отделение.

— А что? В чём дело? — окончательно перепугался Алексей Алексеевич. — Я что-то нарушаю?

— Конечно нарушаете! — ещё строже сказал старший. — Ходите без документов ночью в нетрезвом виде. А у нас, между прочим, культурная столица! Что иностранцы про нас подумают? То-то и оно. Наркотики? Оружие есть?

— Что?! — прошептал Алексей Алексеевич и от ужаса чуть не сел на тротуар.

Старший милиционер сделал знак сержанту, и тот очень быстро и ловко обшарил все карманы Алексея Алексеевича и, в свою очередь, подал какой-то знак старшему.

— Ну ладно, — несколько смягчился тот. — Вижу, что вы не террорист. Где живёте, хоть помните?

— Конечно, конечно, — заторопился Алексей Алексеевич, видя, что дела вроде бы складываются не так уж страшно. — Большая Зеленина...

— Ладно, — старший милиционер показал на машину. — Садитесь, довезём. Нам всё равно в ту сторону, а вас ещё кто-нибудь ограбит, пьяного-то.

Алексей Алексеевич не стал спорить с тем, что он пьяный, и послушно влез в машину.

Сначала Алексей Алексеевич опасался, что его всё же отвезут в отделение, но, увидев, что машина действительно едет туда, куда нужно, успокоился. В машине было тепло, накурено, неразбочиво бормотало милицейское радио, и Алексей Алексеевич даже задремал после всех волнений. Но тут машина как раз доехала до станции метро, и Алексея Алексеевича выпустили наружу.Старший милиционер ещё раз строго наказал ему немедленно идти домой и ложиться спать, и машина уехала, оставив Алексея Алексеевича на пустынной замусоренной площади перед метро.

«Ну вот и хорошо, вот и славно!» — почти напевал Алексей Алексеевич, поднимаясь по лестнице, удивляясь тому, как всё хорошо получилось: не только не арестовали, но даже и довезли до дома. А то идти бы ему ещё и идти.

Он хотел проскользнуть в свою комнату незаметно, но это ему, конечно, не удалось. Софья Андреевна немедленно выглянула из своей комнаты и с изумлением стала рассматривать Алексея Алексеевича: раньше он никогда не позволял себе приходить так поздно.

— Добрый вечер, Софья Андреевна, — приветливо сказал Алексей Алексеевич, но Софья Андреевна ему не ответила.

Тут Алексей Алексеевич сделал неловкое движение, от которого с вешалки обрушилась чья-то твёрдая каракулевая шуба.

— Да вы пьяны! — с отвращением сказала Софья Андреевна, захлопнула дверь своей комнаты и загремела ключом, видимо опасаясь, что Алексей Алексеевич ворвётся в её комнату, устроит дебош и, что вполне вероятно, попытается её изнасиловать.

Алексей Алексеевич некоторое время постоял в прихожей неподвижно, а затем на цыпочках пробрался в свою комнату. Там он зажёг свет, снял пальто и сел на кровать. В комнате всё было по-прежнему, всё знакомое — та же лампа, стол, Ведомость, но Алексею Алексеевичу почему-то казалось, что он не был здесь давным-давно, будто бы он вернулся из какого-то далёкого и долгого путешествия.

Тут он зевнул и стал готовиться ко сну: разобрал постель, снял пиджак и полез в карман за телефоном, чтобы, по своему обыкновению, положить его на тумбочку. Телефона в кармане не было.

«Спокойно, спокойно! — приказал Алексей Алексеевич сам себе. — Я, наверное, по ошибке сунул его в карман пальто». Но и в пальто телефона тоже не было. Он тщательнейшим образом ощупал всю свою одежду — может быть, за подкладку завалился? Но знал, знал при этом точно, что телефона больше нет — сердце не обманешь.

«Я же... Где же... — проносились в голове Алексея Алексеевича обрывки мыслей. — Я же на мосту время смотрел!»

Мысль о том, что телефон могла украсть милиция, была настолько невыносима и ни с чем несообразна, что Алексей Алексеевич, слегка даже подвывая от горя, залез в тумбочку, где у него уже года три стояла бутылка самой дешёвой водки, для компрессов, сделал несколько глотков прямо из горлышка и снова рухнул на кровать.

Утром он позвонил на службу и сказался больным гриппом. У каждого человека, работающего на службе, есть ровно три возможности сказаться больным, когда он не болен, и Алексей Алексеевич в это утро использовал первую. На работе к его болезни отнеслись очень сочувственно и посоветовали горячее обильное питьё.

Совершив этот звонок, Алексей Алексеевич кое-как оделся и пошёл в ближайшее отделение милиции. Там он, вздрогнув, увидел за стеклянной перегородкой того самого старшего милиционера, который его накануне чуть не арестовал. Однако, приглядевшись внимательнее, понял, что ошибся: да, усы точно такие же, и глаза такие же небольшие, но не он, другой.

— По какому вопросу, гражданин? — спросил его дежурный неприветливо, зажимая трубку, по которой вёл очень важный разговор о каком-то вооружённом ограблении.

— Да вот... — заволновался Алексей Алексеевич, понимая, что очень мешает. — Телефон у меня пропал...

— Пишите заявление, — равнодушно сказал дежурный и собрался возобновить разговор.

— Видите ли... — забормотал Алексей Алексеевич, — меня милиция остановила... И он пропал.

— Пьяный были? — спросил дежурный неприязненно.

— Да нет, нет... Так, немного с друзьями... Он до того был, я время ещё смотрел... А потом милиция... И нету.

— Вы хотите сказать, что вас ограбил патруль? — зловеще спросил дежурный и нехорошо сузил глаза.

— Да нет! Нет!! — совсем перепугался Алексей Алексеевич. — Я не знаю... Я, может, в машине обронил.

— Номер машины помните? Не помните? Как старший представился? Не представился. Понятно. Документы ваши покажите — паспорт, прописка... Ах, нету! Эй, сержант!

Но Алексей Алексеевич был уже на улице, — выскочив из отделения, он тут же свернул в какую-то арку, заскочил в парадное, из которого как раз выходила старуха с коляской, вбежал на пятый этаж и, задыхаясь, спрятался там за мусоропроводом, ожидая воя милицейских сирен.

Через полчаса, так ничего и не дождавшись, он бесшумно спустился вниз и, сделав огромный крюк, добрался до дома. Там он, стуча зубами, допил водку из бутылки и попытался снова заснуть. Но тут позвонил молодой сотрудник и радостно сообщил, что портфель Алексея Алексеевича жив и здоров, лежит всё в том же подвальчике и его можно в любой момент оттуда забрать.

Алексея Алексеевича уже вовсе не интересовал его портфель, но там был его паспорт, и поэтому он, надев старое своё пальто, чтобы обмануть милицию, всё же доехал (к счастью, у него был проездной билет) до подвальчика и забрал там портфель. Заглянул — всё на месте, и даже на самом дне лежит старый его телефон с раздвижной антенной.

Доехав до своей станции, Алексей Алексеевич зашёл в сберкассу и забрал все деньги с депозита. Теперь это уже было можно сделать, потому что настал тот самый чёрный день.

По дороге из сберкассы домой он купил ещё немного водки, чтобы не сойти с ума.

В общем, Алексей Алексеевич и на следующий день не пошёл на службу, и ещё на следующий, и вообще никогда больше не пошёл. Со службы каждый день звонили — сначала интересовались здоровьем, потом стали спрашивать, когда он появится. Алексей Алексеевич что-то врал в трубку, а потом звонить перестали, чему он был очень рад.

Как это часто случается с никогда не пившими людьми, он вдруг бурно и неудержимо запил. Даже сосед-алкоголик, иногда встречаясь с Алексеем Алексеевичем возле туалета, качал сокрушённо головой: «Ну, ты, брат, того, полегче...»

Соседка Софья Андреевна пыталась его спасти — ежедневно вызывала участкового, скорую психиатрическую помощь, службу спасения и вообще всех, кого только можно вызвать по телефону, но всё безуспешно. Всего через пару месяцев служба спасения, выломав дверь, нашла Алексея Алексеевича мёртвым на полу.

«Ну-ну, — скажет всё давно уже понявший читатель. — Конечно же, после смерти Алексей Алексеевич сделался призраком и стал бродить по городу Петербургу в поисках своего телефона».

И что автор может возразить такому читателю? Да ничего он не может возразить. Был бы автор поизобретательнее, он непременно придумал бы к этой истории какой-нибудь неожиданный или фантастический конец. Но увы — жизнь наша, за малым исключением, однообразна и предсказуема.

После смерти Алексея Алексеевича с несколькими патрулями петербуржской милиции действительно произошёл ряд тщательно засекреченных от общественности происшествий. После этих происшествий состоялось тайное собрание всех милиционеров города Петербурга. Про это собрание ничего доподлинно не известно — в основном слухи и враки. Например, рассказывают шёпотом, что будто бы в середине этого собрания стояла чаша, куда каждый патрульный милиционер должен был накапать своей крови и принести страшную клятву, а потом каждый должен был сделать из этой чаши глоток. Ну и другую, тому подобную, чепуху.

Но так или иначе, с тех самых пор петербуржская милиция больше никогда не отбирает у подвыпивших прохожих мобильных телефонов. И если даже такой гражданин сам станет предлагать милиции свой телефон, его скорее застрелят из табельного оружия, чем к этому телефону прикоснутся. Если не верите — можете попробовать сами.

Так что иногда даже и от такой глупой жизни и смерти, как у Алексея Алексеевича, может быть польза. Польза — она штука такая.

Александр Васильевич пошёл как-то в фотоателье, чтобы сфотографироваться на проездной билет. Сейчас ведь без фотографии уже и в трамвай не пускают — мало ли что, вдруг взорвёшь чего-нибудь.

Надел Александр Васильевич свой костюм, галстук и пошёл в одно ателье неподалёку от Сенного рынка.

В ателье на Александра Васильевича посмотрели как-то странно, но на него часто смотрели странно, так что он давно привык. Причесался он перед зеркалом, сел в кресло. Фотограф, как обычно, попросил его сесть в самую неудобную позу и сделать самое глупое лицо (так нужно для хорошей фотографии) и уже через две минуты показал Александру Васильевичу его фотографию на экране телевизора.

— Позвольте! — сказал Александр Васильевич (он был очень культурный человек). — Позвольте! Но ведь это женщина!

На экране действительно была женщина, причём из таких женщин, которых Александр Васильевич всю жизнь не любил и даже опасался: до того добрая и приветливая, что понятно, что вот сейчас вцепится и разорвёт в клочья. С перманентом на голове.

— А вы чево, женщина, хотели? — грубо спросил фотограф. — Девочку, что ли?

И захохотал. Тут только Александр Васильевич заметил, что фотограф был изрядно пьян.

Чтобы не спорить с грубым фотографом, Александр Васильевич заплатил за фотографии и побыстрее ушёл из неприятного ателье.

Погода на улице как раз испортилась — в Петербурге это обычное дело, но и настроение у Александра Васильевича сделалось хуже некуда, так что искать другое ателье ему уже совсем не хотелось. Поэтому он махнул рукой и пошёл к себе домой.

Дома он выпил чаю, потом достал из кармана фотографии той женщины и внимательно рассмотрел: ну до чего же неприятная! Выбросил фотографии в мусорное ведро и даже вынес это ведро в мусоропровод, но неприятное чувство всё равно осталось.

Ну да и ладно. Посмотрел Александр Васильевич несколько телепередач (теперь много стали показывать передач — сиди да смотри) и лёг спать.

А утром у Александра Васильевича начался кошмар.

Пришёл он на работу, чтобы там работать, а его не пускают!

— Вы куда, — говорят, — женщина, лезете? Чего тут забыли?

— Да какая я женщина?! — кричит Александр Васильевич (а он почти вообще никогда не кричал в своей жизни, даже когда был мальчиком). — Вы что тут — все с ума посходили? Я же Александр Васильевич! Я у вас десять лет работаю!

— Это вы, женщина, с ума посходили! — кричат ему в ответ. — Давайте-давайте отсюда! А не то сейчас милицию вызовем, в дурдом на Пряжку поедете!

Выскочил Александр Васильевич с работы весь взъерошенный — ничего не понимает. Посмотрел на себя в витрине какого-то дорогого магазина: да нет же! Там всё тот же Александр Васильевич, только сильно помятый. И правда, видно, все с ума посходили.

Ну что ж делать — пошёл Александр Васильевич к метро: может быть, дома что-то придумается. Дома ему всегда было как-то спокойнее.

И уже в метро он заметил (а он стал уже гораздо больше замечать, чем утром, когда ещё ничего не подозревал), что все пассажиры тоже смотрят на него как-то странно: на шляпу его посмотрят, на пальто, на ботинки и отвернутся.

«Ну то есть, — подумал Александр Васильевич, — если предположить... ну только предположить, что я действительно женщина, то, конечно, женщина в мужских ботинках и шляпе действительно должна выглядеть странно. Хотя сейчас и не так одеваются. Но это, наверное, не такие женщины так одеваются, как та, что на фотографии».

С этими тяжёлыми мыслями Александр Васильевич доехал до дома. Там он разделся и пошёл в ванную, чтобы хорошо рассмотреть себя в зеркале. Но в зеркале был всё тот же привычный Александр Васильевич: какой-никакой, а всё же без всякого сомнения мужчина.

Александр Васильевич пожал плечами и решил устроить последнюю проверку: пошёл в сберкассу — там у него на книжке тысяч восемь лежало, рублей конечно.

Подошёл он к окошку и подал свою сберкнижку и паспорт.

Женщина в окошке проверила сберкнижку, открыла паспорт и посмотрела на Александра Васильевича:

— Женщина! — сказала она сердито. — Вы же своего мужа паспорт принесли.

«Всё», — подумал Александр Васильевич.

— Так это! — засуетился он. — Муж-то больной лежит, инвалид, не может он прийти.

— Так вы доверенность тогда несите, — сказала женщина уже немного добрее. — И приходите со своим паспортом и доверенностью.

— Да потеряла я паспорт! — воскликнул Александр Васильевич, сам даже удивляясь своей хитрости.

— Постойте-постойте! — задумалась женщина, встала и ушла куда-то. Вскоре она вернулась с паспортом. — Ваш? — спросила она.

Александр Васильевич с опаской взял паспорт, прочитал: «Александра Васильевна» — и фамилия та же, что у него. Прописана... да — прописана по адресу Александра Васильевича. И год, и даже дата рождения — все те же. И на фотографии, конечно же, та самая женщина.

— Да, это мой! — закричал Александр Васильевич фальшивым голосом. — Уж я искала-искала! Вот спасибо вам, девушка! — И поскорее выскочил на улицу.

«Ну и что же дальше делать?» — подумал он на улице. А что делать? Жить надо как-то. А с паспортом, что ни говори, жить всё же легче, чем без паспорта. Так что не всё так уж плохо.

Утешившись таким образом, Александр Васильевич купил на лотках возле метро какие-то дешёвые женские тапочки, неопределённого фасона штаны и кофту да и пошёл опять домой.

Дома он снова выпил чаю и крепко задумался.

Понятно, что произошло нечто чрезвычайное и невероятное. К кому с этим обращаться и помогут ли — это совершенно неизвестно. Скорее всего, как обычно, будут одни неприятности, да ещё журналисты придут из такой газеты, какую все читают в метро. Позору не оберёшься — по улице потом не пройдёшь.

Поэтому надо осторожно. Во-первых, лучше про всё это вообще не думать: ну женщина и женщина. Женщин — их вон больше половины людей, живут же они как-то. Значит, и он сможет, если постарается, тем более что с паспортом, опять же, удачно получилось. Но главное: не думать, а то действительно с ума сойдёшь.

В общем, на следующий день купил Александр Васильевич газету объявлений и нашёл себе работу по специальности. Трудовую книжку у него не спросили — сейчас ведь главное, чтобы работу знал, а не что там у тебя написано. Работник Александр Васильевич был хороший, аккуратный, никогда не опаздывал, похмельный не приходил и на больничном не сидел. На работе его стали ценить и к следующему лету даже дали со скидкой путёвку в санаторий под Зеленогорском.

В санатории за Александром Васильевичем начал вдруг ухаживать полковник в отставке — солидный положительный мужчина, правда совершенно лысый, как сковорода.

Александр Васильевич сначала пришёл от этого в ужас и стал прятаться от полковника, но тот всё равно его однажды подкараулил и по-военному решительно объяснился. В том смысле, что он вдов, одинок и мечтает о спутнице жизни для ведения общего хозяйства. Есть у него мечта развести небольшую птицу: кур, уток, гусей и, может быть, даже фазанов, а сами понимаете, Александра Васильевна, без хозяйки это ему не потянуть. Только вот (тут полковник смутился) должен он честно сказать, что во время службы на ядерном полигоне мужское его здоровье, к несчастью, попало под лучевой удар, и он обязан об этом Александру Васильевну предупредить, чтобы впоследствии не было никаких недоразумений.

Последнее сообщение полковника несколько успокоило Александра Васильевича, и он попросил времени, чтобы подумать.

«Конечно-конечно! — воскликнул полковник. — Это у молодых хлоп — и поженились, а через два дня хлоп — и развелись. А мы люди серьёзные!»

Александр Васильевич действительно серьёзно обдумал предложение полковника и в конце концов согласился. Милое ему раньше одиночество стало его тяготить: как ни отгоняй мысли, а они всё равно лезут, особенно по вечерам и когда уже лёг спать. А так будут хлопоты, заботы — думать особенно будет некогда. Да и гуси-утки — тоже неплохо. Александр Васильевич всегда втайне мечтал о собственном хозяйстве, да всё как-то не получалось с город-ской-то жизнью.

Так что уже через пару месяцев они расписались в ближайшем загсе и скромно отметили свадьбу: из гостей были только два бывших сослуживца полковника. Александр Васильевич продал свою квартиру и переехал жить к мужу.

Жили они хорошо, никогда не ссорились и не спорили. Друг друга называли только по имени-отчеству.

Александр Васильевич научился вязать и готовить. Особенно удавался ему украинский борщ — полковник съедал этого борща аж по пол-кастрюли за раз. Александру Васильевичу это было приятно.

С работы он уволился и всё тёплое время с апреля по октябрь проводил в домике неподалёку от Токсово. Вокруг лес, грибы, малина — хорошо!

На выходные иногда приезжали внуки полковника — побегать по травке. Александр Васильевич их привечал: своих детей и тем более внуков у него никогда не было.

В общем, всё устроилось на удивление хорошо.

Только иногда, редко очень, глянет мельком Александр Васильевич на себя, проходя мимо зеркала, и удивится вдруг: «Да какая же я баба Шура?» Но тут же махнёт рукой: пустое всё, пустое, глупости.

Василий Петрович встретил однажды в рюмочной Ангела.

Ангел был совсем на себя не похож, то есть довольно уже выпивший. Но Василий Петрович его всё равно узнал и спросил (ведь рюмочная — это специальное такое место, где можно задать вопрос кому угодно, даже совсем незнакомому человеку).

Петра Андреевича было трое. Это вовсе не означает, что он сошёл с ума и вообразил себя Господом Богом (хотя и такие случаи бывают), — нет, его на самом деле было трое.

Как это так получалось, Пётр Андреевич не очень задумывался. В детстве он вообще думал, что так и надо. А когда он стал замечать, что у остальных людей всё по-другому, он сначала задавал взрослым глупые вопросы, а потом очень быстро понял (ведь его было трое), что взрослым не нужно задавать глупых вопросов: ничего хорошего из этого не получится, хоть так спрашивай, хоть эдак.

Потом, когда он немного вырос, он одно время пробовал сам понять, как это так получилось, что его трое. Но скоро он это занятие бросил: чем больше он об этом думал, тем больше запутывался и даже однажды остался в четвёртом классе на второй год.

Так что Пётр Андреевич перестал про это думать: всё равно ничего, кроме вреда, от этого не получается.

После восьмилетки он поступил в физматшколу, потому что классная руководительница написала ему такую характеристику, с которой и в тюрьму бы не взяли, а в техникуме связи Петру Андреевичу пообещали, что, если у него не будет годовых троек, он сможет поступить без экзаменов в институт.

Закончив физматшколу, он действительно довольно легко поступил в институт учиться на инженера по станкам с программным управлением. Из техникума его выгнали со второго курса, и он болтался по улицам без дела и пил с такими же, как он, пэтэушниками портвейн, но зарабатывал он на заводе для своего возраста довольно неплохо: в месяц выходило чистыми рублей двести ~ инженер тогда получал в два раза меньше.

Тут Петра Андреевича забрали в армию, потом опять выгнали со второго курса, но на этот раз института, и снова забрали в армию.

Отслужил он во флоте и стройбате, демобилизовался, восстановился в институте, и тут его снова забрали в армию. Но служил он в этот раз совсем мало — всего три месяца: жена как раз родила второго. Пётр Андреевич демобилизовался и тут же с ней развёлся, потому что ребёнок был не от него, женился, опять женился и снова развёлся. Здесь ему стало казаться, что он опять, как тогда в детстве, запутался, и тогда решил больше не обращать внимания на свои женитьбы и разводы. Тем более что как раз тогда он сдавал кандидатский минимум и хорошо зарабатывал сварщиком-арматурщиком на ТЭЦ.

А потом началась перестройка и вообще неизвестно что началось. Магазин закрылся, на кафедре платили копейки, а потом совсем перестали. Пётр Андреевич ездил в Турцию за дублёнками, тут пришёл рэкет, Пётр Андреевич стал директором малого предприятия, отсидел полгода и занялся частным извозом. В общем, ничего необычного, всё как у всех.

Потом было что-то ещё, и ещё, и наконец Пётр Андреевич действительно окончательно запутался, перестал вообще что-нибудь понимать и однажды очнулся непонятно где, наверное на скамейке. Ему было очень холодно и мокро.

Однако он не стал сразу вставать и довольно долго лежал неподвижно с закрытыми глазами. Он сначала хотел сообразить, кто он, куда он мог попасть и не увидит ли он, если откроет глаза, какую-нибудь мерзость: труп, например, или голого мужчину. Но ничего сообразить Пётр Андреевич никак не мог.

Такое часто случается и с обычными людьми, но у Петра Андреевича была совсем другая трудность: он, наоборот, мог вспомнить очень много. То есть слишком много для одного человека.

Подумав про одного человека, Пётр Андреевич моментально открыл глаза и сел на скамейке. Он всё понял: он умер. И даже не один раз умер, а два. Потому что сейчас он был совсем один.

Ну, в первый-то раз он умер довольно давно. Или недавно? — оставшись один, Пётр Андреевич совершенно перестал понимать время. Одно дело, когда каждый день проживаешь втроём, и совсем другое — когда в одиночку.

Но во всяком случае, он даже посетил однажды свою могилку в Новгородской области. То есть не могилку, а то место, где он умер, да и то приблизительно. А где могилка — это ему откуда знать? Он же не заметил, как умер, и не мог видёть, где его закопали.

Он тогда не то угорел от печки, не то с сигаретой заснул — кто его знает. Помнил только, что дым. Собака воет, а больше ничего.

А теперь вот, похоже, во второй раз умер. А где? Почему? Отчего-то в голову лезут какие-то шахтёры. Почему шахтёры? «Ну да ладно, — решил Пётр Андреевич. — Потом как-нибудь вспомню».

Осмотрелся вокруг: какой-то, похоже, парк. Народу вокруг никакого нет, только где-то неподалёку ездят машины. Из-за деревьев торчит крест — значит, церковь.

Петр Андреевич вообще-то к этому делу относился равнодушно. В молодости, ещё когда пробовал что-то понять, заинтересовался одно время — подумал, что, может, там родственник какой. Но как-то раз зашёл внутрь, посмотрел — нет, не родственник, совсем не родственник. Старухи какие-то копошатся, и пахнет не то чтобы противно, а неприятно. Поставил свечку кому попало и ушёл.

Но сейчас Пётр Андреевич почувствовал вдруг непонятное раздражение: «Тебе-то хорошо! — сказал он непонятно кому. — А я вот один остался!»

Но обижаться было бесполезно, так что Пётр Андреевич стал думать, как ему жить дальше одному.

Прежде всего, он совершенно не знал, как он попал в этот самый парк. Парк-то понятно где — в Ленинграде, то есть сейчас уже Петербурге. Здесь у Петра Андреевича жили несколько знакомых. Но некоторые из них наверняка считали его давно мёртвым, а другие, тоже наверняка, очень рады были бы увидёть одного из Петров Андреевичей, чтобы дать ему в морду или, может быть, даже убить. Только которого из них?

Хорошенько всё это обдумав, Пётр Андреевич не стал рисковать и разыскивать знакомых, а, вспомнив, как работал шофёром в армии, пошёл в автопарк и устроился водителем на маршрутный автобус. Его взяли на работу с удовольствием и документов даже не спросили: водителей на маршрутки всегда не хватает. Очень уж работа нервная и тяжёлая, так что берут всех подряд.

Вот и стал Пётр Андреевич ездить по сто сорок девятому маршруту: станция метро «Спортивная» — крематорий. Кому-то этот маршрут может показаться смешным, но на самом деле ничего смешного и даже интересного в нём нет — маршрут как маршрут.

И работа оказалась вовсе не такая уж тяжёлая: никто Петра Андреевича даже и не проверял. Захочет он выйти на маршрут — выйдет, а не захочет — так и не выйдет. Иногда проснётся он утром и подумает: «А не хочу я сегодня работать!» И спит дальше. А иногда, наоборот, проснётся среди ночи, поворочается и чувствует, что надо бы выйти. Заведёт автобус, доедет до метро, заберёт пассажиров, отвезёт их до конечной и снова спит спокойно.

Зарплату ему никто не платил, но зато каждый пассажир давал Петру Андреевичу десять рублей одной бумажкой, даже если он и не просил. Часть этих десяток он сдавал в окошко кассы. Там никогда не говорили, что, мол, мало или много, — сколько даст, столько и возьмут.

А себе он оставлял деньги только на бензин да на пищу — сосиски там или шаверму. Ещё он очень полюбил суп-доширак. Жил Пётр Андреевич прямо в автопарке в пустом гараже — квартиры у него раньше какие-то были, да все куда-то подевались.

В общем, ему всё нравилось. В первое время тяжело было одному, но и это прошло: как-то он совсем почти перестал что-нибудь чувствовать, а это тоже иногда полезно.

Ещё поначалу Петра Андреевича удивляло, что его пассажиры всегда ездят только в одну сторону, а обратно никто даже руку не поднимает на остановках. Он хотел даже спросить про это у других водителей. Но они все были калмыки или, может быть, тувинцы — бритые и ни слова не говорят, хоть спрашивай, хоть не спрашивай. Ну и ладно, подумал тогда Пётр Андреевич, значит, так и надо.

Один только раз сели два пассажира от крематория. Уселись на переднее сиденье, рядом с Петром Андреевичем, и за всю дорогу не сказали ни одного слова. Вышли они оба на проспекте Медиков и разошлись в противоположные стороны. Неприметные такие: отвернулся — и уже забыл, как выглядят.

Петр Андреевич немного постоял: какая-то вроде бы у него мысль появилась в голове — было в них что-то знакомое, что ли. Но тут сзади засигналили, и он поехал дальше — за новыми пассажирами. А обо всём задумываться — голова треснет.

Один человек умел разговаривать со зверями, птицами и даже насекомыми, а с людьми не умел.

Человека этого вообще нашли в мусорном баке. Он тогда был ещё очень небольшой человек: сантиметров тридцать пять всего ростом. Те люди, которые его нашли в баке, хотели сначала его съесть, потому что думали, что он докторская колбаса. А потом пощупали: мокрый. Докторская колбаса, конечно, тоже мокрая, но не так сильно. Поэтому не стали сразу есть, а сначала развязали. Смотрят — а там человек! Чуть человека не съели!

Тут как раз мимо шёл милиционер, огромный, метров пять ростом. Подложили человека ему — у такого не пропадёт. А сами спрятались в кустах и смотрят. Ну, милиционер шёл-шёл, видит — что-то лежит на дороге, пищит. Поднял, понюхал и унёс к себе в милицию.

И у милиционера этот человек и правда не пропал: сначала отдали его в дом малютки, потом ещё в какой-то дом, потом этот человек немного вырос, пошёл в школу, и там его стали учить разным предметам.

Но только никак у него не получалось учиться: всё ему как об стенку горох. Зададут домашнее задание — а он его даже записать не умеет, не то что сделать. Бились с ним, бились, да всё напрасно. Так и махнули на него рукой — решили, что дурак. Пусть сидит на задней парте.

Но тут пришла в школу новая учительница по математике.

— Кто это, — говорит, — сидит там на задней парте, ворон считает?

Тут отличница поднимает руку:

— А это у нас дурак, — говорит, — вы на него не обращайте внимания. Он ничего не понимает — просто так сидит.

Но учительница ей не поверила. Она молодая была, умная. Подошла к человеку, рассмотрела его внимательно и говорит:

— А ты не такой уж и дурак! Я так думаю, что ты притворяешься. А ну скажи, сколько будет семью восемь? — И линейкой замахивается.

А ещё вот жил на свете один дурак.

Этот дурак был такой дурак, что глупее его только ещё один дурак был, да и тот давно умер, потому что забыл, в какую дырку надо есть. Из него поэтому всё и выпадало, вот он и умер от голода.

А этот дурак был немного умнее: он хорошо знал, куда нужно засовывать пищу, только не жевал ничего — так глотал. Дадут ему яблоко — он проглотит яблоко, орехов — проглотит орехи. Он вообще очень всё любил, которое круглое, потому что глотать удобно. А квадратное не любил. И арбузы ещё не любил.

’ Ну вот, жил этот дурак, жил, толстый стал. Решил, что, значит, теперь жениться ему пора. Обулся он: правую калошу надел на левую ногу,

а левой калоши у него вообще никогда не было, подвязал штаны верёвкой и пошёл искать себе жену. Принцессу конечно, потому что дураки только на принцессах женятся.

Вышёл в поле, стоит, сомневается: «А в какую сторону идти? Да какая, — думает, — разница, Земля всё равно круглая, пойду куда попало». Это дураку какие-то люди сказали, что Земля круглая, а он и поверил.

Шёл он, шёл, уже Землю, наверное, всю по кругу обошёл раза четыре, а принцессы всё нигде нету. Он и под кустики заглядывал, и под камушки — нет, и всё! Некоторые женщины ему по дороге попадались, но точно не принцессы, это даже дураку было понятно.

А как-то раз забрёл он в болото. Комарища — жуть, кочки чавкают, и кто-то из-под них пузыри пускает. Другой бы испугался, а дураку всё одинаково, что болото, что не болото — идёт себе, в носу ковыряет. Вдруг одна лягушка (там вообще лягушек много было) говорит ему человеческим голосом:

— А ну поцелуй меня!

Посмотрел дурак на лягушку — очень уж она противная: грязная вся, тощая, сор на неё какой-то прилип, и не круглая она совсем.

— Ищи дурака! — отвечает.

Очень мало кто знает, что у Ленина в кармане жилетки, в котором он, пока был живой, носил часы, теперь лежит яйцо. Но зато те, которые знают, всё время пытаются это яйцо спиздить.

Про это яйцо есть разные верования: одни говорят, что в нём игла, другие говорят — ключик, а третьи хитро улыбаются и вообще ничего не говорят.

Спиздить это яйцо чрезвычайно трудно, если не сказать невозможно: как только какой-нибудь человек вынимает яйцо из кармашка, в груди у Ленина открывается дверца, и оттуда вылетает птичка. Птичка эта взмывает под потолок Мавзолея, а затем с криком бросается вниз и клюёт человека прямо в темя. После этого он падает замертво. Если человек пришёл в шапке или в каске (были такие случаи), птичка клюёт его в жопу, и он тоже падает замертво.

Однажды один британский шпион проложил в Мавзолей подземный туннель и выкопался там ночью в титановом скафандре. Схватил яйцо и стал его бить. Бил-бил, но так и не разбил. А тут и птичка проклевала наконец ему скафандр. В общем, тоже умер.

После того как человек упадёт замертво, из-за шторки выходит Сотрудник, отбирает у него яйцо и кладёт его обратно в кармашек Ленину. А труп куда-нибудь девают.

Есть легенда, но никем не подтверждённая, что американским спецслужбам однажды удалось-таки спиздить это яйцо. Отвезли его в Америку, там его тоже били-били, но не разбили. Потом догадались распилить — оказалось деревянное.

А в кармашке новое откуда-то появилось.

Было ещё, говорят, несколько попыток спиздить птичку, но про это лучше не рассказывать — есть такие вещи, которые просто не нужно трогать пальцами. Просто не нужно — и всё.

Подземный Пушкин отличается от наземного так же сильно, как крот отличается от мыши.

Мышь — существо относительно симпатичное: домовитое, но слишком уж суетливое. А крот угрюм, целенаправлен и думает исключительно о том, кого бы сгрызть. Весьма неприятный.

Вот и Подземный Пушкин тоже был неприятен: именно он написал такие произведения как «во глубине сибирских руд», «пир во время чумы», «каменный гость», «буря мглою» ну и прочую всякую поебень.

Логично было бы предположить, что «мороз и солнце день чудесный» написал Наземный Пушкин, — но нет! Наземный Пушкин занимался исключительно игрой в карты, еблей баб и стрельбой с дантесом.

А кто тогда написал все остальные произведения Пушкина? Вот это никому, совершенно никому так до сих пор и не известно. Возможно даже, что их никто не написал.

Всякий человек, если у него сверху расположена голова, а не тыква, обязан задуматься: а куда деваются те тысячи тонн рублёвых копеек, которые ежесекундно сыплются на голову этому несчастному созданию, так что у него даже образовалась от них плешь?

Если бы никто не убирал эти копейки, на месте впадения Мойки в Фонтанку давно бы уже образовалась огромная мель, делающая невозможным всякое судоходство по рекам и каналам. Тем не менее заметно, что никакой мели в этом месте нет.

Остаётся только строить догадки и фантазировать, потому что иначе это положение вещей объяснить невозможно.

Скорее всего под чижиком-пыжиком живёт Подводный Бомж. Каждый вечер он собирает в полиэтиленовый пакет те тысячи килограмм копеек, что отскочили от чижик-пыжиковской лысины, и идёт в брынцаловскую аптеку на улице имени декабриста Рылеева, покупает там на все эти копейки настойку овса и выпивает, давясь и кашляя, а потом засыпает до следующего вечера. Он мог бы, конечно, на всё это забить и спокойно спать где-нибудь в Обводном канале, где его не потревожил бы даже микроб, потому что в Обводном канале вообще не может существовать никакая органическая жизнь, но этот бомж отчего-то выбрал себе именно такую судьбу.

На эти деньги он давно бы уже мог купить себе на Фонтанке квартиру с эркером и фонариком, но бомж с недвижимостью — это ведь оксюморон. Либо бомж, либо недвижимость — других никаких вариантов нету. И вот так легко менять свою идентичность — это, может быть, вы готовы хоть каждые пять минут, а для настоящего Подводного Бомжа это совсем не так просто, как вам кажется.

Ровно в полночь с линейного флагмана был подан Сигнал Особой Важности о торжественной встрече Высочайшего Тезоименитства.

В последний раз до того сигнал подавался к двухсотлетию дома Романовых, и по всему ему следовало быть благополучно изъятым вместе с ятем и фитой, но, поскольку морская грамота всегда выходила за рамки разумения комиссаров и начкомбедов, сигнал этот пережил не только продразвёрстку и коллективизацию, но, бери выше, войну, застой и ускорение и был выучен наизусть любым, самым худым нахимовцем до такой степени, что разбуди его с дикого бодуна в Буркина-Фасо после трёхдневного увольнения на берег к чёрному мясу — продудит он его тебе на голых губах и снова свалится так, что хоть окурки ему об пузо туши.

Сигнал Особой Важности был немедленно подхвачен и усилен флагманским же эсминцем и подводной лодкой без опознавательных знаков, у которой и перископа-то целиком не всякий достоин видеть.

И так они дудели, все трое, выкрашенные стальной краской, с номерами и без, по кильватер в шелухе и по ватерлинию в мазуте, флаги на реях и матросы у всех свистнутые наверх. Крутились решётчатые антенны, и прожектора шарили акваторию, пока не нашарили-таки виновника торжества, приговоренного за пьянство к пожизненному цивильному каботажу, — Его Сегодня Тезоименитство, которое под счастливый женский смех металось без кальсон, тщетно прикрывая топорщащиеся яйца, по палубе чрезмерно освещённого прожекторами списанного буксировочного катера.

— Вот сука! — сказал адмирал всего и вся и дал по особой связи линейного флагмана телефонограмму жене, назвав её рыбкой.

— Вот пизда! — сказал капитан первого ранга флагманского же эсминца и приказал впустить на борт блядей.

— Как ты могла? — горько спросил капитан подводной лодки и весь в белом спустился в люк: ему всё равно два года валяться на дне одному, без женщин, от которых останутся одни запахи, да и те смутные, не чета вони от подлодочных матросов, переводящих на пердеж от ужаса совсем уже последний неприкосновенный кислород.

Так и повыли все немного, повращали прожекторами да и успокоились.

И то правильно. Главное — спутник вражеский не потревожить, который глядит вниз стеклянным глазом, и на всё ему насрать, пока триггер у него не сработает.

А отчего у него этот триггер срабатывает — этого он и сам не знает.

В городе моего детства с неба часто спускались Космонавты.

Стоишь, бывало, вечером на балконе, а в небе над соседним домом летит охваченный пламенем спускаемый аппарат, и Космонавты внутри его смотрят на тебя сквозь языки пламени и радуются, что вот наконец-то они и дома.

Впрочем, Космонавты никогда не приземлялись на центральной площади нашего города, а улетали дальше — в Кургальджинские озёра, где и по сей день, может быть, бродят розовые фламинго с кривыми клювами. Там Космонавты падали в озеро и, дожидаясь спасателей на вертолётах, рассматривали сквозь круглые иллюминаторы, как изумрудная жаба мечет икру и как подводный паучок носит в свой дом пузырьки воздуха с далёкой поверхности.

Потом Космонавтов вылавливали из озера, и они улетали в Москву за золотыми звёздами Героев Советского Союза.

Но однажды мимо наших окон пролетел вдруг очень страшный спускаемый аппарат: не светились в нём окошки, не выглядывали из них Космонавты, и упал он не в озеро, а прямо в степь и раскололся на две части. И лежали внутри него мёртвые Космонавты: Волков, Пацаев и Добровольский.

В булочной рассказывали (а в булочной всегда про всё на свете знают), что Космонавт Пацаев будто бы умер ещё в космосе, а Волков с Добровольским хотели вытолкнуть его тело через люк космического корабля, но не учли того, что в космосе нет воздуха, и тоже умерли. Это всё было очень страшно.

И с тех пор что-то такое случилось с космосом — вроде бы и летает там кто-то всё время, а кто? Как их фамилии? Зачем? Говорят, что за много миллионов долларов туда могут отправить кого угодно, даже если он самый последний подлец и мерзавец. Дрянь, в общем, а не космос. И Гагарин давно умер.

«Ну и где же тут любовь?» — спросит автора недоумевающий читатель.

«Любовь, она везде», — пожмёт плечами автор, плюнет на пол и уйдёт не попрощавшись.

Однажды в ночь перед Рождеством явился к одному человеку Чорт. Обычная, словом, история.

1. У красивой женщины должно быть не менее одного и ни в коем случае не более трёх глаз.

2. Рот у красивой женщины должен располагаться чуть ниже глаз, при условии что красивая женщина не лежит и не стоит на голове.

3. Нос красивой женщины должен по возможности умещаться между глазами и ртом.

4. Голова у красивой женщины обычно располагается сверху, при условии что (см. п. 2).

5. Количество зубов во рту красивой женщины не ограничено, но не может быть числом менее четырех.

6. В носу красивой женщины должно быть не менее двух отверстий.

7. Уши у красивой женщины должны быть расположены симметрично какой-нибудь оси.

8. Внутри красивой женщины обязательно должен быть язык.

У Зорки было два глаза, которые смотрели только друг на друга, и длинные волосы, растущие в том месте, из которого у мужчин растет плешь. У неё не было пупка на животе; вместо него был влажный по утрам рот, наполненный сладкой слюной, вкуса которой не знал никто, кроме неё самой. Зато у неё было по пупку на обеих ладонях, и каждый пупок можно было вывернуть так, чтобы он стал мужским пенисом.

Зорка была счастлива с собой, и у неё никогда не было мужчины, кроме неё, потому что мужчина, теряя с женщиной своё семя, теряет и ненависть, которая защищает его от внешнего мира, и тогда он становится слабым и ненужным, как котёнок, которого пожирает его мать. У Зорки же ненависть никогда не покидала её тела.

У неё было две тени. Первая принадлежала мальчику в очках, левое стекло которых было заклеено белым пластырем, а вторую тень Зорка украла у торговки-гречанки, усы которой были похожи на растущую из носа берестяную дудочку. Торговка спала на солнцепёке, широко раскинув ноги, и из её грудей текло молоко, так и не выпитое шестью сыновьями, убитыми на Кипре в том самом бою, когда победа была так близка, что кони встали как вкопанные и пули летали как во сне.

Если чему не бывать, то так оно и заведено.

Вот трава растёт, а сама не знает. Вот пуля пролетела, а куда? Разбежишься, а вот уже и приехали, здрасьте. Рот пошире разинешь, а закрыть некому. И ничего не попишешь, да и взять откуда? Свое небось тоже даром не даётся.

Так-то оно так, да не всё чужой каравай. Иной раз и свой-то поперек горла. А уж ветра в поле — полные штаны. И откуда что взялось? Раньше и то лучше было. А теперь иной раз так завернёт, что хоть из гроба вставай. Хоть святых вон выноси, но и тут меру знай, не то хвать — а там пусто, раньше надо было головой своей думать.

Потому что если всё знать наперёд, то какой с тебя спрос? Нет, надо так, чтобы в глаза смотреть — и всё тебе Божья роса. Чтоб не спрашивали потом, где был, что делал. Жизнь одна, а все кушать просят. Люди же, не звери. Зверю-то что — ни детей у него, ничего, а съел корку хлеба — вот тебе и кров, и дом. А тут — ни сесть, ни встать, до утра так напляшешься, что спасибо сроду не дождёшься. Другие вон пальцем не шевельнут, а живут, как свиньи, на всём готовом.

Если бы всё было по справедливости, то у каждого давно бы уже голова в кустах. А так — зубы стиснул и поминай, как звали.

Вот оно как, если хорошенько подумать. А не подумать — так ведь не поле же перейти? Иному и семь верст не крюк, а не получается, хоть плачь.

Так что если по-людски рассудить, то всем по сусалам и спать от сих до сих. И не гавкать, а то шибко умные все стали.

Проснулся он ночью: ночь. Принюхался: пиздец пришёл. Накрыл пиздеца ушанкой, обул в сапоги, отправил дом сторожить.

Проснулся он утром: вечер. Пиздец дом не уберёг — спиздили пиздеца. Вместо дома хуй остался. Повесил хуй на прищепку — пусть подышит.

Проснулся он завтра: снова вечер. Пиздец пришёл обратно: спит. Снял хуй с прищепки, положил рядом. Проснётся — поест.

Проснулся он утром: шум. Прислушался: пиздец с хуем у соседей пизды получают. Через час вернулись и упали. Пизда еле живая. Налил ей молока в блюдце.

Проснулся он днём: никого. Пизда всех выебла, и её понесли обратно к соседям. Соседи не взяли, и она вернулась. Потом вернулся хуй, весь избитый. Положил его к пизде — так ему легче будет. Пиздеца нигде нет.

Проснулся он опять ночью: зима. Хуя с пиздой не видно: снег. И спать нельзя.

День не спит, десять, всю жизнь не спит, вдруг чувствует: идёт. Неслышен, невиден, но идёт. И если б были у него ноги, обвивали бы их полынь и клевер. И если б были у него руки, росли бы на них табак и хмель. И если б была у него голова, кружили бы над ней осы и шершни.

Пиздец! Пиздец вернулся!

— Слышишь?

— Слышу. Что это?

— Это штука такая — пиздит.

— А почему пиздит?

— Ну, научилось и пиздит.

— А зачем?

— Блядь! Ну представь, что ты умеешь пиздеть, а больше ничего не умеешь. Ты бы чего делал?

— Ну, пиздел бы, наверное.

— Вот Оно и пиздит!

— А можно, чтобы Оно не пиздело?

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— А потому что Оно не умеет не пиздеть.

— А всё-таки зачем Оно нужно?

— Ну ёб твою мать! Вот ты знаешь, зачем ты нужен?

— А хуй меня знает.

— Вот! Ты не знаешь, а Оно знает — Оно нужно, чтобы пиздеть.

— А может быть, всё же можно...

— Нет, нельзя.

— А может быть...

— Нет!

— Ну, я тогда пошёл.

— Пиздуй-пиздуй, гнида!

— Да ты сам пошёл нахуй!

Наступает неловкое молчание.

Через некоторое время собеседники молча расходятся в противоположные стороны.

Оно продолжает пиздеть.

Как прекрасен пьяный человек! Когда лежит он со спущенными штанами на асфальте возле входа в железнодорожный вокзал, любой прохожий обязательно испытает чувство гордости. Пусть за себя, а не за него, ну так что ж? Кто более свободен в этом мире — тот, кто идёт с постылой своей работы домой, тянет исправно жёсткую свою лямку, несёт занозистый свой крест и выплачивает непомерный свой оброк или же тот, кто, не ведая забот, вольготно раскинулся в луже?

Житель какой-нибудь менее благословенной страны может прожить всю свою скучную жизнь счетоводом в стеклянном ящике, жуя вечерами свою сытную и обильную ботвинью, а потом тихо и мирно помереть, полагая, что он прожил какую-то там жизнь.

Совсем не то наша Родина! Извилиста и непредсказуема поступь её, и всякий её обитатель, кроме разве что совсем уж бессмысленных младенцев, может похвастать самыми удивительными занятиями, в которые он был вовлечён в ходе многочисленных исторических событий.

Почтенный профессор расскажет, как ездил челноком в Турцию за дублёнками, заслуженный артист расскажет о банных концертах, а иной уважаемый человек только покраснеет и ничего не расскажет.

Одна девушка рассказывала, как на улице подошла к ней культурная старушка и спросила, который час. Девушка, как это ныне водится, полезла в сумочку, достала мобильный телефон и сообщила старушке время. «Но мне не нужно время из телефона! — воскликнула капризная старушка. — Мне нужно время из часов!»

И старушка эта кое-что таки понимала про время. То время, которое мы все почти сейчас носим с собой и держим в доме, — оно вырабатывается при помощи электронов, про которые точно известно только то, что они всегда находятся не там, где мы думаем. И в результате получается совершенно несусветная дичь: только что вроде бы было без четверти, но посмотришь в телефон через пятнадцать минут — а там уже наступило завтра.

Такие приборы годятся только на то, чтобы узнавать по ним, на сколько часов ты уже опоздал. Ну или про то, что всё равно уже никуда не успел.

Человек, пытающийся жить по такому времени, обычно носится как угорелый, глаза его бегают, язык его сух, и дыхание поверхностно. И жизнь свою он заканчивает как-нибудь нелепо: в автомобильной пробке или в очереди на излечение от простатита.

Настоящее же время делается совсем не так. Оно не скачет, как полкило блох, — оно вообще предпочитает никуда не двигаться. Время очень похоже на туман: если сверху ветер носит его клочьями, то в низинах оно лежит неподвижно.

Помните, в доме у бабушки обязательно был такой механизм для производства медленного-медленного времени: чтобы оно хоть немного двигалось вперёд, нужна была тяжёлая-претяжёлая гиря на каторжной цепи, которую каждое утро нужно было возвращать на место. И было долгое-долгое утро, и нескончаемый день, и бесконечный вечер. И ничего вокруг этого механизма никогда не менялось, и висели вокруг него всё те же портреты в синих рамках: бабушка в подвенечном платье рядом с мужчиной, похожим на артиста из кинофильма трактористы; давно всеми забытые родственники; испуганные наши родители, вытаращившие глаза из-за треснувшего стекла, за которым располагается уже вообще неизвестно что. Кровать с уложенными горкой подушками, на которой строжайше запрещено валяться днём, и термос времён советско-китайской дружбы с завёрнутой в шоколадную фольгу пробкой, и муха лениво и неутомимо бьётся и бьётся жестяной своей головой об оконное стекло.

А если зайти в пустой дом в заброшенной деревне, то в нём обязательно найдутся сломанные ходики. Это значит, что всё: время кончилось и наступила, хули там, вечность.

Но не для нас: у нас в кармане пищит, в ухе звенит и в голове тикает. Типа жизнь у нас.

У бабушки моей на серванте с хрусталём стоял всем известный шарик: внутри него домик, собачья будка, ёлочки, и всё это залито глицерином. Когда потрясёшь такой шарик, начинает падать пенопластовый снег. Если трясти сильно, то внутри шарика начинается настоящий снежный буран — вообще ни зги не видно. А потом всё потихоньку успокаивается, и опять падает снежок, а потом жизнь там и вовсе останавливается.

А известно ли вам, что такое город?

Если использовать методику полковника Фридриха Краусса фон Циллергута, который, как известно из произведения писателя Гашека, был редкостный болван, то город — это некоторое количество построек, собранных в одном месте для проживания и хозяйственных нужд горожан.

Можно, конечно, возразить, что в городе довольно часто можно встретить и такие здания, которые не предназначены ни для проживания, ни для хозяйственных нужд — музеи, например. Но на самом деле музей — это тоже всего лишь склад —полезных, не очень полезных и даже совсем бесполезных предметов. Даже вот Эрмитаж — мебель и посуда там неплохие, а всё остальное нормальный человек вряд ли станет держать у себя в доме. Есть ещё, впрочем, памятники, но у них тоже имеется полезная функция: они нужны для того, чтобы птицы меньше гадили на здания — ведь редкая птица может спокойно пролететь мимо памятника царю-освободителю или гениальному писателю.

Проблема уничтожения друзей стоит давно и чрезвычайно остро.

К сожалению, далеко не каждому человеку под силу организовать их публичное гильотинирование или тайный расстрел в подземных казематах (что всегда являлось обязательным эпизодом всякого успешного царствования), так что приходится пользоваться доступными средствами.

В последнее время люди пишут друг другу очень много писем.

Письма эти ненастоящие, то есть электрические. И таких писем гораздо больше, чем нужно живому человеку.

Это как с искусством фотографии: пока для изготовления фотоснимка нужно было уметь отмерить на аптекарских весах фенидон с гидрохиноном, поташ и буру — фотографий было очень мало, и все они были прекрасные. Ну не станет же человек заниматься таким трудоёмким делом для того, чтобы изобразить какую-нибудь чепуху.

Потом появились готовые смеси: проявитель и закрепитель. Фотографий стало больше, но процесс всё равно оставался слишком трудоёмким: накрываться одеялом, заправлять в бачок плёнку, вращать пимпочку проявочного бачка, потом печатать снимки с помощью увеличителя, думать над временем экспозиции, и в дверь ванной комнаты непрерывно стучат.

И вот тут появились фотосалоны. Нет, это была ещё не катастрофа — катастрофа случилась после изобретения цифровой фотографии. Весь интернет, да что там! — весь мир оказался погребённым под миллиардами мегатонн фотографий.

Вот так и с письмами: вырвать из тетрадки двойной лист, найти пишущую ручку, написать что-нибудь заветное, купить конверт, сложить письмо, заклеить языком, отнести в почтовый ящик — это всё ведь не так просто, и если уж донёс, то там, наверное (нет, наверняка!), что-то очень крайне важное, ну, как минимум для отправителя.

А как работает электрическая почта?

«Привет, — пишет человек откуда-нибудь из Австралии. — Как дела?»

«Да ничего, нормально», — отвечаешь ты ему туда, в Австралию. ,

«Погода как?»

«Да у нас тут зима, холодно, в общем».

«А у нас лето — хорошо!»

«Ну пока».

«Ну пока».

Стали бы мы идти на почту, наклеивать марку (марку! О, марку! — но это, впрочем, отдельная тема), чтобы написать вот эдакую дрянь? Не стали бы.

Учёные утверждают, что жизнь — это форма существования белковых тел.

Я бы с ними поспорил, потому что, например, варёное яйцо — это, безусловно, белковое тело, но при этом совершенно неживое. Но с учёными спорить бесполезно: у них всегда есть что возразить.

Если звёзды гаснут — это никому не интересно.

Самое страшное, что может случиться с человеком, — это вдруг внезапно попасть в звёзды, а потом так же внезапно оттуда навсегда выпасть.

Игра — дело нехитрое: вот это наши, а вон те — враги. Наши должны сделать с врагами что-нибудь для них неприятное, например, закатить им пузырь промеж столбиков или же засунуть этот же пузырь неприятелю в корзину. Если нашим удаётся совершить эти бессмысленные действия, тогда враг по непонятным причинам страшно расстраивается и даже обижается, но вместо того, чтобы попробовать объяснить нам, что так делать не нужно, начинает изо всех сил бегать туда и сюда, чтобы сделать нам точно такую же гадость. То есть ведёт себя самым максимально глупым образом.

А как нужно было правильно себя повести? Ну вот засунули мы ему пузырь в корзину или там в ворота и радуемся так сильно, что даже валимся все на пол или на грязную землю и катаемся там от радости в луже. А враг пожимает плечами и говорит нам: «Ну и что?» Тут мы несколько теряемся, встаём и говорим: «Так мы же вам гол забили!» А враг отвечает: «Да пожалуйста! Да на здоровье! Мне совсем не жалко — корзина у меня всё равно дырявая, а в воротах места ещё вон как много. Так что закатывайте сколько влезет!»

Вот и нет у нас уже никакой радости — мы же не тому радуемся, что закатили какой-то глупый мяч в какие-то дурацкие ворота. Мы радуемся тому, что враг огорчается. А если он не огорчается, то получается, что радоваться-то и нечему. И мы даже, страшно сказать, может быть, понимаем, что действительно сделали какую-то глупость. Ну как дети малые: закатили пузырь и пляшут. Как-то даже неудобно.

Когда-то очень давно, в прошлом, что ли, веке, перед кинофильмами обязательно показывали киножурнал. Перед взрослыми фильмами был скучный сатирический журнал «Фитиль» под редакцией вечно-живого Сергея Михалкова, а перед детскими на экране появлялся неестественного размера грецкий орех, и к нему тут же прилетал в ракете пионер с задорным женским голосом и, вынув из кармана огромнейшую кувалду (как она там помещалась — одна из главнейших загадок моего детства), по очереди выколачивал из этого ореха слова «ХОЧУ!» «ВСЁ!» «ЗНАТЬ!». От четвёртого удара орех этот наконец лопался, и все могли убедиться, что внутри него ровно ничего нету — пустой.

Пионер этот с тех пор давно состарился или, может быть, улетел в какие-то другие счастливые места, в Северную Корею, или на Кубу, или же вообще навсегда покинул нашу капиталистическую галактику в поисках заоблачного своего Артека, но дело его не пропало: все те, кто его видел, и даже те, кто его никогда не видел и не увидит, и по сю пору обязательно ХОТЯТ ВСЁ ЗНАТЬ.

Правда, как раз те знания из химии, физики и астрономии, которые навязчиво предлагал зрителям забытый пионер, никого давно не интересуют: нет более бесполезных наук, чем эти, разве что математика. Зато все хотят всё знать про всё остальное.

Что мог узнать человек о мире в стародавние времена? Что Клавка родила не от Петра, а от Николая, Василий побил жену оглоблей, а председатель третий день как запил.

Теперь же пред тобою весь огромный мир, полный разнообразнейших происшествий, тайн и загадок — выбирай любую, какая нравится. Сколько миллионов долларов висит в каждом ухе Ксении Собчак? Пьёт ли президент Путин? Или, может быть, хотя бы курит? Чем в тюрьме кормят Ходорковского? На ком женился футболист Кержаков? Сколько зубов во рту Саддама Хусейна? Летал ли Гагарин в космос? Устроилась ли личная жизнь Кристины Орбакайте, в кого снова влюбился Игорь Николаев и когда это наконец кончится?

И вот парит человек над личным своим этим мирозданием, всеведущ и вездесущ, с пультом в одной руке и мышкой в другой, как Дух над водами. Хочет — свет сделает, а хочет — тьму, щёлк — и нету никого. Хорошо!

Ну что тут поделаешь, раз желаешь всё знать — знай. Но только вот от таких непомерных знаний мало-помалу развивается в человеке страшная скорбь.

Вот тебе прекраснейшая из блондинок с во-о-от такими грудями. А вот она же с прыщом на носу и целлюлитом на жопе. Вот балерина изящной ножкой ножку бьёт, а за ремонт платить никак не хочет. Вон певец — плясал-плясал до тех пор, пока нос у него не отвалился, так он стал тогда малых мальчиков за пиписьки хватать.

Всюду кипит жизнь в этом подвластном тебе мире, и все в нём живущие — они или идиоты, или мерзавцы, или в лучшем случае просто тебя дурят. То есть вообще все: президенты, министры, артисты и футболисты. Особенно, конечно, футболисты — от футболиста никто даже и не требует, чтобы он складно разговаривал, но хоть мячик пнул вовремя! Нет, и того не умеет. Вон певица девушку изображает, а на самом деле цветное телевидение появилось, когда ей уже за сорок было. Вот вышел на сцену юморист и думает, что дураков потешает, а на самом деле это зрители пришли над дураком посмеяться. Вот депутат — у него же на лице всё про его жизнь написано, так почему он на свободе до сих пор разгуливает? Он же для людей опасный. Про министров вообще лучше не говорить: такому человеку ремонт в кухне не доверишь, не то что удвоение валового продукта.

Нет, глупость сказал Пионер. Не нужно ничего знать. В Багдаде всё спокойно — вот и всё, что необходимо знать про Багдад. Не нужно читать чужие письма, подслушивать чужие разговоры и сверлить дырочку в женское отделение бани. Ничего там хорошего не покажут, разве что тот же самый целлюлит в особо ужасающих размерах.

Ну а то, что действительно необходимо знать, так это всё равно узнаешь, никуда не денешься.

Добрых людей на свете гораздо больше, чем требуется. Конечно, если спуститься в метро или зайти в собес, покажется, что их нет вообще ни одного, но это не так: за неприветливыми и угрюмыми лицами сплошь и рядом скрываются добрейшие из людей.

Главным качеством доброго человека является то, что он искренне желает счастья кому-нибудь другому и, что самое страшное, совершенно точно знает, что для этого нужно сделать. И делает! Добрые люди вообще гораздо энергичнее мизантропов и человеконенавистников: у них всегда найдётся пара минут для правильного обустройства чьей-нибудь жизни. Кто не спрятался, тот и будет счастливым.

Вот котик, например, любимый орёт: кошку ему надо. Орёт и гадит, гадит и орёт. А выпустить нельзя: там стригущий лишай, парша, глисты и другие коты, все бандиты — вернётся, если вообще вернётся, с одним глазом да и сдохнет. Поэтому для его же пользы следует отрезать ему яйца, потому что ему так будет лучше. Потому что его любят, а не любили бы — так бы и ходил как дурак с яйцами.

Под удары доброты чаще всего попадают родственники, но иногда может пострадать и совершенно посторонний человек: навалятся и осчастливят. Был, например, случай, когда ни в чём не повинной семье из какого-то далекого города дали сто миллионов рублей из телевизионной лотереи. Так из них не выжил никто — уже на втором миллионе случилась у них белая горячка и мучительная смерть.

Хуже всего, когда у доброго человека есть возможность проявить свою доброту в больших масштабах. Вот, скажем, Гитлер — он же добрейший был человек! Он ведь даже мяса не ел, потому что ему зверушек было жалко. Он что, думаете, когда подстригал утром усики перед зеркалом, мечтал о том, сколько людей он сегодня сожжёт в печке? Нет, он думал о том, как всё будет прекрасно и волшебно, когда весь этот кошмар кончится, когда не будет уже этих пархатых, черножопых и узкоглазых и счастливые люди построят хрустальный купол над Антарктидой, а потом улетят в космос и будут все братья и сёстры — стройные, красивые и весёлые. И ведь так бы оно и вышло, да пришли злые, грубые солдаты и всё испортили. А счастье было так возможно.

Иногда очень интересно: а как дальше сложилась жизнь у бывшего разбойника Бармалея?

«Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград!» — приплясывал ничего не подозревающий злодей, вынутый из желудка педагогического крокодила. '

Как сложилась дальнейшая его судьба в городе на Неве? Действительно ли он, как и обещал, стал торговать пирогами на Сенном или Сытном рынке? Или же, перекрестившись из африканца в Мустафу или Сибгатуллу, мёл по утрам ленинградские дворы? А там война, блокада, и лучше про это не думать.

И как вообще ему жилось в пасмурном нашем раю, в просторе меж небом и Невой высотой в несколько десятков метров? Как оно вообще: от гамадрилов и крокодилов — и сразу в город высокой духовности? О том могли бы рассказать разве что нынешние афропетербуржцы, продавцы арбузов и строительные рабочие с фальшивой регистрацией, да не расскажут. Пожалуются, конечно, на скинхедов, сейчас без этого нельзя, а как на самом деле — ничего не скажут.

Прекраснейший из городов вообще страшно ревнив и придирчив к пришлецам. Легче уложить в койку пиковую графиню и старуху процентщицу, чем добиться его благосклонности. О, сколько их упало в эту бездну! То есть приехали, побродили по каналам и мостам, все страшно рады, везде всё пообещали, но тут же и забыли. Бот и бредёт бывший новый житель через месяц-другой под вечным дождём обратно на вокзал — на билет вроде бы хватает, а на постельное бельё — уже нет.

А на самом деле всё просто: въехал в город — сдай свою бывшую душу и получи новую. Как новобранец в армии. Новая душа будет сыроватая и не очень новая, но другой здесь не носят. Даже классику русской литературы укропетербуржцу Гоголю пришлось это сделать. Кто не верит, может прочитать подряд, например, произведения «Сорочинская ярмарка» и «Невский проспект». Почувствуйте разницу, как говорили в прошлом веке.

Зато при выезде из города Петербурга (а те, кто сдал душу, уезжают из Петербурга только в Москву или за границу) вам всё отдадут обратно в целости и сохранности. И вот уже, одурев от счастья, вы, нарядившись в дорогие непрактичные одежды, скачете по мегагипермаркетам и педерастическим культпросветмероприятиям и лишь иногда, проснувшись ночью, недоумеваете: и зачем же это я потерял столько бездарных лет в том подводном городе? Каким я был идиотом!

Ну и хуй с вами, до свидания.

А с настоящим Бармалеем было совсем не так — всё наврал тараканий царь Корней Иваныч.

В настоящей, а не той, в которой мы живём, жизни Бармалей был коренным петербуржцем (именно в честь его дедушки-домовладельца названа Бармалеева улица на Петроградской стороне). В конце гражданской войны он уплыл на одном пароходе с генералами Хлудовым и Чарнотой из Крыма в Турцию и там некоторое время скитался и голодал. Потом его занесло в Африку, где он начал разбойничать и по нужде людоедствовать, но всё равно страшно тосковал по родному городу.

Когда его там случайно встретила экспедиция из Ленинградского института этнографии, он не стал её грабить, а упал на землю и зарыдал: «Заберите, заберите меня домой! О, я буду, я буду добрей! Пусть в Кресты, пусть в психбольницу имени Скворцова-Степанова! С поребрик! О кура и греча!» Над ним сжалились, хотя в те времена это было не так просто.

В Ленинграде он быстро спился от счастья и положил начало династии бомжей (если присмотреться внимательно, все петербургские бомжи очень похожи между собой — это потому, что они все родственники), и вскоре умер.

Он был настоящий петербуржец. Царствие ему небесное.

Даже удивительно, до какой степени важен антураж.

Вот, к примеру, наколки. Вы знаете, как делается наколка? Наколка делается при помощи шариковой ручки, хозяйственного мыла, швейной иглы и плакатной гуаши, разведённой на моче пациента. Если процедура прошла удачно, опухоль проходит через неделю, если неудачно — то не проходит. Рассказывали, что одному человеку в несколько заходов выкалывали на туловище тельняшку, и оставалось полосок пять-шесть, но тут-то пациент и помер.

А теперь то же самое, но в стерильном помещении: приятная готическая музычка, расписанный до самых ушей доктор (а какая красота у него там под халатом!), альбом с образцами, фотографии героических мужчин и волшебных дам с драконами на самых соблазнительных местах, блестящие инструменты — всё вместе называется «салон тату».

Здоровье — это самое важное, что есть у человека. Это вам скажет любая бабушка на вашем дне рождения. Всё остальное: деньги, дети, Родина, мир во всём мире и цены на нефть — является второстепенным. Если есть здоровье, то и денег будут полные карманы, и мир во всём мире, и цены на нефть будут самые благоприятные. А даже если и денег не будет, и мир так себе, и цены хуже некуда — то и ничего. И в самом деле, зачем человеку нужен миллиард долларов и чистое небо над головой, если ему всё равно можно есть только манную кашу через капельницу? Тут бабушки, конечно, совершенно правы.

А я ведь однажды плакал от просмотра спортивного репортажа.

Было это году в семьдесят четвёртом, кажется. Ночью, часа в два, показывали решающий матч наших с чехами, в котором и должен был определиться, то есть подтвердиться, вечный и неизменный Чемпион Мира, то есть сборная СССР по хоккею.

Я очень любил тогда хоккей. У меня даже был особый альбом, в который я наклеивал фотографии, вырезанные из газеты «Футбол-хоккей» (была такая специальная газета), журнала «Физкультура и спорт», и выписывал даже по почте абсолютно чудовищный и бессмысленный глянцевый журнал «СКДА» (Спортивные клубы дружественных армий) в надежде найти там самый главный артефакт того времени, который назывался «Третьяк без маски». Третьяка в маске было очень много, а вот без маски — никто не знал, как он на самом деле выглядит. Есть ли у него усы, например? У рижского хоккеиста Балдериса они были.

Один писатель задумал написать книгу про писателя, который пишет про другого писателя, а тот пишет про четвёртого и так далее.

Но пока первый писатель ещё только обдумывал сюжет, второй писатель уже дописал свою книгу до того момента, когда третьего писателя сбивает автомобиль, и про дальнейших писателей писать стало некому.

Тогда первый писатель сильно рассердился и убил второго писателя на первой же странице, оставив от него только случайно найденную рукопись, в которой речь шла не о том писателе, которого сбил автомобиль, а совсем о другом. Тот, другой, немедленно сел за пишущую машинку, и дело снова пошло на лад.

Конечным же этапом мобилизации населения, несомненно, станет обязательная установка мобильного телефона внутри организма каждого гражданина (в целях борьбы с терроризмом).

По этим мобильным телефонам граждане будут не только общаться, получать пенсию, зарплату, пособие на ребёнка и голосовать за полюбившегося кандидата, но также принимать указания о необходимых действиях (при угрозе террористических актов) и подлежать ликвидации (при попытке совершить террористический акт).

Все наличные деньги будут отменены (для недопущения финансирования террористических организаций), и останутся только деньги, хранящиеся в головах честных граждан, которые нельзя ни украсть, ни потерять.

1. Пидарасы

Пидарасы в современном мире образуют поглощающее множество. Всякий, кто соприкасается с этим множеством, сам становится пидарасом (этот феномен давно известен заключённым и военнослужащим срочной службы — тот, кто поел за одним столом с петухом, тоже становится петухом). Воевать с пидарасами бессмысленно — победивший пидараса становится таким же пидарасом, только более высокого уровня.

Однако в какой-то момент множество пидарасов стабилизируется, то есть произойдёт следующее: все, кто мог стать пидарасами, уже ими стали, а производство потенциальных пидарасов непидарасами существенно упало за счёт катастрофического сокращения поголовья не-пидарасов. Далее дряхление, морщины на жо-пе, смерть.

Именно этим, видимо, и закончится нынешний унылый и бесплодный, как всё педерастическое, российский проект, осуществляемый любителями группы корни.

И тогда, как известно из древней истории, к дряхлым пидарасам обычно приходят гунны, то есть, попросту говоря, бомжи.

2. Бомжи

Средняя продолжительность жизни бомжа составляет четыреста восемнадцать лет. Известны случаи, когда бомжи доживали до тысячи двухсот, но никаких подтверждающих документов, понятное дело, нет.

Стандартный бомж может спать в снегу, на голой земле и под водой. В открытом космосе он живёт без скафандра четырнадцать минут. Он не нуждается в пище, коммунальных услугах, социальном обеспечении и средствах связи. То есть, собственно говоря, речь идёт о сверхчеловеке.

Социальная организация бомжей очень проста и эффективна — её нет. По утрам бомжи иногда проводят собрания, на которых распределяются задания на день, но именно эти задания выполнять запрещено.

Воевать с бомжами так же бессмысленно, как с пидарасами, но по другой причине: совершенно невозможно определить, кто у них главный. Если вообразить гипотетическое войско бомжей, то очевидно, что в любой момент это войско может внезапно разбрестись по своим делам или просто насрать в штаны и заснуть. То есть оно непобедимо.

3. Экономика Бомжей и Пидарасов

Внутри сообщества пидарасов давно построен коммунизм: ни один пидарас никогда не платит денег другому, поэтому денег у них очень много. Деньги эти нужны только при взаимодействии пидарасов с внешним миром для приобретения осязаемых предметов. Сами пидарасы осязаемых предметов производить не могут, они производят только неосязаемые предметы: искусство, инсталляции, запахи, менеджмент и т. д., поэтому необходимы деньги для приобретения у непидарасов осязаемых предметов. Попав внутрь сообщества пидарасов, осязаемые предметы становятся бесплатными.

Однако по вышеизложенным причинам поголовье производителей осязаемых предметов стремительно сокращается, что угрожает самому существованию педерастической цивилизации, ибо без этих предметов она существовать не может, а сама производить их не способна.

Может показаться, что у бомжей никакой экономики нет. Это и так, и не так. Бомжи, как и пидарасы, ничего материального не производят, но вряд ли можно отрицать тот факт, что они, как минимум, контролируют аптечные сети псевдомиллионера Брынцалова. Другое дело, что о механизмах этого контроля нет никаких сведений.

Почему в этих аптечных сетях в таких количествах продаются настойки именно овса и боярышника, а не других растений? Почему их продают на каждой станции метро и на каждом вокзале? Почему бомжи так тяготеют именно к железным дорогам — наземным и подземным? Что они вообще затевают?

А просто надо внимательно слушать: вот совсем недавно директор счётной палаты (которая всё на свете считает) проболтался в каком-то интервью про метро до Луны.

Так вот это и есть один из основных и секретнейших проектов грядущего Четвёртого Царства, которое бомжи строят уже сейчас.

Давно пора уже заново вводить сословия, чтобы как при царе — вот это Элита, а это — Быдло: если стоят перед твоей фамилие буковки «Кн.» или «Гр.» — значит, ты Элита, а если не стоят — то Быдло, будь ты хоть десять раз Достоевский.

Принцем может стать каждый. Точно так же, как каждый может стать героем, негодяем, алкоголиком или депутатом муниципального округа. Красивым и умным, если ты урод и дурак, стать очень трудно, а Принцем, наоборот, очень легко.

Главная и, собственно говоря, единственная функция Принца состоит в том, чтобы перенести свою избранницу в другой, гораздо более счастливый мир. Счастье такого мира чаще всего состоит в значительном улучшении материального положения, жилищных условий и бытовых удобств.

Однако вовсе не все женщины думают лишь о раздельном санузле и двухкамерном холодильнике, и поэтому они легко могут обнаружить Принца в среде творческой интеллигенции — художников, писателей, поэтов, музыкантов и проч. Творческая интеллигенция очень редко когда может существенно улучшить жилищные условия, но зато предлагает то, чего нельзя купить ни за какие деньги, то есть атмосферу высокой духовности и интересный круг общения. Позже, правда, окажется, что в атмосфере этой очень сильно накурено, а круг общения напился, подрался и заснул, но это будет позже и в данный момент несущественно.

К слову сказать, то непомерное упорство, с которым женщины искали и ищут себе Принцев среди художников и поэтов, совершенно необъяснимо — люди они, как правило, много пьющие, с дурным характером и ни к чему, за малым исключением, не пригодные.

Однако есть важное условие: Принц обязан быть Прекрасен. То есть он не обязательно должен быть безусловно и общечеловечески прекрасен, а прекрасен именно с точки зрения осчастливливаемого объекта. Если он улучшает материальное положение, но не прекрасен — это не Принц, а хорошая партия. И если наоборот — то тоже не Принц.

Да, бывают действительно такие женщины, которые полюбят вдруг больше жизни нечто пьющее, нищее и злобное. Они отмоют его, накормят, переобуют и поселят жить у себя в доме, но какой же это Принц? Никаким Принцем тут и не пахнет.

Единственная задача консумеристического общества, как известно, состоит в том, чтобы впаривать людям как можно больше совершенно ненужных продуктов. Поэтому необходимо лишить даже нужные продукты тех свойств, из-за которых их, собственно, и потребляют: сахар должен быть несладкий, соль несолёная, горчица пресная, а масло немасляное (всё это втюхивается под видом «здорового» образа жизни).

Хороший пример — бигмак из Макдональдса: вроде бы предполагается, что это булка с котлетой и овощами, но на самом деле булка и котлета сделаны из одного и того же картона, салат и помидоры выращены на физрастворе, и всё это полито безвкусной горчицей и синтетическим майонезом. Понятно, что пищевая ценность такого блюда такая же, как у рулона туалетной бумаги: брюхо набить можно, а жрать всё равно хочется. Можно, конечно, съесть пять или десять бигмаков (ведро воды, как известно, заменяет стакан сметаны), но тогда человек становится очень жирным. И это хорошо! Потому что он платит огромные деньги за то, чтобы похудеть.

Что нужно человеческому существу, чтобы ощущать себя свободным?

Ну, во-первых, очень много денег: чем больше денег, тем человек свободнее. Это всем известно.

Медицинскую страховку — а то вдруг заболеешь.

Автомобиль — чтобы не зависеть от общественного транспорта.

Пенсионное свидетельство. Кредитную карточку. Пожарную охрану.

Службу спасения и Министра Черезвычайных Ситуаций. Дорожную полицию. Круглосуточную аптеку. Развал, схождение и вулканизацию. Гаагский трибунал и страсбургский суд.

Истребители и авианосцы. Спутники связи. Птицефабрику и мясокомбинат. Тепло, горячую воду и электричество.

И всё равно всегда есть такая опасность, что в непредвиденном месте однажды выкопается никем не предусмотренный враг и всё это отберёт, взорвёт и съест.

Вот надумает иной достойный человек посрать в чистом поле, спустит уж было штаны и усядется гордо орлом. Но охватит вдруг его беспокойство: а не сидит ли на том же самом поле совсем другого полёта птица — человек без совести, чести и принципов, стервятник и падальщик? Пристало ли почтенному человеку, ничем вовеки себя не замаравшему, даже и срать с таким на одном поле?

Вскочит достойный человек, оглядит окрестности зорко: нет никого. Но это ни о чём ещё не свидетельствует: отчего же не видны вокруг другие достойные лица? Может быть, чем либо опозорено уже это поле? Не иначе что сам тот, чьё имя нельзя даже произнести среди приличных людей, приходил сюда и насрал кучу в самой середине! Или завтра же придёт и насрёт. Как покажешься тогда в приличном обществе?

Скрепляет тогда себя достойный человек, натягивает обратно штаны и идёт искать другое поле, на котором сидел бы безусловно беспорочный человек, не только ни разу не подавший руки негодяю, но и не дышавший с ним одним даже воздухом. Но нет нигде такого места! Пусть и раскинулись поля во все стороны, но они все либо безлюдны, либо расселись на них люди сомнительных нравственных качеств, а приличные граждане проходят всё поодаль, кивая благосклонно достойному человеку, но ближе всё же не подходят.

И понимает тогда он наконец самую главную мудрость нашего времени, заключающуюся в том, что в подлый и развращённый наш век, когда все кругом за редчайшим исключением скоты, подлецы и мерзавцы, единственное, куда и остаётся посрать человеку, не желающему ничем себя запятнать, — так это только себе в штаны.

Редкий смельчак возьмётся ныне оспаривать безусловную полезность лени.

И в самом деле: практически всё, что мы наблюдаем вокруг и даже внутри себя, создано благодаря этому самому продуктивному из человеческих качеств. Колесо, топор, паровая машина, таблица умножения, пылесос, мясорубка, чемодан на колёсиках, пакетный суп, мобильная связь и вычислительный ящик — всё это было придумано с одной-единственной целью: чтобы как можно меньше работать руками, двигать ногами, грызть зубами и шевелить мозгами.

Вода из крана течёт прямо в чайник, тепло подаётся по трубам, а пища вся заботливо обезжирена, обезврежена, пережёвана и красиво упакована при помощи соответствующих механизмов.

До осуществления заветнейшей мечты человечества, как-то: что бы ни делать, лишь бы ничего не делать — остались считанные десятилетия: скоро, совсем уже скоро люди будут выходить из дома лишь затем, чтобы отправиться на отдых на какое-нибудь благоустроенное побережье, где специально обученные механизмы будут насильственно кормить их экзотическими фруктами и подвергать их туловища эротическому массажу.

И это очень хорошо! Человек вообще создан для счастья, потому что если он не создан для счастья, тогда вообще непонятно, зачем он нужен, — можно было бы прекрасно обойтись и без него, и наверняка вокруг было бы гораздо чище.

Кроме того, страшно даже представить, сколько злодейств ежедневно не совершается именно благодаря лени.

Вот, например, какой-нибудь душегуб задумал страшное преступление: детский сад отравить или, может быть, поджечь собес. Но покушал перед своим злодеянием слишком плотно, решил полежать немного, посмотреть телевизор для пищеварения. А там все шутят, пляшут, поют, кавээны всякие, ну и заснул злодей да и проспал всё. Проснулся — а ночь уже: детей всех родители забрали домой, собес закрыт, и пенсионеры все разошлись. Ну ладно, думает тогда злодей, завтра обязательно отравлю и подожгу. А завтра опять что-то жарко, трамвай до собеса ходит раз в два часа, и вообще никуда этот собес не денется. Потом, через месяц, злодей говорит сам себе, что уж в понедельник-то точно подожжёт, потом во вторник решает, что лучше первого числа, а потом, глядишь, и сам уже помер.

И таких случаев миллионы! Сколько народу так спаслось — даже и сосчитать нельзя.

Но с другой стороны, если бы люди не были такие ленивые, они, может быть, давно бы додумались до каких-нибудь удивительных вещей, и всё было бы совсем-совсем по-другому.

Ну например, вместо того чтобы давить друг друга железными коробками на колёсах, научились бы они перемещаться в пространстве при помощи силы мысли. Но это ж головой надо думать!

Научились бы летать без самолётов, дышать под водой без акваланга, ходить пешком на Луну. Повернули бы реки, потом подумали бы и повернули обратно. Растопили бы наконец Антарктиду. И почему до сих пор не зацвели яблоневые сады на Марсе? Когда ещё собирались, а садов как не было, так и нет. И не будет никогда — это ж нужно жопу свою отрывать от дивана, лететь куда-то. И зачем, спрашивается? Яблок, что ли, своих не хватает?

А затем! Затем, чтобы прилетел на Марс, вышел — а там яблони в цвету. Плохо, что ли? Или приплыл в Антарктиду, вышел из-под воды на берег — а там берёзки, сосенки, туристы-байдарочники у костерка: поют про солнышко лесное. Хорошо ведь! Кто скажет, что нехорошо?

Но нет — лень. И вам лень, и мне лень, и вообще всем лень.

А теперь пора спать.

О Москва! О величайший из пупов Земли Русской!

Всё глубже ты, и всё шире расходятся от тебя круги во все стороны: первое кольцо, второе, пятое... Всё поглощаешь ты, что попадается на твоём пути: поля, нивы, рощи, дубравы, зверей и птиц, селения и полустанки.

Вот шла только что по тропинке баба с пустыми вёдрами, громыхнуло что-то — и уже вбита в этом самом месте железобетонная свая. Был пруд с лягушкой — стал сияющий дворец. Ничто тебя не остановит — ни крутой овраг, ни река, ни бескрайнее Московское море, что раскинулось чуть ли не до самой Дубны.

День и ночь идут к тебе пароходы и поезда с провиантом, со всех сторон мчатся фургоны, набитые миллиардами тонн всего того, что только бывает на свете и чего не бывает, и уезжают прочь опустевшие — всё-всё проглатывают бездонные твои глубины. Всё исчезает в тебе без следа, ничего не остаётся — даже и ржавая гайка не проскользнёт незамеченной: подберут на свалке и сдадут куда нужно. По самой толстой в мире трубе вливаются в тебя несметные богатства и распускаются в тебе радужными электрическими кругами.

Нет такого человека, который не мечтал бы жить в Москве. И если кто-то говорит, что терпеть не может Москву, то москвичам с этим человеком нужно быть особенно осторожными: как раз он больше всех и хочет в ней жить, но его туда не берут, и он от зависти всех ненавидит. Такого человека если пустить в Москве в свою квартиру переночевать, он наутро попросит его временно зарегистрировать (будто бы для того, чтобы милиция не арестовала), а потом и рот разинуть не успеешь, как он уже прописал на твоей жилплощади всех своих родственников из Медвежьегорска и требует размена квартиры. Таких надо сразу гнать — сразу видно, что жулик.

Нормальный же человек просто не может не хотеть жить в Москве — так было всегда и всегда так будет. Если бы в Москве с давних пор не было ограничений на прописку и регистрацию, в ней давно бы уже жили все двести пятьдесят миллионов жителей бывшего Советского Союза. Московская прописка всегда была самой лучшей наградой — лучше любого, самого почётного ордена.

Сколько нашествий желающих поселиться в Москве было отбито её жителями! Татары, поляки, французы, немцы — все хотели в ней жить. Орды и полчища. И все отбиты — лишь немногие бежали назад в свои европы и азии в одних подштанниках, стуча зубами от горя и холода.

Потом, уже в совсем мирное, казалось бы, время, рязанские женские отряды штурмовали Москву в стальных электричках и жадно рвали изо ртов коренных жителей докторскую колбасу и сливочное масло — и их тоже отбили.

И по сей день миллионы приезжих из самых отдалённых краёв света каждую секунду высаживаются на московских вокзалах, аэродромах, идут из Сибири пешком, едут в телегах и тарантасах со своими матрасами, юртами, чумами и саклями. Абитуриенты из Крыжополя, девушки для фабрики звёзд, вебдизайнеры, да кого только нет — все мечтают хотя бы поставить ногу на московскую землю, уцепиться зубами, пустить маленький тоненький корешок.

И это понятно. Во-первых, конечно, культура: театры, музеи, Третьяковская галерея, Мавзолей.

Потом люди — именно потому, что поселиться в Москве всегда было очень непросто, в ней поселялись только самые лучшие и талантливые люди. Где ещё, как не в Москве, можно встретить любимого артиста, писателя или телеведущего вот так запросто — где-нибудь в супермаркете? Стоишь, например, в очереди в кассу, а за тобой пристраивается с тележкой Лолита Милявская или Максим Галкин.

Кроме того, Москва — очень красивый город. Только в нём растут электрические деревья и на каждых двух жителей приходится один эксклюзивный бутик.

Ну и деньги, конечно. Деньги, хотя и не в них счастье, тоже, что ни говори, не самое последнее дело. А через Москву ведь проходит самая толстая в мире денежная труба. Каждый москвич, у которого есть хотя бы десять метров жилплощади, — миллионер. У москвичей вообще нет никаких денег мельче чем тысяча рублей. Они за всё всегда дают тысячную бумажку — за чай, кофе, жетон в метро. Если им вдруг дают сдачу, они очень удивляются: что это ещё за мятые бумажки? А если видят у какого-нибудь приезжего монетку в один рубль, то смеются и просят подарить для коллекции.

Понятно, что такого счастья для всех быть не может. Но не стоит опускать руки. Просто, если хочешь жить в Москве, нужно много работать, ходить в фитнес-центр, к стоматологу, в солярий. И тогда всё получится. Мечты — они иногда сбываются.

Некоторые думают, что Москва — это Пуп Земли Русской, глубокий и прекрасный. И действительно: вокруг кудрявятся или просто вздымаются холмы, бурчит что-то в глубине, а там, за извилистыми поворотами, прячется Полная Жопа.

Люди очень любят новости. Когда нет новостей, кажется, что и жизни тоже никакой нет — всё как вчера, то есть неизвестно, наступил ли он, новый день, или не наступил? Если наступил, то, будьте добры, подайте какие-нибудь сегодняшние новости, неважно какие, но чтобы были не такие, как вчера.

А если их нет? Если вдруг ни с того ни с сего всё в порядке: никто не погиб, нигде ничего не взорвалось, самолёт не разбился, тогда что делать? А ничего тогда делать не нужно, потому что так не бывает: что-нибудь где-нибудь да произошло — народу вон сколько. Это в деревне может целую неделю ничего не случаться, так что даже старухи заскучают: и агроном новый не запил, и Верку разведённую никто не поколотил; а у пяти миллиардов людей что-то обязательно в каждый день произойдёт, какая-нибудь беда: в Китае наводнение, в Сибири оползень, в Африке разбился очередной самолёт Ан-2 с молдавским экипажем.

Стыдно смотреть телевидение. Вряд ли кто-нибудь, если приличный человек, сознается, что смотрел телевидение. Лучше уж колбаски катать между пальцев на ногах и их есть, чем смотреть телевидение. Если кто-то и сознается, что смотрел телевидение, то только «случайно нажал кнопку», «пришёл в гости, а там» или «знакомый, который смотрит телевидение, рассказывал, что» ну и так далее.

Телевидение смотрят домохозяйки или другое какое-нибудь человеческое говно, которое купило пиво-толстяк и смотрит матч «Луч-Краснодар» — «Рубин-Раменское».

А я вот легко смотрю телевидение. Хочу смотрю, не хочу — не смотрю, мне похуй. Если меня прямо сейчас лишить телевидения, я скорее всего этого не замечу. А если оно работает, так ведь и хорошо! Если работает телевидение — значит, есть ещё электричество, и пусть, пусть нет никаких новостей, но зато всё идёт своим чередом.

Кроме того, телевидение — это осуществление мечты.

Вот мечтает, например, тихий мальчик Максим Галкин о том, чтобы его смотрела вся страна, — и телевидение предоставляет ему эту возможность! Его действительно смотрит вся огромная страна. Кроме меня, всех моих знакомых и тех, кто это сообщение читает. А вся страна смотрит — докладывают Максиму Галкину осуществители этой его мечты на окладе или на процентах.

И любой другой человек тоже может прийти к ним на телевидение и осуществить там свою мечту по соответствующему прейскуранту.

А что там на самом деле смотрит эта огромная страна — это никому не известно. Если внезапно ворваться к любому её жителю в дом, то этот житель действительно сидит и послушно смотрит Максима Галкина или, может быть, сериал про Дом-2, или няню.

А вот чем они там занимаются, когда к ним никто внезапно не врывается, — это огромная загадка.

Строят, скорее всего, как обычно, у себя в подполе или на дачном участке огромную и умом непостижимую Жопу.

«Важнейшим из искусств для нас является реклама» — так непременно сказал бы дедушка Ленин, если бы какой-нибудь кудесник заново набил его пустое туловище человеческими органами. И был бы, как всегда, прав: реклама является не только важнейшим, но и вообще идеальным видом искусства.

Кинематограф, даже если и показывает что-то, не имеющее к обычной жизни никакого отношения, — хоббитов каких-нибудь или «далёкую-предалёкую Галактику давным-давно», всё же ограничен в своих изобразительных средствах печальной необходимостью соблюдать хоть какую-то правдоподобность поведения героев. Рекламе же на это глубоко наплевать: её герой, внешне похожий на человека (две руки, две ноги и так далее), может легко прийти в нечеловеческий восторг от самого нелепого предмета — куска жевательной резинки, стирального прошка за тридцать два рубля или кошачьего корма из сушёного крысиного мяса. И никому это его поведение не кажется странным, никто даже не задумывается о том, что этого человека, возможно, следует отправить в лечебницу для душевнобольных, — наоборот, все немедленно бегут в магазин покупать себе соответствующий корм, чтобы стать точно такими же, как он.

В чём тут фокус? А фокус тут простой и даже не очень интересный: человеку нужно объяснить, что любая, абсолютно любая проблема разрешима за те самые тридцать два рубля. Даже если ты толстая безобразная тётка с дурным характером — купи себе правильный майонез, и вот уже в твои двери звонит волшебный слесарь Гоша в грязных сапогах. Выпей нужного пива — и станешь настоящим мужиком.

И реклама, как это ни удивительно, совершенно права. Человек, он действительно может всё: ходить пешком на небо, дышать под водой и жить без скафандра на Луне — он просто не умеет сосредоточиться, всё время что-то ему мешает. А если сосредоточится на каком-нибудь чудо-творожке, и — глядишь — полетел, полетел... Пусть низенько и без особого изящества — главное, чтобы он в это верил.

Беда же состоит в том, что все мы недостаточно хороши для описываемого в рекламе мира. Вроде бы и купили целебную пасту и чистили ею всё внутри себя самой замечательной зубной щёткой с моторчиком: а зубы как были грязные и не все, да так и остались — ни одного нового не прибавилось. И волосы наши не стали струиться блестящей волной по нежной нашей коже, увлажнённой неземными маслами. И сникерснул изо всех сил, как предписывалось, но результат прямо противоположный: вместо того чтобы скакать по небоскрёбам наподобие сбрендившего бэтмана, полчаса выковыривал липкий этот продукт из зубов. Все волшебные предметы, как только мы принесли их домой и примерили на себя, сварили на газплите или засыпали в стиральную машину, тут же потеряли все свои свойства.

А это потому, что мы не верим. Реклама в этом не виновата, и мы тоже не виноваты. Нас просто давным-давно обманули: вместо огромной и вкусной груди сунули нам в рот тоскливую резиновую соску, пахнущую тальком. Мыто, может быть, этого и не помним. Но обида-то осталась. Потом было ещё много всяких обманов: фальшивый Дед Мороз и поддельные ёлочные игрушки, зимние ботинки, подаренные на день рождения, да много чего.

Кто же после этого по-настоящему поверит в чудеса? Мы верим, конечно, верим, но всё равно сомневаемся.

Жизнь в офисе является параллельной формой жизни. Кто эту форму придумал и зачем — этого нам знать не дано. Часто даже и сами офисные работники не умеют объяснить, чем же они там, в офисе, занимаются. «Да так, — скажут, — маркетинг всякий». При этом никто, ни один человек, не знает, что такое этот самый маркетинг, хотя все притворяются, что знают.

Всё в офисе не так, как в обычной жизни. Офисную мебель нельзя поставить дома или на даче. Офисную еду ни один человек вне офиса в рот не возьмёт. Нигде люди не улыбаются так часто и не произносят столько иностранных слов, кроме как в офисе: ресепшн, ланч, кофе-брейк, степлер, промоушн, таргет-груп и прочую абракадабру, непонятную наружному человеку.

Наружный человек, волею случая попавший в офис, непременно чувствует такую же робость, как кузнец Вакула на приёме у Императрицы: все такие занятые! «Посидите, пожалуйста», — говорит посетителю офиса ослепительно наманикюренная ресепшионистка и тут же об этом неказистом посетителе навсегда забывает. Посетитель садится в удобнейшее кресло, в котором сидеть почему-то очень неудобно, и пытается читать журналы со столика — все журналы тоже про офисную жизнь и товары для офиса. Убедившись в том, что эти журналы читать решительно невозможно, посетитель начинает осматриваться вокруг, и его посещает чувство, что он уже здесь бывал неоднократно, хотя и пришёл сюда в первый раз: он уже много раз видел эти жалюзи, этот серый ковролин на полу, этот евроремонт на стенах и стеклопакеты в окнах. Даже и те мелочи, что призваны скрасить казённую обстановку, — пальму в кадке или плюшевого слона на шкафу, их он тоже уже где-то видел. Посетителю в годах непременно вспомнятся почему-то стены, выкрашенные жёлтой масляной краской, электрочайник на тумбочке в углу и портрет Вахтанга Кикабидзе над столом главного бухгалтера. Но нет, нет — это всё ушло безвозвратно, и на месте тусклого электрического чайника теперь стоит белоснежная кофеварка. И тишина.

Вырвавшись из этой тишины, посетитель некоторое время стоит оглушённый: вокруг него Жизнь: светит солнце или идёт дождь, едут куда-то машины, каркают вороны, и на лавке дремлет пьяный алкоголик со множеством пластиковых пакетов.

Ничего этого в офисе нет и быть не может. Внутри офиса время останавливается и не идёт в зачёт человеческой жизни. Если бы какой-то человек никогда не выходил из своего офиса, он так и умер бы тем юношей, которым в этот офис зашёл, только очень дряхлым.

И никто так не любит заофисную жизнь, как офисные работники. Зайдите в любое питейное или увеселительное заведение вечером в пятницу — кто там колбасится, напивается, размахивает руками и хохочет громким голосом? Это они, офисные работники, пытаются за краткое отпущенное им время наверстать ту жизнь, которую они пропустили за звуконепроницаемыми стеклопакетами.

Каждый год миллионы офисных работников в период рождественских или летних отпусков срываются со своих рабочих мест и мчат в какое-нибудь отдалённое место, но всегда все в одно и то же: сначала это была Турция, потом Египет, потом Гоа, потом ещё что-то, и делают эти места совершенно непригодными для жизни.

Потом они все одновременно возвращаются, загорелые и счастливые, и завешивают весь интернет миллионами одинаковых фотографий.

И снова всё затихает: все ушли в офис.

А вот интересно: что будет, если однажды Президент Путин вдруг ляжет на диван, отвернётся лицом к стене и скажет: «А не пойду я разговаривать с этим Бушем. Ненавижу его! Харю его видеть не могу! Не пойду, хоть режьте меня!»

Кругом, конечно, тут же соберутся придворные, начнут хором причитать: «Да как же так, Владимир Владимирович? Да это же скандал! А то и война! Это невозможно!» Но Президент Путин всё так же будет лежать, отвернувшись лицом к стене и не произнося ни одного слова.

И что тогда делать? Послать на встречу двойника? Но двойник — он для снайперов хорош, а для переговоров — не очень. Президент Буш, он ведь с Президентом Путиным хорошо знаком — они на электромобиле вместе катались, ужинали и даже завтракали.

Задушить его шарфом, как императора Павла, и сообщить, что Президент внезапно скончался?

Всё не годится.

Большинство людей, живущих на нашей планете, ничего не знают о валенках. В их языках нет даже такого слова — «валенки». И это очень удивительно — ведь по своим свойствам валенки ничуть не уступают, а во многих отношениях даже превосходят всем известные магические предметы, наподобие волшебных посохов и эльфийских плащей.

Я сунул руку в карман. Там не было даже пистолета.

Ну вот и всё. Свобода.

Тот, кто столько долгих лет помыкал мной как хотел, тот, кто цинично пользовался моими мыслями, чувствами, бессонными ночами, угрызениями и прозрениями с одной-единствен-ной целью — склонить ту или иную даму к половому акту, этот кровопиец, тиран и циник меня покинул.

Как, помню, я его умолял:

— Ну посмотри же! Ну разве можно с этим созданием, которое нужно только обонять и лелеять, вытворить то, что ты предлагаешь?

— Ха! — отвечал он, твердый как кремень. — ещё как можно! Сейчас ты сделаешь следующее: усадив партнершу в на кухонный стол и подставив ей под левую ногу табуретку — вон она стоит, — ты прижмешь правую ногу партнерши к своему бедру, введешь меня во влагалище и начнешь совершать фрикции как миленький. И молчать у меня!

— Слушай, — убеждал его я, — она же близкий мне человек, я так люблю поболтать с ней на кухне о том о сём, мы так понимаем друг друга, а если я сделаю это, подруга превратится в любовницу, ей нужно будет покупать колготки, нижнее и верхнее бельё... Да чёрт с ним, с бельём, но ведь я же начну её ревновать к мужу, начальнику, я стану злобен и подозрителен, она начнёт мне врать, а врать она умеет так хорошо, что я не буду верить вообще ни одному её слову. Я превращу её и свою жизнь в ад, она сбежит от меня и будет счастлива, а я буду грызть табуретки и пить запоем.

Молчит.

— А про мужа её ты подумал? — продолжаю. — Милейший человек, последнюю рубашку отдаст. Мне же с ним водку пить, как я буду ему в глаза смотреть.^Да я сам муж, в конце концов! Я же столько лет сидел по другую сторону баррикад, я же этих любовников калёным железом!

Опять молчит, сволочь, но всё так же прям и непреклонен.

— Ну, и опять же, я ведь терпеть не могу врать, потому что всё равно не умею. А врать придётся с утра до вечера, это же тебе не девочка по вызову, у нас же общие знакомые, работа. Да, кстати о работе — ты что, не знаешь непререкаемого правила «не гадь, где живёшь»? Да и служебный роман — это так банально и бездарно. Все сразу же всё поймут, будут хихикать, жалеть, открывать глаза мужу, им же заняться-то больше нечем, там же одни старые девы.

Ему нечего возразить, я закуриваю и праздную победу. Нет ничего приятнее победы над самим собой. С ней не может сравниться никакой краткосрочный оргазм и временное облегчение. Пусть, пусть никто не узнает об этом подвиге, мне достаточно того, что я выдавил из себя ещё одну каплю рабства. «В человеке прекрасно именно то, что отличает его от животного», — с гордостью думаю я, подвигая табуретку под левую ногу партнёрши.

И ведь в чём подлость — я же его победил, разбил по всем пунктам, я же был абсолютно прав, и всё в конечном итоге вышло именно так, как я говорил, даже гораздо хуже. А этот мерзавец не возразил ни слова, не привел ни одного, даже самого смехотворного, довода, вроде необходимости продолжения рода. Какое продолжение рода? У всех и так давно дети.

Он просто взял да и показал в который уже раз, что я есть не более чем приспособление для передвижения этого безногого, безрукого и безглазого негодяя по белу свету.

— Читай побольше, питайся получше, да и пиджачок пора бы сменить, — говорил он мне иногда. — Размышляй о бытие, сказочку сочини, может, кто позарится — так и я себе что-нибудь подберу.

И ведь с ним были невозможны никакие договоренности! Полная бесчестность, беспринципность и отсутствие логики.

— Ладно, — шёл я на уступки, — раз уж ты никак без этого не можешь, вон девочка-одуванчик. Она будет нас любить по гроб жизни, стирать носки и впускать тебя по первому требованию.

— Не-а, — отвечает, — хочу вон ту суку, стерву и неврастеничку. Она выпьет тебе всю кровь, перетрахается со всеми твоими друзьями и будет вспоминать о тебе только в день получки.

И что на это можно возразить? Ни-че-го.

И вот я свободен.

Ах, с каким удовольствием я полюбуюсь нынче же на ещё одну кровопийцу!

А то как оно было — я провожу над собой две недели внутреннюю работу, просыпаюсь однажды утром, прислушиваюсь к ощущениям — ура! — не хочу. Вообразишь её себе и так, и эдак для контроля — нет, даже подумать противно. Как я раньше мог её хотеть? Тьфу, пакость!

Ну и что? Потом она приходит, тут же чует неладное, что-то такое делает, как-то эдак смотрит, и кранты — куда что девалось? То есть откуда что взялось?

Очень это унизительно, когда тебя дёргают за верёвочку.

А верёвочка-то оторвалась!

Вот и ищите теперь ко мне подходы. Что, не получается? Вы никаких других верёвочек и не знаете?

А есть ли они, другие верёвочки?

Я прислушиваюсь к себе: любовь к родине? к новому порядку? к окружающей среде? её и раньше-то не было, а теперь и вовсе...

Завтра же уволюсь с работы — на хрена мне столько денег? Устроюсь ночным сторожем в детский сад. Пиджак прослужит ещё лет пятнадцать, ем я мало, путешествовать уже не тянет, это раньше всё в Таиланд хотелось из любопытства съездить, а теперь зачем? Иероглифов почитать?

Похоже, это конец.

С одним водителем приключилась такая незадача: от него уехал его собственный троллейбус.

Водитель вышел на перекрестке,, когда у троллейбуса слетели рога, а какой-то рычажок выключить забыл. Или сломалось что-то, это не важно. Важно, что, когда он поставил рога на место, троллейбус взвыл и уехал. Пассажиры делали водителю какие-то знаки в заднее окно, потом троллейбус затерялся в толпе грузовиков, а водитель все стоял неподвижно и смотрел ему вслед.

«Ну вот... И троллейбус тоже...» — сказал он наконец, вздохнул и пошёл в рюмочную.

Там он заказал стакан водки, выпил, поднял воротник тулупа и, ссутулившись, пошёл домой.

Упоительнейшее это занятие — читать список российских миллиардеров! Нет в мире более увлекательного занятия, чем считать чужие деньги.

Читать этот список нужно не одному; а вместе с той самой Жабой, про которую говорят, что она душит. На самом же деле она если кого и душит, то только от обостренного чувства справедливости.

Ну вот читаем. Ладно, самого первого пропускаем, его и так все знают. «Как это пропускаем! - возмущается Жаба. — А жена его чего в косметическом салоне на двадцать пять тысяч долларов на себя намазала?» И действительно — что? Вытяжку из тех самых аленьких цветочков, что цвели в саду у Чудища? Мазь из толчёных костей Мэрилин Монро? Нет, фантазия автора тут решительно иссякает.

Ладно, читаем дальше. Ага, этот в тюрьме, этот тоже в тюрьме («Это правильно, — кивает Жаба), предприниматель, председатель, генеральный директор, Президент, Президент, Президент... Многовато что-то Президентов! Президент, как и Генеральный Секретарь, должен быть один на всю страну, мало ещё у нас порядка всё же.

Ага! — хоккеист.

Ну, хоккеист ещё туда-сюда — лёд холодный, шайба твёрдая, летает быстро, бьёт больно, да и деревянной клюшкой по хребту — тоже не праздник. Да об бортик с размаху промеж двух шведов — хрусть! Ладно, пускай у него будет миллиард — заработал.

Или вот теннисист, например, тоже видно, что старается — скачет. Час скачет, два, уже и смотреть замучаешься, а он всё стонет, но скачет.

Зато самый богатый в мире спортсмен играет в гольф. Клюшечкой по мячику — тюк, сел в специальную машинку, доехал до мячика и снова — тюк! Вот это совершенно возмутительно. Но он, к счастью, не наш, нам это не очень интересно.

Кто там дальше? Скульптор. Ладно, не будем про скульптора. Всё равно и без нас придут к нему однажды царь Пётр с Колумбом да и протянут ему каждый по каменной деснице для рукопожатия.

А вот композитор — он написал много песен. Все песни были очень популярные, но в память как-то так ни одна не врезалась. Ах вернисаж-вернисаж? Или это не он написал? Да какая, собственно, разница.

Был, между прочим, такой композитор Борис Мокроусов, написал множество прекраснейших песен — «сормовская лирическая», «костры горят далёкие», «вы нам только шепните» и много ещё. Так вот он, когда получил Сталинскую премию (это был не миллиард, конечно, но тоже очень солидные деньги), поехал в деревню и пил там со всеми окрестными колхозниками две недели, пока премия не кончилась. Вот это по-композиторски!

Но нет ныне больше таких композиторов.

Ага, вот под номером 393 опять заключённый.

Про первых-то двух понятно — страдальцы за грехи умученного юкоса, а этот просто так заключённый, и всё.

Хорошо ли заключённому быть миллиардером? Сразу отчего-то представляется пятиспальная шконка с балдахином, баланда из чёрной икры и параша от Фаберже. И нанятый артист из радио-шансон поёт страшно хриплым голосом: «Мне нельзя нал-л-лево, мне нельзя напр-р-раво! И нельзя мне солнца, и нельзя луны!» И текут по щекам миллиардера слёзы, ибо клетка, она и есть клетка, а хлеба к икре не дают ни за какие деньги. «Как там Надюха? С кем она сейчас? Одна? Тогда пускай напишет тоже», — поёт артист и тоже плачет. Эх!

Да ничего, ничего, не плачь, миллиардер. Всё равно вся наша жизнь — тюрьма, и тело наше — лишь клетка, в которой томится свободная наша душа, так что какая тебе разница, где сидеть.

Ну вот, жалко стало миллиардера.

Ладно, читаем дальше.

Так, это неинтересно, это тоже неинтересно — газ, нефть, олово, никель, аптечная сеть, пиво, мясокомбинат. Опять управляющий, председатель, заместитель председателя, член совета директоров... И ни одного космонавта!

Всё, кончился список. Ну и слава богу.

Старушечий Бог отличается от Бога Куриного, во-первых, тем, что у него нет посередине дырочки. Это очень монолитный Бог, и никаких дырочек в нём быть не может: как сказал, так и сделал. В этом смысле Старушечий Бог очень похож на председателя жилищного кооператива или другого самого главного начальника. Одно главное отличие: он не ворует и воровать не может.

Старушечий Бог нетороплив и основателен: всякое дело он рассматривает со всех сторон и только потом выносит резолюцию. Это требует долгого времени, поэтому не все ещё пороки наказаны. Но когда они будут наказаны, в этом уже никто не сможет усомниться.

Старушечьего Бога можно задобрить: принести ему яблочек или домашней выпечки — он это любит.

Отряд старушек, вооружённый Старушечьим Богом, непобедим: у самого бесчувственного омона отказываются стрелять ружья, и омон начинает шмыгать носом и разводить руками, чего омону делать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах.

Старушечий Бог — великая и страшная сила.

Из всякой сколько-нибудь затруднительной ситуации всегда есть ровно три выхода: послать нахуй, пойти нахуй или же найти некое промежуточное решение.

Любая, даже самая поверхностная статистика использования этих вариантов различными народностями или группами населения могла бы прояснить очень многое. Но по какой-то причине такая статистика нигде не ведётся.

Человек, у которого нет Секса, — он вообще не человек. Это понимают не только нынешние высокообразованные люди, которые каждый день смотрят телевидение. Даже у диких папуасов есть предание о человеке, который был весь покрыт морскими желудями, из-за чего от него бежали все женщины. Так вот, даже у него был Секс — женой ему служила бамбуковая трубка.

Один австрийский учёный выяснил, что Секс — это вообще всё, что есть вокруг: вот стоит ёлка — это Секс, а вот ямка — это тоже Секс. Чего бы вы ни сказали — это всё про Секс, а если промолчали — значит, у вас проблемы с Сексом.

Учёный этот, правда, давно умер, но если внимательно посмотреть вокруг, становится ясно, что он был совершенно прав.

Вот идёт по улице эдакий сутулый, тощий, в треснутых очочках и грязных ботинках человечишко. И всякому, кто на него посмотрит, понятно, что Секса у него нет и быть не может — рылом не вышел, и он от этого очень страдает. Ну, или у него такой Секс, про который даже стыдно говорить: в темноте, под одеялом, с не-качественноГ женщиной.

А вот проезжает мимо другой человек — в большой толстей машине с тонированными стёклами, и тот же самый наблюдатель понимает: у этого человека Секс есть! Прекрасный качественный Секс с персонажами из самого блестящего на свете журнала, с утра до вечера, а потом ещё до утра в сауне. И ему хорошо.

Некоторые люди до сих пор думают, что телефон нужен для общения. Донесения, так сказать, мыслей своих и чувств до невидимого собеседника.

Когда-то, очень давно, это, наверное, так и было. Человек мог покрутить ручку телефонного аппарата и потребовать у барышни, чтобы она немедленно дала ему Смольный. И барышня безропотно давала Смольный, и вот уже через несколько секунд на проводе висел министр культуры Луначарский, а то и сам Владимир Ильич Ленин.

А нынче попробуйте что-нибудь потребовать от барышни на телефонном аппарате всё в том же Смольном: да хоть вы открутите эту ручку и засуньте её себе в ухо, но ни за что не удастся вам ни с каким, даже самым ничтожным пресс-секретарём поделиться своими мыслями, чувствами или полезными предложениями.

О чём мы вообще говорим по телефону? О том, что надо бы встретиться и поговорить. Или о том, что есть важный разговор, но он не телефонный. А телефонные разговоры — это не разговоры, а непонятно что: «Ты где?» — «Да я тут» — «А. Ну ты как?» — «Да нормально» — «Ну, пока, перезвоню». Телефон совершенно не годится для объяснения в любви, но зато очень хорош для анонимных угроз и требований выкупа. Ещё по нему хорошо звонить в милицию, пожарную охрану, ЖЭК или скорую помощь. Хотя в ЖЭК, впрочем, дозвониться никогда нельзя, проще сходить.

То есть на самом деле ни для какого человеческого общения телефон не предназначен. Это очень хорошо понимают производители нынешних переносных телефонов, которые практически каждый гражданин или гражданка носят в кармане или сумочке. В этих телефонах обязательно есть куча таких штук, которые к разговорам вовсе никак не относятся: фотоаппарат, игра тетрис,калькулятор, будильник, записная книжка. А разговаривать по ним не очень удобно, и слышно так себё. «А? А? — кричат обычно люди в трубки. — Не слышу ничего!»

Однако справедливости ради нужно сказать, что устройства эти, несмотря на кажущуюся свою никчемность, всё же выполняют одну важную функцию: они обеспечивают перераспределение денежных средств от более зажиточных граждан к совсем незажиточным. Так, например, каждый родитель считает обязательным оснастить своё чадо телефонным аппаратом. И аппарат этот должен быть не абы какой, а самый дорогой и красивый, а то в школе одноклассники засмеют и задразнят. А что может быть проще для нуждающегося человека, чем подойти на тихой улице к девочке в бантиках и грубым голосом потребовать у неё телефон? Ничего нет проще. И родители ограбленной девочки утере этого телефона будут только рады: ведь не убил же или ещё чего-нибудь страшного не сделал. А телефон — да и шут с ним, с телефоном, железка — она и есть железка, новый купим.

А нуждающийся человек зато тут же сдал телефон в ближайшую скупку за одну десятую цены и поправил муки совести, если она у него осталась, безотказным средством. И в скупке тоже довольны. В общем, всем получается от этого одна только радость.

Так что совсем уж никчемных и бесполезных предметов на свете довольно мало. Всякий предмет тихо выполняет свою, пусть небольшую, но полезную функцию на доверенном ему участке.

В интернете очень много юмора. По количеству юмора на одного посетителя интернет давно уже перегнал всех переодетых старух, все кэвээны и кривые зеркала, вместе взятые. Уже даже юмористы из телевизора потихоньку пиздят шутки из интернета, потому что у них самих столько шуток нет.

На один квадратный сантиметр интернета приходится как минимум одна шутка, и это только если не угодить в специальное шутливое место — там-то настоящий пиздец: помимо обычных шуток, которые изготовлены из букв, там есть шутки фотографические и даже кинематографические. Например, можно посмотреть сюжет о том, как какая-то американская женщина вела передачу с мотоциклетных соревнований, а тут в неё — хуяк! — врезается мотоцикл! Полбашки нету. Ну там много разного смешного.

Получение удовольствия есть главное занятие, которому всякий человек обязан посвятить всю свою жизнь без остатка, хочет он этого или не хочет. Точка.

Человек, не желающий получать удовольствие, вызывает в самом лучшем случае недоумение, а в худшем может и в рыло схлопотать. А в хорошо и правильно развитых обществах он ещё и в тюрьму сядет.

И действительно: почему это все хотят, а он не хочет? Самый умный, что ли? Да нет, сразу видно, что дурак, — был бы умный, катался бы на яхте и покупал бы себе замки с собаками баскервилей, а не ходил бы в штанах с пузырями на коленях. Значит, не умный, а хитрый, и надо держать с ним ухо востро. А то мало ли каких ему хочется удовольствий — может быть, заманить кого-нибудь в лесопосадку и съесть.

Потому что не бывает так, чтобы человек совсем уж не хотел никаких удовольствий — он бы помер давно, потому что жить ему совершенно незачем.

Вот взять даже монаха. Все знают, как живёт монах, кино смотрели: живёт он в кочегарке, спит на угле и никогда не умывается. Казалось бы, какое тут может быть удовольствие? Ан нет! И у него тоже есть свои удовольствия: то ручку дверную обмажет сажей, то на колокольне побуянит. Удовольствия, конечно, так себе, гораздо хуже, чем плавать на яхте или спускаться с гор на лыжах с юными девами, но для человека с такими скверными зубами вполне достаточные.

А вот мало кто думал. То есть думал, конечно, но всё забыл давно.

Вот живёшь ты, живёшь. Всегда тут жил, больше нигде. Ну, жизнь так себе — нормальная, другой жизни всё равно не бывает.

И вдруг ни с того ни с сего отключается у тебя вода, пищепровод, санузел, отопление, и стены вдруг начинают со скрипом сдвигаться, как в рассказе Эдгара По. Что делать? Куда бежать? Почему это вообще? Хоть бы кто что-нибудь сказал!

В углу дыра, ты туда вниз головой -* тупик. Ни вперёд, ни назад. Ни дыхнуть, ни пёрнуть, и вокруг шеи петля — смерть.

Но нет — нихуя не смерть. Сам выполз или выдавили, какая разница, но попал в Пиздец: ветер, мороз, свет такой, что с закрытыми глазами больно смотреть, и ОРУТ. «Давай-давай! Ну-ну-ну-ну!! Пошёл-пошёл-пошёл!!!» Сам пошёл, блядь, козёл!

И думаешь ты: «А вот хуй я вам чего скажу! Сдохните тут все, и я сам тоже лучше сдохну, чем буду с вами разговаривать». А тебя — хуяк по жопе с размаху такой ручищей, как ковш у эскаватора! Хуяк ещё раз!

И тут ты понимаешь одну вещь, которую сейчас тоже забудешь а потом однажды вспомнишь: что это всё — пиздец. ТУДА ты не вернёшься никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах. Во многие места можно вернуться, но туда — нет. Это абсолютно и безнадёжно.

И тут ты начинаешь громко плакать от горя.

«Отлично — кричат. — Отлично!» И вешают на тебя жестяную бирку с номером девятнадцать.

Но вот допустим. Допустим, что какой-то человек пришёл на свадьбу или там на именины.

А там сидят люди, и все очень неприятные. Они ржут всё время над идиотскими какими-то шутками, а если этот человек скажет что-нибудь умное, они все замолкают и смотрят на него прищурившись и лоб морщат.

Вариантов поведения у этого человека ровно три.

Первый (самый лучший): всех отпиздить, выебать невесту или именинницу, неважно, а потом сказать: «Пляшите!» И чтоб он ебал, а все плясали.

Второй: «Я сижу тихо, вас не трогаю, и вы меня не трогайте». Но всё равно подойдёт пьяный мудак и доебётся: «А чо не веселишься? Самый умный, что ли?» В общем, всё равно от-пиздят.

Третий: попытаться влиться. Но не получится — вычислят и опять отпиздят.

Есть ещё четвёртый вариант: тихонько выйти в прихожую, надеть ботинки, пальто и шапку и уйти куда-нибудь в другое место.

Но, поскольку свадьба или именины происходят в его, как он полагает, личном собственном доме, этот вариант даже не рассматривается.

Один человек недавно тут в ЛЖР рассуждал о том, что еврей и даже иудей может быть очень хорошим человеком при условии, что он своего еврейства и иудейства никоим образом не демонстрирует.

Продолжая эту мысль, можно сказать, что и русский православный тоже может быть хорошим человеком, ежели не будет доставать из души своей жар-птицу и разгонять педерастов. И араб-мусульманин тоже очень приятный, если не носит пояс шахида и признаёт государство Израиль.

Вот смотрите: идёт человек, перекошенный очень. Видно, что у человека этого не всё в порядке. То есть вообще всё не в порядке.

А вы (допустим, волшебник) решили этому человеку помочь: устроили его на другую работу, придумали ему новую жену, избавили его от дурных привычек, почистили ему мозги от плохих мыслей и только было хотели сказать «и это хорошо», а он — хуяк! — и помер. Не шевелится и обратно не заводится.

В чём была ваша ошибка?

А в том, что вы не знали, что если он идёт, пусть криво, пусть штаны у него не такие, как вам бы хотелось, но он ходит. И представляет собой при этом чрезвычайно сложную конструкцию из гирек, верёвочек, палочек, ниточек, спичек, скотча, алюминиевой проволоки, спицы из зонтика — и при всём при этом эта конструкция умеет и, главное, хочет ходить.

А вам показалось, что эта гирька висит не там, и бинтик надо заменить на более надёжное крепление, и ниточка ненадёжна. Ну и хули — полюбуйтесь, что из этого получилось.

И, что самое печальное, это касается вообще любой конструкции: отчим ли пришёл в новую семью или Михал Сергеич Горбачёв решил улучшить СССР — конец один.

Самые страшные когнитивные диссонансы — это первые пять, как-то: первый, второй, третий, пятый, седьмой и одиннадцатый.

Все последующие: тринадцатый, семнадцатый, девятнадцатый, двадцать третий и так далее — вызывают в человеке такой счастливый смех, что люди, случившиеся поблизости, начинают волноваться и пытаться как-то этого человека спасти: раскрыть ему веки, пощупать у него пульс, сделать ему искусственное дыхание или, наконец, дать ему в ебало, чтобы он очнулся.

Но никому, вообще никому ещё ни разу не удавалось вернуть такого человека обратно.

После первых пяти — ещё условно можно, но он всё равно уже больше никогда не будет здесь счастлив. А после тринадцатого ему уже до такой степени похуй, что даже мы понимаем, что он уже совсем не наш пациент.

На первый поверхностный взгляд сказка про Репку кажется варварской вариацией культурных древнегреческих апорий.

Действительно: для того чтобы выдернуть Репку, необходимо приложить некоторое усилие, условно равное единице. Дедка прилагает половину необходимого усилия, Бабка — половину половины и так далее. К сожалению, дети не могут долго удерживать внимание и поэтому не в состоянии дослушать до таракана, пчелы, мухи, комара и проч., вплоть до самых элементарных частиц, но и тогда всё время не хватает частицы ещё более элементарной. Поэтому детям быстро сообщают счастливый конец: что будто бы Репка давно выдернута, и дети засыпают счастливые.

Но мы с вами не дети и поэтому прекрасно понимаем, что таким образом выдернуть Репку совершенно невозможно, из чего следует полная бессмысленность вообще всякого осмысленного труда.

С другой стороны, как люди практические и, опять же, давно уже не дети, мы можем задуматься: а почему бы, собственно, Дедке не позвать соседа (точно такого же Дедку) и, сложив усилие, не выдернуть эту самую Репку, чтобы закусить ею Водку?

Тут начинается второй (тоже поверхностный) взгляд. Для должного выдёргивания Репки второй Дедка должен быть абсолютно, повторяю — абсолютно, идентичен первому (математики меня поддержат или, может быть, поправят). В любом другом случае их совместное усилие будет чрезмерным (разрушающим Репку) или же недостаточным (Репка не выдернулась). А такое условие в обычной, нематематической жизни невыполнимо, это всем понятно. Поэтому Дедка пытается подобрать то усилие, которое необходимо для выдёргивания Репки путём всё более тонкого подбора силы воздействия.

И тут он сталкивается с такой штукой, что внешние условия при этом непрерывно меняются!

Ну и что делает Дедка: разумеется, он посылает всех нахуй: и Бабку, и Жучку и Внучку — и наконец понимает, что Репку выдернуть невозможно. Точнее возможно, конечно, но не ему, не эту Репку, не сейчас, и вообще пошли все в жопу.

И тогда он зовёт соседнего Дедку, они выдёргивают какую попало Репку (кривую, грязную и невкусную) и закусывают ею Водку.

Есть ещё третий и уж точно четвёртый взгляд, но там начинаются такие страшные дебри, в которые я, пожалуй, пока что не пойду. А скорее всего вообще никогда не пойду.

Всякий из нас зажигал однажды лампу где-нибудь на веранде далеко от города в непроглядной ночи.

И собирались на эту лампу страшные какие-то существа: соседи приходили попиздеть про им одним интересное что-то, и крысы вдруг решали, что сегодня им всё можно, и нюхали нас внимательно; выходило вдруг из темноты испуганное какое-нибудь существо — женщина или, может быть, кошка — и смотрело на нас фосфоресцирующим взглядом, оценивая оттуда, из темноты, — злой мы или не злой.

А в основном стучали очень сильно об лампу разнообразные насекомые. Вот уж кого действительно дохуя.

Ну и комары, конечно.

Над кремлёвскими курантами вспыхнула полночь. Редкие звёзды сбивали с ног одиноких прохожих. На Красной площади голубые ели стояли рядом друг с другом. Кремлёвский нетопырь злобно спал под чужим диваном.

«Кто я?» — спросил Ленин и понял, что у него нет языка. Ночной сторож ничего не ответил и убежал, высоко поднимая ноги в подшитых валенках, чтобы не замарать об говно подошвы.

Валентина шла на первое свидание. Подмышки её шуршали о болонию. Недоеная её грудь громко трепетала — Валентина была девушка.

Инженер Валентин поджидал её за углом Васильевского спуска с неприлично раздвинутой логарифмической линейкой. Ударившись об инженера мягкой грудью, Валентина приветливо распахнула плащ. Под плащом на ней было всё, что нужно для инженера.

Инженер смущённо посинел и упал на мокрый асфальт. Из его рта хлынул утренний компот.

После этого Валентина зачастила в его коммунальную комнату. Инженер Валентин мечтал построить в своей комнате паровоз из одних гвоздей и выехать на нём в первомай. Но мечта его не могла осуществиться из-за узости дверных проёмов и лестничной площадки. Валентин и Валентина часто читали друг другу художественные книги и готовились к будущей жизни, ведь Валентина была девушка.

Они поженились через два года при камвольном комбинате. Инженера спасти не удалось: он умер на руках у Валентины прямо на ступенях загса. Детей у них никогда не было.

Валентина заступила мастером на производство. На производстве она часто пела высоким девичьим голосом песнь о своей судьбе. Её ценили и не выпускали на пенсию, пока она не умерла.

После смерти у Валентины остались небольшие сбережения на сберкнижке и маленькая комната в Марьиной Роще, которая названа так в честь любви Валентина и Валентины.

Иногда в роще в память о них поют соловьи. А иногда не поют, но это уже никого не касается.

Он осторожно ощупал своё новое лицо. Выковырнул ногтем засохшую за носовым крылом муху и посмотрел себя в зеркало. В зеркале было видно, что из всех его глаз по-прежнему текут густые слёзы. Он медленно опустился на пол внизу комнаты и, порывшись в нагрудном кармане («Грудь всегда расположена спереди», — напомнил он себе), достал губную гармошку Вельтмайстер — всё, что осталось от трофейного аккордеона его отца. ,

Издав на гармошке несколько мелодических трелей, он запел глубоким звучным голосом:

На сцене писатель-юморист.

Писатель-юморист: ...и знаете, что он на это ответил? Ни за что не догадаетесь! Вы держитесь, пожалуйста, покрепче, а то вы сейчас упадёте все на пол, когда услышите, что он ответил. Готовы? Я вас предупреждал! Так вот, он ответил... Нет, я не могу!.. Я сам сейчас упаду! Давайте ещё раз. Приготовились! Готовы? Он ответил: «УПС!»

В зале тишина.

Писатель-юморист: То есть, понимаете, «упс», и всё!

Тишина.

Писатель-юморист (умоляюще). Там болонка была, так она двумя бультерьерами разродилась... Пожарная сигнализация сработала... в соседнем доме... Во всём квартале крыши снесло... А он говорит: «Упс!»

Тишина.

Писатель-юморист тоже замолкает и внимательно вглядывается в зал. Спускается со сцены и слегка трясёт зрителя в первом ряду за плечо. Зритель со стуком падает на пол, не разгибая ног. Писатель-юморист в ужасе отскакивает, но быстро приходит в себя и продолжает прежним юмористическим голосом.

Писатель-юморист: Да, кстати, нашу с вами встречу сегодня снимает Первый канал...

Замолкает. Подходит к оператору, машет у него перед лицом растопыренной ладонью.

Писатель-юморист: Это розыгрыш? А! Я понял!! Это программа «Розыгрыш»! Ну, вы, ребята, даёте! Ну подловили!

Тишина. Писатель-юморист тревожно озирается. Раздаётся громкий скрип: это встали все зрители, кроме лежащего на полу. Медленно переставляя не-гнущиеся ноги, они окружают писателя-юмориста.

Писатель-юморист: Вы что? Друзья! Вы что?!! ВЫ ЧТО?!!!

Круг смыкается. Слышно неразборчивое хлюпанье. Затем зрители расходятся и рассаживаются по своим местам. Там, где был писатель-юморист, не осталось никаких следов.

Зажигаются прожектора, звучит юмористическая музыка, и на сцену выходит другой писатель-юморист.

Другой писатель-юморист: Здравствуйте, дорогие друзья! Я долго думал, как начать наш вечер, и решил начать вот с чего...

Конец

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Туловище: Эй! (Молчание.) Эй!! (Молчание.) Эй, блядь, там!

Душа: Хули опять надо?

Туловище: Выпить надо. Глюкоза кончилась.

Душа: Иди нахуй.

Туловище: Я-то пойду. А мозги чем кормить?

Душа: Меня не ебёт. Твои мозги — ты и корми.

Туловище: Чем?

Душа: Чем хочешь. Картошка вон, капуста, не знаю.

Туловище: Ты мне, блядь, опилок ещё предложи! Организую тут у себя гидролизный заводец.

Душа: Отъебись, а? Я всё равно в этом нихуя не понимаю.

Туловище: А если сдохну?

Душа: Зассышь.

Туловище: Сука.

Душа: Мешок с говном.

Молчание.

Туловище: Ну вот скажи. Да, я мешок с говном, а ты вся такая воздушная. Ну хули ж ты выёбываешься? Чего хочешь-то?

Душа: Иди в жопу.

Туловище: Вот-вот. Сама не знаешь, чего хочешь. Потому и выёбываешься.

Душа: Всё равно не поймёшь.

Туловище: Да куда нам! Мы в небесных сферах не порхаем. Нам бы пожрать, посрать да попердеть. Да бабу.

Душа: Баба мне тоже нужна.

Туловище: Нам разные бабы нужны.

Душа: Опять про баб?

Туловище: Ну ёб твою мать! Выпить не дают, пожрать не дают, и про баб тоже нельзя! Чего можно-то?

Душа: Можно сидеть и не пиздеть.

Туловище: Слушай, ну ты как-то определись. Ну нельзя же так: то кормишь, то не кормишь, то поишь, то не поишь. Давай что-то одно. Хочешь в пустыню — пиздуй в пустыню, спи там в гробу.

Душа: С тобой, что ли, в пустыню?

Туловище: А что я?

Душа: На себя посмотри.

Туловище: Тоже мне, красавица. Жрать давай!

Душа: Иди нахуй.

Входят БЕСЫ.

Бесы: Где тут?

Душа и Туловище (хором). ААААААА-ААА!!! (Убегают.)

Пер. авт.