Тони появился в городе и нанялся на работу оператором дробилки на складе металлолома. Он был крупным парнем, но, несмотря на это, передвигался с кошачьей грацией — как будто весил вполовину меньше, чем могла весить эта гора мускулов и сухожилий. И он был ветераном, это уж точно. Шрамы и ожоги, украшавшие тыльные стороны его ладоней, смахивали на боевые ранения, хотя сам он рассказывал, что получил их на какой-то фабрике. На какой, он точно сказать не мог.

Мира немногое сумела разузнать о Тони — ни во время их частых мимолетных разговоров в закусочной, ни потом, из других и более откровенных бесед, когда Тони стал завсегдатаем заведения. Нельзя сказать, что забегаловка располагалась особенно близко к складу, где работал Тони, да и еда, откровенно говоря, оставляла желать лучшего.

Мира начала надеяться, что эти случайные встречи перерастут в нечто большее. У нее уже давно не было мужчины.

Пит, городской шериф, невзлюбил Тони с первого взгляда — как, впрочем, и каждого появлявшегося в их городе ветерана.

— Не стоит тебе встречаться с этим чертовым комиссованным, — ворчал он.

Пит всегда заходил выпить кофе и съесть слойку перед утренними обходами.

— Может, он и ведет себя как нормальный человек, будто с ним все в порядке, но откуда нам знать? Что, если он все еще помнит эти чертовы трюки?

— Не думаю, что он что-то помнит, — возражала Мира. — Те процедуры, что проходят при амнистии, должны вытеснять все эти воспоминания.

Пит сделал глоток кофе и передернулся.

— Еще не остыл. Я знаю, что амнистия должна стереть у него из памяти все эти навыки, но кто знает, работает она или нет? И можно ли вообще доверять их словам? Им солгать — как плюнуть, вот что я думаю, так что наверняка ничего не узнать.

— Тони клянется, что ничего не помнит о войне.

— А как же! — фыркнул Пит. — Но все равно я буду приглядывать за ним. Скоро он себя покажет: волк недолго сможет прятаться в овечьей шкуре.

— Тогда с ним должно быть все в порядке, — ответила Мира, подавая шерифу слойку. — Говорят, что амнистия не влияет на характер, так что Тони наверняка раньше был славным парнем.

— Ты так думаешь? Считаешь, что если убрать из памяти убийцы пару деталек, это его изменит? Что можно начисто стереть то, чему его научили? У парня изначально должна быть склонность к убийству, иначе его не стали бы тренировать. И уж поверь мне, он такой же чертов душегуб, каким был всегда — свирепый головорез!

— Но я слышала, как доктора говорили… — начала Мира, однако Пит не дал ей закончить.

— Да уж, ты поверишь любой ерунде, которую скажут доктора, верно?

Перегнувшись через прилавок, он очень тихо добавил:

— Послушай. Мне рассказывали, как один из этих ветеранов, вроде бы прошедших терапию, слетел с катушек. Прикончил двоих, прежде чем Касадорес[1] сумели его утихомирить.

Вновь опустившись на стул, Пит продолжил:

— Но в новостях такого не услышишь, верно? Нет уж, правительство будет молчать о подобных вещах, чтобы люди не запаниковали. Лучше делать вид, что все спокойно.

Мира сомневалась, что такие новости можно утаить, даже если в деле замешаны таинственные Касадорес, карающие за военные преступления. Столь высокий уровень скрытности потребовал бы создания сложной структуры, включающей политиков, врачей, журналистов и бог знает сколько еще людей. Нет, история Пита была просто еще одной из его параноидальных фантазий, без которых он, кажется, жить не мог.

— Никогда о таком не слышала.

— Но я-то знаю, — погрозил пальцем Пит. — Те из нас, кто умеет слушать, знают, что происходит на самом деле.

Тут он взглянул прямо на Миру.

— Скажи, а ты подумала о том, что будешь делать, если этот парень слетит с катушек? А это возможно. Люди могут серьезно пострадать.

Мира знала, что с Питом нет смысла разговаривать, когда он заводится. Скорей всего, он был неправ, но, может, у шерифа имелся доступ к полицейским источникам, закрытым для широкой публики.

— Не знаю, что бы я сделала, — ответила девушка и двинулась к следующему клиенту.

Тони, похоже, комментарии Пита ничуть не шокировали.

— Может, он и прав, Мира. У меня нет ни единого воспоминания о том, что я делал, не считая этого, — он потер шрамы на руках, как будто мог их стереть. — Меня преследует невероятное чувство вины. А если я совершил что-то ужасное и непростительное? Кем мне себя считать после этого?

Мира поняла — должно быть, поэтому Тони выглядел таким потерянным.

— Чепуха, — решительно заявила она. — Мы все чувствуем себя виноватыми, даже если не помним из-за чего: стащили конфету, или не вернули чужую книжку, или смухлевали на экзамене. Суть в том, что каждый в чем-нибудь провинился.

— Даже ты? — с деланным удивлением спросил Тони. — Мне сложно в это поверить.

Мира покраснела.

— Ну, и я чувствую себя виноватой… иногда.

После долгой паузы она сказала:

— Послушай, ты не должен волноваться из-за этого. Может, твое чувство вины ничем не обосновано.

— Все равно, — продолжил Тони. — Хотелось бы знать, что еще я забыл, когда они подчистили мою память. Может, я потерял людей, которых знал или любил? Что, если я не тот человек, которым был, ну ты понимаешь, прежде?

Мира ободряюще похлопала его по покрытой шрамами руке.

— Даже если так, разве не стоит быть благодарным за то, что ты не можешь вспомнить? Разве жить с воспоминаниями о том, что ты сделал, не больней, чем с чувством вины? Поверь мне — то, что ты не знаешь этого, делает тебя лучше.

— Но я не могу смириться с этим! Мои воспоминания делали меня тем, кто я есть, Мира. Как я могу оставаться тем же самым человеком, если забыл большую часть событий и переживаний, сформировавших меня? — Тони взглянул вдаль, словно искал там ответ. — Мы то, что мы помним, Мира. Кем бы я ни был раньше, этот человек исчез вместе с утраченными мной воспоминаниями, и теперь… теперь я кто-то другой.

— Нет, это неправда, Тони, — покачала головой Мира. — Все говорят, амнистия стирает воспоминания только выборочно, а потеря памяти о войне не может изменить твою личность. Ты не можешь стать другим человеком. Просто не можешь!

— Но почему я теперь оператор дробилки? Был ли я им раньше, или они просто внедрили мне в мозг фальшивые воспоминания?

Тони сжал голову руками.

— Боже, и зачем я просил об амнистии? Неужели все было настолько плохо, что я не мог с этим жить? Неужели все эти терзания о том, чего я не могу вспомнить, того стоят?

— Я уверена, что тебе не хотелось вспоминать ужасы войны. К тому же разве ты не помнишь, как учился работать на дробилке?

— Ну, я помню, что до войны работал на фабрике, но никаких деталей. Это больше похоже на полузабытый сон. Не сомневаюсь, что остальные ветераны ощущают то же самое.

— Но не Пит, — возразила Мира. — Он говорит, что во время войны работал при штабе. И клянется, что не проходил обработку.

— Это может быть фальшивым вспоминанием, в точности как у меня, — хмыкнул Тони. — Никто из нас не знает правды. Он тоже мог быть солдатом.

Мира покачала головой.

— Сомневаюсь. Пит не такой здоровяк, как ты, и он все время жалуется, что не прошел по здоровью.

— Похоже, вы с ним близко знакомы.

Это было легким преуменьшением.

— Да, я знаю его лучше прочих.

Они с Питом начали встречаться, когда Мира получила работу в закусочной. И были вместе два года, прежде чем она наконец-то решила покончить с этим.

За все это время Пит ни разу не проявил сильных эмоций и ни разу не сказал, что любит ее, — так, чтобы она ему поверила. Его нельзя было назвать совершенно бесчувственным, но и на роль откровенного парня он не тянул. Мира подозревала, что все дело было в подспудной озлобленности: он негодовал, что на войне ему досталась такая неприметная административная роль. Может, он компенсировал это сейчас, став шерифом. Несмотря на то, что до боя Пит не дорос, Мира знала наверняка — подлости ему хватало.

Пит не стеснялся рассказывать всем и каждому, как проверял допуски, распределял трудные и ответственные задания и спускал их дальше по цепочке. Она помнила, как Пит говорил, что просто «перекладывал бумажки», словно стыдился этого.

— Они сказали, что я слишком хилый, чтобы участвовать в боевых операциях — я! — часто восклицал он под хмельком.

Первым тревожным звонком стала размолвка между Тони и двумя местными громилами. Джека Вайса отправили в больницу с переломом руки, но Джош Эпплкорн, второй задира, отделался лишь небольшими порезами и синяками к тому времени, когда полиция их растащила.

Эпплкорн немедленно обвинил Тони.

«Он внезапно выскочил из переулка, — цитировала пострадавшего городская газетенка, — и набросился на нас прежде, чем мы смогли защититься».

Если Тони и был не согласен с такой точкой зрения, то в газете про это ничего не напечатали, а ножи и дубинки, изъятые у сладкой парочки, так и остались без объяснений.

«Я задержал их обоих до выяснения обстоятельств», — согласно газетной статье, заявил шериф.

Когда не обнаружилось ни одного надежного свидетеля, пожелавшего указать, кто начал драку, Тони и Джоша выпустили. Однако обоим пришлось уплатить штраф за нарушение общественного спокойствия.

— Мне не нравится, что этот чертов комиссованный ошивается возле тебя, — провозгласил Пит, когда зашел выпить кофе пару дней спустя. — Я говорил тебе, с ним не оберешься проблем. По тому, как он разделался с этими парнями, сразу видно, насколько он опасен. Так и случается, когда с терапией что-то неладно и они возвращаются к старому.

— А ты уверен, что в этом виноват Тони? — возразила Мира. — Может, драку начали те двое придурков. Их нельзя назвать образцовыми гражданами.

Но Пит пропустил это мимо ушей.

— Я уже почти собрался связаться с теми парнями, что охотятся на военных преступников. Кто знает, что он натворил? Что его заставили забыть? Было ошибкой отпускать военных преступников безнаказанными по чертовой амнистии.

Это стало постоянным предметом их споров. Мира знала, что обе стороны во время войны совершили немало ужасов и жестокостей, но если не дать людям, творившим все это, забвение, то что еще с ними делать?

— Мы должны были когда-то разорвать этот замкнутый круг мести и кары, — возразила она. — Другого пути нет.

— А я говорю, — не согласился Пит, — что его все равно следовало изолировать, неважно, прошел он там амнистию или нет. Не надо было гладить его по головке и позволять разгуливать на свободе, как невинная овечка. Это опасно. Он — все равно что бомба с часовым механизмом!

Внезапно Пит свел все к Тони. Но Мира не собиралась сдаваться.

— Какой смысл наказывать Тони, если он забыл свои преступления, Пит? Амнистия — это не просто забвение, это акт прощения. Если Тони и другие ветераны ничего не могут вспомнить, почему они должны нести ответственность?

На секунду она задумалась о том, все ли ветераны, подобно Тони, живут с этим постоянным чувством вины.

— Все равно, неизвестно, на что они способны. Я знаю, какого сорта людей они отбирали в солдаты. И муштра въелась им в самое нутро. Кто знает, насколько эти тренировки изменили их разум? Я ни на секунду не поверю, что какая угодно терапия сможет стереть это. Да ты посмотри, как он избил тех парней!

— Не думаю, что Тони был зачинщиком драки, — ответила Мира. — Он для этого слишком славный парень. И зачем ему нападать на незнакомцев?

Но Пит словно не слышал ее, что, впрочем, было для него характерно.

— Как будто ты хорошо разбираешься в людях, — фыркнул он. — Послушай, я не хочу, чтобы ты водила с ним дружбу. От него одни беды. Насколько мы знаем, он может снова сорваться. Мира, я не желаю, чтобы ты связывалась с одним из этих комиссованных ублюдков.

— Но амнистия…

— Амнистия, черта с два! — перебил ее Пит. — Можно сколько угодно закрашивать воспоминания, но это не отменяет того, что они сделали.

Тут он стукнул ладонью по прилавку.

— Черт тебя побери, послушай меня: он убийца и не заслуживает второго шанса.

Миру удивила эта вспышка. Она никогда еще не видела Пита в такой ярости. Может, дело было вовсе не в том, что Тони опасен, просто шерифа вновь одолела ревность?

— Пит, тебе надо успокоиться. Между мной и Тони нет ничего серьезного.

«Пока, по крайней мере», — добавила она про себя.

— Но я волнуюсь за тебя, Мира, вот и все. Для тебя будет безопасней держаться подальше от него, милая.

Пит обычно прикидывался заботливым, когда угрозы не действовали. Мира сотни раз слышала это прежде, когда он пытался манипулировать ею.

— Я просто не хочу, чтобы ты пострадала.

— Опять?

Не успев сказать это, Мира уже пожалела о своих словах — и неважно, что они полностью соответствовали ее чувствам в ту ночь, когда девушка порвала их отношения.

Пит выглядел совершенно взбешенным. Он швырнул на стойку пару купюр в оплату кофе и слойки и вышел вон, не сказав больше ни слова.

Тело Джоша Эпплкорна нашли в мусорном баке неподалеку от склада металлолома, где работал Тони. Эпплкорна сильно избили, перед тем как сломать ему шею.

— Буду держать эту проклятую зверюгу за решеткой, пока не получу отчет с результатами вскрытия, — объяснил Пит, когда Мира пришла в участок. — Может, он оставил какую-нибудь улику на теле и мы сможем прищучить его.

— Но Тони был со мной, — запротестовала Мира и, поколебавшись, добавила — Всю ночь.

— Ну конечно, а что еще ты можешь сказать?

Мира отшатнулась от яростного взгляда Пита.

— Все знают, что он затаил злобу на Эпплкорна с той драки. Вот и решил расквитаться. Черт возьми, да ты только вспомни, где нашли тело — рядом с тем местом, где работает твой добрый друг Тони, Мира. Кто бы еще бросил труп там?

— Но он был со мной, — умоляюще повторила Мира. — Почему ты не хочешь мне верить?

— Потому что я знаю, что моя девушка — не какая-нибудь долбаная шлюха, — заорал Пит, вскакивая со стула и упираясь кулаками в стол. — Потому что не хочу, чтобы ты плела небылицы, лишь бы выгородить этого головореза.

Мира отшатнулась. Судя по покрасневшему от ярости лицу Пита, до взрыва оставалось не больше секунды.

— Я не вру, — тихо сказала она, хотя и понимала, что никакой пользы это не принесет.

И Тони пришлось бы сидеть в тюрьме, пока Пит ждал отчета коронеров, если бы не одно совпадение — сразу после убийства машина Джоша исчезла в неизвестном направлении заодно с Джеком Вайсом и Шерри, подружкой Джоша.

Полицейский патруль сцапал их в мотеле в пятидесяти милях от города, когда сладкая парочка пыталась воспользоваться украденными кредитками Джоша. Полицейские заметили, что Джек Вайс выглядел так, словно дрался не на жизнь, а на смерть: содранные костяшки пальцев, фингал под глазом и то, что вполне могло оказаться брызгами крови Эпплкорна, на гипсе. Вдобавок на нем были золотые часы Джоша.

К тому времени, когда патрульные доставили беглецов для допроса, Шерри уже вовсю причитала, что не имеет никакого отношения к драке Джека и Джоша.

— Он заставил меня поехать с ним, — заявила девушка, что явно противоречило найденным при ней тщательно упакованным чемоданам с коллекцией бижутерии и плюшевых игрушек.

Тони быстро выпустили.

— Не в этот раз, так в следующий, — ворчал Пит над своей кружкой кофе в то утро, когда судья засадил сладкую парочку и освободил Тони. — В военных преступниках всегда пробуждается инстинкт убийцы. В следующий раз я не позволю тебе сочинять для него алиби.

Мира попросила другую девушку принять его заказ.

О винтовках она услышала в тот день, когда Чак, клерк из мотеля, явился опрокинуть кружечку пивка после обеда.

— Эти парни выложили оружие прямо на кровати, — сказал он, приглушив голос. — Наверное, покрывала испачкали, кретины.

Мира кивнула, чтобы показать, что слушает его.

— Как только я увидел это, убрался оттуда как можно быстрее. Не собирался там околачиваться. Нет, это уж дудки!

— Ты бы лучше сказал Питу о винтовках, — посоветовала ему Мира. — Пусть шериф с ними разбирается.

— Разбирается с кем? — спросил Пит, плюхаясь на соседний табурет и делая знак, чтобы ему налили кофе. — С двумя охотниками? Да, они заходили в участок, чтобы зарегистрировать лицензии.

— По-моему, не похожи они на охотников. С какой стати им заезжать сюда? — возразил Чак. — И их снаряжение тоже не слишком-то смахивало на охотничье. Скорее, военное — зеленое и потрепанное.

— Охотники часто используют списанные армейские винтовки, — пожал плечами Пит. — У них есть лицензии. А остальное меня не касается.

Он взял кружку с горячим кофе и подул, вместо того чтобы опрокидывать туда холодные сливки.

— А еще они спрашивали про ветеранов, — продолжил Чак. — Я рассказал им о том новом парне на складе металлолома. Интересно, зачем он им сдался? Может, это те самые Капер… как их там?

— А может, у них тут вечер встречи ветеранов, — спокойно ответил Пит. — Мне-то откуда знать?

Сделал еще глоток и добавил:

— Или заморачиваться по этому поводу.

Мира ничего не сказала, но определенно решила, что надо передать содержание их разговора Тони.

Выдался такой жаркий денек, что они решили пообедать на площади напротив забегаловки. Для себя Мира захватила клубный сэндвич на ржаном хлебе, а для Тони — сэндвич с болонской колбасой на белом хлебе, с горчицей и квашеной капустой.

Не теряя времени, девушка сразу взяла быка за рога.

— Чак говорил, у них армейские винтовки. Говорит, это здоровые молодчики и они точно не похожи на продавцов Библий. И у одного из них был такой же загнанный вид, как и у тебя.

— Это можно сказать почти о любом из тех, кто побывал на войне, — кивнул Тони.

— Они спрашивали о ветеранах.

Когда Тони ничего не ответил, Мира добавила:

— Чак рассказал про тебя и остальных.

— Они говорили, что ищут конкретно меня? — подняв голову, спросил Тони.

— Нет, но с чего бы им расспрашивать о бывших военных и зачем им винтовки? Не думаю, что они охотники. Чак считает, что это Касадорес, разыскивающие беглых военных преступников.

— Они представились как Касадорес?

Мира ткнула его в плечо.

— Нет, не представлялись, но зачем им выспрашивать про ветеранов, если они просто охотники? Что еще тебе нужно знать?

Она замолчала, не зная, хочет ли услышать ответ на следующий вопрос.

— А они могут… Они могут искать тебя?

Улыбка Тони погасла.

— Если я сделал нечто настолько ужасное, что Касадорес пришли за мной, то заслуживаю любого наказания. Я не собираюсь беспокоиться об этом.

— Ты чертов кретин, если тебя это не беспокоит.

Поколебавшись, Мира продолжила:

— Послушай, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Тони. Ты стал мне добрым… другом.

Тони снова откусил и хлебнул из бутылки.

— Спасибо за заботу, Мира, но если кто-то захочет найти меня — найдет. Я ведь не прячусь. К тому же я одобряю то, что делают Касадорес: люди должны отвечать за свои преступления.

— Может, тебе лучше бы было убраться отсюда, как она и предлагает.

Мира подскочила на месте, обнаружив, что сзади к ним незаметно подкрался Пит.

— Мне не нравится, когда бузотеры ошиваются рядом с моей женщиной.

Его женщиной? Прежде чем Мира успела одернуть Пита, Тони поднял голову.

— Не вижу, с какой стати вам вмешиваться в дела Миры, шериф.

— Не обращай на него внимания, — Мира смерила Пита яростным взглядом. — Он просто ревнует.

Пит не отводил глаз от Тони.

— Предупреждаю тебя, — прошипел шериф, наклоняясь ближе, — держись от нее подальше.

Мире был знаком этот взгляд, пристальный и пронзительный, — и обычно он предвещал нечто худшее. Еще одна причина, побудившая ее уйти.

Тони внезапно встал, что заставило Пита попятиться. И прежде чем Мира успела сообразить, что происходит, шериф накинулся на Тони. Последовал быстрый обмен ударами, в результате которого у Тони из носа хлынула кровь, а под глазом Пита появилась неприятного вида ссадина. Рука Пита застыла в паре дюймов от кобуры.

— Держись от нее подальше, — проорал он. — Держи от нее подальше свои треклятые грязные лапы.

Вокруг собралась небольшая толпа, включая выбежавшего из забегаловки Майка, и Пит внезапно заговорил официальным тоном:

— Не на что тут пялиться, ребята. Просто небольшая личная размолвка.

Злобно покосившись на Миру, он повернулся к Тони, проворчал: «Позже» и зашагал прочь.

— Источник был почти уверен, что это Элдер.

Мира услышала, как тот из двоих, что пониже ростом, прошептал это, сгорбившись над своей тарелкой. В его глазах девушка заметила то же загнанное выражение, что и у некоторых других ветеранов, однако взгляд этого пришельца был злее и напряженней.

Официантка принесла им еще две порции выпивки и чуть задержалась неподалеку, пока двое разглядывали небольшое изображение на наладоннике.

— Дай-ка взглянуть, Фред, — сказал тот, что повыше. — Э, да он выглядит совершенно обычным парнем, правда? Не похож на того, кто станет творить чудовищные преступления.

Фред забрал у приятеля наладонник.

— Не знаю, Чак. Он мог поменять внешность. Может, начал с чистого листа — стал уважаемым гражданином и все такое. Но мне плевать, будь он хоть чертовым святым.

Он доел бургер и вытер губы.

— Ему придется заплатить. Мне плевать, помнит он или нет: в глубине души он остается все тем же убийцей.

Чак кивнул.

— Возможно, но ему не спрятать от нас своих чертовых глаз.

Только тут он заметил Миру и спросил:

— Тебе что-то нужно, крошка?

Мира покачала головой и отошла к другому концу барной стойки, где принялась оттирать след от пивной кружки. Она терла и терла подсохший кружок, в то же время отчаянно пытаясь разобрать сквозь игравшую в баре музыку, о чем еще говорят Касадорес.

Ей хотелось бы знать, что заставляет этих парней охотиться на тех, кого они считают преступниками. Разве суть амнистии не в прощении? В конце концов, как люди могут отвечать за свои поступки, если больше не помнят, что совершили?

— Меня это уже так достало, — произнес Фред. — Я просто хочу забыть.

— Получишь свою терапию, если мы поймаем Элдера. Но не раньше, — подчеркнул Чак.

Он встал, оставив на прилавке небогатые чаевые.

К тому времени когда Майк подошел сменить ее, Мира уже чуть не обмочилась. Кажется, они говорили о каком-то звонке? Но кто мог позвонить им и для чего?

Господь Всемогущий, а что, если они искали Тони? Нет, это невозможно! Тони был славным парнем, добрым, воспитанным, и он очень ей нравился. Он не мог, просто не мог совершить никаких военных преступлений. Он не мог этого сделать.

Независимо от того, виновен Тони или нет, она все равно должна пересказать ему то, что услышала. Она должна спасти его — пускай хотя бы ради себя самой.

— Вот, бери все, — пробормотала она, сунув ему в руки свои жалкие сбережения. — Тут достаточно, чтобы купить билет на самолет. Я отвезу тебя в аэропорт, как только соберешь вещи.

Тони уставился на деньги.

— Я не могу взять это, Мира, и я никуда не уезжаю.

— Но что, если Касадорес пришли за тобой? Ты не можешь просто позволить им схватить тебя.

— Они безжалостны. Если я сбегу, они продолжат поиск, пока не выследят меня снова. Бегство ничего не решит.

— Но как ты можешь быть таким чертовски спокойным? Эти парни практически признали, что пришли за тобой. У них есть винтовки, так что, возможно, они хотят убить тебя. Ради всего святого, что еще тебе нужно знать? Если не хочешь уезжать, попытайся хотя бы как-нибудь защититься.

— Но я не собираюсь скрываться от ответственности за совершенные мной преступления, даже если не могу их вспомнить, — улыбнулся Тони.

Потом на его лице промелькнуло выражение сожаления.

— Даже если ты и сделал что-то плохое, — возразила Мира, — разве амнистия все это не отменяет?

Тони обнял ее за плечи.

— Она, может, и помогла мне забыть о содеянном, но разве это снимает с меня вину? В конце каждого предложения должна быть точка, Мира, — сказал он, возвращая ей деньги. — Оставь это себе. Мне не нужно.

— Но…

— Послушай меня: чтобы ни случилось, тебя это не касается. Я не хочу, чтобы ты пострадала, так что следующие несколько дней держись от меня подальше. Иди!

— Нет у тебя нескольких дней, — вскипела Мира. — Как ты не понимаешь?

— Просто уходи.

Мира была вне себя. Как она могла оставаться в стороне, если эти двое пришли за Тони? Если они собираются его убить?

Некоторое время она размышляла, не попросить ли Пита вмешаться. Он был хорошим полицейским. Мира надеялась, что он поможет, несмотря на ревность. Однако когда девушка позвонила шерифу, тот проявил очень мало сочувствия.

— Я не могу действовать, исходя из твоих подозрений, — заявил Пит. — Даже если они Касадорес — в чем лично я сомневаюсь, — им придется сотворить с твоим дружком что-нибудь противозаконное, прежде чем я смогу вмешаться.

— О, ты был бы не против, не сомневаюсь, — прошипела Мира.

Ей не требовалось видеть лицо шерифа, чтобы понять, как эти слова его разозлили.

— Дело тут не в нас с тобой, Мира, — ответил он с деланным спокойствием, а секундой позже перешел на тот фальшивый приторно-сочувственный тон, который она искренне ненавидела: — Я просто хочу защитить тебя. Хорошо, я зайду на склад, чтобы убедиться, что с Тони все в порядке.

Когда Мира ничего не ответила, он добавил:

— Будет лучше, если ты не станешь в это вмешиваться, дорогая. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Миру взбесила эта снисходительная болтовня — сначала в исполнении Тони, а теперь и Пита — и она бросила трубку. Понятно, что Пит и не думал помогать. Но она не собиралась оставаться в стороне — она должна была хоть что-то предпринять!

Затем Мира вспомнила о дробовике. Майк хранил его под прилавком. Она не слишком разбиралась в огнестрельном оружии, однако помнила, что из дробовика не обязательно точно целиться. Может, выстрелом из ружья она сумеет отпугнуть Касадорес или предупредить Тони, чтобы он успел передумать, сбежать, скрыться и избежать тех последствий, от которых с таким ослиным упрямством не желал уклоняться.

Выйдя из закусочной, Мира вскорости обнаружила, что обмотанный полотенцами дробовик нести тяжело и неудобно и что он постоянно норовит выскользнуть из рук. Девушка проверила оба ствола, убедившись, что ружье заряжено, и запихнула в карман пальто несколько дополнительных патронов из коробки Майка.

Она знала, что в это время Тони все еще работает на складе, поэтому направилась туда. Там валялось достаточно автомобильных остовов, чтобы найти укромное местечко для наблюдения.

Патрульной машины рядом со складом она не заметила, так что Пит, скорей всего, наврал, когда обещал приглядеть за Тони.

С дальнего конца склада доносился металлический лязг дробилки Тони, а справа грохотал пресс. В этом шуме тонули все прочие звуки. Мира огляделась, высматривая Касадорес.

Где же они? Может, она ошиблась?

Тени по-вечернему удлинились. Грохот пресса стих, но дробилка продолжала скрежетать. От этого воя заломило зубы.

Справа Мире почудилось какое-то движение. Оглянувшись, она заметила бурую униформу Пита и почувствовала облегчение: в кои-то веки шериф собирался выполнить обещание. Может, она все-таки слишком плохо о нем думала.

Пит направился к дробилке, очевидно, не замечая, что за ним наблюдают. И тут Мира увидела, как Касадорес — Чак и Фред — входят в ворота склада. В руках у них были винтовки. Если Пит не будет осторожен, то окажется прямо между ними и машиной Тони.

Мира подняла дробовик и положила палец на спусковые крючки. Дать предупреждающий выстрел? Но когда и кого она этим предупредит?

Лязг дробилки внезапно смолк. Тони выбрался из здоровенной машины и вытер покрытые шрамами руки замасленной тряпкой. Затем он заметил Пита и замер.

— Явился за реваншем, Пит?

Шериф немедленно взвился.

— Ты мерзкий ублюдок! — рявкнул он. — Надо было посадить всех вас, чертовых убийц, за решетку, вместо того чтобы позволить безнаказанно разгуливать на свободе. Я велел тебе держаться подальше от Миры.

— Ну, это уж ей решать, так ведь?

Мира подобралась ближе, чтобы лучше слышать. Что там происходит? Неужели все дело в том, что Пит ревнует?

Пит явно пытался довести себя до белого каления.

— Я знаю, что вы делали на войне! Все вы! Они не могли скрыть преступления солдат, учитывая, что все отчеты проходили через меня. Может, амнистия и предполагает забвение, но она не означает, что мы должны кого-то прощать. Некоторые вещи невозможно забыть, пока о них помнит хотя бы один человек.

— Я согласен, — покачал головой Тони. — В конце каждого предложения должна быть точка, Пит.

Мира задержала дыхание. Тони говорил это раньше. Может, в его словах есть какой-то дополнительный смысл?

— Если ты не уберешься, я сам поставлю точку в конце твоего чертова предложения, — прошипел Пит.

— И как же ты собираешься это сделать?

Пит вытащил пистолет.

— Может, пристрелю тебя. Я ведь всех предупреждал — комиссованные вроде тебя постоянно слетают с катушек. Просто скажу, что ты напал на меня, и никто не докажет, что было не так. Все видели, как ты набросился на меня в парке.

Поведение Пита привело Миру в замешательство. Он просто выпендривается или и в самом деле готов застрелить Тони? Девушка внезапно поняла, что Пит, должно быть, и вызвал Касадорес. В животе у Миры похолодело. Боже, а что, если он провоцирует Тони?

Пит со смехом взмахнул пистолетом.

— Может, я даже скажу, что ты беглый военный преступник.

Тут он направил ствол в грудь Тони и рявкнул:

— Может, я так и сделаю.

Судя по тону, он не блефовал.

Мира глазам своим не верила. Неужели Пит способен на такое? Однако, похоже, он действительно не блефовал. Если она ничего не предпримет, Тони может погибнуть. Она должна была остановить это.

Девушка резко выпрямилась и надавила на оба спусковых крючка. БАМ! Оба ствола рявкнули, и двойной заряд крупной дроби врезался в землю в трех метрах впереди. Отдача оказалась такой сильной, что Мира чуть не выронила дробовик.

Не успело смолкнуть эхо от ее выстрела, как прозвучал новый, и Тони, пошатнувшись, упал на спину. Пит развернулся в сторону Миры и присел на корточки, щурясь и держа поднятый пистолет обеими руками.

В ту же секунду вразнобой загрохотали винтовки, отшвырнув Пита назад. Мира, еще толком не пришедшая в себя, увидела, как двое Касадорес бегут к Тони.

Она принялась лихорадочно рыться в кармане, разыскивая патроны. Пальцы дрожали. Один патрон она выронила, когда перезаряжала ружье, но второй ухитрилась вставить на место. Со щелчком закрыла ствол.

— Не подходите к нему, — крикнула Мира, пытаясь тверже держать ружье и от всей души надеясь, что успеет пристрелить хотя бы одного.

По левой руке Тони текла кровь. Пит не шевелился. Боже, почему он мертв, когда Тони…

Фред, тот, что пониже, нацелил на нее винтовку.

— Опустите чертов дробовик, дамочка, — прокричал он. — Все в порядке. Я не собираюсь стрелять в вас.

— Сначала ты убери винтовку, — ответила Мира, по-прежнему направляя на него ружье дрожащими руками.

К ее удивлению, Фред выполнил ее просьбу и присел рядом с Питом.

— Зачем вы стреляли в Пита? — спросила Мира, опуская дробовик. — Он шериф.

— Он бы выстрелил, — ответил Фред и кивнул Чаку. — Вызывай «скорую». Второй еще дышит.

Затем стрелок обернулся к Мире.

— Он мог выстрелить, не глядя, в кого стреляет. Я не стал рисковать. Эти комиссованные иногда реагируют автоматически.

— Не болтай, Фред, — одернул его Чак, звонивший в «скорую».

Мира была поражена.

— Но Пит не комиссо… не ветеран, — поправилась она. — Он говорил, что не проходил амнистию.

Фред переключился на Тони: прижал пальцы раненого к своему наладоннику, затем оттянул веки.

— Когда он позвонил, мы проверили записи. Он был снайпером. Пытался уклониться от амнистии, но, наверное, не смог жить с чувством вины.

— Нет, нет, нет!

Пит, конечно, был тем еще гаденышем, но не хладнокровным убийцей. Только не Пит. Не мужчина, с которым она спала.

— Он говорил, что был только штабным работником.

— Так же, как Тони говорил, что работал на фабрике? — пожал плечами Чак. — Дамочка, у некоторых мозги пропекают глубже, чем у других.

— Не все согласились принять амнистию, — вмешался Фред. — Большинство Касадорес предпочли сохранить воспоминания о войне и о том, что творили настоящие преступники…

Тут он осекся, как будто даже вскользь упоминать об этом было тяжело.

— В любом случае, мы подряжались только ловить этих ублюдков, — рявкнул он.

— Но если они прошли амнистию?.. — спросила Мира, глядя на двух раненых.

— Амнистия стирает только воспоминания, но не поступки. Есть вещи, за которые прощать нельзя. Никогда.

Вдали раздалась сирена подъезжающей «скорой».

— Мы не должны стрелять в них, — продолжил Фред с улыбкой, противоречившей его словам. — Только если они вынудят нас, угрожая жизни невинных граждан.

Не убирая руку с груди Тони, он смотрел на экран наладонника.

Тони поморщился:

— Вы скажете мне, по крайней мере, что я натворил? Боже правый, разве я не заслуживаю это знать?

Фред снова сверился с наладонником.

— Сетчатка, отпечатки пальцев и лицо не совпадают с Элдером.

Он со злобой захлопнул компьютер и встал.

— Еще одна ложная тревога, черт побери! Если бы ты натворил что-то по-настоящему серьезное, то засветился бы у меня в списке.

— Тогда с ним все в порядке? — спросила Мира, опускаясь на колени рядом с Тони и пытаясь понять, почему судьба Пита беспокоит ее куда меньше. — С ним все будет в порядке?

Прежде чем ответить, Чак взмахом руки подозвал санитаров.

— В порядке? Не знаю. Просто попытайтесь жить дальше… все вы.

«Но возможно ли это?» — подумала Мира. Что будет с Питом — сохранит ли он свою работу, станет ли по-прежнему цепляться за фальшивые воспоминания или, как Тони, признает, что на нем лежит огромное бремя вины? И смирится ли Тони с тем, что его преступления — пускай и ужасные — не страшней, чем поступки других на войне?

И сможет ли она найти прощение для них обоих?

© Bud Sparhawk. Forgiveness. 2014.

Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале

Analog science fiction and fact.

Ты нажимаешь кнопку.

И кувыркающиеся звезды внезапно замирают.

Твой истребитель висит нос к носу с истребителем тивари внутри нуль-пузыря. Пузырь медленно ползет по низкой орбите вокруг Мелвилла-4, направляясь к северному полюсу. Его скорость отмечается постепенным затемнением планеты, когда ты пролетаешь над зоной сумерек, переходящих в ночь. Шлейфы яростных вулканических извержений сплющиваются высоко в атмосфере о слой серых облаков. Их огромный размер выдает то, как они зависают, медленно завихряясь.

Пилот тивари царапает что-то на стекле кабины двумя рядами крохотных черных ручек, укрытых в хитин. Ты кое-что украл у нее — твою смерть. Даже если ты сейчас нажмешь кнопку и отключишь нуль-пузырь, то, если она на таком расстоянии изобразит камикадзе, это лишь «помнет бампер» — ведь импульс ее корабля обнулен. Несмотря на все усилия убить тебя, она лишь отделила тебя от эскадрильи и определила свою судьбу.

Тивари прилетели откуда-то из-за края этого рукава галактики, из далекого и почти лишенного звезд пространства у тебя над головой. Возможно, с одной из тех световых точек, которые при увеличении расширяются в галактику, спрятанную у всех на виду.

Ты моргаешь, изгоняя жалящую сухость из глаз.

И смотришь. Это пространство над головой такое плоское, такое черное, и там настолько мало всего, за что может зацепиться взгляд, что тебе начинает казаться, будто твой разум может впиться в него когтями, отыскать мягкое место, проделать в нем дыру, заползти туда и закрыться изнутри.

Ты делаешь глубокий вдох и проводишь языком по пересохшим губам.

Без пищи и воды тивари умрет в течение четырех дней. Ты можешь это сделать. Дождаться, пока она не сдохнет.

Тебе это по силам.

В академии пилотов тебя учили не нажимать эту кнопку.

В кабинах истребителей нашего Корпуса кнопка только одна. Особая. Нажми ее — и включится нуль-пузырь. Нажми снова, и он отключится. Нажми в третий раз, и пузырь включится опять, но уже высасывая энергию из твоего навигационного компьютера и прыжкового двигателя. Эта кнопка нужна только для чрезвычайных ситуаций. Курс и тягу двигателей истребителя ты можешь менять движениями рук внутри КЖИ — «камеры жидкого интерфейса» размером с инкубатор для младенца, а управлять оружием, связью и разнообразными подвижными частями корабля — касаясь в определенной последовательности контактов внутри геля КЖИ кончиками пальцев. После синаптической терапии это как вторая натура. Твой задний мозг пульсирует синхронно с записями полетов лучших из летавших до тебя — они впечатаны в твой мозг намертво, но не совсем полны. У тебя нет записей, сделанных внутри нуль-пузыря.

После завершения последней сессии пилотской терапии тебя пристегивают, кожу чуть ниже локтей надрезают, а потом майор тянет и закатывает ее к запястьям, превращая в окровавленные и вывернутые наизнанку трубки.

Под сухим и подогретым ветерком, дующим из кондиционеров станции, у тебя возникает ощущение, что руки заканчиваются обнаженными нервами, которые лижет пламя. Ты пытаешься не шевелить пульсирующими красными сухожилиями. Ты вопишь, пока твой голос не переходит в кровавый хрип, и обессиленно виснешь на путах. Ты пытаешься не думать о лососево-красной плоти, о том, как она обугливается, когда ее кладут на белые дымящиеся угли, и как она потом высыхает и отваливается слоями. Это очень далекое воспоминание — словно чей-то сон, а не пережитое наяву.

— Расслабься, — говорит майор.

Он пилот из более старшего класса. Он показывает тебе четкие кольцевые шрамы на своих гладких мускулистых предплечьях.

— Ты прошел терапию. Ты будешь думать о лососево-красной плоти, — говорит майор. — А потом забудешь о ней.

Твое дыхание успокаивается, и он закатывает кожу обратно к локтям.

Майор ведет тебя через станцию в длинный и тихий зал с множеством дверей. Открывает ключом одну из них и проводит в комнату, достаточно большую, чтобы в ней поместилась учебная кабина — КЖИ и противоперегрузочный подвес, хотя здесь нет большого экрана или купола трехмерного поля. Черные звукоглушители опоясывают стены рядами маленьких пирамид. Интерфейсная жидкость биолюминесцирует сквозь прозрачные панели КЖИ, из-за чего контактные перчатки светятся сапфировой голубизной. Содержимое КЖИ находится под давлением, и перчатки торчат наружу, как будто тянутся к тебе.

Майор смазывает перчатки медицинским гелем с наночастицами, тот пахнет как нечто среднее между машинным маслом и прокисшим молоком. Ты залезаешь в подвес, укладываешься лицом вниз и засовываешь руки в перчатки. Гель прохладный и чуть покалывает. Он впитывается в кожу, проникает в тебя. Майор говорит, что если ты вытащишь руки из перчаток раньше, чем тебя освободят, то это приведет к мощной стафилококковой инфекции. Атмосферные фильтры на станции не идеальны, а Корпус не делает прививки мудозвонам, которые не умеют выполнять приказы. Их делают тем, кому они реально нужны: пехотинцам, возвращающимся после налетов на планеты тивари во внешнем рукаве галактики. Пилотам они не нужны. Если тебя подобьют, то вакуум — лучший стерилизатор.

Майор запирает тебя в комнате.

И четыре дня ты лежишь в одиночестве.

Единственная подсветка идет от КЖИ. Жидкость в интерфейсе живая, это культура микроорганизмов, сохраняемая и поддерживаемая уже множество поколений. В комнате пахнет озоном — побочным продуктом активности жидкости. В камере у нее есть все необходимые питательные вещества. Когда ты делаешь управляющие жесты и совершаешь кончиками пальцев комбинации нажатий, это ее перемешивает и питает.

Дверь у тебя за спиной. Ты не можешь переместить тело и посмотреть на нее, не высвободившись. А если высвободишься, то свет потускнеет.

Ты что-то бормочешь, когда майор приходит и освобождает тебя. Рука на твоем плече, ее тепло, вес и человек, кому она принадлежит, одновременно реальны и невозможны, ужасны и прекрасны. Звукоизолированная комната расширяется в твоем сознании, охватывая и планеты, которые лежат наподобие переливающихся опалов, рассыпанных по галактическому рукаву, и фронт, где на внешней границе рукава галактики кишат тивари, и все невидимое и непознанное за ним. За пределами комнаты лежит ничто. Внутри нее лежит все. Майор приходит снаружи. Его негромкий голос возвращает тебя на все эти миры.

— Хорошая работа, — говорит он. — Ты готов к полетам. Не трогай кнопку без крайней необходимости.

Его голос задевает единственную струну, натянутую вдоль осыпающейся башни твоей сущности. Это как слышать бога.

Ты потерял десять фунтов.

В зале тебя сажают на одном из концов длинного стола с такими же, как ты, у которых предплечья опоясывают свежие шрамы. Даже шорох твоих обутых в шлепанцы ног по стальной палубе звучит как натирание песком натянутого барабана.

Длинный стол собран из микрорешеток анодированного пластика, отпечатанных сегмент за сегментом в отделе снабжения. Скамейки тоже. Все в этом зале можно расплавить, вернуть в отдел снабжения и, при необходимости, использовать для других целей. Мебель получается прочная, но такая легкая, что ты начинаешь опасаться, как бы ветерок из фильтров ее не сдул.

Из двери в дальнем конце зала выходят служители с едой, ставят ее перед тобой, потом уходят.

Смазанные маслом булочки еще исходят паром, когда ты их разламываешь. Ты макаешь их в чашку с миндальным медом. Впиваешься зубами в индюшачьи ноги, политые соусом для барбекю, зажав в пальцах их кости. Все эти вкусы знакомы, хотя ты ешь такую еду впервые. Ты заслужил ее, выдержал испытание на пилота истребительного корпуса и прошел терапию. Мясо обжигает язык. Во рту на нёбе появляются и лопаются ожоговые пузырьки. Столовых приборов нет. Потоки жира стекают по подбородку, застревают между пальцами. Ты пьешь настоящий черный кофе, пока тебя не начинает трясти.

Когда кусок стейка с кровью застревает в глотке, у тебя выпучиваются глаза. Ты встаешь и смотришь на остальных, а те застывают посреди пиршества, чтобы наблюдать за тобой. Они похожи и на тебя, и друг на друга: бритые головы, мускулистые тела сформированы в нужных местах электрической стимуляцией, все в повседневных пилотских комбинезонах. Даже рост у них одинаковый. В момент ясности ты понимаешь, что одинок, затем наваливаешься животом на край стола… и еще раз… и избавляешься от закупорки. Полупережеванный стейк летит над столом и плюхается в чашу с пуншем. Зал ревет от хохота.

Неожиданно тебя окружают. Кто-то хлопает по спине. Ты не видишь кто. Грудь болит. Ты боишься, что сломал несколько ребер, и это придется скрывать, чтобы вылететь вместе со всеми в атакующей волне.

— Ты еще легко отделался, приятель, — говорит кто-то.

Ты улыбаешься и, покачиваясь, выслушиваешь их подначки.

— Что, хотел покончить с собой и не дать тивари шанса?

— Не мог остановиться, да?

— Тощий обжора.

Все говорят на твоем языке без акцента. Голоса звучат одинаково. Ты рад, что кто-то, вообще кто-то говорит, пусть даже для того, чтобы выделить тебя из толпы.

Круг вокруг тебя расширяется, и ты замечаешь мужчину, уставившегося в угол. Единственного, кто не смеется. Его чистые руки повторяют жесты управления, которые ты читаешь даже на расстоянии: подать топливо в ускорители, полная тяга, подать топливо в ускорители, полная тяга… Он пытается спастись откуда-то бегством.

Твой взгляд привлекает к нему внимание, и смех постепенно затихает.

Входит майор. Мужчина устремляет на тебя колеблющийся взгляд холодных глаз, пока майор выводит его из зала.

Ты возвращаешься на место. Полупережеванный стейк шлепается на стол перед тобой, забрызгав комбинезон красным пуншем с пряностями. Кто-то выудил его из чаши и бросил тебе. Тишина в зале становится суровой. Ты суешь холодный стейк в рот и жуешь. Зал взрывается смехом. Ты изображаешь, будто давишься, ближайшие пилоты бросаются тебе на помощь, но ты с улыбкой отмахиваешься. Смех усиливается.

Ты набираешь прежний вес.

Майор знакомит тебя с твоим кораблем. У него есть имя — Черепобой. Шрифтом, похожим на покрытую заклепками сталь, оно значится на его белом корпусе возле того места, где техник поднимается по лесенке с оранжевыми ступеньками, чтобы вставить КЖИ в яйцеобразную кабину. Декаль ухмыляющегося черепа рядом с именем покрывает тонкая паутинка трещин. Ниже черной краской нанесена римская цифра XXVIII, а рядом силуэт человека. Черепобой убил двадцать восемь тивари, прежде чем потерял своего пилота.

— Это хороший корабль, — говорит майор. — Он вернулся. Он привезет тебя обратно.

Черепобой умеет в автоматическом режиме возвращаться к точке сбора.

Корабль имеет форму огромного куриного яйца, приклеенного толстым концом к толстым концам пяти яиц поменьше, расположенных в виде кольца. На поверхности ни единого шва, все упрятано под белую краску корпуса, даже носовые коллапсарные пушки и плазменные бластеры. Ты знаешь, как заставить истребитель тивари схлопнуться внутрь себя, как стрелять пульсирующими шарами радиации, горячими, как солнце. Но вот насчет кнопки у тебя после синаптической терапии воспоминаний нет. Лучшие пилоты ею не пользуются.

Двадцать восемь — это больше, чем выведено на любом из других истребителей, даже истребителе майора. На его истребителе не значится количество побед, и это знак его ранга — он больше не ведет счет. Его истребитель выкрашен в ярко-желтый цвет, от которого больно глазам. Во время атаки он держится позади строя. Этот истребитель будет привлекать внимание даже в лунной тени.

Ты представляешь себя когда-нибудь на его месте. Ведь вы одинаковые, если не считать опыта. Ты даже лучше, потому что в твой мозг забито больше знаний.

— Не бери это число в голову, — говорит майор, указывая на количество побед корабля. — В длительной перспективе этого недостаточно.

Тивари — это паразиты, расширяющие свою территорию, распыляя в атмосферах планет семена, подобно рыбам, тупо выпускающим молоки в воду, где отложена икра. Их семена редко порождают жизнь. К сожалению, люди в этом отношении уникальны. Если проглотить семена тивари, они вступают в контакт с желудочными бактериями и вырастают в шипастые трубки. Те цепляются за стенки, растут и вытягиваются, чтобы заполнить все семь с половиной метров кишок, пока нарастающее внутреннее давление не заставляет шипы прорвать стенки. И тивари вырываются на волю.

Тивари все равно, какие планеты засеивать. Они загаживают любые. И движутся волной в сторону очередной звезды — от дальних планет к центральным.

Ты заверяешь майора, что в полном порядке, не волнуешься, только ребра побаливают. Он встречается с тобой взглядом и говорит, что не замечает одышки или затруднения дыхания. И не сомневается, что ты будешь воевать блестяще. Ты прошел синаптическую терапию. Задний мозг майора содержит больше первичных шифрокодов, чем твой. Зато твой был агрегирован уже после того, как майор прошел пилотскую терапию. Когда будут выпущены еще несколько классов, он уже не сможет понимать новых пилотов, а ты сможешь. Ты начинаешь дальше того места, с которого начинал он.

Совершая десять прыжков к краю галактического рукава, Черепобой поддерживает связь с другими истребителями твоей эскадрильи и случайным образом меняется с ними точками выхода из прыжка. В каждой точке ты одинок в пространстве, если не считать другого пилота — иного при каждом выходе. Вы прибываете в пункт сбора уже в строю, и ваша эскадрилья становится острием копья, образованного всем истребительным крылом. А до тех пор твое крыло остается рассеянным. Звездное поле вокруг тебя меняется, как будто кто-то запускает на дисплее один слайд за другим, и становится все более тусклым и менее плотным.

На восьмом прыжке Черепобой выныривает над планетой Магдалена, названной в честь жены основателя колонии, потому что имена богов были давно исчерпаны. Она похожа на голубой шар, на который чихнул великан с полным ртом островов. Планета на четверть больше Земли. Белые облака опоясывают ее экватор, порождая вращающиеся образования, которые ползут к полюсам, чтобы там рассеяться или столкнуться в тяжеловесные тучи.

Но тебе некогда ими любоваться.

Ты выстукиваешь последовательность команд от большого пальца до мизинца и изгибаешь запястья, разворачивая Черепобой по медленной синусоидной панораме. Задний мозг выдает импульс к терпению, но ты складываешь руки в знак мира и посылаешь запрос на наличие друзей.

Магдалена молчит.

Тивари засеяли Магдалену, когда Корпус начал кампанию по вытеснению их из галактического рукава. Эта планета — не твоя цель. Тивари развиваются быстрее, чем фруктовые мушки, и тем не менее те, кто сейчас на Магдалене, еще даже не «подростки». Пройдут десятилетия, прежде чем у них разовьется достаточно мозгов и конечностей, чтобы воспользоваться кораблями колонистов и покинуть планету. Но корабли колонистов достаточно сложны, есть шанс, что они при этом подорвутся, и тивари останутся на планете до тех пор, пока не смогут построить собственные корабли — на это могут уйти еще десятилетия. К тому времени они разовьются до своей конечной формы, когда ДНК укоротится в ходе быстрой эволюции и не позволит развиваться с прежней скоростью. И тогда они, подобно людям, застрянут на эволюционной лестнице и смогут лишь медленно ползти по ней вверх.

Так что никуда они не денутся. Воды на Магдалене заражены. Понадобятся время и сосредоточенные ресурсы, которых нет у тебя на борту, чтобы очистить планету и вновь сделать ее пригодной для обитания людей.

Твой комм вдруг принимает входящий вызов:

— Говорит Магдалена, пятая база. Слава богу, что вы прилетели.

Но ты не отвечаешь планете. Задний мозг подсказывает, что, даже если тивари не в состоянии покинуть планету, они могут научиться выходить на связь, имитировать людей. И ты не имеешь права снабжать их информацией даже о своем присутствии здесь, которую они могут переслать дальше. Ты уже совершил ошибку, послав запрос. Следовало проявить терпение.

— Говорит Магдалена, пятая база, повторяю, Магдалена, пятая база, прием.

Твой партнер-истребитель появляется на орбите, возникает неоново-зеленой отметкой в куполе трехмерного поля. Он захватывает Черепобой линией связи с поляризованной волной. Доля секунды между прыжками вызвала задержку.

Ты делаешь следующий прыжок.

Заняв место в строю кораблей, укрывшихся в тени спутника планеты, Черепобой засекает флот кораблей-сеятелей тивари, летящий над Мелвиллом-4, и увеличивает его изображение на дисплее. Отсвечивая в ярком свете желтого солнца этой системы, их гигантские китообразные корабли, на борту которых тысячи самцов тивари, заняли синхронную орбиту над экваториальным морем Мелвилла-4. Темные взбаламученные облака накрывают большую часть поверхности планеты, пронизываемые снизу выбросами вулканических извержений. Черепобой насчитывает две сотни кораблей-сеятелей — больше, чем предполагалось. Рои кораблей-разносчиков вылетают из ангаров, раскрывшихся вдоль черных стальных боков сеятелей. Разносчики ныряют в атмосферу планеты и возвращаются в ангары. Каждый сеятель способен производить в сутки тысячи кубометров пылевидных семян. Если им не помешать, тивари будут продолжать засев, пока не исчерпают ресурсы, и их сменят другие корабли.

Людей на Мелвиллле-4 нет. Есть вода, плацдарм для тивари. После того, что они проделывают, для очистки планеты понадобится в сотни раз больше ресурсов, чем на Магдалене. Черепобой разражается сигналами тревоги и взбалтывает интерфейсную жидкость, заставляя ее светиться рубиновым светом. Ты попал в прицел. Тивари у тебя за спиной, они появляются из-за спутника, чья тень, как предполагалось, будет тебя скрывать. Ты ощущаешь вину: нельзя было делать вызов над Магдаленой.

Ты делаешь «бочку», чтобы уклониться от того, что может уже лететь в тебя, затем пикируешь в сторону планеты, лавируя, чтобы стряхнуть вражеский прицел и увлечь то, что может следовать за тобой, в гравитационный колодец. Другому пилоту приходит в голову та же идея, и он ныряет рядом с тобой. Из его кабины вырывается петушиный хвост светящейся интерфейсной жидкости. Замерзая и умирая, она переходит через все цвета радуги. Ты не видишь, что в него попали. Он летел по более прямой траектории и стал уязвимее для боеприпасов тивари. Захватив цель, закаленный вольфрамовый стержень, снабженный прыжковым двигателем, проложил себе прямой курс через его кабину и дальше к планете.

Перед самым твоим разворотом дымчатую атмосферу на дисплее пронзает тонкая царапина — по тебе промахнулся прыжковый стержень тивари.

После изгиба запястий Черепобой разворачивается навстречу преследователю. Тело на миг ощущается как оболочка, наполненная скользкими и влажными кусками, а ребра становятся хрупкой и скрипящей клеткой: даже компенсаторный подвес не может обнулить силы внезапного разворота и разгона. Ты сжимаешь большой и указательный пальцы, и преследующий тебя истребитель тивари схлопывается внутрь себя и исчезает. После его исчезновения Черепобой вздрагивает, словно натыкается на дорожный ухаб. Индикатор запаса кол-лапсарных снарядов меняется с двенадцати на одиннадцать.

Ты разворачиваешь Черепобой, чтобы обозреть схватку. Бой отдаляется от луны, приближаясь к флоту кораблей-сеятелей.

Истребители тивари окрашены ярко и вызывающе: мол, я плохой сукин сын, весь в предупреждающих и светящихся оранжевых пятнах, которые щекочут пугливую, рептильную часть твоего мозга. Это не то, к чему тебя готовила синаптическая терапия. Это новинка от тивари.

КЖИ регистрирует дрожь твоих рук, и корабль слегка потряхивает.

Подать топливо в ускорители, полная тяга. Ты бросаешься в схватку.

Из кораблей-сеятелей вываливаются корабли-разносчики. Они не вооружены, и управляют ими покорные самцы, уже сыгравшие свою роль в размножении. Они опасны, как опасен летающий мусор. А истребители пилотируют самки. Они превосходят твое крыло по численности в пять раз.

Вблизи флота кораблей-сеятелей истребители тивари переключаются с прыжковых боеприпасов на электромагнитные пушки: их снаряды не пробивают корпуса кораблей-сеятелей, а если промахнутся по тебе, то полетят дальше, чтобы поразить кого-то другого. Черепобой справляется с тремором твоих рук, и трясущаяся сцена на дисплее преображается в более стабильную, с минимальной размытостью.

Ты коллапсируешь летящий на «шесть часов» корабль-сеятель, и Черепобой содрогается после его исчезновения. Воет сигнал тревоги: тебя взял в прицел истребитель тивари. Черепобой насчитывает сто пятьдесят оставшихся кораблей-сеятелей, прежде чем ты разворачиваешься перпендикулярно орбите флота тивари и направляешься к северному полюсу планеты. Истребитель так сильно трясет не потому, что у тебя дрожат руки, а из-за частого коллапса такого количества больших кораблей. Твое крыло не упустило добычу. Черепобой подсчитывает истребители твоей эскадрильи. Из двенадцати потеряно пять, оставшихся сейчас в комарином облаке истребителей, окутывающем корабли-сеятели. Остальные эскадрильи крыла окружены не так плотно — они рассеялись, чтобы спастись и потом отстреливать истребители тивари один за другим.

Ты пикируешь в сторону яркого вулканического факела, расползающегося блином в верхней атмосфере Мелвилла-4. Преследующая тивари повторяет твой маневр. Прежде чем ей удается захватить тебя в прицел, ты разворачиваешь Черепобой, сжимаешь большой и указательный пальцы, и тивари уклоняется, беспорядочно выстреливая снаряды ЭМП в атмосферу. Ты щелкаешь пальцами. Черепобой с глухим рокотом выстреливает ослепительные маленькие солнца, от которых тивари уворачивается. Плазменные шары подмигивающими звездами улетают в космос, становясь все тусклее и тусклее. Вы проноситесь навстречу на расстоянии плевка и разворачиваетесь для нового захода.

Тивари переключается на вертушки — особой формы катушки с упругой проволокой, которая раскручивается до скорости винтовочной пули и мчится на тебя подобно растянутым лопастям ротора.

Через какое-то время вертушки у нее кончаются, и она возвращается к ЭМП. Эластичный ритм взаимных атак запирает вас вдвоем на низкой орбите.

Разбухающая глыба Мелвилла-4 заслоняет главное сражение: флот тивари заблокирован над большим экваториальным морем и уползает от вас со скоростью вращения планеты.

Верхние слои атмосферы ударяют Черепобой снизу. Оторваться от атмосферы означает подставить себя и подарить противнику угол атаки. Ты успешно совершаешь новый заход и оказываешься в достаточно удобной позиции для коллапсарной пушки. Запас выстрелов тает до половины, потом до четверти. Ты тратишь их зря. Флот тивари еще существует — а должен быть уничтожен. Вот в чем суть вашей миссии. А не в этом.

Истребитель тивари выстреливает еще одну вертушку, та распускается смертоносным цветком и мчит на тебя. Ты тянешь Черепобой вверх с низкой орбиты, увлекая тивари за собой, и подключаешься к фуге боя. Твои управляющие жесты — это безумная суматоха инстинкта, гнева и страха, удивительная для тебя из-за ее молниеносной тактики, как будто она была спланирована, и одновременно пугающая отчаянием. Корабль становится частью тебя, твоей кожей, тобой. Где-то, возможно, в твоем теле боль охватывает ребра раскаленной проволокой. Ты вопишь и материшься — цистотварь, дерьмоедка жукотрахнутая! — когда снова оказываешься на низкой орбите, и снова боевые развороты, и снова рокочет Черепобой, выпуская одно крохотное и жуткое солнце за другим. Индикатор расхода боеприпасов вспыхивает красным — остаток низкий. Правда, есть небольшой резерв, даже когда индикатор показывает ноль. Ты отключаешь индикатор и продолжаешь стрелять.

Разворот. Вы идете лоб в лоб. Тивари прекращает стрелять.

И перед столкновением, прежде чем вырвать руки из контактных перчаток и нажать на кнопку, ты успеваешь подумать, что она решительнее тебя. Она готова умереть, чтобы убить тебя. Она превратила себя в оружие.

И ты нажимаешь кнопку.

Внезапно все замирает.

Ты зависаешь нос к носу с истребителем тивари внутри нуль-пузыря, летящего по орбите вокруг Мелвилла-4 в сторону северного полюса. В яйце с двумя желтками.

Пилот тивари что-то царапает на стекле кабины, потом ее универсальные ротовые пальцы раздвигаются. Высовывается глоточная трубка и выплевывает на стекло кабины вязкую кислоту цвета желчи, которая скрывает тивари за слоем темнеющих пузырьков.

Потом самка приходит в себя и стирает кислоту чем-то вроде тряпки. Когда она смотрит на тебя, то видит только заостренный нос Черепобоя. Возможно, она видит цифру побед на боку истребителя. Возможно, она понимает ее значение, видела его раньше. Непонятно каким образом — по расположению ее лицевых пластин и припухлости между ними, по группировке ее ротовых пальцев, — но ты понимаешь, что она напугана. И она знает, что ты это знаешь. Даже если она выберется из кабины, дальше ей не пройти. Она в нуль-пузыре. Он ее остановит. А ты контролируешь кнопку. Если она выберется, ты можешь нажать на кнопку и наполнить ее кабину вакуумом. И когда ты это сделаешь, невозможно сказать заранее, насколько она будет сильна, сумеет ли заставить себя выкарабкаться окончательно, сможет ли добраться до тебя быстрее, чем Черепобой умчится. Возможно, у тебя еще осталось несколько плазменных зарядов. Возможно, и у нее осталась последняя вертушка, припасенная как раз для такого момента.

Ты не можешь сказать, откуда тебе это известно, но она хочет жить.

И ты хочешь жить.

Прыжковый снаряд, выпущенный в нуль-пузырь в упор, самоуничтожается при попадании. Любая связь с пузырем невозможна. Он просто летит по орбите. При нынешней скорости через какое-то время Черепобой пройдет на минимальном расстоянии от флота тивари, когда обогнет полюс и направится к экватору. Орбиты должны совпасть.

Ты смотришь в космос, потом на тивари.

Она тоже смотрит наружу. Дымчато-серые моргательные мембраны то открывают, то закрывают черные бусинки ее глаз. Потом она переводит их на тебя.

Ты говоришь себе, что она думала о доме, если у тивари вообще есть такое понятие.

Она достает тряпку, которой протирала стекло кабины, смачивает об нее кончик руки, потом что-то царапает на стекле. Вскоре ты видишь, что она вытравила на стекле копию фигурки человека, нанесенной на корпус Черепобоя. Она отклоняется назад, и ее сотрясают конвульсии. Ты не сразу понимаешь, что она смеется.

На твоей верхней губе выступают капельки пота.

Ее конвульсии постепенно стихают, прочные чехольчики накрывают глаза, и ее тело начинает разбухать и сжиматься в ритме легкого и равномерного дыхания сна. Значит, все это было ловушкой, слишком соблазнительной приманкой, которую командование Корпуса не могло игнорировать. Вот почему здесь оказалось намного больше кораблей тивари, чем ожидалось. И у тивари есть еще корабли — невозможно сказать, насколько больше. Те, что мы уже уничтожили, могут оказаться лишь частью, их авангардом. Гордость ослепила тех, кто планировал нашу атакующую волну, кто допустил мысль, что тивари бегут, что они в отчаянии, в то время как они заманивали нас в пространство, которого могли достигнуть беспрепятственно.

Это не твоя вина. Не ты сбрасывал начальству информацию.

И неожиданно ты ловишь себя на том, что смотришь в далекое пространство с редкими звездами — ты игнорировал призыв с пятой базы на Магдалене. Людей, которые благодарили бога за твое появление возле планеты.

Хотя тивари и развиваются уникально на каждой планете, где приживаются их семена, все они вырастают до одинаковой взрослой формы. И они защищают своих, как бы те ни отличались внешне. Вот почему они так яростно сражались, когда люди обнаружили, что тивари проникли за край галактического рукава — отступление означало бы, что они бросают своих.

Ты моргаешь, убирая из глаз слезы. Свет в кабине приглушен, интерфейсная жидкость не перемешивается.

Один глубокий вдох порождает следующий. И еще один. И еще. Руки сводит судорогой из-за гипервентиляции. Ноги разбухают твердыми и болезненными узлами. Задний мозг подсказывает, что твои эмоции глупы. Тивари — всего лишь блохи размером с человека. Ты вклиниваешь паузы между вдохами. Паузы удлиняются, пока дыхание не становится нормальным, и твои руки расслабляются.

Ты слишком высокого мнения о тивари. Много людей поумнее тебя размышляли над этим сценарием и решили поместить тебя туда, где ты сейчас находишься. Они на тебя рассчитывали. Они не ошибутся. Ты не знаешь всего. Это не твоя работа и никогда ею не была. Ты знаешь то, что знаешь — суть и правду. И твоя работа — прогнать тивари.

А теперь твоя работа — выжить.

Ты засовываешь руки в контактные перчатки. Это самое комфортное положение в Черепобое. Ты щелкаешь пальцами, шевелишь кистями, сжимаешь большой и указательный пальцы. Черепобой никак не реагирует. Интерфейсная жидкость светится сапфировой голубизной, пузырится и испускает озон.

Ты четко осознаешь, что истребитель может вернуться в точку сбора даже без пилота. Он это уже делал.

Твой задний мозг ощущает зарождающуюся панику и укладывает тебя спать. Ты не сопротивляешься: до сих пор он сохранял тебе жизнь. Тебе снятся недобрые сны. Когда ты просыпаешься, Черепобой проходит над полюсом Мелвилла-4.

Тивари показывает на тебя, затем вниз на планету. Ты. Планета. Ты не знаешь, как давно она это проделывает. Ее жесты становятся настойчивыми, резкими, указывающими. С твоей точки зрения нуль-пузырь сжал вселенную до размеров кабины. Купол трехмерного поля у тивари пуст. Твой дисплей показывает неподвижное изображение.

Ради эксперимента ты отключаешь стабилизатор изображения, и несколько звезд, украшающих вакуум, начинают подрагивать.

Тивари указывает на тебя, на планету.

Высота твоей орбиты снижается.

Нуль-пузырь медленно погружается в верхние слои атмосферы Мелвилла-4, и его встряхивает на перепадах ее плотности.

Ротовые пальцы тивари раздвигаются. Стекло ее кабины затуманивается. Она вопит на тебя, предупреждает. Если ты не отключишь пузырь в ближайшее время — и это лучший сценарий, — то тебя ждет жесткий удар атмосферы, когда ты это сделаешь. Если ты ухитришься уцелеть после такого, тебе придется уклоняться от столбов вулканических выбросов. Орбита не протянет четыре дня — ты упадешь на планету раньше. Ты хороший пилот, но если затянешь ожидание, то заплатишь за упрямство жизнью.

Она добавляет к жестам новый элемент — дважды указывает, затем поднимает хитиновые руки от органов управления. Она предлагает сделку. Она не будет атаковать. Она признает поражение.

Задний мозг призывает к осторожности. Это уловка. То, что она не станет атаковать, означает, что она может. Выпущенная в упор вертушка, быть может и не успеет развернуться полностью, но свое дело сделает.

Ты на войне.

Она боится.

В поле зрения медленно приближается картина битвы с флотом тивари. Ты включаешь стабилизатор изображения, но все равно трудно сказать, кто побеждает. Кораблей очень много, и все они движутся. Постепенно в этом хаосе становятся очевидны потоки и течения. Облачка тивари преследуют одиночные истребители, которые носятся среди кораблей-сеятелей. С каждым их заходом огненные точки пронзают корпуса сеятелей. Ты замечаешь среди них яркую желтую точку: корабль майора. Он прибыл с подкреплением. Хвост тивари за ним длиннее всех прочих, более четкий. Он заставил их взбеситься.

Ты вытягиваешь руки из контактных перчаток и лупишь по куполу кабины, потом вспоминаешь, что тивари не может тебя увидеть. Она перестала указывать и пристально наблюдает за сражением.

Один из земных истребителей взрывается. Кометный хвост его преследователей рассыпается, чтобы присоединиться к другим. Ты проверяешь реакцию тивари. Ее глаза закрыты чехольчиками. Она сидит в кабине, откинувшись назад.

Ты подносишь руку к кнопке. Задний мозг побуждает нажать ее. Твоя рука дрожит.

И вовсе это не ловушка, как ты подозревал. Тивари не стали бы бессмысленно жертвовать сеятелями. Будь это ловушка, эти корабли уже спасались бы бегством. А они упорно обороняются. Ты нужен своим товарищам, хотя бы для того, чтобы отгонять преследователей от тех, кто еще может стрелять, дать им больше шансов на победу. А когда наступит худшее, ты можешь пойти на таран.

Битва скрывается из виду.

Тивари открывает глаза, смотрит в пустоту, потом на тебя. И постукивает по силуэту человека, вытравленному на стекле ее кабины.

Иногда тивари преследуют пилотов истребителей, когда те прыгают обратно к точке сбора. До этой точки никогда не бывает менее пяти прыжков, и после четвертого, если истребитель все еще не избавляется от погони, он меняет курс и совершает прыжок в полностью заброшенный сектор пространства, а потом самоуничтожается. Задний мозг подсказывает, что тебя ждет такая судьба. Ты подождешь, пока снова не приблизишься к схватке, а потом увлечешь за собой как можно больше противников. Это почетная смерть. Ты заманишь тивари в сторону от базовых планет и от сражения и нанесешь им непоправимый ущерб.

Сухая боль иглами колет за глазами, ползет по затылку, сжимает кулаком основание черепа. Ты проводишь распухшим языком по сухим губам. Пытаешься не думать о воде.

Отключаешь стабилизатор изображения. Звезды на дисплее дрожат.

Их сменяет дым. Он повсюду. Атмосфера планеты поглощает нуль-пузырь. Тивари сидит, упираясь руками в стены кабины.

Стабилизация изображения ей недоступна. И информация поступает к ней необработанной: мозг подсказывает, что ее корабль трясется, хотя пузырь и защищает ее. Она быстро осматривается. Ты ловишь себя на том же. Ты ждал слишком долго и падаешь быстрее, чем рассчитывал. Надо было к ней прислушаться.

Неожиданно дым вокруг исчезает, на дисплей возвращаются немногочисленные звезды. Это был всего лишь вулканический выброс.

Ты хохочешь, пока щеки не становятся мокрыми от слез, потом вытираешь их. Моргательные мембраны тивари соскребают молочную жидкость с ее блестящих черных глаз.

У нее есть слезы.

Ты смотришь вперед, в черную бездну, и твои мысли улетают туда же. Когда ты опять смотришь на тивари, она успевает соскрести со стекла кабины силуэт человека. Ты не знаешь, когда она это сделала. Извинения не должны оставаться незамеченными.

Твои глаза устремлены в пустоту.

Ты стараешься не думать об индюшачьих ножках, политых горячим соусом для барбекю, о миндальном меде. О стейке. Это неуместные мысли. Проявление слабости.

Когда твоему взору снова открывается битва, она располагается на противоположной стороне Черепобоя относительно предыдущего витка. Пузырь замедлился, и ты прибыл в эту точку позднее. Подробности битвы разглядеть трудно.

Количество кораблей-сеятелей уменьшилось до дюжины или чуть больше, остальные сбежали или сбиты. Твое крыло и подкрепление майора тоже поредело. Одинокий желтый истребитель четко распознается, его преследует густой рой тивари. Внутри роя вспыхивает фейерверк разрывов. Корабль-сеятель исчезает. Еще один дергается как воздушный шар, у которого перерезали трос, и начинает падать на планету. Желтая точка вьется среди сеятелей, ввинчивая между ними преследующий рой и вытягивая его в длинный тонкий хвост. Желтая точка разворачивается навстречу рою, бросается в него и освещает его бурлящую массу изнутри. Сквозь рой ей пройти не удается.

Молочная жидкость струится из черных глаз тивари.

Ты выдергиваешь руки из контактных перчаток и молотишь по потолку кабины. Она не должна уметь плакать. Ты вопишь и что-то кричишь пересохшим горлом, когда битва скрывается из виду.

Ты убьешь ее. Врежешься нуль-пузырем в вулканическое море Мелвилла-4, дашь ему погрузиться на дно, потом нажмешь кнопку. И на вас обрушится вес океана. Вот почему ты не нажимаешь кнопку. Ты не боишься. Ты доказываешь.

Какое облегчение знать, что ты должен здесь сделать.

Ты не дашь ей утешиться слезами. Она будет страдать за каждую. И ее страдания сравняются с твоими и превзойдут их, потому что она знает, что ситуация ей неподвластна. Майор заслуживает такого.

Сухой кулак, стискивающий основание черепа, выпускает когти. Ты осознаешь, как положение языка относительно зубов вызывает слюну. Ты не думаешь о воде.

Атмосфера планеты стирает звезды, затем показывает, стирает, показывает. Проходы сквозь атмосферу становятся все чаще. Ты уже не отражаешься от нее, а погружаешься всерьез.

Тивари выдвигает глоточную трубку, смачивает в ней кончик руки и выводит силуэт тивари на стекле кабины. Она поняла. Она умрет. Она откидывается в кресле и наблюдает за тем, как появляются и стираются звезды.

При следующем проходе над экватором ты уже не видишь сражение. На миг у тебя мелькает мысль, что пузырь замедлился настолько, что ваши орбиты больше не совпадают, потом вздрагиваешь. Надежда подвела тебя. Противники улетели, продемонстрировав друг другу свою решимость. Это место — поле боя, оно никогда не станет домом.

А ты повел себя как сентиментальный актер. Одной тивари больше или меньше — это значения не имеет. Это важно только для тебя. А ты остался один.

Пилота из тебя не вышло.

И ты четко осознаешь, что побед нет. Есть только жизнь.

Столбы выбросов в атмосфере становятся шире. Пузырь уже проводит больше времени в атмосфере, чем за ее пределами. Нет больше ни пронизанного опаловым свечением галактического рукава, ни его окраины, ни бездны за ней. Пузырь — это всё. Скоро он станет ничем.

Пузырь выходит из атмосферы. Ошеломляющий столб вулканического пепла возвышается перед тобой, как стена размером с бога. Ты столкнешься с ним. Войдешь в него. Ты затянул с принятием решения.

Столб поглощает тебя. Он невозможно ярок. Ты падаешь в него. Ты промахнешься мимо моря и упадешь в самом центре этого вулканического буйства. И сгоришь. Давления воды не будет.

Ты бормочешь извинения тивари, когда пузырь выныривает из дальнего края столба и начинает падать в колодец спокойного воздуха — нечто вроде «глаза бури».

Задний мозг ощущает панику и сглаживает ее усталостью. И, словно борясь с пробуждением, ты нажимаешь на кнопку.

Суешь руки в контактные перчатки. Истребитель тивари, кувыркаясь, исчезает из виду.

Подать топливо в ускорители, полная тяга. Корабль трясется и лягается. Нет ничего постоянного. Все меняется, преобразуется, растворяется, вырастает. Становится тоньше, темнеет, слабеет, разваливается. Становится ничем. И внезапно перед тобой распахивается черная бездна. Ты вырвался из атмосферы, спасся.

Взмыв над планетой, ты складываешь руки в знак мира и посылаешь запрос на поиск своих. Планета не откликается. Ты совершаешь круг над тем местом, откуда вылетел, и расширяешь зону поиска. Стараешься не думать о воде. Черепобой взвывает сигналами тревоги и взбалтывает интерфейсную жидкость. Она светится рубиновым светом. Ты попал в прицел. Ты разворачиваешь истребитель навстречу приближающейся тивари и растекаешься по компенсационному подвесу. Это она. Она решительнее тебя. Теперь она оружие.

Тивари проносится мимо на расстоянии вытянутой руки и выстреливает вертушку. А потом исчезает, уйдя в прыжок.

Ты щелкаешь пальцами и безвредно выстреливаешь одинокое солнце в далекий космический простор. Жалеешь, что тивари этого не увидит. Щелкаешь снова. Ничего.

Ты сжимаешь ладони, словно в молитве, и Черепобой прыгает к точке сбора.

Ты рыдаешь, не в силах сдерживаться, когда новый исполняющий обязанности майора кладет руку тебе на плечо и помогает выбраться из истребителя в ангар станции.

— Хорошая работа, — говорит новый майор.

Он ведет тебя из ангара в хорошо освещенное помещение в центре станции. Оно такое длинное, что ты не видишь конца. Ровные ряды столов с трубочками и капельницами, подсоединенными к прозрачным инкубаторам, уходят вдаль. В каждом инкубаторе лежит мальчик. Майор передает тебя одному из мужчин, присматривающих за инкубаторами. Тот очень похож на тебя. Кажется, ты его узнаешь. Если он тот, о ком ты думаешь, то волосы у него немного отросли с тех пор, как ты его видел. Удивительно его видеть. Ему позволили оставить повседневный пилотский комбинезон. Он набрал немного веса, но все еще худощав. Он подводит тебя к инкубатору.

— Им нравится, когда их гладят, — говорит он и просовывает чистые руки в контактные перчатки на боку инкубатора. Гладит младенца по головке, потом берет крохотную ручку большим и указательным пальцем. Ладошка рефлекторно сжимается. — Хорошая работа, — шепчет он младенцу.

Руки его движутся медленно и плавно, забыв о резких управляющих жестах. Он смотрит на тебя и улыбается, взгляд мягкий и спокойный.

— Они растут лучше, когда их касаются. И даже растут быстрее.

Ты ясно осознаешь, что всё на станции может быть переплавлено и пущено на другие цели.

Он извлекает руки из перчаток и жестом предлагает тебе попробовать.

Задний мозг подсказывает, что все в порядке. Это просто младенец. Ты просовываешь руки в перчатки и касаешься ручки младенца. Тот с удивительной силой сжимает твой палец. Ты улыбаешься и смотришь на мужчину, тот улыбается в ответ и кивает: продолжай. Ты еще раз касаешься руки, и крохотные розовые пальчики опять смыкаются вокруг твоего пальца. Эта реакция простая, восхитительная и врожденная. Твои руки становятся прохладными, их слегка покалывает.

— Хорошая работа, — шепчешь ты малышу.

На это уйдет время, но ты уверен, что люди победят.

/«дикие карты»

/экономика

/гуманитарные технологии

/глобальная война

Профессиональный юмор — дело тонкое. К тому же среди представителей многих сфер хорошим тоном считается шутить с непроницаемым выражением лица. Известны случаи, когда внутренние шутки прогнозистов приводили к серьезному смятению в обществе. Книга «Доклад из Айрн-Маунтин о возможности и желательности мира» Леонарда Левина, пародирующая аналитические доклады американских фабрик мысли, как раз относится к числу таких случаев. После выхода в 1967 году она тут же стала бестселлером, была публично предана остракизму крупнейшими американскими политиками, многократно издавалась в самиздате, а автор был вынужден писать публичное оправдание, объясняя, что все им написанное было не более чем сатирой.

Мы представляем вниманию читателя переработанные фрагменты доклада, за почти полвека не потерявшего свою актуальность.

Помимо очевидной и общепризнанной роли механизма защиты или продвижения экономического, политического, идеологического «национального интереса» у войны существуют более глубокие скрытые функции. Именно они обусловливают общественное значение военного потенциала.

Существуя вне рамок спроса и предложения, военное производство оказывается единственным сегментом общей экономики, который подвержен полному и произвольному контролю со стороны государства. Если определение современного индустриального общества подразумевает способность производить больше, чем необходимо для экономического выживания, то военные расходы могут считаться балансиром, обладающим достаточной инерцией, чтобы стабилизировать развитие его экономики. И чем быстрее развивается экономика, тем тяжелее должен быть балансир.

«Доклад из Айрн-Маунтин о возможности и желательности мира».

Леонард Левин.

Dial Press, 1967

При этом даже в контексте обычной гражданской экономики война не может считаться «убыточной» полностью. Большая часть крупных прорывов в промышленности, начиная от добычи железа, никогда бы не произошла без продолжительно существующей военной экономики, периодически разворачивающейся в полномасштабные боевые действия. Кроме того, военное производство оказывает стимулирующее воздействие на все области вокруг себя.

В краткосрочной перспективе очевидным кандидатом на роль экономического заменителя войны является комплексная программа социального обеспечения, направленная на максимальное улучшение общих условий человеческой жизни. В долгосрочной перспективе, однако, расходы на социальную политику неизбежно становятся частью общей экономики, имеющей не больше стабилизирующей ценности, чем автомобилестроение или пенсионное страхование. Несмотря на ту полезность, которую социальные программы, как считается, приносят сами по себе, их функция экономического заменителя войны, таким образом, является самоликвидирующейся.

Более перспективным вариантом может стать гигантская программа космических исследований. Во-первых, она не имеет четких границ: в случае, если некий единичный проект внезапно окончится успехом, проблем с заменой не будет. Например, если колонизация Луны будет идти по расписанию, после нее станет «необходимо» создать плацдарм на Марсе, Юпитере и так далее. Во-вторых, космические исследования зависят от обычной экономики спроса и предложения не больше, чем их военный прототип. В-третьих, подобная программа превосходно совмещается с произвольным управлением.

Социально-политические

Обеспечивая внешнюю необходимость принятия политического управления, военная система делает возможным стабильное существование государства. В долгосрочной перспективе чрезвычайные полномочия правительства на случай войны — являющиеся неотъемлемой частью даже самой либеральной нации — определяют наиболее значимый аспект отношений между государством и гражданином.

Существование общепринятой внешней угрозы является жизненно необходимым для социальной связности и восприятия политического руководства. Угроза должна быть правдоподобной и иметь масштаб, сопоставимый со сложностью общества, на которое она направлена. Значимость «врага» требует пропорциональной готовности к отпору. В широком социальном контексте «око за око» по-прежнему характеризует единственное приемлемое отношение к предполагаемой угрозе агрессии, несмотря на противоречивые религиозные и моральные представления, определяющие поведение конкретных индивидов. Безотчетное сохранение этого отношения облегчает удаленность в современном обществе личного решения от социальных последствий.

Военная система делает подобный абстрагированный ответ возможным и в невоенных контекстах, а также создает прецедент для коллективного желания заплатить кровавую цену за институты, гораздо менее значимые для организации общества. В качестве удобного примера «мы предпочитаем ограничению скорости до двадцати миль в час убийство автомобилями сорока тысяч человек в год».

Военные институты традиционно используются для обеспечения приемлемой ролью в структуре общества антисоциальных элементов, одновременно выступая как стабилизатор поколений, позволяющий физически слабеющим старшим поддерживать контроль над молодыми, уничтожая их в случае необходимости.

Лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман неоднократно отмечал, что Вторая мировая война помогла покончить с великой депрессией, обеспечив политически приемлемое основание бюджетному стимулированию необходимому экономике США.

Кроме того, война служит средством снижения социального напряжения, обеспечивая периодическую необходимую перенастройку стандартов социального поведения («моральный климат») и рассеивание общей скуки — одного из наиболее постоянно недооцениваемых и не признаваемых социальных феноменов.

В основе проблемы разработки адекватной социально-политической замены войны лежит доверие. Теоретически объединить человечество могла бы угроза уничтожения «существами» с других планет или из дальнего космоса. Для проверки доверия к угрозе завоевания извне предлагались эксперименты. Возможно, что к числу испытаний относились и некоторые из необъяснимых инцидентов последних лет с «летающими блюдцами». Если это так, то их с трудом можно считать обнадеживающими.

Эффективный заменитель потребует «альтернативных врагов», некоторые из которых в контексте современной военной системы покажутся притянутыми за уши. Например, на смену опасности массового уничтожения ядерным оружием в качестве основной угрозы выживанию вида, возможно, в конце концов придет масштабное загрязнение окружающей среды.

Задачи нейтрализации дестабилизирующих социальных элементов могут взять на себя такие организации, как Корпус мира. Дисциплинирующая служба, наподобие военной, послужит перевоспитанию таких лиц в более или менее пригодных работников социальной службы.

Другим возможным заменителем контроля над потенциальными нарушителями общественного порядка является введение рабства, до настоящего времени существовавшее исключительно в фантастике, в частности в работах Уэллса, Хаксли, Оруэлла и прочих авторов, участвующих в творческом предвосхищении социологии будущего. Но фантазии, нарисованные в «Прекрасном Новом Мире» и «1984», с годами после их публикации кажутся все менее и менее неуместными. С практической точки зрения превращение военного дисциплинарного устава в эвфимизированную форму рабовладения потребует на удивление небольших изменений; первым логическим шагом будет принятие какой-либо формы «всеобщей» воинской повинности.

Специалисты по теории игр, в ином контексте, предложили для эффективного контроля над индивидуальными агрессивными импульсами разработку «кровавых игр».

Экологические

Как и другие животные, человек подвержен постоянному процессу адаптации к ограничениям своей среды. Но основной механизм, который он использует для этой цели, — уничтожение избыточных представителей своего вида посредством организованных военных действий, является уникальным.

За небольшим числом исключений селекционный процесс других живых существ обеспечивает и выживание, и генетическое совершенствование. Когда животные сталкиваются с одним из периодических кризисов нехватки ресурсов, обыкновенно исчезают «неполноценные» особи. Социальный ответ на подобный кризис может принимать различные формы, такие как, например, массовая миграция, но в каждом из случаев выживают сильные и погибают слабые. В человеческих обществах сражаются и гибнут в войнах обычно наиболее сильные представители. Получается естественный отбор наоборот.

Регрессивное генетическое воздействие войны обсуждалось (и осуждалось) достаточно часто, даже когда его биологические аспекты смешивали с культурными. Непропорциональная потеря особей, наиболее перспективных с точки зрения эволюции (физически сильных и выносливых солдат), остается неотъемлемой частью традиционной войны.

Полемология — наука о войне; направление в политологии, в рамках которого исследуются войны и вооруженные конфликты. Автор — Бугуль, Гастон (1886–1980) — французский социолог и психолог.　

Однако, как отметил полемолог Гастон Бутуль, другие институты, созданные для выполнения этой функции, оказались еще менее эффективными. Альтернативные формы адаптации человечества к периодической нехватке ресурсов включают инфантицид, встречавшийся в древних и примитивных обществах; сексуальное увечье; монашество; насильственную эмиграцию или широкое применение смертной казни (примеры последней можно найти в древнем Китае и Англии 18 века); а также прочие подобные практики.

Способность человека к увеличению производства продуктов, необходимых для физического выживания, предполагает, что необходимость защиты от цикличного голода отживает свое. Соответственно снижается и важность основной экологической функции войны. Тем не менее два ее аспекта сохраняют свое значение.

Первый является очевидным: текущий темп роста населения, с учетом экологических угроз химических и прочих загрязнений, может привести к новому кризису нехватки ресурсов. Нужно учесть при этом, что эффективность современных методов массового уничтожения положит конец «отрицательному естественному отбору» — непропорциональному уничтожению физически сильнейших членов вида во время войны.

Отдельные научно-технические разработки и направления исследований, появившиеся в результате Второй мировой войны: радары, реактивные двигатели, ультракоротковолновые передатчики (позволившие создание микроволновых печей), компьютеры, антибиотики, атомная энергия.

Вторичным экологическим трендом, опирающимся на предсказываемый рост населения, является побочный эффект прогресса в медицине. В результате нежелательные генетические ветви, которые ранее самоликвидировались, теперь сохраняются медицинскими средствами. Таким образом, формируется новая квазиевгеническая функция войны, которую также необходимо принимать во внимание.

Экологической заменой войны может стать всеобъемлющая программа прикладной евгеники, которая, однако, не может быть реализована, пока существует военная система. Когда сохраняется сама возможность военных действий (сколь бы незначительной она не была), общество должно поддерживать численность населения на максимальном уровне, что приводит к серьезному риску экологического сбоя.

Культурные и научные

В искусстве ориентация на войну определяет основные стандарты ценностей. Война, о которой идет речь, может быть национальной, как в пьесах Шекспира, музыке Бетховена, полотнах Гойи, или отражаться в форме религиозного, социального, морального конфликта, как в работах Данте, Рембрандта и Баха. Искусство, не подпадающее под эту классификацию, обычно описывается как «стерильное», «декадентское» и т. п.

Война является основной мотивационной силой для развития науки всех уровней — с абстрактно концептуального до узкотехнологического. Современное общество высоко ценит «чистую» науку, но все значительные открытия исторически неизбежно были вызваны реальной или воображаемой военной необходимостью своей эпохи. Последствия этих открытий могли идти совсем в другом направлении, но война всегда обеспечивала первоначальный стимул.

Мотивационную основу развития науки в мирное время обеспечат вторичные требования социальных и космических программ и/или евгеники.

Мир во всем мире — мечта человека XX века. Однако его практическое достижение может оказаться не в интересах устойчивого общества. Без адекватных институтов-заменителей, способных обеспечить исполнение сущностных, но не афишируемых функций войны, переход к миру может привести к большим разрушениям, чем сами вооруженные действия.

В лифте Корнеев громко, надрывисто чихнул.

Чих был таким коварно-неожиданным, что он едва успел прикрыться ладонью.

— Извините… — пробормотал Корнеев, переведя дух.

Пассажиры деликатно опустили глаза. Зато оживился лифт-проводник.

— Будьте здоровы! — полился сладкий искусственный голос из динамика. — Заботьтесь о здоровье себя и окружающих! Аптечная сеть «Энджой-фарма» желает вам долгих лет.

«Да уж, желают они…» — с раздражением подумал Корнеев. И тут же поймал себя на том, что сегодня его, разбитого внезапной простудой, раздражает буквально все: и кисловатый запах в салоне кибертакси, и гул почтовых дронов, и навязчивое внимание андроидов-промоутеров у входа в офисный центр…

В офисе попискивала микроволновка и пахло чесночной котлетой. Бухгалтерша Вера привычно разогревала завтрак. Обычно Корнеев с пониманием относился к тому, что мать-одиночка мечется с двумя детьми и не успевает позавтракать дома. Но сегодня раздражало и это.

— Опаздываете, Леонид Андреевич… — добродушно проговорила офис-менеджер Светлана, не отрываясь от своей пудреницы.

— Опаздываю… — Корнеев даже фыркнул. — Хорошо, вообще смог подняться. С утра температура тридцать девять и голова чугунная.

— Это вы зря. Сидели бы лучше дома, чем микробов своих сюда носить…

— Нуда, нуда… А дела кто будет делать?

Корнеев прошел в свой сектор, бросил портфель на стол, упал в кресло. За перегородкой сердито и отрывисто говорили по телефону: Гриша из аналитической группы опять выяснял отношения со своей бывшей. Лучшего места и времени он выбрать, конечно, не мог…

Корнеев включил терминал и в ожидании загрузки откинулся на спинку. Работать не хотелось просто катастрофически. Он прикрыл глаза и представил себя дома — на уютном диване с чашкой какао. Даже тихо застонал от досады, что не мог прямо сейчас оказаться в этой неге…

А когда вновь открыл глаза, увидел перед собой пышногрудую блондинистую Регину, протокольщицу из техотдела.

— Леня, тортик! — она поставила на стол блюдце. — У меня день рождения.

— Спасибо, поздравляю. Хотя мне бы сейчас лучше коньячку глоток и горячий чай с витаминами.

— Коньячок — обязательно. Но после обеда, — и она упорхнула, даже не поняв бедственного состояния Корнеева.

Тут же на столе запиликал телефон, от звука которого Корнеева даже передернуло.

— Леонид Андреевич! — это была Светлана. — Чуть не забыла, к вам же пришли!

— Ко мне? Кто?

— Мужчина. Ждет в переговорной. Показал вашу визитку, сказал, что договаривались…

— Ничего не понимаю. Кстати, уважь больного, сделай пока чайку сладкого, а?

— Для вас — что угодно!

Корнеев взял из коробки салфетку, высморкался. И лишь после этого отправился в переговорную.

— Леонид, здравствуй! — навстречу ему поднялся коренастый мужчина с рыжими усами.

— Э-э… доброе утро… — удивился Корнеев.

— Не узнал, что ли? — мужчина расхохотался. — Серега я, из Мурманска. Отдыхали вместе на Байкале, ну?

— Капитан Большая Рыба! — воскликнул Корнеев. — Я тебя вспоминал, как раз недавно фотографии с женой перебирали. Только усы твои с толку сбили.

— Ну, уже не капитан, а целый майор. А усы — да, недавно обзавелся.

— А чего ж без звонка-то? Мог бы и не застать сегодня.

— Да ты же сам сказал — заходи в любое время. А у меня тут как раз дела, счет в пенсионном банке открывал, на первом этаже.

— Ясно! Садись, рассказывай! Какими судьбами у нас? Командировка?

— Э нет. Закончились командировки. Отслужил я, Леонид, пенсионер теперь. Перебираемся с семьей в теплые края. Потому и к тебе зашел.

— Так, слушаю.

— Ты ведь говорил, в частной военной структуре работаешь? — Сергей покрутил в пальцах визитку Корнеева. — А мне бы на пенсии работа не помешала. Вот и хотел узнать — нельзя ли у вас… как-нибудь…

— Работать у нас? — Корнеев искренне удивился. — Э… А кем?

— Ну… — несколько растерялся Сергей. — Я думал, ты и посоветуешь. Послужной список у меня в порядке. Конвойная служба, полигонные тренировки, стрелковое оружие, боевое перемещение, тактика… Опыта выше крыши, все Заполярье обошли. А сейчас мне бы что-то поспокойнее… Инструктором, например.

— А, инструктором… — Корнеев покачал головой и вдруг тихо рассмеялся.

— А что не так?

— Сергей, ты меня не понял. Да, у нас частная военная компания. Но она не оперативная, а управляющая. У нас тут ни бойцов, ни инструкторов нет.

— А кто ж у вас есть? — удивленно изрек Сергей.

— Консультанты, аналитики, координаторы, прогнозисты, статистики, менеджеры по сопровождению клиента.

— И чем вы тут занимаетесь… менеджеры? — еще больше удивился собеседник.

— Да обычная работа. Находим клиента, предоставляем услуги, подбираем подрядчиков, оптимизируем расходы…

— Не пойму я что-то… так у вас военная компания или просто канцелярия?

— Почему же канцелярия? Есть разные ЧВК — логистические, медицинские, юридические… Взять хотя бы твои конвои. Допустим, клиенту надо протащить груз через какой-нибудь Нигер в Мали. Сам знаешь, что там сейчас… Мы анализируем оперативную обстановку, прокладываем маршрут, подбираем логистического партнера. А для этого надо знать, какие группировки контролируют дороги, мосты, чья ПВО закрывает небо, какие там действуют меморандумы и декларации. Средства боевого сопровождения и прикрытия тоже находим мы. Санкционируем применение боевой силы. У нас еще и своя консалтинговая служба, которая оптимизирует финансовую часть проектов.

Сергей сокрушенно покачал головой.

— М-да… Удивил ты меня, Леня. А я-то еще думаю — что за странная тут у вас ЧВК. Мальчики с ноутбуками, девочки в юбочках, чайнички кипят, тортиками угощают…

— Да ты в своих северных морях совсем одичал, — добродушно усмехнулся Корнеев. — Мы тут люди мирные, интеллигентные, своими руками никого не трогаем. А вот ты — сможешь навскидку вспомнить хотя бы десять повстанческих группировок, которые контролируют приграничные земли в Бирме? А их там уже за тридцать.

— Чвук! — произнес вдруг Сергей со странным выражением лица.

— Что-что? — не понял Корнеев.

— Частная военно-управляющая компания. ЧВУК!

— А, ну да, — Корнеев усмехнулся. — Не совсем так, но… Официально у нас координационное бюро.

— А военно-оперативная компания как? ЧВОК? — Сергей вздохнул. — Чвок-чвук-чвак… Извини, Леонид. Зря я тебя побеспокоил. Пойду я.

— Эй, стой-стой-стой! Как это «зря»? — Корнеев взял из настольного прибора листок и карандаш. — Вот, записываю тебе один телефончик. И имя. Передашь от меня привет и изложишь свою проблему. Там помогут.

— И кто эти добрые люди?

— Тоже частная военная компания, но они — кадровики. Занимаются подбором персонала. Тебе они точно что-нибудь хорошее найдут.

— Ну, спасибо… А вот скажи, это любой мужик с улицы к тебе может зайти и заказать ракетный удар по соседскому сараю?

— Конечно, нет! Есть реестр официальных заказчиков. В основном это правительства, признанные на том или ином уровне. У заказчика должен быть соответствующий индекс легитимности, определяемый на международном уровне. Так что, если ты возглавишь какую-нибудь республику или княжество — милости просим…

Уже прощаясь, Сергей вдруг пристально посмотрел Корнееву в глаза и проговорил:

— Говоришь, я одичал? Нет, это вы размякли в мягких креслах с тортиками. На самом деле все мы одинаковые. И ты, и я, и твои аналитики педиковатые. И случись что тяжелое, аналитика тебе не поможет. Тоже одичаешь! Возьмешь булыжник или палку, а на крайний случай зубами рвать глотки будешь всяким тварям.

— Зубами? Глотки? — Корнеев напряженно усмехнулся. — Это вряд ли. Прошли те времена.

Неожиданная встреча немного взбодрила и отвлекла Корнеева от болезненных ощущений. Но уже в коридоре, проводив гостя до лифта, он вновь испытал ломоту в затылке, резь в глазах и весь набор простудных прелестей.

У дверей сектора он нос к носу столкнулся с директором бюро.

— Вот ты где, Леня. Я к тебе.

— Что случилось, Михалыч?

— Вот сейчас и узнаешь…

На столе уже ждал чай, приготовленный заботливой Светланой. Михалыч отодвинул кружку поближе к блюдцу с тортиком и осторожно положил на ее место тонкую стопку каких-то распечаток. Затем обвел одну из строчек карандашом.

— Это ведь твой подрядчик?

Корнеев склонился над бумагами.

— «Софт-Пауэр Инлимитед»… да, мои ребята. А что такое?

— Забудь об этих ребятах на ближайший месяц. Ни писем, ни звонков, ни транзакций. У них на складах нашли какие-то немаркированные снаряды и начали серьезно проверять. Нам светиться в этой истории ни к чему.

— Что за бред? Аккуратнейшая контора, израильтяне! Может, какое-то просроченное барахло, которое списать забыли?

— Может, и барахло. Теперь за это барахло из них душу вынут. Все контрафактные запуски на них повесят. Ты меня понял?

— Понял, Михалыч. А откуда информация?

— От добрых людей. Не зря же я по праздникам бонусные чеки партнерам рассылаю…

Корнеев потянулся за чаем. И тут вдруг в носу защекотало так резко и нестерпимо, что он даже не успел отреагировать. Он чихнул, так что, казалось, голова раскололась пополам.

Открыв глаза, он увидел перевернутую кружку, залитые чаем документы и клавиатуру, обломки тортика…

— О, черт…

— Да что с тобой?! — в сердцах воскликнул Михалыч. Взглянув на Корнеева, он, кажется, впервые заметил его покрасневшие глаза и болезненно припухший нос.

— Дерьмо… — Корнеев поспешно вытирал стол и клавиатуру салфеткой. — Сижу тут с температурой, голова разваливается.

— Зачем ты вообще приперся?

— Михалыч, а дела кто будет делать?

— Отдал бы ребятам свои дела. Незаменимый, что ли?

— У меня Судан над душой висит! Сегодня — край! Там все на меня завязано. Да еще китайцы все мозги обглодали…

— Ну, ты даешь, Леня… — Михалыч покачал головой, стряхивая с бумаг чайные капли. — И вот что я тебе скажу. Иди-ка ты домой. Техники подготовят тебе терминал для удаленки. Полежишь, примешь таблеточку — а потом подключишься к офису и разберешься со своим Суданом. Дома и стены помогают. И не спорь.

— Звучит заманчиво. Спасибо, Михалыч…

Меньше чем через час, Корнеев вошел в квартиру, отряхнув снег с ботинок. Поставил на тумбочку увесистый чемоданчик — защищенный и экранированный контейнер, где покоился рабочий терминал из офиса.

— Па-ап, это ты? — крикнула из своей комнаты дочка.

— Я. Поставь чайник, пожалуйста.

Корнеев обожал свой дом. Он вложил в него столько души, нервов и энергии, сколько хватило бы на запуск межконтинентальной стратегической ракеты. Часами ругался с мастерами-отделочниками, еще больше спорил с женой, отстаивая каждый оттенок керамики или мебельной панели. И в итоге добился своего. Теперь это было не просто типовое жилище, а Любимый Дом.

Сняв пальто, он почти физически ощутил, как сами стены окружили заботой и добром. Решив не слишком торопиться, Корнеев надел теплый пушистый халат, налил чаю и расслабился в уютном кресле. Через полчаса самочувствие стало заметно лучше. Теперь можно и поработать!

Корнеев щелкнул замками контейнера, водрузил на стол терминал, подсоединил кабели. Пока идет проверка безопасности соединений, можно заварить еще чайку.

Итак, что мы имеем? Ситуация со вчерашнего дня не вышла за рамки прогнозов. По-прежнему со стороны Уганды на северо-восток неторопливо ползет колонна старой восстановленной бронетехники, купленной штабом повстанцев у какого-то арабского племени. У обеих сторон индекс легитимности ниже плинтуса, так что действовать можно смело.

В принципе есть законные основания просто сжечь эту колонну, смешать с грязью хорошим ракетным залпом. Однако у заказчика свои резоны и расклады. Министерство обороны Южного Судана просило колонну только задержать. Возможно, рассчитывают в будущем отбить эти ржавые танки и прибрать к рукам.

Задержать так задержать. Аналитический отдел пару суток изучал разведданные и выдал аж три способа действий. Из которых Корнеев выбрал простейший. Нужно было лишь порекомендовать войскам коалиции заблокировать одну дорогу, а миротворцам — сместить зону патрулирования на полсотни километров к западу.

Таким нехитрым способом для колонны оставили только одно возможное направление — ведущее к единственному приличному мосту через Белый Нил. Вот этим мостом Корнеев и собирался заняться.

Но сначала он сделал видеозвонок основному подрядчику.

— Здравствуй, Джозеф! Готов ли сегодня поднять своих птичек?

— Птички только и ждут, когда ты введешь стартовый код, Леонид, — ответил тот, одновременно пытаясь жевать хлопья из большой яркой коробки. Корнеев не помнил случая, когда рот Джозефа не был бы занят какой-то едой.

Сам Джозеф — небритый, пузатый, в неопрятной затрапезной футболке — не производил впечатления серьезного военного партнера. Мало кто мог даже подумать, что его фирма держит около пяти процентов рынка всех воздушных операций в Африке. При этом он и сам был блестящим оператором и, сидя у себя в Кракове, мог пилотировать целое звено дронов на другом краю мира.

— Джозеф, у меня еще часа на два-три всякой писанины — начинаю заполнять формуляры. Будь готов к этому времени, пожалуйста.

— Опять Африка?.. — вздохнул собеседник. — Скучно. Когда уже долбанем по Стамбулу?

— Никак не можешь забыть, что у тебя там украли кошелек?

Корнеев протяжно вздохнул, размял пальцы. Сейчас ему предстояла скучнейшая и утомительная процедура оформления комплексного заказа. Даже несложная операции по уничтожению моста состояла из десятков обращений, уведомлений и согласований. При этом общаться приходилось не только с заказчиками и партнерами, но и с безумным количеством контролирующих структур, которых с каждым годом становилось только больше.

Взять тот же мост. Понадобилось аж четыре подтверждения нейтрального статуса объекта, которые в свою очередь пришлось разослать по десятку адресов.

Настоящим военным в этом смысле жилось проще — получил звонок из штаба и стреляй от души!

Корнеев вдруг заметил, что пальцы как-то странно липнут к клавишам. Чвок, чвяк… Он тут же вспомнил, что утром в офисе залил клавиатуру сладким чаем. Повредить защищенной схеме это, конечно, не могло — на эту клавиатуру можно было вылить и ведро воды без последствий. Но сейчас пришлось сходить в ванную за влажными салфетками и оттереть остатки сахара.

На следующие два часа Корнеев полностью погрузился в заполнение таблиц, рассылку уведомлений и сверку данных. К искренней его радости, все шло на редкость гладко: никто не трепал нервы, не требовал уточнить координаты или переделать формуляр. Подтверждения приходили одно за другим, приближая время запуска — а там и долгожданного отдыха.

Наконец, последняя закорючка поставлена. Корнеев перевел дух и набрал Джозефа.

— Ну, у меня все готово. А как там птички?

— Птички в порядке, — Джозеф отставил лоток с какой-то очередной едой. — Даю доступ, вводи код. У тебя сорок пять секунд, Леонид.

— Да знаю я, первый раз что ли? — Корнеев придвинул клавиатуру и сосредоточился. — Ну, с богом…

«239Q343G9999999999999999999999999999999999999999…»

— Черт! Проклятье!

Корнеев с ужасом увидел, что клавиша «9» глубоко залипла. Видимо, проклятый чай так до конца и не оттерся. Он попробовал выковырнуть клавишу ногтем, но не смог. Схватил канцелярский нож, поддел… но переусердствовал. И вывернул девятку с корнем…

— Ну, все, приплыли…

Если сейчас не ввести код — полдня работы насмарку. Между тем секунды тикали. Корнеев сорвался с кресла и бросился в комнату к дочке. Та сидела за компьютером, листая странички.

— В сторону!

Сдвинув дочку вместе с креслом, он схватил ее клавиатуру и побежал к себе. Трясущимися руками вставил разъем, бухнулся на кресло. Оставалось меньше десяти секунд.

— Па-ап, ты что?! — догнал его обиженный детский голос.

Он все-таки успел ввести последние цифры за секунду то того, как доступ закрылся.

— У тебя все хорошо? — удивленно спросил Джозеф.

— Нормально. Техника закапризничала, а так — все в порядке.

— И у меня хорошо. Доступ подтверждаю, работаем. Тебе дать картинку?

— Да ну, что я там не видел… Просто отпишись, как закончишь.

«Фууух…» Корнеев откинулся в кресле. Кажется, обошлось. Взгляд вдруг упал в уголок монитора — там светился небольшой значок, тревожный красный треугольничек с восклицательным знаком. Откуда он взялся?

Корнеев хотел ткнуть в него курсором, но не успел — значок погас. Ну и плевать на него. Если бы что-то серьезное — безопасники уже оборвали бы телефон.

Пожалуй, сейчас можно позволить себе бокал хорошего портвейна. Или даже рюмочку коньяку. Достав из бара бутылку, Корнеев плеснул себе немного «Арарата». Повернулся к своему отражению в шкафу. «За проявленную доблесть и профессионализм, а также в связи с коварной болезнью старший координатор Леонид Корнеев награждается коньяком. ЧВОК!»

Он зажмурился и представил себе, как прямо сейчас с аэродрома в Конго поднимается звено ударных беспилотников и летит бомбить тот злополучный мост. Затем налил себе еще, включил телевизор и развалился на диване. Пожалуй, если сейчас отдохнуть, то вечером можно будет и китайцами слегка заняться…

И все же сердце было не на месте. Из головы не шел этот странный значок в углу экрана. С минуту поразмышляв, Корнеев набрал начальника бюро.

— Михалыч, у меня тут непонятка маленькая. Сейчас оформлял воздушную операцию, а когда ввел код — какое-то предупреждение выскочило. Я даже прочитать не успел, сразу погасло.

— Хм… ну, бывает, — с ленцой ответил Михалыч. — А на той стороне все нормально приняли?

— У них — нормально, доступ подтвержден, птички полетели. Но что-то я волнуюсь. Кто у нас там из протокольщиков свободен, пусть логи проверят, а?

— Из протокольщиков — Регина разве что, но она уже отмечает… Ладно, повиси на трубке, сейчас глянем…

С минуту Корнеев нервно барабанил пальцами по столу. Наконец, телефон снова ожил голосом Михалыча.

— Да, Леня, был какой-то странный пробой в безопасности. Но ничего серьезного вроде. Защита сразу сработала. Давай завтра с этим разберемся. Операцию ты закрыл, волноваться не о чем.

В трубке послышался приглушенный звон бокалов — день рождения Регины был в разгаре.

— Ну хорошо, Михалыч, давай завтра. И проверьте там получше. Чтоб я хоть уснул спокойно. Подключи своих добрых людей, что ли…

— А кстати, сам-то что думаешь? Может, сделал чего не так? Воткнулся куда-нибудь, не подумавши…

— Вроде, нет, — пожал плечами Корнеев. — Хотя, да, клавиатуру пришлось нештатную использовать, моя приболела.

— Хм… ну, не знаю. На всякий случай подключи ее через сервисный разъем, я попрошу ребят, чтоб прозвонили.

Хлопнула дверь в прихожей — жена вернулась с работы.

— А что это мы отмечаем? — удивилась она, заметив недопитую рюмку на столе.

— Даже не спрашивай. Давай-ка я лучше ужин разогрею…

Уснул Корнеев достаточно легко. Однако ненадолго.

В первом часу ночи запиликал телефон.

— Да, слушаю! — под боком послышался недовольный вздох супруги.

— Спишь? Просыпайся.

Корнеев поспешно вышел на кухню.

— Михалыч, что стряслось?

— Я говорю, просыпайся. И семью поднимай. Собирайте вещи. Я через пять минут подъеду. Ваш дом в ближайшее время будут эвакуировать.

— Что?!! Ты шутишь?

— Леня, мне не до шуток. Ваш дом обнаружен в реестре военных объектов и, возможно, скоро будет атакован. Поэтому не трать времени на глупые вопросы. Я сам мало что понимаю… Все, отбой.

Корнеев вернулся в спальню, глянул на уютно свернувшуюся под одеялом жену.

«И что я ей скажу? Бред какой-то…»

— Эй, Марина… слышишь? Вставать надо. С работы звонили, надо ехать.

— Ну, езжай.

— Нет-нет, всем надо. Сейчас дом будут эвакуировать. Угроза атаки…

— Ой, иди ты в баню. Нашел время издеваться. Пить надо было меньше, — и жена отвернулась к стенке.

— Марин, я не шучу! Вставай и Кристинку буди!

Пропел сигнал домофона, Корнеев бросился открывать. Михалыч выглядел натурально испуганным.

— Вы что, еще собираться не начали? — вскричал он. — Быстро, ноги в руки! Вещи по минимуму — и бегом, пока в толпе не застряли. Леня, ты хоть терминал упаковал?

На голос выглянула жена. Увидев выпученные глаза и трясущиеся губы Михалыча, она, кажется, прониклась серьезностью момента.

— Ты объяснишь, что происходит? — насел на него Корнеев, одновременно застегивая брюки.

— Объяснять пока особо нечего. Во-первых, да — клавиатура у тебя оказалась дырявой, с клопами. Какой-то сигнал ушел на сторону, по нему тебя и отследили.

— Да что за чушь?! Я же действовал официально, через офис!

— Все правильно, офис под охраной Тридцатилетней резолюции. Но сигнальчик ушел именно от тебя, в этом и закавыка. Короче, добрые люди сначала зафиксировали странные маневры спутников. Потом обратились к реестру целей… Ты не стой, ты собирайся!

— Я собираюсь! Что еще за спутники, чьи? Если ты про местные племена, то они там камнями задницы вытирают, какие им спутники?

— Спутники предположительно от Исламской коалиции. А чьи они и какая там связь…

Михалыча прервал настойчивый звук сирены из домовой противопожарной сигнализации.

«Уважаемые жильцы! Просим покинуть здание в связи с угрозой безопасности. Соблюдайте порядок и спокойствие, оказывайте помощь людям с ограниченными возможностями…»

Жена и дочь набивали сумки, с молчаливым ужасом поглядывая на Корнеева.

— Что смотрите?! — взорвался он. — Делайте как сказано!

Наконец сборы закончились. В коридоре у лифта хлопали двери: заспанные удивленные соседи пытались выяснить друг у друга причину переполоха.

— Пожар, что ли?

— Может, проверка или учения?

— Господа, это не учения! — громко объявил Михалыч, сбегая по лестнице вслед за семейством Корнеева. — Действуйте по инструкции. Чем быстрее, тем для вас лучше.

На улице в морозной дымке уже полыхали мигалки спецмашин, какие-то люди в униформе расставляли ограждения. Слышался невнятный шорох раций, где-то трещал вертолет.

— Па-ап, куда мы? — жалобно проговорила дочь.

— Не знаю, милая… если действительно что-то серьезное — переночуем где-нибудь…

— Поехали, пока улицу не перекрыли, — Михалыч подтолкнул его к машине. — Устроитесь в офисе, в гостевых номерах. И лучше поскорее, пока нас с тобой не начали трепать следователи и инспекторы из ОНК.

Тут же у Михалыча заголосил телефон, и он полностью ушел в разговор. Не отрываясь от трубки сел за руль, тронулся.

Корнеев развернулся и посмотрел на дом. Стройная двадцатиэтажная башня цвела огнями, возвышаясь над кварталом. «Что же будет? Неужели посмеют бомбовый удар?..»

Машина двигалась в жидком ночном потоке, а дом все еще был виден. В голове колоколом било бессмысленное «чвок… чвак… чвяк…». И вдруг Корнеев увидел что-то необычное.

— Михалыч… Стой, Михалыч! Смотри, смотри!

Начальник аккуратно припарковался, они с Корнеевым вышли из машины.

Над домом горели, медленно снижаясь, маленькие красные огоньки. Словно догорающие остатки фейерверка.

— Что еще за фокусы? — пробормотал Михалыч.

— Тихо… Слышишь такой звук вроде свиста?

— И что это?

— Думаю, предупреждение об атаке. Мой Джозеф тоже использует такие кассеты, если есть опасность задеть гражданских. Сначала вот эти свистящие огоньки или просто сирена на парашюте… а на втором заходе — удар.

— И сколько может быть времени до удара?

— А кто ж знает? Ты ведь не думаешь, что они послали сюда авиацию? Скорей всего, целят с орбитальной платформы. Или какого-нибудь стратосферного челнока. Стало быть, времени на разворот им не нужно, могут лупануть в любой момент.

— М-да, дела…

— Я одного не пойму. Что это вообще такое, зачем это? Хотят объявить войну?

— Ну… ты же не объявил войну Судану, когда шарахнул по его территории.

— Одно дело Судан, а другое — большой мирный город. Хотя ты прав. Юридически разница довольно прозрачна.

— Гляди, гляди! — Михалыч вдруг схватил его за локоть.

— Вижу…

В доме гасли огни. Сначала сигнальные фонари на антеннах, потом подсветка карнизов, а затем и свет в окнах. Медленно, плавно, сверху вниз дом погружался в темноту. Прошло не больше минуты, и на месте сияющей многоэтажки образовался совершенно темный, мрачный силуэт. Выглядело это и дико, и страшно — особенно на фоне остального города, который продолжал искриться цветными огнями.

— Может, специально обесточили на всякий случай? — пробормотал Корнеев.

— Специально? — Михалыч фыркнул. — Там еще полдома перепуганных гражданских в квартирах. Это только мы такие быстрые. Хочешь, чтоб им еще и свет отрубили для пущего веселья? Ладно, сейчас попробуем узнать.

Он достал телефон и отошел в сторону. Судя по серьезности лица, разговор шел с кем-то солидным. Корнеев пытался прислушиваться, но долетали только обрывочные «да… понял… так…».

Наконец, Михалыч убрал телефон, кивнул Корнееву.

— В машину.

Усевшись за руль, он не сразу включил зажигание. Повернулся, чтобы видеть и растерянного Корнеева, и его перепуганную жену.

— Есть мнение, что все обошлось. Похоже, это и была атака.

— Подожди, какая атака? — изумился Корнеев. — Вырубить свет в доме — это атака?

— Не совсем так. Магистральное питание никто не отключал. Здание действительно было атаковано. Чем — пока непонятно. Направленный ионизатор, СВЧ-пушка, а может и «смарт-даст», умная пыль — помнишь, применялось такое лет пять назад?

— «Смарт-даст»… — хмыкнул Корнеев. — У кого-то завалялось такое старье?

— Это для военных объектов оно старье. А городские многоэтажки, как ты понимаешь, от него никто не защищал. Так что у кого-то не только завалялось, но и пригодилось.

— И что дальше?

— А что дальше… дом ваш — мертв! Все электрические цепи там, скорее всего, сгорели — от электронных часов до систем управления отопительными котлами. Сколько времени уйдет на восстановление, можем только гадать. Так что атака удалась… хотя и старье… Эх…

Михалыч завел машину.

— Надеюсь, в лифтах застряло не слишком много народа, — отстраненно проговорил Корнеев.

— Лифты отключились при сработке сигнализации. А вот те, кто понаставил себе электронных замков на двери… Спасателям до утра работы хватит. Кстати, ты даже спасибо не сказал, что я вас заранее вытащил.

— Спасибо…

— Теперь уже не меня, а судьбу благодари, что все так легко обошлось.

В пустынной и аскетичной гостевой комнате навалилась звенящая тоска и депрессия. Два простых дивана, пара кресел, столик, мини-кухня. Это только на словах номер назывался гостевым, на самом деле место использовалось для отдыха дежурных смен. Дорогих гостей все-таки селили в не менее дорогие отели.

Дико хотелось домой, к привычной мебели, теплу, уюту. Корнеев ощущал, что переживает за свою осиротевшую квартиру как за живого человека.

— Сиди здесь и думай, что отвечать и как отчитываться, — велел Михалыч. — Все мелочи вспоминай. Будь готов к любым трудным вопросам. Я постараюсь, чтоб тебя хотя бы ночью не дергали, а пока приму огонь на себя. Ночка будет та еще, чувствую. Утром заеду или позвоню.

Михалыч уехал. Подавленная жена включила телевизор, поставила чайник. Дочка устроилась в кресле с ноутбуком.

Корнеев какое-то время ходил из угла в угол. Потом встал у окна, глядя на ночной город. По телевизору начались новости, и он заинтересовался. Но о происшествии с его домом почему-то не было сказано ни слова.

Он подошел к дочери.

— Одолжи на минутку.

Отойдя с ее ноутбуком к окну, начал листать новости. Наконец что-то нашел.

«Эвакуировано жилое здание из-за срабатывания системы аварийного оповещения… судьбой жильцов занимаются спасатели… сообщается, что при эвакуации умер один мужчина, инвалид — отказал сердечный стимулятор…»

У Корнеева вспотел лоб. Он понимал, что осциллятор отказал не сам по себе. Он выключился так же, как и все электрические цепи в доме.

— Пейте чай без меня, я отойду кое-куда по делам, — и он направился в бар.

Михалыч появился на пороге в десятом часу утра. Внимательно осмотрев Корнеева и принюхавшись, он изрек:

— О-о, брат, да ты тут времени не терял!

— Извини, уснуть не мог. Нервы…

— Ну, поехали, — он как-то странно вздохнул, но Корнеев не придал этому значения.

Сегодня в городе было чуть теплее, но Корнеева все равно бил легкий озноб. Он сжался в кресле машины, пытаясь согреться стаканчиком кофе.

— Кое-что прояснилось, — сообщил Михалыч, выруливая со стоянки. — И мы даже знаем, кто атаковал.

— Не томи, а?

— Саудовская Аравия, Леня.

— Это как?! — Корнеев чуть не пролил на себя кофе. — Какого черта?

— Да тихо ты… Просто этот квадрат, где ты отработал, и этот мост… они оказались в зоне интересов Мудара.

— У меня четыре подтверждения по статусу!

— Да не шуми, дай договорить. Претензии высказали саадиты, одна из ветвей рода Бану Тамима. Они кочевники, живут в Судане на правах диаспоры. У них давний замороженный территориальный спор с каким-то кушитским племенем. И всем на него было плевать до вчерашнего дня. Но оказалось, саадитская диаспора имеет серьезную поддержку в каких-то саудовских структурах…

— Да какие к черту структуры, при чем тут это?

— Серьезные структуры, Леня. Такие, что имеют положительный индекс легитимности. Скорее всего, саадиты крышуются на уровне улемов. Этого достаточно, чтобы их признали стороной конфликта. Все было легально. Потому-то наша ПВО даже не дернулась.

— Ладно, допустим… — Корнеев попытался успокоиться. — И в чем тут наш косяк?

— Только в том, что ты использовал нештатное оборудование, Леня. Получишь за это взыскание от меня. Все остальное не про нас. Они просто воспользовались дыркой в международном законодательстве. Мы же не виноваты, что их маленький территориальный спор не был внесен в Будапештские протоколы и что это маленькое племя не являлось субъектом Доктрины Абдул-Азиза… А теперь вот оказалось, что они через этот чертов мост не могут своих коров гонять, и выставили счет.

— Это все… это невероятно! Такое чувство, что нас специально подловили. Но зачем? Кстати, куда мы едем?

Михалыч коротко вздохнул.

— Ты еще не все знаешь, Леня. Крепись…

Лишенный энергетической подпитки, замерзающий и одинокий, дом выглядел дикой скалой среди городских построек. Михалыч остановил машину в сотне метров от стоянки — дальше не пустила полиция.

— Крепись, Леня, — повторил Михалыч.

Корнеев вышел, сделал несколько шагов, огляделся вокруг. Он не верил своим глазам.

Во дворе творилось что-то невообразимое. Прямо на детской площадке толпа смуглокожих женщин в хиджабах грелась около большого костра, в который кидали обломки мебели. Повсюду шныряли бородатые мужики в куфиях или чалмах, из-под их курток болтались полы мекканских накидок. Все что-то кричали, галдели, смеялись, узнавалась арабская речь. Вокруг груд тюков и чемоданов с визгом носились чернявые дети.

Почти вся стоянка была занята обшарпанными грузовиками и автобусами. Отдельно стояли несколько машин с посольскими номерами. И еще было много полицейской техники. Самое странное, что полиция не обращала на этот бедлам совершенно никакого внимания. Просто прохаживалась и поглядывала по сторонам.

Бородачи в чалмах что-то таскали из дома в автобусы и обратно, шныряли между улицей и подъездами. Из дома доносился грохот и визг бензорезов — похоже, там вскрывали квартиры. Из открытых по всем этажам окон летел какой-то мусор, обломки вещей, тряпки.

Корнеев растерянно обернулся, встретился взглядом с начальником. Он не мог даже слова вымолвить, просто развел руками.

— Такие дела, Леня… Вчера дом был признан военным объектом, из которого велось управление огнем. А сегодня он демилитаризован и признан захваченным объектом. И что самое печальное, все это законно…

— Что… что ты несешь?!! — заорал Корнеев.

Несколько полицейских прекратили прохаживаться и как по команде повернулись к нему.

— Тихо, тихо, Леня! Держи себя в руках. Иначе тебя просто арестуют. Я специально с тобой поехал, чтоб ты глупостей не натворил. Здесь буйных очень быстро в наручники упаковывают.

— Да не надо меня успокаивать! Что это за обезьяны, почему их отсюда не вышвырнут?!

— Говорю же, все законно. Это тамимиты, одна из саудовских народностей. У них тут большая диаспора, и теперь они как представитель победившей стороны имеют права на…

— Какой еще стороны?! Какие права!? Это мой дом!

Корнеев сорвался с места и бросился к своему подъезду. Моментально перед ним оказались трое полицейских и преградили путь, используя свои дубинки как маленькие шлагбаумы. Одновременно рядом материализовалась какая-то девица в форменной куртке, с торчащей из кармана рацией.

— Доброе утро! Вы домовладелец? — заверещала она. — Просим соблюдать порядок, мы окажем вам необходимую помощь. Вон там развернут консультационный пункт, где вам предоставят…

— Засунь себе подальше свой пункт! Я не позволю этим мартышкам гадить у себя в квартире!

Полицейские при этих словах напряглись и сделали по маленькому шажку вперед, практически окружив его с трех сторон.

— Рекомендуем выражаться корректно. Если вы экстренно нуждаетесь в горячем питании или помощи медиков, просим пройти во временный лагерь в сквере через дорогу. Для малолетних детей предусмотрено срочное отселение в социальные…

Корнеев ощутил, как его глаза застилает кровавая пена. Он уже люто ненавидел и эту пигалицу, и полицию, и всех, кто окружал его, наполняя воздух раздражающим шумом.

— Леонид, ну хватит, — умиротворяюще проговорил подошедший Михалыч. — Ну, пойдем… Ты ничего не сделаешь, попробуем потом через суд.

Внезапно на третьем этаже хлопнуло окно, а через мгновение сверху рухнул и с грохотом разлетелся на части чей-то кухонный стол. Полицейские от испуга аж подпрыгнули, рассыпав свой маленький строй. Корнеев не упустил момент. Он прыгнул вперед, подхватил с земли ножку от стола и ринулся в свой подъезд.

До ушей доносился топот погони и крики, но Корнеев был неумолим, а цель — уже близка. Ненависть придавала и сил, и скорости. Он влетел в подъезд, сбив с ног какого-то старца в рваной дубленке и клетчатом платке. На площадку у застывших лифтов стекал с лестницы вонючий дым — видимо, от работающих на этажах бензорезов.

Корнеев прыжками через три ступени побежал по лестнице. За спиной кричали и грохали каблуками полицейские, их стало больше. Но подоспело везение. Кто-то выставил на площадку перегоревший вчера стиральный комбайн, и Корнеев обрушил его вниз по ступеням, преграждая путь преследователям.

Воспользовавшись их задержкой, на третьем этаже он метнулся к параллельному лестничному пролету, запутывая следы. В дыму мелькнула белая чалма, и Корнеев со всей мощи врезал по ней своей дубиной. Перепрыгнул через обмякшее тело, бросился в проход и затем снова вверх.

Легкие рвались на части, когда он достиг своего восьмого этажа. Навстречу кто-то выскочил, залопотав на чужом языке, — Корнеев, не сбавляя скорости, буквально снес его дубиной.

Он успел. На пороге квартиры ковырялись двое бородачей — молодой и старый, пытаясь выломать дверь с помощью лома и кувалды.

— Твари! — зарычал Корнеев и ринулся на них, занеся дубинку над головой.

Ошеломленные чужаки хотели было убежать, но не успели. Корнеев налетел как вихрь.

«Вот вам чвок… Вот вам чвук… А вот вам чвяк!»

Старик так и остался лежать у двери, второй уползал, мотая окровавленной головой. Корнеев достал ключи, сунул в скважину. К счастью, замок уцелел под ударами кувалды.

Через секунду Корнеев захлопнул за собой двери квартиры — осиротевшей, холодной и пустынной, но родной. Он стоял в темной прихожей, сжимая побелевшими пальцами дубину, и тяжело надрывно дышал.

И это было первое за много лет утро, когда его мысли не занимали кружащие на орбите боевые платформы и спутники шпионы, летящие на задание ударные беспилотники, ползущие к цели роботанки, ощупывающие пространство станции дальнего обнаружения, рассекающие воздух гиперзвуковые реактивные снаряды…

Сегодня жизнь укладывалась только в эту окровавленную ножку от стола и простую, но беспощадную мысль, которую раз за разом беззвучно проговаривали его губы: «Не пущу… не дам… не возьмете… Зубами вас буду рвать, твари…»

Генерал Макалистер был лыс, краснолиц и пучеглаз.

Мощный голос и привычка лупить по столу пудовым кулачищем объясняли намертво прилипшее к нему прозвище «Тихоня».

Семен, хоть и служил в Управлении стратегической информации с начала войны, то есть более двух лет, сталкивался с высоким начальством не так часто, ну а уж в кабинете у него и вовсе находился впервые.

Оно и не по чину простому капитану.

Так что Семен нервничал, ожидая, когда очередь дойдет до него.

Совсем не успокаивало и то, что в соседнем кресле развалился его непосредственный командир. Майор Компрадор-Санта-Мария-де-ла-Крус славился не только объемом пуза, но и отсутствием характера, а также готовностью похоронить кого угодно ради собственной горячо любимой якобы кастильской задницы.

Он не упускал случая поименовать себя испанским дворянином, хотя был родом с Филиппин и чванливые идальго вряд ли бы стали гордиться таким потомком. Конкистадора или дуэлянта майор напоминал меньше, чем дистрофик грузчика, разве что во всякого рода интригах был экспертом не хуже предков.

— Раз уж вы позволили себе так облажаться, то хотя бы не мажьте дерьмом остальных! — закончил генерал длинную тираду, обращенную к крепкому щеголеватому полковнику из шифровального отдела.

«Вот сейчас меня и смешают с этим самым дерьмом», — подумал Семен, глядя как полковник, за пятнадцать минут потерявший весь лоск и даже вроде бы постаревший, бредет к своему месту.

— Так, что у нас дальше… — Макалистер отхлебнул из бокала коричневой жидкости, похожей на чай: что именно он пьет, никто не знал, и по управлению ходили легенды; в банальных версиях упоминались виски и ром, в изощренных — специальным образом приготовленная кровь бржудов. — Отдел семантических исследований, майор де-ла-Крус…

Семен облизнул пересохшие губы, с трудом подавляя желание нырнуть под стол.

В конце концов, он не кадровый военный и оказался тут, в общем, случайно…

— Да, мой генерал! — майор выскочил из кресла как жирный чертик из табакерки. — Сегодня мы представим окончательный доклад по проекту «Адский червь»!

Названия самозваный дворянин любил звучные, броские, а термина «нелепость» в его словаре не имелось.

— Моим содокладчиком будет куратор проекта капитан Буряков.

Ну все, деваться некуда… Семен поднялся, вытянулся, стараясь хотя бы на миг выглядеть не штатским хлыщом в военной форме, а настоящим офицером, достойным стандартов УСИ.

Генерал сморгнул, наверняка подгружая в оперативку досье на капитана, о котором до сегодняшнего дня если и слышал, то мельком: уроженец Архангельска, выпускник МГУ по специальности «ксенолингвистика», автор пяти монографий по семантике и когнитивной структуре бржудского языка, призван тогда-то, уровень допуска такой-то, в докладах отдела внутренней безопасности характеризуется таким-то образом…

Каким именно образом, знать Семен не мог, но надеялся, что все у него в порядке. Особо выдающимся порокам он не предавался, лишнего не болтал, контактов с агентурой противника на Земле, если таковая вообще существовала, не имел.

— Докладывайте, — велел Макалистер. — Посмотрим, что вы там придумали.

С разных сторон донеслись негромкие смешки.

Офицеры прочих отделов полагали семантиков дармоедами и бездельниками — занимаются непонятно чем, а жалованье, награды и прочие блага получают на общих основаниях.

Ощущая, что у него вместо ног деревянные ходули, Семен вслед за командиром прошагал вокруг стола и оказался сбоку от генерала, непосредственно перед проектором: тот покажет то, что докладчик будет подгружать собравшимся офицерам напрямую.

Дублирующий канал передачи информации — просто на всякий случай.

— «Адский червь»! — с улыбкой объявил майор де-ла-Крус, на чем счел задачу выполненной и отступил в сторону.

Семен откашлялся и принялся докладывать.

Нервозность уменьшилась, когда он погрузился в хорошо известную ему область. Замелькали графики и таблицы: красочные, максимально упрощенные, чтобы их могли воспринять даже офицерские мозги, не искушенные во всякой лингвистической и когнитивной хрени. Термины вроде «конвергенции языкового и неязыкового мышления» или «структурного прайминга» встречались, но ровно в той мере, чтобы сообщение выглядело наукообразно.

Экзотическая приправа для блюда из обычной курятины.

— Вы закончили, капитан? — спросил Макалистер, когда Семен замолчал.

— Так точно.

— Тогда дайте-ка уточним, что именно за чертову мутотень вы тут напредлагали. Собираетесь внедрить в активный лексикон бржудов слово, заменяющее обычное «да»?

— Заменяемая лексическая единица в языке противника имеет куда большую семантическую нагрузку, чем в нашем. Каждое предложение бржудского должно быть маркировано позитивно, негативно или вопросительно с помощью специальной частицы, как если бы мы вставляли «да», «нет» и «нет уверенности» в начало…

— Не выделывайтесь, капитан! — взревел генерал, шарахнув кулаком по столешнице. — Вы тут не телке мозги пудрите, чтобы за титьки ее полапать!

— Эй, капитан, вы не заснули?! — голос Макалистера шилом вонзился в ухо.

— Виноват, — Семен обнаружил, что бессмысленно пялится в стену рядом с окном. — Да, мы предлагаем заменить бржудское «да» на что-то вроде «нема базара, зуб даю, мамой клянусь». Смысл, в общем, тот же, но второе намного длиннее первого, а поскольку бржуды, включив это слово в лексикон, будут вынуждены пользоваться им в каждом утвердительном предложении, причем не только вслух, но и в мыслях…

— И это замедлит скорость их… э… ментального процесса? — генерал оглянулся на проектор, замерший на финальном графике, походившем на симпатичную горную систему с разноцветными пиками.

— Так точно. Эксперименты, проведенные нами на подопытных из числа обитателей кейптаунского лагеря для пленных и интернированных лиц, дают однозначный результат.

— А внедрить это слово предполагается?..

— С помощью бржудского аналога Поля. Мы сделаем это словечко модным. Спутники-вещатели, что используются в данный момент почти исключительно для пропаганды, начнут транслировать специально подготовленные ролики, аудио и видео.

Совершенно безобидные, но при этом содержащие новое слово в понятном контексте.

— Бржуды станут не только говорить с помощью этого самого «нема базара, зуб даю», но и думать, в том числе пилоты боевых кораблей, командиры и даже навигаторы, — голос Макалистера звучал тихо и задумчиво, а наморщенный лоб выдавал, что за ним шевелится нечто, похожее на мысль.

— Так точно, — вновь подтвердил Семен. — Справка аналитического отдела находится в приложении. Прогнозируется увеличение потерь истребителей, крейсеров и прочих средств активной космической войны противника на три-пять процентов при сохранении ТТХ для обеих сторон на том же уровне.

— И для этого нужен всего лишь объем трафика на вещатели?

— И ресурсы на создание роликов, — влез майор де-ла-Крус, начавший опасаться, что лавры заберет подчиненный.

— Хорошо. Вы сумели меня удивить, капитан, — сказал генерал, издав не привычное гневное рычание, а нечто вроде одобрительного хрюканья. — Оставьте материалы. Решение по вашему «Червю» будет принято в понедельник, как и по бюджету вашего отдела на следующий квартал… Так, что у нас дальше?

К своему месту Семен не шагал, а практически летел на крыльях облегчения и радости. Даже неприязненный взгляд майора, что жег спину через мундир и рубаху, не мог испортить настроения.

Бар «Черчилль» был велик, но темен и грязноват.

Увидев вывеску, обсиженную мухами и обтрепанную ветрами еще в те времена, когда жил политик, давший заведению имя, случайный прохожий наверняка покрутил бы головой и пошагал дальше. И совершил бы большую ошибку, поскольку внутри смешивали изумительные коктейли, а также наливали хорошего пива по смешным для столицы ценам.

Распоряжался в «Черчилле» ушедший на пенсию растаман по имени Боб.

От прежних времен у него осталась прическа в виде вороха дредов, а также любовь к цветастым вязаным шапочкам.

Семен задержался на работе из-за доклада по «Адскому червю», и когда приехал в бар, тот оказался полон. От двери махнул Бобу, ухитрявшемуся одновременно наливать пиво, трясти шейкером и беседовать по душам с лежавшим мордой на стойке чуваком в дорогом костюме.

Атмосфера в «Черчилле» царила обычная, субботняя.

Пару раз пожав по дороге руки, получив с полдюжины хлопков по плечу и услышав несколько приветственных окриков, Семен протолкался наконец через толпу. Вздохнул с облегчением и плюхнулся на свободный стул около углового стола под портретом Черчилля в гусарской форме.

Под ним по выходным обычно собиралось «архангельское землячество» — компания приятелей, которым повезло родиться в одном городе и даже учиться в одной школе.

Антон и Сашка были на месте, а с ними и лобастый обладатель новенькой формы штурмового пехотинца, как раз опустошавший бокал «огненного цветка». Фирменный коктейль Боба не только выглядел красиво, но и взрывал мозг, оставляя при этом в глотке слабенький фруктовый привкус без намека на алкоголь.

— Колян? — недоверчиво сказал Семен, вглядываясь в лобастого. — Ничего себе! Откуда ты взялся?

Поле, информационная сеть, пронизывающая и окутывающая планеты, обжитые человечеством, с началом войны оказалось слегка обрезанным. Почикали в том числе возможность автоматически отслеживать местонахождение друзей и знакомых, поскольку сведения эти для слишком многих стали очень-очень секретными.

— Сюрприз, — усмехнулся Антон, маленький и неприметный, тоже лингвист, но специализировавшийся по новому эсперанто, ныне редактор в каком-то армейском новостном листке. — Он мне брякнул вчера, сказал, что будет в столице нынче. Мог ли я упустить шанс?

— И я не мог! — Колян шарахнул по столу опустевшим бокалом, заморгал враз начавшими косить осоловевшими глазами. — Здорово, братан, тысячу лет не виделись! Как дела на фронтах?

Вопрос этот за годы войны стал чем-то вроде приветствия и вызвал обычные смешки.

Конфликт с бржудами отличался от прочих войн, случавшихся в истории человечества. Бои шли одновременно в десятках звездных систем в разных уголках галактики, ничего похожего на «фронт» здесь и в помине не было, а общую картину имели разве что высокопоставленные шишки из армии, правительства и секретных служб.

Первый год простой народ надеялся, что будет получать что-то помимо официальных сводок, напоминавших стул больного запором, и диких слухов, что, наоборот, отличались мощью и содержательностью, свойственными, скорее, расстройству желудка…

Ну а потом люди начали стебаться.

— Враг бежит перед нашими мощными оборонительными линиями! — выдал Семен один из традиционных ответов и пожал лапу Коляна. — Какими судьбами в наших краях?

— Сам видишь, призвали, — отозвался тот, оглаживая рукав черной гимнастерки. — Отпустили в увольнение перед отправкой… Туда, ну… ведь понимаешь, куда именно. Завтра стартуем к дальним звездам, незнакомым планетам…

Колян бодрился, даже улыбался, но было видно, что ему не по себе.

Да, война гремела вроде бы где-то далеко от метрополии, и сражались в основном бездушные железяки от крохотных, размером с пчелу, до огромных, с раскормленный астероид. Ощущалась больше как напрягающий, суровый, но все же фон, а не повседневная жестокая реальность.

Но похоронки на Землю приходили.

О том, сколько точно, не знал никто, но немало, и все больше становилось тех, кто потерял близких.

Ну а штурмовую пехоту бросают туда, где надо брать врага за глотку руками без перчаток, и потери в ее рядах были ничуть не меньше, чем в истребительных частях космофлота или в подразделениях биозачистки.

— Ладно вам, — вмешался Сашка, улыбчивый бабник, выходец из семьи рабочих, сделавший карьеру в МИД и навестивший за последний год больше экзотических планет, чем тот же Колян увидит за всю жизнь. — Давай лучше выпьем… Где там Боб и наше пиво? Мы и на тебя взяли, Сэм.

Хозяин бара материализовался у стола прямиком в этот момент, словно выскочивший из лампы джинн. Тряся дредами и бормоча себе под нос, он принялся сгружать с подноса кружки, наполненные янтарным элем.

— Хорошего вечера, — пожелал Боб и испарился.

Пиво вошло хорошо, настолько хорошо, что они повторили заказ, а потом занялись коктейлями. О серьезных вещах забыли, разве что Колян поинтересовался местом службы Семена, на что тот озвучил утвержденную «наверху» легенду.

Переводчик с бржудского в Управлении стратегической информации.

В общем-то даже не очень далеко от истины…

Потом к ним за стол подсел кто-то из знакомых по «Черчиллю», ему представили Коляна, пришлось выпить за знакомство. Появились девчонки, Боб врубил музыку погромче, бодрые ямайские мотивы, что ложились на мозг не хуже, чем дельта-ритмы глубокого сна.

— Ну что, пора на охоту? — проговорил Сашка, склонившись к самому уху Семена, чтобы его было слышно. — Пощиплем цыпочек за их пышные бедрышки и яркие перышки.

— Это что? Стихи? — недоуменно поинтересовался Сашка, и Семен понял, что прочитал вслух просочившиеся в мысленный поток строчки.

— Э, да… — отозвался он. — Тань Аошуан… стихотворец такой… современный…

Интересоваться литературой в последнее время стало модно, в Поле буквально за год возникло несколько оригинальных поэтических школ, и никто не удивлялся, услышав рифмованные строки в общественном месте…

Но еще минуту назад Семен и не думал про Тань Аошуана!

Поймал на себе удивленный взгляд Антона и торопливо потянулся к стакану с «рыдающим Пьеро», показывая, что все в порядке, что слегка задумался, вот и выскочили запавшие в память строчки на язык.

— Ага, ну-ну, — буркнул Сашка. — Ну я пошел…

Через мгновение он оказался у стойки рядом с сочной блондинкой в красном платье. Но и Семену поскучать не дали, на нагретое место шлепнулась рыжая бестия — вся в черной коже в обтяжку, волна кудряшек на плечах, веснушки и озорные карие глаза.

— Привет, — она подмигнула. — Не угостишь меня чем-нибудь?

— Конечно! — отозвался Семен, пытаясь вспомнить, как зовут барышню.

Они знакомились как минимум один раз и даже изрядно отплясывали как-то на танцевальном вечере…

Но ничего, если память не справится, то можно будет и спросить.

Попозже, когда они окажутся в его квартире, на роскошной, огромной кровати, предназначенной как раз для таких визитов.

— За встречу, — сказала рыжая, когда Боб приволок две «искрящиеся бомбы».

— За встречу, — отозвался Семен и прикончил свою одним глотком.

В голове предсказуемо взорвалось, он даже услышал легкое «ба-бах» между ушами.

Спустя несколько минут, а может быть и полчаса, они очутились вдвоем в самом тихом и темном уголке бара. Семен осознал это, обнаружив над головой прижатой им к стене рыжей портрет Черчилля, произведенный на свет немецкой пропагандой — хищная бульдожья физиономия, толстенная сигара в пасти.

Но про британского премьера он мигом забыл, поскольку губы барышни без имени оказались сладкими, а сама она на ощупь… он разом вспотел, а волосы на затылке встали дыбом.

Но затем Семен поднял взгляд и обнаружил, что человек-бульдог с портрета грозит ему сигарой.

Капитан невольно отшатнулся.

— Ты что? — недоуменно поинтересовалась рыжая.

— Я… эээ… — ответить Семен не смог, поскольку Черчилль, непонятным образом сошедший с картины, замахнулся кулаком.

От удара капитан уклонился, но при этом врезался в стену и ушибся плечом. Равновесие удержать не удалось, и он шлепнулся на четвереньки.

— Да ты больной! Тебе лечиться надо! — воскликнула рыжая негодующе, отскакивая в сторону.

Она ушла, а Семен стоял на коленях и пытался осознать, что с ним произошло: вроде бы не напился до такой степени, чтобы поймать глюки; башка трещала неимоверно, и обстановка бара, знакомая до последней трещины на полу, выглядела искаженной, точно предметы вмиг изменились в размере — одни увеличились, другие уменьшились.

Вечер субботы оказался испорченным…

Отдел семантических исследований УСИ, в документах проходящий как «референт ХИД», оккупировал целых три комнаты.

В первой восседала туша майора Компрадор-Санта-Мария-де-ла-Круса, постоянно нывшего по поводу того, что ему не положено секретарши. Вторую занимали офицеры, находившиеся у майора в подчинении, а третья именовалась лабораторией. Стоящее в лаборатории оборудование даже время от времени пускали в ход, но много чаще помещение использовалось для выпивона с девчонками-переводчицами или соседями из аналитического отдела.

У них в отличие от «семантиков» народу было полно, а места маловато…

Причем комнаты располагались так, что вошедший первым делом оказывался в вотчине начальника отдела и только через нее мог попасть в офицерскую и далее в лабораторию.

Утром понедельника Семен явился на службу в отвратительном настроении.

Его субботнего позора вроде бы не заметил никто, кроме рыжей бестии, да и галлюцинации сгинули так же внезапно, как и появились, и он почти сразу же уехал из «Черчилля».

Но мерзкое послевкусие осталось. Кроме того, Семен целое воскресенье, единственный выходной, провалялся с жесточайшим похмельем, какого не испытывал очень-очень давно. Голова едва не лопалась от боли, несмотря на таблетки, а съесть хоть что-то капитан смог только к вечеру.

И все симптомы чуть не вернулись, когда он переступил порог.

Де-ла-Крус находился на рабочем месте, за огромным столом под роскошным гербовым щитом, и вид у него был суровый, почти как у изображенного на щите геральдического льва.

Не хватало только меча в лапе и золотистой гривы.

— А, вот и капитан Буряков… — протянул майор, улыбаясь притворно-ласково. — Уделите-ка мне несколько минут.

Семен вздохнул и послушно опустился на стул перед столом начальства.

Орать де-ла-Крус не любил, он унижал подчиненных, запутывая в паутине липких бессмысленных речей, из которых становилось понятно, что ты ничтожество и виноват во всем, начиная с первородного греха. В ответ полагалось сокрушенно кивать, горестно каяться и посыпать голову пеплом, отчего майор утихал и оставлял жертву в покое.

Ясное дело, что де-ла-Крус не забыл субботнего доклада, во время которого его оттерли на задний план, так что наглому выскочке-капитану было не избежать непростого разговора с начальством…

Так что Семен терпел и слушал, поддакивая в нужные моменты, и давил желание послать майора подальше.

— Очень хорошо, я рад, что вы все осознали, — сказал де-ла-Крус в завершение. — Свободны.

Семен кивнул и покинул место экзекуции.

Но только за порогом офицерской, закрыв за собой дверь, он позволил себе облегчить душу, причем на языке противника да с помощью идиоматических выражений, чтобы майор, даже услышь он восклицание, ничего бы не понял.

За обсценную лексику Семен удостоился одобрительного кивка сослуживца.

Капитан Чэн Лян, еще один ксенолингвист УСИ, был китайцем во многом крайне нетипичным.

Он мог похвастаться высоким ростом, отличался удивительной для офицера неряшливостью, а о слове «церемония» мог сказать лишь то, что оно начинается на букву «ц».

В ответ на приветствие Семена коллега помахал рукой, в которой держал огромный сэндвич типа «супербигмак». Детальки, вылетевшие из наполовину уничтоженного бутерброда, валялись на полу и на столе Чэн Ляна — кусочки сыра, крошки, огрызки помидора, волоконца укропа.

Третий сотрудник отдела, капитан О’Доннел, на прошлой неделе укатил в расположенный под Кейптауном лагерь военнопленных, именуемый обычно «район № 9».

Возвращение его ожидалось не раньше пятницы.

— Как дела? — спросил Семен, усаживаясь за стол.

— Как сажа бела, — отозвался Чэн Лян, в перерывах между словами продолжая вгрызаться в сэндвич. — Ты-то по своему проекту доложился, а мне еще пахать и пахать… Таскаю поэтические сборники и исторические труды, сам знаешь, какая это задница. Опять все зависло на одном из ретрансляторов. Мертвяк!

— Но с таблицей изменяемых глаголов хоть закончил?

— Они мне по ночам снятся, — буркнул Чэн Лян. — В разных временах, ну их в пень.

Проект, над которым долговязый капитан трудился более года, именовался «Тенета отчаяния». В его основу легло предположение, что глаголы, стоящие в предельной модальности действия, угнетающе действуют на психику бржудов и при регулярном использовании способны довести носителя языка до того, что он покончит с собой.

Во времена Второй и Четвертой Империй аристократы зачитывались поэмами, написанными сплошь в этой модальности, ну и число самоубийств меж тамошних «графов» и «баронов» превышало все допустимые нормы.

Бржуды, к счастью для семантиков, имели долгую историю общего языка, к которому обязательно приходит любая объединившаяся раса. Если за спиной нового эсперанто, каким пользовались люди, лежало всего два века, то враг говорил на одном наречии, когда в Европе еще жгли ведьм и считали латынь венцом лингвистики.

Это помогало найти массу информации для любого проекта, но добывать ее приходилось в любом случае из бржудского Поля, а это задача была та еще, даже при возможностях Управления. Шпионские спутники, висящие в пространстве звездных систем врага, «засасывали» трафик с мощью Пылесосов Апокалипсиса и передавали его на Землю — понятно, что не напрямую, а через сеть трансляторов-посредников.

Ясное дело, что в такой сложной системе постоянно что-то залипало и ломалось, и серфить по просторам вражеского Пространства-Отражения с той же скоростью, что и по родному Полю, удавалось нечасто.

Порой офицеры часами ждали, пока скачается нужный материал…

— Ну и чем развлекаешься? — поинтересовался Семен, думая, чем заняться самому.

Все равно, пока нет решения по «Адскому червю», перспективы — в густом тумане…

— Да вон. Стихи читаю, — Чэн Лян проглотил остатки сэндвича и прокашлялся. — Неплохо написано, кстати…

В первый момент Семен не уловил, что слышит эти слова не внутри головы, а ушами. А затем почувствовал себя странно, возникло желание совершить некое действие, перемешанное с ощущением, что в хорошо знакомых строчках не хватает чего-то очень важного.

— Тань Аошуан… — промямлил он, с трудом двигая одеревеневшими губами и занемевшим языком.

Из памяти всплыло, как он сам озвучил этот стих позавчера, но Семен поспешно отогнал неприятное воспоминание.

— Он и есть. Клево пишет и совсем не в китайском стиле, хотя и из наших.

— Откуда он хоть?

Ответить Чэн Лян не успел, поскольку в офицерскую заглянул де-ла-Крус.

— Так, Буряков, ко мне! — распорядился он в необычном для себя приказном тоне.

Поймав сочувственный взгляд коллеги, Семен дернул плечами и поднялся со стула.

— Только что мне звонили из секретариата Тихони! — воскликнул майор, едва подчиненный закрыл за собой дверь. — Наш «Адский червь» принят к исполнению! Поздравляю вас, капитан!

— Служу Земле, — по-уставному отозвался Семен, ощущая легкое головокружение.

Выходит, его вызвали вовсе не для нового разноса?

И вообще, новости отличные: не зря пахал как проклятый, общаясь с уродливыми бржудами из «района № 9» чаще, чем с сексуально привлекательными столичными девушками! А там, глядишь, медаль подкинут или повысят в звании, особенно если де-ла-Крус уйдет на полковничью должность.

— Но это не значит, что мы с вами должны почивать на лаврах, — майор перевел тумблер «Строгость» в положение «Вкл.». — Нас ждет очень-очень много работы, капитан. Прямо сейчас мы должны прикинуть, что нужно сделать в первую очередь, каких сторонних экспертов пригласить…

Но испортить благодушного настроения, в котором оказался Семен, в этот момент не смог бы и боевой астероид класса «Фаэтон», вздумай он обрушиться прямиком на штаб-квартиру УСИ.

Переговорную для общения со сторонними экспертами де-ла-Крус урвал высшего разряда. В уютной комнате вкусно пахло хорошим кофе и сигарами, из окон открывался вид на столицу, на парки вдоль реки и транспортный узел на другом берегу, а мебель вовсе не напоминала о казенщине.

— Теперь вам понятно, капитан, почему я не стал приглашать гостей к нам? — заявил майор, с удовлетворением на круглом лице изучая обстановку. — Тут дело не только в наличии допуска соответствующего уровня… Люди искусства, они же нас уважать не будут, если увидят нашу лабораторию. Воинская простота им не может быть по нутру!

Семен кивал и поддакивал, слушая оду самому себе в исполнении начальства.

«Людей искусства» нашли в управлении пропаганды Министерства иностранных дел. И допуск к секретам уже имеется, и на бржудском хоть как-то изъясняются, и культуру противника знают достаточно хорошо, чтобы не допустить грубых ляпов.

Ну а зачем им придется снимать всю эту чуму, гостям знать не обязательно.

— Ну что, время? — сказал де-ла-Крус, наморщив лоб, и тут дверь открылась.

В переговорную вошел лейтенант из безопасности, приставленный к сторонним специалистам «ради их собственной безопасности», следом вплыл мужик в клетчатом пиджаке, еще толще майора. А за ним шагнула, блеснув глазищами из-под копны рыжих кудрей, девица из «Черчилля»!

Пусть не в черной коже в обтяг, а в строгом костюме цвета морской волны, она все равно выглядела так, что Семен мигом взопрел…

Нет, он, конечно, видел в списке гостей женское имя, но и представить не мог!..

— Добро пожаловать! Проходите! — залопотал майор, изображая дворянско-кастильскую галантность. — Господа Прачек и Кван, как я понимаю? Госпожа Соренсен?

«Магда Соренсен, сценарист», — вспомнил Семен.

Эх, если бы она еще не вспомнила, где и когда они встречались в последний раз!

Но рыжая уже направлялась к нему, задорно цокая каблуками и улыбаясь, немного ехидно, немного призывно.

— Э… привет, — сказал он, надеясь, что если и покраснел, то не слишком сильно. — Рад… э, видеть…

— Я тоже, — отозвалась Магда. — Ты в порядке? Чертей сегодня ловить не будешь?

— Пока не планирую, — у Семена отлегло от сердца: если она обратила дело в шутку, то все нормально, барышня не обижается, а ведь будет и следующая суббота, и тот же бар. — Мы теперь работаем вместе?

— Похоже на то, — она оглянулась туда, где вокруг кофемашины уже образовалось небольшое столпотворение. — Рада этому, честно. Ладно, пойду чашечку выпью… Не скучай.

Прежде чем отойти, она протянула руку и пальчиком мазнула Семена по щеке. Обдала тонким, едва уловимым запахом духов, от которого закружилась голова, и зашагала прочь.

Вот кому надо стихи Тань Аошуана читать!

Кофе-брейк оказался коротким, через пять минут де-ла-Крус решил, что пора заняться делом. Толстый режиссер уселся, развалившись в кресле так, что фалды пиджака разошлись, обнажив рубаху на брюхе; Магда с корейским коллегой-сценаристом расположились по сторонам от него.

Лейтенант-безопасник опустился на стул у двери.

— Поздравляю вас с началом общей работы в нашем проекте, — сказал майор.

«Адского червя» перед сторонними экспертами он упомянуть постеснялся.

— Моим содокладчиком будет куратор проекта капитан Буряков… Прошу вас.

Как обычно, де-ла-Крус надувал щеки, а дело оставлял подчиненным.

Семен поднялся, встал рядом с проектором.

Ситуация нынче куда проще, чем в кабинете Тихони на прошлой неделе, — объяснить задачу гостям, ответить на вопросы, пообещать всю помощь, какую отдел может оказать, и поставить четкие сроки на каждый этап: написание сценариев, подбор бржудов-актеров в «районе № 9», съемки, монтаж и постобработка.

И при этом не сбиться, глядя на приятные выпуклости, что вырисовываются под узким пиджачком Магды.

— Нам необходимо… — начал Семен и тут же сбился.

— Эй, капитан, что с вами? — в голосе де-ла-Круса прозвучала тревога.

Семен обнаружил, что отправил четверостишие всем, кто находился в аудитории, что оно намертво зависло на экране проектора, но не смог вспомнить, каким образом провернул этот трюк…

Да и зачем он это сделал?

В голове царила звенящая пустота, внутри черепа что-то шевелилось, будто там завелись червяки.

— Я… — прохрипел Семен пересохшим ртом, а затем осознал, что не может говорить.

Что-то случилось со зрением, цвета исчезли, оставив лишь черный и белый, — зато очертания предметов приобрели бритвенную остроту, каждый угол, всякая грань болезненно кололи глаза.

Он повернулся, вскинул ладони ко рту, словно надеялся с их помощью разогнать немоту.

Увидел изумление на личике Магды, что сейчас казалось чужим, нечеловеческим, искаженную от страха круглую физиономию де-ла-Круса, вскочившего со стула лейтенанта-безопасника. А затем переговорная закружилась, превратилась в набор бело-черных полос, напоминающих рисунок на боку танцующей зебры, и поплыла в сторону.

— Код тринадцать! Код тринадцать! — закричал лейтенант, и на этом внутри Семена что-то испортилось окончательно.

Комната, где он пришел в себя, была маленькой и сплошь белой, от пола до потолка.

Места тут хватало для кровати, на которой лежал Семен, для тумбочки у изголовья, табуретки и экрана медицинского комплекса на стене. Через раскрытое окно доносилось пение птиц, виднелись закутанные в туман кроны, но эту картину уродовала решетка, словно украденная из древней тюрьмы.

И еще не хватало допуска к Полю, что имелось на Земле всюду, от вершин гор до дна морей.

Ну кроме специально ограниченных мест вроде штаб-квартиры УСИ.

Когда он пошевелился, стало ясно, что на голову надето что-то плотное, шуршащее. Зеркало на стене отразило встревоженную бледную физиономию, круги под глазами и шапочку из блестящего серебристого материала, слегка напоминавшую еврейскую кипу.

«Где я?» — подумал Семен, и тут воспоминания хлынули потоком, заставив его содрогнуться.

Переговорная, гости, четверостишие… и припадок, иначе это не назовешь!

Возникло желание соскочить с кровати, броситься шапочкой вперед в окно, чтобы сломать решетку — и всмятку о землю…

— Где я? — повторил Семен вслух, и язык его послушался.

Ну хоть это, слава богу… хотя в голове все равно непорядок.

В чем именно он заключается, понять не удавалось, но ощущение возникало, как после удаления зуба: пустое место там, где совсем недавно располагалось нечто осязаемое. Но тут, судя по ощущениям, их вырвали с полдюжины — каждый размером с кулак и все в мозгу.

«Как они только там помещались», — подумал Семен.

Но тут же об этом забыл, поскольку дверь открылась и вошел человек, которого Семен менее всего ожидал увидеть в этот момент. Через порог шагнул не кто иной, как Антон, в скромном армейском мундире, с улыбкой на неприметной физиономии.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало. — Как самочувствие?

— Э… Нормально… А ты что тут делаешь? И где я? Что это у меня на башке такое? — раздражение и негодование прорвались лавиной вопросов.

— Успокойся, иначе придется вновь прибегнуть к транквилизаторам, — Антон говорил тихо, размеренно, почти шепотом, заставляя собеседника напрягать слух. — Блокиратор не снимай. Иначе может повториться то, что случилось в Управлении… Ты же не хочешь этого?

— Н-нет, — Семен, решивший уже встать, лег обратно.

— Так гораздо лучше, — на лице Антона появилась улыбка. — Теперь слушай меня. Какой именно семантикой ты занимался у себя в отделе, я в курсе, тебе же о том, где работаю я, знать не положено, но в определенном роде мы коллеги, если ты диверсант, то мы работаем над контрдиверсиями…

Слегка покалеченный мозг Семена закипел от вопросов, но в этот раз он прикусил язык, озвучив лишь один:

— Значит, бржуды тоже, как и мы?..

— Несомненно, — ответил Антон, усаживаясь на табуретку. — Они не глупее нас. Вышли в космос намного раньше, а это о многом говорит… У них есть аналог нашего УСИ, и кто-то там занимается новым эсперанто так же, как ты высокобржудским.

— Ну, это логично, да…

— Переходя к тому, что случилось с тобой… Начнем с того, что человека по имени Тань Аошуан не существует. А вот стихи, ставшие такими модными в последний год, есть. Имеется аккаунт в Поле, множество записей от его имени, видео- и аудиофайлы, — но поэта такого нет.

Семен поднял руку, чтобы почесать макушку, но наткнулся на ту же шапочку.

— Выходит… это диверсия? Семантическая? Вроде тех, какие мы придумываем? «Адский червь» по-бржудски? Но как он работает и чем опасны стихи? Они же обычные!

Он попытался вспомнить хотя бы строчку из тех, что не так давно написал на экране проектора, но не смог. Зато тут же заныла голова, гулко забилось сердце, и экран медкомплекса озарился багровыми сполохами.

— Успокойся! — уже более настойчиво произнес Антон и небрежным жестом отослал заглянувшую в комнату медсестру. — Просто лежи и слушай, не напрягайся. Блокиратор подавляет опасную для тебя же активность мозга, и процесс его работы может сопровождаться неприятными побочными эффектами.

— Ага, да, понял… — Семен откинулся на подушку, заставляя себя ни о чем не думать.

Через несколько секунд головная боль прошла да и сердце успокоилось.

— Так гораздо лучше, — повторил Антон. — Вам же читали нейролингвистику? Помнишь теорию «сенсорного мышления»? Тот факт, что при употреблении существительных, относящихся к телу, и кинетических глаголов в мозгу человека активируются те зоны, что ответственны за соответствующие движения и части тела? Например, сказав «ударил кулаком», я привел в возбуждение те же нейроны, с помощью которых моя рука складывается в кулак и наносит удар. Причем активация произошла не только в моем мозгу, но и в твоем.

— Ну, слышал… Вроде было что-то такое…

— Теория доказана еще в начале двадцать первого века на материале ныне вымерших языков, русского и английского, — продолжил Антон. — Но в новом эсперанто, с его менее полисемантичными глаголами, совпадение по нейронным сетям еще выше. Цитировать Тань Аошуаня я не буду, это вредно, но напомню, что он употребляет кинетические глаголы: «пнуть», «нести», «тащить», «бросить». Частота использования сенсорных существительных вроде «кулак», «палец», «спина» тоже куда выше нормы. Прилагательные и те сплошь такие, какие можно ощутить телесно — «шершавый», «холодный», «кислый»… Каждая строка порождает в мозгу некий сигнал, а стихотворение целиком — набор сигналов, простых стимулов, которые складываются в один большой и сложный.

— Настроенный на то, чтобы спутать работу мозга, — сказал Семен.

— Хорошо иметь дело со специалистом, — Антон позволил себе одобрительную улыбку. — Не нужно разжевывать до манной каши… Но одних стихов недостаточно. Если бы они сами по себе вызывали фатальные сбои в мозгу человека, их бы никто не смог читать. Нет, они должны войти в резонанс с набором стимулов, возникающих в мозгу по естественным причинам. Скажем, одна поэма сработает, если ее прочесть после того, как подпрыгнешь и ударишься, другая в сочетании со сладкой едой и уколом вилкой…

Семен поморщился, вспоминая… всякий раз, когда он «выключался», начиная с того случая в кабинете Тихони, он так или иначе воспринимал, мысленно или в реальности, один предмет, даже два, очень сенсорных и для мужчин значимых…

— Ну а если спусковой крючок дернуть, то может произойти что угодно… эхолалия и афазия, метаморфопсия и онейроидный синдром, фиксационная амнезия и амнестическая дезориентировка, иные неприятности вплоть до кататонического ступора и слабоумия.

«Шарики за ролики», — обобщил Семен про себя, а вслух спросил:

— А почему вы до сих пор не уничтожили творения этого Тань Аошуаня?

— Сами во всем разобрались только неделю назад, — Антон пожал плечами. — Удаление его текстов из Поля началось мгновенно, но кто успел закачать себе да прочитать не по разу…

— А что такое «код тринадцать»?

— А, ты слышал? Разработанная нами процедура действий в случаях вроде твоего. Обычных граждан уберечь мы не в силах, их слишком много, ну а тех, кто служит Земле на видном посту и кого прихватило на службе, спасти можно…

— И заодно изучить как следует, — буркнул Семен.

Антон хмыкнул:

— Это само собой. Глупо упускать такой случай. Полежишь здесь под присмотром с недельку. Затем, в случае положительной динамики, вернем допуск к Полю и разрешим посетителей… Только никакой литературы, особенно поэзии, особенно современной. Догадываешься почему?

Семен уныло кивнул.

Неделя без Поля, в котором привык купаться едва ли не с рождения, куда заходишь ежеминутно, если ты не на службе! Без общения, без книг, в четырех стенах, да еще с дурацким блокиратором на макушке!

С ума сойти!

Хотя он и так чуть не сошел…

— А что будет с «Адским червем»?

— Ничего страшного. Месяц де-ла-Крус обойдется без тебя, потом вернешься. Отдыхай пока, слушай докторов, а завтра я снова загляну, — Антон поднялся и выскользнул из комнаты, оставив Семена наедине с его кастрированными мыслями.

Он откинулся на подушку, но тут же обернулся на донесшийся от окна стук.

За решеткой по подоконнику скакала толстая, пучеглазая синица, немного похожая на генерала Макалистера.

Простого червя она наверняка встретила бы с энтузиазмом.

А вот адский ей только испортит аппетит.

Очередной «Басткон»

прошел 22–24 января в санатории «Переделкино». Конвент был посвящен Русской Арктике — в фантастике, в реальности, в будущем. Обсуждалась арктическая фантастика, презентовался сборник «Русская Арктика», был показан фильм «У истоков Русской Арктики». Об Арктике наших дней рассказал знаменитый полярник-путешественник Владимир Чуков. Главные же премии Басткона распределились так: «Меч Бастиона» достался Людмиле и Александру Белаш, «Чаша Бастиона» — Елизавете Дворецкой за роман «Ольга, лесная княгиня». Награду «Карамзинский крест» получили Николай Калиниченко за повесть «Звездная болезнь» и Петр Мультатули за монографию «Николай II и предвоенный кризис 1914 года».

▲ «Звездные войны» отлично смотрятся на экране, но их неэффективность — даже в скромном варианте СОИ — доказали еще в 80-х…

Плохая новость: несмотря на широкое распространение либеральных идей человечество упрямо не желает пацифизироваться и сохраняет прискорбную приверженность к решению конфликтов с помощью грубой силы. А значит, мы еще очень далеки оттого, чтобы словосочетание «войны будущего» превратилось в оксюморон. Впрочем, есть и хорошая новость: стоимость вооружений и содержания армий растет такими темпами, что война традиционного типа стала непомерно дорогой штукой — и экономико-политические выгоды от возможной победы перестают покрывать издержки. Впрочем, это не касается кинематографа и телевидения, где с прогрессирующим удешевлением спецэффектов число футуристических баттл-проектов только растет.

«Истребитель дирижаблей»:

воздушная торпеда — прообраз современных ракет ПВО

Вероятно, предтечей всех фильмов о сражениях завтрашнего дня следует считать 20-минутную ленту Уолтера Р. Бута «Истребитель дирижаблей» (1909). Для своего времени это было впечатляющее зрелище: тучи немецких цеппелинов атакуют Англию, безнаказанно утюжа ее бомбами, пока некий британский изобретатель не пускает в ход супероружие — воздушную торпеду. И хотя сия «вундевафля» в глазах современного зрителя больше похожа на бревно с пропеллером, чем на грозное орудие возмездия, нельзя не восхититься прозорливостью режиссера, довольно точно угадавшего направление развития средств ПВО.

«Луч смерти»:

из восьми частей фильма до нашего времени сохранилось только семь

На удивление воинственным был кинематограф раннего СССР. В 1925 году Лев Кулешов снял пролетарский боевик «Луч смерти», в котором рабочие мира побеждают буржуев с помощью аппарата, взрывающего на расстоянии топливо в аэропланах. А перед началом Великой Отечественной войны вышел целый ворох пропагандистских фильмов про то, как «…на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом». В опусах «Если завтра война…» (1938), «Глубокий рейд» (1938), «Танкисты» (1939) и «Эскадрилья № 5» (1939) доблестная Красная Армия легко расправляется с напавшими на Страну Советов врагами. Рецепт триумфа всегда один и тот же: контрудар с завоеванием превосходства в воздухе и танковым «рашем». Увы, реальность, как мы помним, не оставила от этих милитаристских фантазий и камня на камне.

В «Если завтра война…» снялись лучшие летчики СССР — например, Михаил Бабушкин

Ну, по крайней мере, советские кинематографисты довольно реалистично представляли себе контуры сражений ближайшего будущего. Западные же выдавали прогнозы, серьезно оторванные от современных им реалий, зато порой угадывали более отдаленные по времени тенденции. Например, в «Государственной измене» (1929) Мориса Элви мир 1940 года видится как арена конфликта между Соединенными Штатами Европы и Империей Атлантических Штатов, в нем по-прежнему процветает бутлеггерство — но также построен транспортный туннель под Ла-Маншем, распространено телевидение, а тайными поджигателями войны оказываются террористы, финансируемые производителями оружия!

Полный «Фоллаут»

Появление ядерной бомбы заметно скорректировало представление киношников о грядущих сражениях. Лучшие из них быстро осознали, что Третья мировая погубит нас всех — Стэнли Крамер еще в 1959 году в фильме «На берегу» описал медленное умирание планеты от радиоактивного заражения после обмена атомными ударами. Однако режиссеры-«ястребы» продолжали гнать ура-патриотические сказки о возможности победы над врагом вплоть до середины 80-х: «Красный рассвет» (1984) Джона Милиуса про партизанскую войну юных янки против коммунистических оккупантов, предварительно огревших Америку ядерной дубиной, — хрестоматийный тому пример. Хотя в тот же период времени вышли телефильм Николаса Мейера «На следующий день» (1983) и кинокартина Мика Джексона «Нити» (1984), крайне достоверно показавшие катастрофические последствия атомного Армагеддона.

«Красный рассвет»: брутальные «комми» образца 1989 года оккупируют «МакДональдс»

В СССР на скользкую тему Третьей мировой старались в кино не высказываться, но с перестройкой негласное табу сняли, что привело к появлению мрачной драмы «Письма мертвого человека» (1986) Константина Лопушанского, в которой впервые в истории была подробно изложена концепция «ядерной зимы».

«Безумный Макс 2»: лицо солдата Четвертой мировой — лицо футуристического панка

Что касается коммерческих проектов, то быстро сложился канон постапокалипсического боевика: Земля опустошена атомным пожаром, еда-вода-бензин и прочие ресурсы в дефиците, всюду бродят некрасивые мутанты, но многие люди уцелели и теперь сражаются друг с другом за выживание с помощью традиционного оружия, слегка модифицированного в стиле панк. Примеров уйма — «Парень и его пес» (1974), «Долина проклятий» (1977), «Безумный Макс 2» (1981), «Танкистка» (1995) и т. д. Как футуристический сценарий — даже не так чтоб уж совсем нереалистично…

Они пришли не с миром

Один из самых популярных сюжетов в кинофантастике — война с агрессивными пришельцами из космоса. Знаменитый физик Стивен Хокинг вполне определенно высказался по этой теме в том смысле, что если уж инопланетяне взяли себе за труд явиться к нам с недобрыми намерениями, людям нечего будет противопоставить существам, владеющим секретом межзвездных путешествий.

По понятной причине в Голливуде пессимизм ученого не разделяют. Поэтому какие бы большие флоты галактических захватчиков не зависали над Землей, герои блокбастеров всегда находят их слабые места и побеждают врага не числом, а умением (подкрепленным возмутительным везением и чередой «роялей в кустах»). Примеров хватает: «День независимости» (1996), «Марс атакует!» (1996), «Инопланетное вторжение: Битва за Лос-Анджелес» (2011), «Морской бой» (2012)… Хотя понятно, что на партизанщину, земные вирусы, собранное на коленке супероружие и спецназ США надежды при орбитальной бомбардировке никакой. Она появляется лишь тогда, когда по сюжету земляне сами достигли статуса межзвездной цивилизации и почти не уступают по части технологий оппонентам. Но в данном случае о скорой победе можно забыть, о чем нам недвусмысленно сообщают такие ленты, как «Враг мой» (1985), «Звездный десант» (1997), «Командир эскадрильи» (1999) и «Игра Эндера» (2013).

В этом году выйдет сиквел «Дня независимости» — «День независимости: Возрождение»

«Звездный десант» намекает: негуманоидного врага победить будет труднее всего

«Игра Эндера» снята по роману О. С. Карда, входящему в список рекомендованных книг для морпехов США

Последняя картина, заметим, сильно отличается в лучшую сторону от прочих тем, что показывает конкретную методику воспитания будущих полководцев. Да, по сути она недалеко ушла от того, чему учат в кадетских училищах сейчас (тактика, стратегия, физподготовка). Но по сравнению с предшественниками, полными клише типа: «Отключим силовое поле врага, и они станут беззащитны, муа-ха-ха!» — фильм Гэвина Худа много выигрывает, предлагая вполне толковые тактические схемы космических баталий.

В целом, вероятность любых грядущих масштабных галактических конфликтов можно с большой уверенностью оценивать как крайне низкую — по той простой причине, что само устройство Вселенной этому препятствует, обрекая завоевателей на поистине астрономические расходы при сомнительной конечной выгоде. Да, Звезда смерти в «Звездных войнах» выглядит офигенно и может уничтожать целые планеты. Но подсчеты показывают, что эта дура обошлась бы в $ 15602022489829821422840227 — и понадобилось бы 833315 лет, чтобы выплавить потребное для нее количество стали! А для ее уничтожения, если помните, хватило одного ушлого блондина с экстрасенсорными способностями.

Роботомахия

Куда более вероятно то, что противником человечества в будущем станет искусственный интеллект. Программные имитаторы личности и чатботы пока еще далеки от того, чтобы полностью пройти тест Тьюринга, однако футурологи достаточно уверенно прогнозируют появление полноценного ИИ в ближайшие 20–30 лет.

Не факт, что разумные машины непременно объявят своим создателям войну, и все же такой сценарий, на котором построены знаковые киновселенные «Терминатор» и «Матрица», совсем отбросить нельзя. Тем более что эволюция вооружений как раз идет в русле усиления автоматизации — и почти неизбежно появление полностью автономных боевых дронов, как это показано в боевике «Стеле» (2005). Кроме того, из-за явной неприемлемости обмена ядерными ударами современные конфликты на наших глазах окончательно принимают формат прокси-войн. Глобальные игроки (большие державы, транснациональные корпорации, финансовые синдикаты) тихо выясняют отношения в виртуальном пространстве с помощью армий хакеров, а битву в реале ограничивают территориями стран третьего мира, используя противоречия местных элит для продвижения своих интересов в области контроля за ресурсами.

Антропоморфные Терминаторы — очевидно тупиковая ветвь развития боевых ИскИнов

Что характерно, в кино и на ТВ щекотливую тему кибервойн стараются затрагивать по касательной. Киберпанковские «Джонни-мнемоник» (1995) и «Отель «Новая роза» (1999) морально устарели уже ко дням своих премьер, а более-менее отвечающие актуальным веяниям «Крепкий орешек 4.0» (2007), «Кто я» (2014), «Кибер» (2015) и сериал «Мистер Робот» (2015) концентрируются на кибертерроризме и хакерах, но не делают далеко идущих обобщений к контексте информационной войны. А меж тем дело идет к тому, что в сражениях завтрашнего дня основной ударной силой станут хакеры и боевые ИскИны. И как знать, не захотят ли последние в один прекрасный день повести собственную игру против своих хозяев?

«Крепкий орешек 4.0» сполна раскрыл большой боевой потенциал кибертеррористов

Кстати, частным случаем применения прокси-технологий в грядущих конфликтах может стать «аватарная» технология, предусматривающая управление боевой техникой через нейроинтерфейс. Эта идея особенно массово представлена в аниме — например, в «Эхо-взводе» (1993–1994), «Евангелионе» (1995–1996), «Арпеджио Вороненой Стали» (2013), «Ald-noah.Zero» (2015) и проч. Однако, честно говоря, ТТХ нейроинтерфейса переоцениваются. Они ограничены скоростью человеческой реакции; быстродействие и эффективность «чистого» ИскИна заведомо выше.

«Арпеджио Вороненой Стали»: войны будущего выиграют большеглазые девочки в тандеме с боевыми машинами

Делать футурологический прогноз о том, какой облик будут иметь войны завтрашнего дня, на основе анализа фантастических фильмов и сериалов — неблагодарное занятие. В конце концов, киношники всегда жертвуют правдоподобием ради зрелищности, поэтому на экране царят армады пускающих лучи смерти звездолетов, дивизии клонов и гигантские боевые роботы. В реальности такие эффектные и дорогостоящие решения практически не имеют перспектив: овчинка не стоит выделки. Скорее всего, эволюция военного искусства пойдет по криптотраектории, когда грань между состоянием мира и состоянием войны станет весьма условной. Обмен наиболее сокрушительными ударами переместится с полей танковых сражений в киберпространство, аналогом ковровых бомбардировок станут обрушения биржевых индексов, диверсанты сменят взрывчатку на компьютерные вирусы, а к штыку буквально приравняют — ну не перо, так клавиатуру. Но в НФ-кино это не покажут. Ведь это перестанет быть фантастикой. Если уже не перестало.

Мне было ясно, что сейчас я умру. Мне было ясно, что сейчас я умру — вторично и уже окончательно. Мне это стало ясно, как только из тумана, серого, комковатого, скрывающего край склона, который каменистым руслом своим вел, видимо, прямо в ад, выскочили три мантикоры и их львиные грязно-желтые туловища растянулись в плавном прыжке.

Одну из них тут же убила Мика. Ей повезло, у мантикор был явный дефект в драйвере: в апогее прыжка они на мгновение зависали и лишь потом обрушивались на жертву вниз. Так вот: щелкнул из-за камней арбалет, свистнул воздух, и стрела по самое оперение вошла зверю в гортань — единственное место на теле, не прикрытое броней. Но саму Мику это тем не менее не спасло. Прежде чем рухнуть, мантикора успела дохнуть огнем, и, щурясь от жара, хлынувшего в лицо, я лишь мог пожелать, чтобы Мика благополучно воскресла. У нее это была первая смерть — шансы на воскресение были вполне приличными.

Тапаю повезло значительно меньше. Момент зависания он, наверное, пропустил — стрела взвизгнула по броне и отлетела куда-то в сторону. Мантикора накрыла его всей своей жуткой тяжестью. Однако этим дело не кончилось. В тот момент, когда человек и монстр сплелись в едином клубке, с ладоней Тапая вдруг соскочили голубоватые ветвистые молнии и оплели мантикору от головы до хвоста. Мантикора вспыхнула и начала распадаться.

Значит, у Тапая еще оставалась магия. Я свою магию израсходовал, когда шли через топь: замостил черную воду, чтобы мы могли добраться до берега. И Мика тоже — исчерпала себя до дна в схватке с болотными оборотнями. А чертов Тапай часть магии все же сберег. Слова никому не сказал. Что ж, Тапай есть Тапай.

Утешало лишь то, что Тапай все равно вряд ли воскреснет. Первую смерть он пережил примерно полгода назад, и я не верил, что он выкарабкается из второй. Это сказки, что мы можем воскресать бесчисленное количество раз. Смерть — такая штука, что не дай бог попасть к ней в объятия. Свои собственные ощущения я живописать не буду — тот, кто испытывал что-то подобное, знает сам, а кто не испытывал, тому не стоит и объяснять. Скажу только: не для человека этот кошмар, и тот, кто его придумал, скорее всего, был тоже не человек.

Вообще не до Тапая мне было. Третья мантикора, шедшая несколько позади остальных, видимо, сообразила, что прямая атака не удалась и, немыслимо извернувшись, прыгнула вбок. На мгновение она зависла в дымчатом воздухе, но развернуться и выстрелить я тоже не успел — растопыренное тело мелькнуло и исчезло меж валунов. Теперь мантикора могла выскочить откуда угодно. А у меня оставалась только одна стрела. Несколько секунд я прикидывал, не укрыться ли в стенах фактории, над которой все также величественно реяло золотое с мерцающими багровыми звездами знамя «GER» — свое знамя мы все-таки успели поднять, — но быстро понял, что в фактории я потеряю обзор. Даже если мне удастся раздобыть там второй арбалет, это не сильно улучшит мое положение. Что такое арбалет против мантикоры? Металлизированную шкуру стрелой не пробьешь. Убить мантикору можно, лишь попав ей в глаз или в гортань, а я не настолько хороший стрелок, чтобы рассчитывать на удачу. Я вообще предпочел бы базуку. Однако по протоколам данного мира никакое огнестрельное оружие здесь не работает. Базука, даже если ее удастся как-нибудь протащить, превратится в простую дубину, громоздкую и непригодную ни для чего. Нет, только луки, арбалеты, мечи. Только магия, от которой у меня уже ничего не осталось.

И все же я, наверное, рискнул бы перебежать в факторию. Может быть, случится чудо и техгруппа, вкалывающая сейчас на той стороне, успеет провесить трафик и перебросить сюда хотя бы две-три пары бойцов. Тогда и мантикоры будут нам не страшны. Это был мой единственный шанс. Однако именно в эту минуту из пролома центральных дверей, которые при штурме пробил наш таран, выскочил человек в форме техника и, держась обеими руками за голову, помчался туда, где начинались болотные водяные проплешины. Наверное, он просто рехнулся. Техники вообще плохо чувствуют себя в полевых условиях. Им никакие тренинги не помогают. То, что мы воспринимаем как норму — например, встающих из-под земли оскаленных мертвецов, — повергает их в почти не преодолимый ужас. Вот и сейчас — куда он бежал, зачем? Неужели рассчитывал пройти болото без трафика, лишь по оставленным нами ориентировочным маякам? Ну, это тоже верная смерть. Ведь даже гать, которую я с помощью магии замостил, наверняка уже расплылась. Впрочем, до болота техник добежать не успел. Мантикора вынырнула из-за камней совсем не там, где я ожидал, гораздо ближе к фактории, на узкой расчистке, образующей нечто вроде тропы. В два длинных прыжка она настигла карикатурного человечка и, обрушившись сверху, сплющила его, как бумажный комок.

Теперь она находилась между мной и факторией. То есть я утратил даже предположительный шанс. Дело, однако, было не в этом. Мантикора повернулась всем телом, вероятно высматривая меня, и, несмотря на довольно приличное расстояние, мне показалось, что у нее лицо Зенны.

Это, разумеется, был полный бред. Я знал: многие из нас верят, что после смерти мы вовсе не умираем, а просто, освободившись от тела, превращаемся в призраков, странствующих по бескрайним просторам сети. Обретаем как бы виртуальную вечность, цифровое бессмертие, пределов которому нет. Это такое самоуспокоение, «пиксельный суррогат христианства», как однажды не очень понятно выразился Сэнсей. Человеку свойственно верить, что полностью он не умрет. А призрак, разумеется, всемогущ. Он может пройти по любому трафику, в любой из визуальных миров, принять любой облик, внедриться в любую из аватар. Ни один фильтр не способен его задержать. Но только эти мечтания были не для меня. Я твердо знал, что если умру во второй раз, то уже навсегда. Цифрового воскресения у меня не будет: вспыхнет боль, горстка пикселей растворится среди серых безнадежных камней. И я также прекрасно знал, что Зенна в облике мантикоры — это мираж. Это больная совесть, которая не дает мне спокойно жить. Зенна тоже умерла навсегда. Этот протокол уничтожен. Этот плагин стерт, его невозможно восстановить.

И все же стрелять я не мог. Какое-то дуновение прошло между нами. Какой-то бесчувственный вихрь, сомкнувший нас в единую суть. Мой указательный палец будто одеревенел. Мантикора тем временем припала грудью к земле, но не прыгнула, а ящерицей скользнула в тень громадных камней. Возникла она опять не там, где я ожидал, — сбоку, гораздо ближе, на вершине плоского валуна метрах в пятнадцати от меня. Расстояние было как раз на один прыжок. Но и теперь она не прыгнула, хотя я уже успел повернуть в ее сторону арбалет, а, чуть поведя головой, холодно и безжалостно улыбнулась. Ведь у мантикоры — человеческое лицо. И мимика у нее тоже почти человеческая. Мантикора тем и опасна, что психика у нее практически наша, людская. Так вот, мантикора холодно и безжалостно улыбнулась. И в этот момент я вдруг понял, почему она показалась мне похожей на Зенну. Зенна так же холодно и безжалостно улыбнулась, когда поцеловала меня. Эту ее улыбку я потом не раз вспоминал.

Да что — вспоминал!

Я помнил ее до сих пор.

И тогда, очнувшись, я нажал спусковой крючок.

Провал нас ждал еще при операции в городе. Впрочем, «провал» — это, знаете ли, смотря, откуда смотреть. Это, с моей точки зрения, был полный провал, а с точки зрения господина Пака, это был фантастический, невероятный успех. Такой выпадает, быть может, раз в десять лет. Мы ведь вырубили крупнейший лиганский хаб, узел связи, поддерживавший логистику сразу в нескольких регионах. На карте, которая демонстрировала подвижки фронтов, зажглось множество красных огней. Однако для меня это был несомненный провал. Никто не догадывался об этом, но я воспринимал операцию именно так. Поэтому, когда господин Пак активировал в Зале Славы фотографию Зенны и после скорбного ритуала прощания обратил внимание на меня, сказав, что я поступил как герой, у меня щеки одел жаркий стыд и я беспомощно заморгал от слезной рези в глазах. Поскольку сам я прекрасно знал, что никаких высоких слов не заслуживаю, что я чуть было — вместе с Зенной — не предал Великий Джер и что меня следовало бы с позором изгнать отсюда как труса и подлеца. А потому сразу же по окончании церемонии я заперся у себя в комнате, бросился на постель лицом вниз и лежал так до утра — без сна, без памяти, без сознания, не отзываясь на стук, — мял кулаками подушку, чтобы не закричать. Я ничего в те часы не хотел, лишь одного — чтобы Зенна была жива. Я знал, что это абсолютно немыслимо, что Зенна, подобно многим другим, ушла навсегда, что не бывает в мире чудес, но, боже мой, боже мой, как же я этого вопреки всей немыслимости хотел!..

Дальше я буду рассказывать как бы не от себя. Так мне легче будет объяснить, что именно произошло. Когда рассказываешь не от себя, не смущаешься тех подробностей, которые иначе обязательно бы опустил.

Итак, они едут в региональный лиганский хаб. Поезд кукольный, из трех вагонов, оформленных под девятнадцатый век. Это, видимо, чтобы сразу же началась релаксация. В вагоне, кроме них, — никого. За окном проплывает такой же кукольный, вытканный с декоративной тщательностью пейзаж: прозрачные перелески, всхолмления, озера с ангельской светлой водой. Ехать им приблизительно полчаса. Квотер (так он именует себя) знает, что данный временной интервал установлен по советам психологов. Полчаса — оптимальное время, чтобы у человека, отправившегося в дорогу, возникло чувство перемещения. Тем не менее Квотер нервничает. Он в одежде лиганца — впервые ее надел, — и это рождает в нем острое ощущение дискомфорта. Как будто он натянул на себя грязную звериную шкуру, к тому же полную насекомых, которые теперь мелко, но хищно покусывают его.

— Не ерзай, — шепчет ему на ухо Зенна. — Что ты все время ерзаешь? Ты будешь привлекать внимание в городе.

Сама она совершенно спокойна. Кажется, отвратительный лиганский костюм синего цвета не причиняет ей никаких неудобств. Она словно в нем родилась. Квотер прикрывает глаза. Только не дергаться, напряженно думает он. Если я стану дергаться, она сразу же все поймет. Он пытается быть таким же невозмутимым, как Зенна. Однако против воли вспоминает о том, как вчера господин Пак лично вызвал его к себе в кабинет и еще раз напомнил, что завтрашняя операция имеет исключительно важное стратегическое значение. Она может действительно изменить весь ход войны.

— Мы не случайно избрали тебя, мой мальчик. Мы вверяем тебе наше будущее, нашу судьбу. Мы все надеемся, что ты нас не подведешь.

Квотер помнит, как он был горд и счастлив в этот момент. Сам господин Пак надеется на него! С ума сойти. За это можно и умереть.

— Ты — наш лучший воспитанник, — подтверждает обычно надменная госпожа Зорана.

Соглашаясь с ней, молчаливо кивает Сэнсей.

Однако далее слово берет господин Кломек, отвечающий за безопасность, и сообщает, что в операции есть одна существенная деталь. Оказывается, с его напарницей Зенной не все в порядке. Месяца четыре назад во время рейда по пограничной лесоболотистой полосе она провалилась в «дьявольский мох». Ну ты знаешь, что это такое. Тем не менее почему-то не умерла, а впала в кому, которая продолжалась почти трое суток. После чего внезапно пришла в себя. Сплошное тестирование, которое, разумеется, было проведено, ни в психике, ни в физическом статусе изменений не выявило. Но мы все же подозреваем, что она была перекодирована лиганцами.

— Разве это возможно? — изумляется Квотер.

Господин Кломек причмокивает:

— Во всяком случае, мы такие исследования ведем. Ли-ганцы могли нас… несколько опередить.

— Слушай внимательно, мой мальчик, — требует господин Пак.

— Слушай и запоминай, — подтверждает госпожа Зорана.

И они подробно объясняют ему, что следует делать.

Вот почему Квотер нервничает. С одной стороны, он не может не верить тому, что сообщил ему господин Кломек. Не станет же господин Кломек лгать? С другой стороны, вот же Зенна — живая, горячая; сидя с ней бок о бок, он чувствует источаемый ею удивительный жар. Невозможно представить, что за этой человеческой оболочкой скрывается совершенно другое, мерзкое и коварное, существо, злобное, тупое, жестокое, специально созданное для того, чтобы погубить их всех. Его раздирают противоречия. Он почти не замечает город, по которому их везет с вокзала каплевидная воздушка такси. Тем более что ничего интересного не видно. Разве что, сравнивая картинку с теми данными, которые у него уже есть, отмечает, что город представляет собой не просто хаб (сетевой маршрутизатор, который суммирует и распределяет заказы), но еще и корпоративный курорт на две-три тысячи человек. На западе здесь расположены пляж и море, тянущееся примерно на километр, дальше — серая пустота, на востоке и юге — парк и игровые аттракционы, которые опоясывает лента кустарниковых болот. Защитный барьер лиганцев почти всегда представлен в виде болот. Ну и конечно, везде — тошнотворные, синие пентаграммы, лейблы, внутри которых яичным желтком горит надпись «LIGAN». Они повсюду — на стенах малоэтажных домов, на вывесках магазинов, на приборной панели такси. Собственно, и у них с Зенной на предплечьях костюмов вышит такой же лейбл. Из-за этого Квотер нервничает еще сильнее.

Впрочем, нервы нервами, а работа работой. Еще в поезде Квотер чувствует, что включается в нем какой-то жесткий внутренний механизм и механизм этот, преодолевая смятение, обязует его выполнять определенную последовательность действий.

Заключаются они в следующем.

В номере гостиницы, дождавшись пока Зенна отправится в душ (как раз этот вариант господин Кломек считал самым простым), он проскальзывает из кабинета в спальню, где Зенна оставила свой лиганский костюм, берет за ребра пятиугольный значок, прикрепленный к лацкану, и особым нажатием («три — три — три») вводит в него код проверки. Вот самый важный момент. Значок является эмблемой колледжа, который, согласно легенде, они с Зенной закончили, и одновременно — первичным допуском на лиганский портал. На самом же деле под этой маскировочной оболочкой он несет совсем другую начинку. Пальцы у Квотера заметно дрожат, сердце колотится так, что удары его болезненно отдаются в мозгу. Интуитивно он уже предугадывает результат, и потому, когда в верхнем углу значка зажигается крохотный желтый огонь, для него это не оказывается неожиданностью. Механизм внутри продолжает работать.

Другим кодом («два — два — два») он открепляет значок от лацкана, ощущая пальцами неприятную лиганскую ткань, таким же образом навешивает вместо него свой и проскальзывает обратно в полуоткрытую дверь кабинета. Когда Зенна в халате через некоторое время заглядывает к нему, он как бы дремлет, беззаботно расслабившись в кресле. Ноги у него вытянуты, голова откинута, с подлокотников, будто тряпочные, свисают бледные кисти рук.

Дальше все просто. Ровно к одиннадцати утра они на том же такси подъезжают к административному зданию хаба, проходят на ресепшен, где, похожая на золотистую хризантему, сидит девушка-бот, озвучивают свои имена и ждут две минуты, пока идет идентификация.

Вообще говоря, это самая рискованная часть операции. Идентификация предполагает просвечивание всей их задокументированной периферии: откуда они взялись, каким образом поступили в колледж, кто их конкретно рекомендовал, как протекал трехгодичный процесс обучения. Сверяется все: данные по рождению, данные аттестатов, отзывы преподавателей, личные фотографии, копии которых колледж отправляет в архив. Один сбой, одно крохотное несоответствие, и система сразу же заблокирует подозрительного чужака. Они с Зенной просто-напросто окаменеют. Их можно будет задержать без хлопот. Однако именно тут Квотер не испытывает никакого волнения. Во-первых, господин Кломек заверил его, что периферия разрабатывалась почти три месяца, она абсолютно надежна, сбои исключены. Правда, поддерживать ее достоверность они могут не более двух минут с момента запроса, но две минуты реального времени — это по виртуальной шкале целый час. Ведь в виртуальной реальности, как во сне: сон длится, например, тридцать секунд, а ощущение — как будто прошло три дня. А, во-вторых, если Зенна, как он в том убедился, действительно работает на «Лиган», то их в любом случае должны пропустить.

Иначе вся операция теряет смысл. Ведь не случайно они так легко сели в служебный лиганский поезд и не случайно входной контроллер гостиницы встретил их как своих.

Так что когда перед девушкой-хризантемой образуется в воздухе мигающий синий круг и она хрустальный голосом сообщает, что идентификация успешно осуществлена, все в порядке, и желает эффективной и приятной работы, Квотер воспринимает это как должное. Значит, теперь они полностью встроены в данный хаб — получили доступ к его стандартным коммуникациям.

Он только не понимает, почему Зенна медлит. Почему не поставит точку, чтобы операция была полностью завершена? Зачем она берет его под руку и влечет мимо ожидающего такси на проспект, где курортная пустота только-только начинает заполняться прохожими? А Зенна останавливается возле стеклянной часовой башенки, стрелки которой, перемещаясь, издают легкий звон, разворачивает его в сторону площади и напряженным голосом говорит:

— Смотри!

— Куда? Чего? — по-прежнему не понимает Квотер.

— Вокруг себя посмотри: большинство этих людей умрет. Трафик будет забит, они не смогут уйти.

— Ну и что?

— Тебя это не волнует?

— Это же лиганцы, — недоуменно говорит Квотер.

— А лиганцы — не люди?

— Лиганцы — это лиганцы.

Он не понимает, чего она хочет. Зенна же несколько долгих секунд напряженно всматривается ему в глаза, а потом встряхивает головой, так что разлетаются волосы.

— Ладно. Тогда — всё!

Она снимает с лацкана свой значок, активирует его, быстро сжимая ребра (код «четыре — четыре — один»), и слегка подбрасывает с ладони. Значок как пушинка взлетает и взрывается в воздухе, рассыпая веер почти невидимых искр. То есть начинается инфильтрация. Вирус неощутимой волной движется внутрь операционной системы. А Зенна неожиданно притягивает к себе Квотера, обхватывает его, прижимается так, что кажется — ближе уже нельзя, трется щекой о щеку, носом о нос и целует, целует, как не целовала даже в тот странный вечер, когда явилась к нему и сказала, что они должны победить. Собственно, в тот вечер они вообще ни разу по-настоящему не поцеловались.

Правда, в первый момент он чуть было не отталкивает ее. На ней — синяя чужая одежда, и воюет Зенна, как выяснилось, за жестокий и коварный «Лиган». Она предала их всех. Она предала Тапая и Мику. Она предала Аннет. Она предала господина Пака и госпожу Зорану. Она предала Квотера. Она предала самое себя. Она совершила то, чему прощения нет. И все же он не отталкивает ее. Жар, который он всегда чувствовал в ней, разгорается и неудержимо перетекает в него. Он теперь тоже — будто из живого огня. Плавится ненависть. Распадается жесткий внутренний механизм. У Квотера ощущение, что они с Зенной стали чем-то единым, чем-то большим, нежели каждый из них был по отдельности. Он никогда такого не испытывал. И, становясь этим большим, стремительно растворяясь в нем, он теперь готов был рассказать ей все: и про инструкции господина Кломека, и про то, как его благословил лично господин Пак, и о том, как он, Квотер, подменил ей значок, и о том, что активировала она вовсе не «куклу», а настоящий боевой вирус класса «Армагеддон». Слова распирают его, он уже начинает рассказывать, он захлебывается, от избытка эмоций ему трудно дышать, но тут Зенна прикрывает ему рот ладонью: «Потом, потом…», а затем как ребенка гладит горячими пальцами по щеке: «Эх ты, Буратино… Обтесали тебя…»

И вдруг, взяв его под руку, холодно и безжалостно улыбается:

— Идем, идем…

— Куда?

— Увидишь. Так ты идешь или нет?

— Иду, — говорит Квотер.

Ему уже безразлично — куда.

Только бы — с Зенной. Только бы — вместе с ней.

Они делают шаг.

И в это мгновение чудовищный, будто из пасти дракона, невыносимый для слуха рев сигнальных сирен обрушивается на них.

Я отчетливо помню день, когда Зенна появилась у нас. Этот день был особенный: вместо утренних тренировок мы в Зале Славы прощались с Аннет. Заиграл приглушенный до скорби, могучий гимн «Джер». Опустилось на треть стены золотое с багровыми пятиконечными звездами наше великолепное знамя. Господин Пак погасил, коснувшись ладонью, фотографию Пиццероса, а затем, сделав три шага влево, включил фото Аннет, ставшее теперь первым в ряду.

Такая у нас традиция. В Зале Славы могут одновременно висеть фотографии лишь пяти павших бойцов. И если кто-то из нашей команды гибнет, то один портрет — самый старый по времени — выключают и на смену ему приходит другой. Наверное, это правильно. Нельзя скорбеть вечно: скорбь требует слишком большого количества сил. Мы знаем, что такова наша судьба. Мы все уйдем в неизвестность, имя которой — смерть. Но останется от нас не окаменевшая память, не пустая символика, рождающая у живых лишь уныние и тоску, от нас останется «Джер», прекрасный, непобедимый, сияющий, вечный «Джер», ради которого мы, собственно, и живем. Аннет это хорошо понимала. Мы работали вместе почти три года, срок для боевой двойки неимоверно большой. Никто не знал ее лучше меня. Погибла она нелепо: во время еженедельной проверки периметра лопнул рабочий шлюз; жуки-древоточцы, которые непрерывно настороже, тут же хлынули внутрь. Аннет, разумеется, могла отступить, никто не упрекнул бы ее, отойди она перед превосходящими силами, но тогда древоточцы успели бы сожрать целый коммуникативный сегмент: мы потеряли бы сбыт в районе, где наши дела и так обстояли неважно. В общем, она держалась сколько могла. Сначала жгла жуков молниями, обрушивая плети огня на многоногие хитиновые тела, а потом, когда магия выдохлась, рубила и прокалывала их мечом. Я опоздал буквально на пять минут. Когда я примчался, истратив почти весь свой резерв на фантастические прыжки, все было кончено. Периметр в виде бетонной стены еще держался, но древоточцы уже начали прогрызать его изнутри. Аннет к тому времени умерла. Однако погибла она не напрасно. Как возгласил тоненьким от волнения голосом господин Пак, «зато теперь мы знаем, что рабочие шлюзы надо обновлять каждый квартал». В этом и заключается высокий смысл нашей борьбы: погибнуть так, чтобы смерть кирпичиком улеглась в величественное здание «Джера». Чтобы он стал крепче, чем прежде. Чтобы он непрерывно расширялся и рос. Я видел слезы в глазах у Мики, у меня самого запечатал горло судорожный комок. И вместе с тем я как будто взлетел: нас не сломить, мы все равно победим! И если мне в свою очередь придется погибнуть, я хотел бы принять свою смерть с такой же самоотверженностью, как Аннет.

Так вот, когда мы с церемонии вернулись в комнату для занятий, Зенна уже находилась там, сидела у стены на скамейке — прямая спина, равнодушное, как в обмороке, лицо, руки на коленях, безжизненные, точно она забыла о них. Она не поднялась нам навстречу, не поздоровалась, даже когда мы сгрудились возле нее. Мы для нее как будто не существовали. А когда Тапай нетерпеливо поинтересовался, откуда она взялась и как ее звать, она еще секунд пять молчала, точно не слыша, и лишь потом нехотя произнесла:

— Зенна. — А еще секунд через пять добавила: — Королева воинов…

— Что-что? — изумленно переспросил Тапай.

И опять-таки лишь секунд через пять получил холодный ответ:

— Ничего. Это я— так…

При этом сама Зенна так и не встала, не подняла лица, которое прикрывали пряди светлых волос. Вообще — не дрогнула, не шевельнулась. Словно пребывала где-то не здесь. И нам всем, особенно мне, ее предполагаемому напарнику, стало понятным, что с ней будет очень непросто.

Впечатление это подтвердилось уже в ближайшие дни. Причем на тренингах и занятиях Зенна ничем особенным не выделялась. Разве что делала все с какой-то равнодушной ленцой, и губы ее при этом чуть заметно кривились: дескать, могла бы, конечно, и лучше, только зачем? Из-за этого у нее вспыхнул конфликт с госпожой Зораной. Мы осваивали композитный английский лук, пробивающий латы за двести шагов, и госпожа Зорана заметила, что стрелы у Зенны ложатся не кучно, хотя и в цель.

Разумеется, она сделала замечание.

— Ты не хочешь его убить, — указывая на аватару лиганца, сказала она. — А если не хочешь, то и не убьешь. И тогда он непременно убьет тебя.

Лиганец, одетый в латы, хищно оскалился.

— Мне не нравятся эти луки. Я предпочитаю арбалет, — ответила Зенна.

Госпожа Зорана подняла брови — как это умела делать только она.

— Мало ли, что ты, девочка, предпочитаешь. Ты обязана освоить то, что должна. — А поскольку Зенна молчала, повысила голос: — Ты меня поняла?

— Да, госпожа, — ответила Зенна.

— И что же ты поняла?

— В жизни не всегда получаешь то, чего хочешь больше всего.

Странный у нее при этом был голос. Будто она намекала на что-то, известное лишь им двоим. И еще более странным мне показалось то, что госпожа Зорана после этой дерзкой реплики не осадила ее, не внесла замечание в учебный журнал — просто хлопнула в ладони и крикнула:

— Продолжаем урок!

Но когда Зенна вновь вскинула лук, я увидел во взгляде госпожи Зораны, брошенном на нее, такую ненависть, которой можно было испепелить.

И не только я — другие тоже это заметили.

Что-то здесь явно было не так.

Тайна, впрочем, раскрылась довольно быстро. Правда, прежде чем рассказать об этом, я должен пояснить один профессиональный момент. Двойки формировались у нас по гендерному дополнению: Пиццерос и Лайза, Тапай и Мика, я и Аннет. Считалось, что такие двойки работают эффективнее. Женская психика — это обзорная полифункциональность, непрерывно сканирующая бытийный ландшафт, мужская психика — вектор, строго ориентированный на цель. Они суммируются и дают результат. Так, во всяком случае, объяснял это Сэнсей. Естественно, что внутри каждой двойки возникала личная близость. Это было не обязательно, разумеется, но приветствовалось, поскольку таким образом налаживался внятный эмоциональный контакт. Однако когда через пару дней я после дневных занятий заглянул в комнату к Зенне, она глянула на меня так, словно к ней ввалился пьяный лиганский солдат.

— Что тебе надо? — А затем, выслушав мои вежливые объяснения, пренебрежительно искривила рот: — Нет, я не хочу. Мало ли что корпорация поощряет. Насчет себя я решаю сама. Если же тебе невтерпеж, иди к госпоже Зоране — она будет счастлива заполучить молодого бычка. Неужели ты до сих пор с нею не переспал? В нашей группе она перетрахала почти всех парней. Гиперсексуальная истерия. За это ее и перевели из нашего филиала к вам…

Признаюсь, я был изрядно ошеломлен. Не то чтобы я так уж сильно ее хотел. Это, скажу откровенно, не соответствовало действительности. У меня еще не выветрились воспоминания об Аннет. Но ведь война есть война, долг есть долг — он первичен, его следует исполнять. Но ошеломлен я был не поэтому. А потому, что неожиданно сообразил: Зенна говорит чистую правду. Я вспомнил вдруг, как месяца три назад госпожа Зорана, сказав, что я неправильно ставлю руки, назначила мне дополнительные занятия по стрельбе. А когда я, встав на рубеж, натянул полимерную тетиву, прильнула сзади и взяла меня за запястья: «Вот так… Вот так… Держи руку ровней». Стрела свистнула и — интересно — пробила лиганцу грудь. На табло результатов вспыхнуло: «Тяжелое ранение или смерть».

— Вот видишь, — мягко сказала госпожа Зорана. — Давай повторим.

И глянула на меня так, будто чего-то ждала.

Мы исполнили упражнение несколько раз, и с каждым разом мне становилось тяжелее дышать. Однако только теперь до меня дошло, чего ждала госпожа Зорана. Раньше мне ничего подобного в голову не приходило. Ведь это же была действительно — госпожа, тренер, преподавательский контингент, от меня до нее расстояние — километр. Но после слов Зенны точно лопнула некая пленка. Я отчетливо ощутил крепкую грудь госпожи Зораны, приникающую ко мне, ее бедра — нетерпеливые, требовательные, уже раскрытые для всего, ее ягодицы, туго обтянутые комбинезоном. Все это могло быть моим. Мне стало трудно дышать, как тогда.

Хуже всего было то, что Зенна, видимо, догадалась, о чем я думаю. Она вновь искривила губы и каким-то унизительным тоном сказала:

— Значит, все же не переспал. Нуты — Буратино! Буратино и есть… — И сверкнула синеватым отчуждением глаз. — Выйди отсюда, закрой за собой дверь!..

Между прочим, так я и сделал. А как еще я мог в данном случае поступить? Пасовал перед резкостью Зенны не только я. Вся наша группа, которая, кстати, сократилась уже до восьми человек, относилась к Зенне с опасливым отчуждением. Именно в эти дни случился очень показательный инцидент. Мы, покончив с тренировками и занятиями, по обыкновению смотрели сериал «В поисках счастья». Это был наш любимый сериал, который нам крутили уже в пятый раз. Сюжет там был очень простой. Главный герой употребляет продукцию, выпускаемую «Лиганом», и потому крайне несчастлив. Все у него как-то не складывается, все идет криво, не в ту сторону, наперекосяк. Жизнь — унылая, безнадежная, как нескончаемый ноябрьский дождь. Он не понимает, в чем дело. Ведь другие, ничуть не лучше, почему-то живут гораздо интересней. И вдруг он знакомится с девушкой, которая какая-то не такая. А не такая она потому, что употребляет продукцию фирмы «Джер». Прекрасно сделан этот момент: серая, пасмурная толпа, бредущая неизвестно куда, серый, пасмурный город, придавленный облачной мглой, и вдруг среди прохожих — она, как будто излучающая солнечный свет. И он ей тоже сразу понравился — с первого взгляда и, видимо, на всю жизнь. Единственное, что тут же их разделяет, — ее отвращение к продукции, которую выпускает «Лиган». С этим связано множество забавных коллизий. Очень хорошо смотрится, например, тот эпизод, где он уговаривает ее надеть лиганское платье. Она в конце концов соглашается, но, бросив лишь один взгляд в зеркало, в большое трехстворчатое трюмо, яростно срывает с себя это тряпье: лучше она будет ходить вот так (только в трусиках), чем станет уродиной, в которую превращает ее бесформенный синий мешок. И еще один впечатляющий эпизод: он в маленьком ресторанчике заказывает для них лиганский обед. Она ест через силу, не хочет его обижать, буквально заставляет себя проглатывать каждый кусок, а потом ее долго и мучительно тошнит в туалете. В общем, они понимают, что так жить нельзя.

Они расстаются, хотя для обоих это, конечно, трагедия. Он возвращается в свой серенький, убогий, никчемный, безобразный мирок, к своему прежнему существованию. Все кончено, жизнь его утратила смысл. (Здесь наши девушки обычно начинают хлюпать носами.) Однако в душе у него все-таки что-то такое тлеет, потому что однажды он вдруг останавливается возле витрины с сияющими буквами «GER», и стоит перед ней минуту, вторую, час, два часа — в каком-то остолбенении. Он даже не замечает дождя, в котором насквозь промок. Крупным планом — его глаза, прозревающие не поддельную, а подлинную красоту…

Нет смысла пересказывать все девяносто пять серий. Здесь важно то, что в самый патетический, самый, пожалуй, эмоциональный момент, когда оба героя осознают, что рушится их любовь, Зенна вдруг ни с того ни с сего поднялась, отчетливо прошипела: «Дерьмо!» и не торопясь, как будто была одна, вышла из зала.

И вот что тут примечательно. Никто из нашей группы на это ничего не сказал. Никто не возмутился, не возразил, не попытался выкрикнуть что-то ей вслед. Нам точно было стыдно глядеть друг на друга. Секунд сорок, наверное, мы сидели, отчужденные от себя, а потом Мика, которая находилась в первом ряду, взяла со столика пульт и, не спросясь никого, выключила экран.

В общем, в группе намечался явный разлад.

В тот же вечер Мика, видимо дойдя до точки кипения, прошипела:

— Она нас всех презирает! Я спросила ее, почему «королева воинов», и она ответила мне — мол, есть такой фильм, неужели не видели?

— И что? — спросил я.

Поскольку Зенна была со мной в паре, я чувствовал некоторую ответственность за нее.

— А то, что я потом спросила Сэнсея, и Сэнсей сказал, что такой фильм в нашем архиве есть, но это сомнительная продукция, не стоит его смотреть. Вот тебе «и что»! Почему ей можно, а нам нельзя? Что в ней такого? Почему вообще с ней носятся так, будто она лучше нас?

Разумеется, Мику можно было понять. После смерти Аннет она рассчитывала, что в паре со мной будет работать она. Мика уже давно на это нацеливалась, именно потому меня так яростно и упорно ненавидел Тапай. Однако раньше эта коллизия была как бы скрыта. Она тлела, конечно, но не порождала обжигающего огня. А теперь она внезапно выплеснулась наружу, и во все стороны полетели опасные завихрения искр.

Хотя насчет особого отношения Мика не преувеличивала. Зенне действительно позволялось то, что было категорически запрещено другим. Всех ее вывертов наставники будто не замечали, а ее колкие возражения — к нашему изумлению — пропускали мимо ушей. Казалось, вокруг Зенны существует некий таинственный ореол, отталкивающий любого, кто попытается проникнуть в него.

Для меня же трудность заключалась еще и в том, что в определенном смысле Зенна была старше меня. Причем речь здесь идет вовсе не о физическом возрасте: просто Зенна уже умирала, а я еще нет. А смерть — это такой чувственный опыт, который ничем нельзя возместить.

Тревожное состояние было у меня в те дни. Будто чуть слышно потрескивала, грозя обрушиться, кровля над головой. Хотя возможно, что причиной тут являлась не столько собственно Зенна, сколько отчаянное положение, в котором находился тогда весь «Джер».

Мы проигрывали войну. В Зале Славы на стене, противоположной портретам, была смонтирована карта, показывающая в реальном времени соотношение сил. Синим цветом была окрашена территория, захваченная «Лиганом», красным — области, которые пока удерживал «Джер». Достаточно было бросить взгляд, чтобы все стало ясно. Синий цвет месяц за месяцем расширялся, упорно продвигаясь с запада на восток, красный, соответственно, сокращался, теряя один регион за другим. Сейчас он выглядел, как изрезанный волнами берег, куда заостряющимся языком вдавался узкий синий залив, угрожающий отрезать от него целую треть.

Причем в ближайшее время ситуация могла только ухудшиться. Даже я, не будучи ни аналитиком, ни стратегом, это отчетливо понимал. В нашей группе, например, из бойцов старшего возраста остались только Тапай, Мика и я. Ну еще Зенну сюда можно было приплюсовать. Все остальные — зеленая молодежь, недоростки, восторженные пацаны, которые толком ничего не умеют. Физические данные превосходные, а опыта ноль. Их еще по крайней мере полгода надо выгуливать на помочах. В других филиалах, по слухам, дело обстояло не лучше. Кто будет сражаться? Какими силами удерживать фронт? Кто сможет противостоять опытным лиганским бойцам? Недавно я краем уха засек беседу двух аналитиков как раз об этом. Они говорили, что это очень опасный процесс. Мы не успеваем восполнять технические потери. Еще два-три месяца — и фронт развалится на полностью изолированные «котлы». Ну а сражаться в «котлах», сам знаешь, это конец. Ни коммуникаций нормальных, ни скоординированного управления…

Я был с ними абсолютно согласен. Даже обе наши «ветеранские двойки», моя и Тапая, были уже на пределе. Всем по шестнадцать лет, а после шестнадцати мало кто может работать с нужными скоростями. Реакция становится не та: мозг изнашивается, фармацевтика, которой нас непрерывно пичкают, дает о себе знать. Реабилитация помогает плохо. На рубеже шестнадцати-семнадцати лет гибнет основная масса бойцов. Мика, у которой был приятель среди штабистов, рассказывала, что одно время там всерьез обсуждался план: набрать два военных подразделения из взрослого персонала. Привлечь техников, мелких программеров, охранников — пусть возьмут на себя хотя бы защиту периметра. Ну это, видимо, от отчаяния. Бросить на передовую охранников и программеров — значит заведомо обречь их на смерть. Какие из программеров бойцы? Ведь умение двигаться в виртуале и при этом быть неподвижным в реальности — лежа в кресле пилота, пристегнутым по рукам и ногам, — это особенное искусство, дается оно далеко не всем. Ни программеры, ни техники им практически не владеют; за ними в виртуальном пространстве надо присматривать, как за детьми. Первая же горгулья разорвет их на части. И опять-таки психические реакции у взрослых людей не те, все время опаздывают, никакие нейростимуляторы не помогают.

Так что особых перспектив у нас не было. Поражал меня в данной ситуации лишь один загадочный факт: почему ли-ганцы все-таки побеждают? Откуда у них столько сил? Неужели кто-то способен с искренним сердцем, веруя, умирать за «Лиган»? В холле у нас висел полихромный плакат: лиганец в отвратительном синем костюме, в отвратительной мятой бирюзовой рубашке, в отвратительных, вычурных, голубоватых зловещих очках. Лицо у него тоже грязно-голубоватое, а из расширенных волосатых ноздрей, казалось, исходит смрад. Аннет клялась, что в самом деле ощущает его. Да и меня каждый раз передергивало. И вот удивительный парадокс: ребенку понятно, что «Джер» лучше «Лигана», красный цвет — это радость и жизнь, синий цвет — это горе и смерть, но тогда почему, почему в тех районах, где у «Лигана» налажен сбыт, покупатели не отказываются приобретать убогий лиганский ассортимент? Я бы умер, лишь бы не прикасаться к нему! И почему, почему они служат в виртуальных лиганских войсках? Почему они не восстанут, не свергнут ужасный гнет, почему они выбрали жизнь рабов, а не свободных, как мы, людей?

Я как-то раз поделился этими сомнениями с Сэнсеем, и Сэнсей, помнится, мне объяснил, что никакого парадокса здесь нет. Каждый лиганец уже с детства подвергается тотальной индоктринации: ему буквально с пеленок внушают, что в мире не существует ничего прекрасней, выше, чище, честней, чем «Лиган». Что все остальное по сравнению с ним — суррогат, что только потребление товаров «Лигана» придает жизни смысл.

— Это называется зомбированием, — сказал Сэнсей. — Формально они живые, а на самом деле — ходячие мертвецы. Словами лиганцев не переубедить. Спасти их можно, лишь предложив вместо подделки настоящий качественный товар. Тогда у них распахнутся глаза, тогда они, пусть не сразу, поймут, что жизнь может быть совершенно иной. Причем, заметь разницу, — сказал мне Сэнсей, — они свой персонал, своих клиентов непрерывно зомбируют, а мы вам — терпеливо и тщательно объясняем. Они пытаются укрыть мир завесой лжи, а мы стремимся развеять ее, чтобы люди увидели правду. Что же касается их нынешних успехов на фронте… Понимаешь, мой мальчик, зло тоже имеет силу и может временно побеждать. Иногда даже кажется, что ему невозможно противостоять, но это иллюзия, это морок, которым зло окутывает человеческий мозг. Запомни, мальчик, в итоге всегда побеждает добро. И как бы ни было тебе тяжело, какое бы бремя ни взваливала на тебя жизнь, ты должен знать, что все это временно: надежда есть, на горизонте уже брезжит свет нового дня, зло может наносить нам сокрушительные удары, но оно не способно нас покорить…

Разговор этот состоялся месяца четыре назад и произвел на меня громадное впечатление. Сэнсея у нас вообще все любили. Это был единственный из наставников, которого мы называли без прибавления титула «господин». И тогда же он объяснил мне еще один важный момент. Я спросил его, почему в наших сражениях мы пользуемся таким примитивным оружием; луки, стрелы, мечи — это же наследие древних эпох. Ведь уже есть танки, есть самолеты, есть артиллерия; наконец, есть ракеты, могущие поразить самую отдаленную цель. Разве нельзя создать армию, которая бы мгновенно сокрушила врага? И Сэнсей мне сказал, что дело здесь в соотношении цен и затрат. Создать — даже в виртуале — действующий самолет или танк обходится намного дороже, чем создать лук или меч. А это значит, что увеличиваются и накладные расходы, соответственно возрастает цена товара, который мы продаем, он становится неконкурентным на рынке, где идет большая игра. Не забывай, мальчик, что помимо «Лигана», с которым мы вступили в открытый конфликт, на нас косвенно давят такие гиганты, как «Би-энд-Би», «Макуда» и «ЛБС». Они только и ждут момента, чтобы отхватить свой кусок… В известной мере мы все стали заложниками ситуации, вздохнул Сэнсей. Первичный софт, который разрабатывался для защиты, использовал имевшийся тогда фэнтезийный контекст. Ты знаешь, что такое фэнтези, мальчик? Правильно, это магия, а значит — горгульи, мантикоры, оборотни, ожившие мертвецы, а также согласованное с этим антуражем оружие: луки, арбалеты, кинжалы, мечи. Вот таким образом и был отформатирован виртуал: если ввести в это пространство танк, он будет безнадежно изолирован от фактуры. Говоря проще — не сможет ни двигаться, ни стрелять. И броня у него будет как из картона — ее насквозь пробьет любой арбалет. Ты знаешь это не хуже меня. Чтобы перейти на иной технологический уровень, надо фактически заменить весь наш софт. А это значит — остаться полностью беззащитными. А это в свою очередь означает, что нас мгновенно сожрут…

— В общем, мой мальчик, вся надежда на вас. На таких, как ты, — сильных, честных, отважных. Вообще не думай, что мы сидим сложа руки. Мы работаем над нашей победой, ты это скоро увидишь…

На что Сэнсей намекал, стало ясно только сейчас. После трех недель непрерывных тренингов в виртуале нас с Зенной неожиданно вызвали в штабной отдел, на четвертый этаж, и там господин Бредда, сухопарый, высокий, с обозначающими его ранг нашивками на мундире, объявил, что аналитики разработали операцию чрезвычайной важности, которая может переломить весь ход войны, и что нам с Зенной отведена в ней особая роль.

— Мы пришли к выводу, что следует в принципе изменить стратегию наших действий, — сказал он. — Не тратить более сил на локальные стычки — это все равно ничего не дает, — а сконцентрировать все наши резервы в кулак и нанести удар там, где противник ждет этого меньше всего.

Взмахом руки господин Бредда зажег карту, аналогичную той, что висела на стене в Зале Славы, и световой указкой повел по синему языку, вклинившемуся в наш фронт. Далее он объяснил, что после неожиданного прорыва три недели назад ли-ганцы не успели еще организовать новый центр техподдержки. Коммуникации «клина» осуществляются ими пока через старый хаб. Вот он — на карте зажглась яркая зеленая точка. Если мы сумеем его отключить, если нам удастся его хотя бы на время парализовать, рухнет вся вражеская логистика в этих двух регионах, на восстановление которой потребуется не менее двенадцати дней, а за этот период мы сможем утвердить свой товарный контент среди местных дилеров. Такова идея в общих чертах.

Далее взял слово всклокоченный, как дикарь, господин Арамсанг (Мика говорила нам по секрету, что это сейчас восходящая штабная звезда) и, подпрыгивая, несолидно взмахивая руками, изложил технические подробности. Внедрение произойдет под видом двух приглашенных на работу стажеров, как курица прокудахтал он. Отработка фактуры здесь началась почти полгода назад, все тщательно подготовлено, никогда еще мы не прорабатывали сюжет на такую документальную глубину. Вирус — боевой, типа «Армагеддон», — согласно прогнозам, через фильтры «Дигана» пройдет. Мы разработали для него принципиально новую имитирующую оболочку. После активации он будет разворачиваться по схеме «чума», то есть перерабатывать местный софт в те же вирусы, рождая пандемийный обвал. Чтобы его изолировать, лиганцам придется поставить на карантин весь хаб, но, учитывая бюрократические препоны, которые в таких случаях приходится преодолевать, они с этим решением, скорее всего, опоздают. К тому же для поддержки основной операции мы планируем нанести отвлекающий удар вот здесь (на карте загорелась зеленая стрелка, разрезавшая фронт на противоположном конце). Удар будет осуществлен как старинная Ddos-атака. Новое — это хорошо забытое старое, сказал господин Арамсанг. Защитные системы «Лигана» будут ориентированы на тот район. Таким образом, мы оттянем их силы. Вся операция, согласно нашим расчетам, займет в виртуальном времени около суток, в реальном — от сорока до пятидесяти минут. Такой временной интервал мы удержать сумеем.

Были заданы два вопроса, и оба задал Сэнсей, который сегодня почему-то примостился в углу. Во-первых, каковы ожидаемые потери при прямой Ddos-атаке? Предыдущий опыт показывает, что они будут весьма велики. А во-вторых, поинтересовался он, продуман ли путь отхода для основных фигурантов акции — то есть для нас?

На первый вопрос господин Арамсанг ответил так. Потери в личном составе при Ddos-атаке прогнозируются на уровне девяноста процентов. То есть в каждой десятке погибнут, к сожалению, девять бойцов. Но эти потери оправданы, если учитывать предполагаемый результат. А по второму вопросу объяснил, что, разумеется, путь отхода у них продуман. Первый этап — эвакуация вместе с персоналом лиганского хаба: будет паника, обратные фильтры, по всей видимости, отключат, иначе нельзя будет переместить весь персонал. А далее мы подхватим наших фигурантов на промежуточной станции и выведем их через трафик, который уже готов.

Больше вопросов ни у кого не было. Вообще в помещении штаба воцарилась какая-то непонятная тишина. Мы с Зенной сидели в заднем ряду. Во время обсуждения нас как бы не замечали. Никто, в том числе и Сэнсей, в нашу сторону ни разу не посмотрел. И все равно у меня возникло сильное ощущение, будто все, кто сейчас здесь присутствует, без исключения все, и даже те, кто не присутствует здесь, например та же Аннет, словно члены суда, облаченные в черные мантии, грозно, с высокой трибуны, неотрывно и требовательно взирают на нас. И под этими взглядами мне лично хотелось вскочить, вздернуть голову, вытянуть руки по швам и звенящим голосом доложить, что мы исполним свой долг. Мы исполним его без каких-либо колебаний, и если потребуется ради этого отдать наши жизни, мы их — отдадим.

Разумеется, я не вскочил.

И, разумеется, докладывать звонким голосом ничего не стал. Однако я едва сдержал свой порыв.

Потому что и думал я, и чувствовал себя в тот момент именно так.

А поздно вечером ко мне пришла Зенна. Я уже собирался ложиться спать, когда негромко промурлыкал над дверью входной сигнал и Зенна тенью возникла в проеме: «Можно войти?». Затем она села на кровать рядом со мной и без всяких предисловий, глядя прямо в глаза, сказала, что эту операцию мы обязаны отработать на пять. Никаких сбоев быть не должно. Понимаешь: вообще никаких. Ничего важнее для нас сейчас нет.

— Понимаю, — ответил я.

— Нет, по-моему, ты все-таки не понимаешь…

И она внезапно, не дожидаясь дальнейших слов, привлекла меня к себе так, что мы, словно куклы, повалились на гелевый колышущийся матрас. Руки и ноги у нас тесно переплелись. Зенна дрожала и непрерывно шептала, тычась мне то в ухо, то в нос: «Мы должны выиграть, мы должны победить… Ты слышишь меня, Буратино?.. Должны победить… Буратино… Ты слышишь меня?..»

В промежутке она объяснила мне, почему — Буратино. Был, оказывается, такой забавный деревянный человечек из сказки. Его считали недотепой и дурачком, но в итоге выяснилось, что он — умнее всех.

— Может быть, и ты окажешься умнее всех?.. Буратино!.. Ты меня слышишь?.. Мы должны победить!..

Исходил от нее некий телесный жар, некая эманация, которой я не чувствовал, когда был близок с Аннет. По-моему, между нами даже проскакивали слабые искры. Я, честно говоря, думал, что не засну в эту ночь, и если ненадолго прикрыл глаза, то исключительно для того, чтобы лучше ее ощущать, чтобы впитывать этот жар, превращающий меня в сгусток солнечного вещества. Мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Однако когда я — вроде бы через мгновение — вновь их открыл, за окнами было безнадежно светло, торчала ребром подушка, свисала на пол скрученная простыня, попискивал будильник, поставленный на восемь часов, и Зенны рядом со мной уже не было.

Теперь снова — не от себя. Есть вещи, о которых я могу рассказать только со стороны.

Итак, завывает сирена, мигает небо, стробоскопические вспышки света бьют по глазам, невыносимо пронзительный женский голос как будто сразу со всех сторон вопит:

— Срочная эвакуация!.. Срочная эвакуация!.. Всем находящимся в городе немедленно прибыть на вокзал!..

Однако не только это. Сам город, точно при подземных толчках, меленько, но резко подрагивает. Квотер видит, что часовая башенка, от которой они, к счастью, уже отошли, покрывается сеточкой трещин и распадается на фрагменты. Осколки ее медленно, как в сиропе, плывут в воздухе. Мало того — аналогичной сеточкой покрывается соседний дом и, разбухая стенами, начинает проваливаться как бы внутрь себя.

Они едва успевают выскочить из-под обломков.

А на проезжей части Зенна хватает его за рубашку и трясет так, что Квотер едва удерживается на ногах.

— Ты что сделал?.. Ты что натворил?.. Ты активировал настоящий вирус?.. Где ты его взял?.. Дурак!.. Буратино!.. Тупая деревянная голова!.. Боже мой, боже мой!.. Теперь мы погибли!..

Она в полном отчаянии. Она, кажется, даже не замечает, что улица, которая только что была совершенно пуста, теперь бурлит от потока панически мечущихся людей. Их сотни; возможно, тысячи. Во вспышках света, падающих с осциллирующих небес, их лица — будто рыбы, выпрыгивающие из темной воды. Зенну и Квотера сносит, они цепляются за арматуру накренившегося фонаря. «Пусти меня! Пусти!» — кричит Зенна. Она пытается вырваться, но Квотер надежно удерживает ее. Он спасет ее, он ее защитит, он вытащит ее из этого ада, хочет она того или нет. Ведь ничего страшного, в сущности, не произошло. Вражеский хаб разбит, операция успешно завершена. А то, что ее насильно перекодировали, сломали психику, превратили в зомби, как выразился бы Сэнсей, так это вина лиганцев, а не ее. Зенну здесь не за что осуждать. Ничего! Только бы им добраться до «Джера»! Только бы выйти на трафик, который приведет их домой! Там ее вылечат, в этом можно не сомневаться, там ее очистят от кода, уродующего сейчас ее мозг. Она снова станет нормальной. Она станет собой, и они будут любить друг друга всю жизнь.

Он, как безумный, шепчет все это ей на ухо. Зенна в какофонии звуков, вероятно, почти не слышит его, поскольку отталкивает и снова кричит: «Буратино!.. Дурак!..» Она кричит, что никто ее не кодировал, никто ее не переманивал, не запугивал, не покупал, что лиганцы, когда она попала к ним в плен, поступили совершенно иначе: вывезли ее за периметр и показали подлинный, а не придуманный мир. Ты хоть знаешь, кричит она, что есть совсем другой мир? Ты хоть знаешь, что существуют не только «Джер» и «Лиган»? Что в мире есть множество стран, множество народов и языков, миллиарды людей, им нет дела до наших корпоративных войн. Ты представляешь хотя бы, в какой стране живешь? Ты хотя бы знаешь, на каком языке говоришь? Ты хотя бы догадываешься, кто ты такой?.. Боже мой, вырываясь, кричит она. Они предложили мне не предательство, а свободу! Боже мой, я вытащила бы тебя отсюда! Через полчаса после имитации вирусного паралича лиганцы нанесли бы ответный удар — по прямому трафику, который был проложен для нас, — твой «Джер» развалился бы, и я вывела бы тебя за периметр. Не в виртуал, сотканный из фэнтезийных галлюцинаций, а в реальный мир, где можно по-настоящему жить, в подлинный мир, где можно отличить правду от лжи. Мы в самом деле обрели бы свободу. Ты представляешь, что это такое — Свобода? Хотя откуда тебе…

Ей все-таки удается вырваться. Паническая толпа уже схлынула, они оказываются в тревожной уличной пустоте. Перестает вопить сирена тревоги. Выключается голос, требовавший бежать на вокзал. Небо уже не вспыхивает, не бьет огнем по глазам, а лишь слабо мерцает, источая тяжелый туман. Он дом за домом поглощает городской антураж. И из этого плотного, будто каша, тумана, словно овеществленный его цифровым адским нутром, выпрыгивает на асфальт перед ними железный пес и тормозит так, что со скрежетом вылетают искры из-под расставленных лап. Зенна ахает. Квотер ошеломлен. До сих пор о железном псе он знал лишь по слухам. Это самое опасное оружие, какое только сумел создать «Лиган». Аналитики предполагали, что скопирован он с какого-то древнего фантастического романа и напичкан магией так, что практически неуязвим. Выглядит пес устрашающе: размером с теленка, Квотеру чуть выше груди, колючая железная шерсть стоит дыбом, а из раскрытой пасти высовывается длинная стальная игла. Яд, мутной каплей висящий на ней, способен убить человека в один момент. Ни мгновения не промедлив, пес приседает и прыгает. Железное тело несется по воздуху как всесокрушающий смертельный таран. У Квотера нет времени, чтобы хоть как-то сориентироваться. И у него нет ни магии, ни оружия, потому что ни то ни другое сквозь фильтры в город не пронести. Он делает единственное, что может. В тот миг, когда пес неудержимо летит вперед, нацелившись почему-то не на него, а на застывшую чуть в отдалении Зенну, Квотер, в свою очередь, прыгает наперерез, рассчитывая хотя бы массой своей сбить пса с траектории. Попытка, разумеется, безнадежная. Железная махина ударяет его, как бешеный локомотив, и, кажется даже не дрогнув, отбрасывает в сторону метров на двадцать. Квотер со всего размаху шлепается на асфальт. А когда он поднимается, полный боли, на дрожащих ногах, все уже кончено. Зенна лежит, безжизненно распластавшись на мостовой, тело ее расслаивается на подрагивающие разноцветные пиксели, и апокалиптический зверь, высящийся над ней, втянув иглу, облизывает морду огненным языком.

Теперь, видимо, очередь Квотера. Он готов к смерти — в конце концов, к ней готов каждый, кто выходит в боевой вир-туал. Однако смерть почему-то отодвигается. Железный пес равнодушно скользит по нему багровыми, без зрачков, светящимися глазами, хрипловато зевает, демонстрируя зубастую пасть, приседает на задних лапах и одним громадным прыжком скрывается за домами.

Квотер чуть не падает от нахлынувшей слабости. Ему плохо. По всему телу растекается слизистая жгучая желчь, вытесняет кровь, прорывает капилляры в мозгу и с кислотной жадностью начинает пожирать его изнутри. Больше всего Квотеру сейчас хочется лечь — повалиться туда, где гаснут последние голубоватые пиксели, оставшиеся от Зенны, и лежать, лежать, просто лежать, не думая ни о чем, пока его самого не растворит мертвый туман.

Но он не ложится. Он знает, он подсознательно чувствует, что это еще не конец. Конкретная битва выиграна, но война продолжается. У него есть долг, он обязан его исполнять. Внутри опять как будто включается жесткий, тщательно сработанный механизм, и потому Квотер судорожно вздыхает и, тупо переставляя ноги, бредет по направлению к станции. Идти, к счастью, недалеко: две улицы, далее — короткий проспект. На станции жуткий хаос. Поезд из трех вагонов, оказывается, еще не ушел, его окружает месиво кричащих и толкающихся людей. Они пытаются втиснуться в узкие окна и двери, что бессмысленно: тамбуры и сами вагоны уже забиты кричащей и толкающейся толпой. Лезущих внутрь отбрасывают десятки рук, ног, голов. Квотеру, однако, везет. Сначала он каким-то чудом протискивается к вагонам, а потом, цепляясь черт-те за что, вскарабкивается на крышу. Он ни о чем не думает, и это, видимо, помогает ему. Он действует с механической точностью, словно бот, ограниченный набором элементарных программ: вцепиться, подтянуться, поставить ногу, перевалиться на крышу, ухватиться за выступающее ребро. В этот момент поезд свистит и трогается, кто-то срывается, падая на платформу, кто-то жалобно верещит: «Держите, держите, меня!..» Отплывает назад вокзал, открывается геометрия улиц, ведущих на пляж. Квотер видит, как башня коммуникационного центра, элегантная, с колбочкой расширения на конце, переламывается сразу в двух или трех местах и пропарывает своими обломками крыши ближних домов.

Впрочем, город тоже отплывает назад. Распахивается вокруг уже знакомый сельский пейзаж: озера с голубоватой водой, холмы, кромка леса, жемчужные, нежно светящиеся облака. Вполне мирная, успокаивающая картина. Вместе с тем Квотер видит, что уже клубится над горизонтом тяжелый комковатый туман: игрушечные облака одно за другим гаснут в нем, а сквозь марево изумрудной травы, будто топи в болоте, протаивают чернотой лакуны цифрового небытия.

Все, хабу конец. В течение суток техническое подразделение «Джера» возьмет его под контроль, а еще через трое суток вытеснит из этого региона весь лиганский низкокачественный ширпотреб. Это, несомненно, победа. Квотеру следует ликовать, поскольку и он внес в эту победу свой вклад, но особой радости он почему-то не чувствует. Если бы с ним сейчас была Зенна! Если бы она также, вцепившись в вагонное жестяное ребро, ощущала всем телом скоростную дрожь поезда! Если бы ветер, пахнущий весенним парфюмом, тоже омывал ей лицо! Однако Зенны больше не будет. Вторая смерть: она ее вряд ли переживет. Мало кому удается воскреснуть вторично. К тому же Зенна — он это теперь понимает — окончательно и неизлечимо больна. Неизвестно, каким образом трансформировали ее в «Лигане», но все, все, что он ей горячечным шепотом обещал, это наивные мальчишеские мечтания. Никто уже не сможет ее исцелить. Даже лучшие джеристские медики не в состоянии купировать общую когнитивную шизофрению. Это когда иллюзии полностью вытесняют реальность и человек начинает жить в мире, которого не видит никто, кроме него. Мозаика разных стран! Люди, говорящие на множестве языков! Не надо быть медиком, чтобы поставить диагноз.

И даже это, пожалуй, не главное. Обдуваемый ветром, Квотер понемногу приходит в себя и начинает осознавать, что победа, которой он радовался, вообще говоря, эфемерная. Нечему тут, вообще говоря, радоваться. Это не победа, а поражение, которое может полностью уничтожить весь «Джер». Он внезапно догадывается, почему чувствует в себе едкую желчь. Это вовсе не яд с шерсти железного пса, как он первоначально предполагал. Это вирус, который ему подсадила Зенна. Вот в чем заключался смысл операции со стороны «Лигана». Вот почему их двойка так легко прошла в хаб. Вот почему никакие фильтры не отреагировали на них. Вот почему, когда Зенна его целовала, он ощущал, что они стали чем-то единым. Ментальная конъюгация — очень мощный процесс, он всегда порождает чувство надличностной полноты. И вот, наконец, почему его не тронул железный пес. Не было никакого смысла его, то есть Квотера, убивать. Напротив, он должен был целым и невредимым вернуться домой и принести в себе вирус, который заразит «Джер» той же чумой. А Зенну пес убил бы в любом случае. Она и должна была здесь погибнуть, чтобы не было никакой осечки на обратном пути.

Квотера ощутимо трясет. И не только потому, что на частых рельсовых стыках подрагивает вагон. Его трясет, потому что ядовитая желчь уже пронизывает весь мозг. Каждый нейрон, каждый синапс, каждый аксон погружен в жгучую кислотную слизь. Квотер отчетливо понимает, что находится в тупике: либо вирус при проходе через периметр «Джера» будет выявлен и немедленно уничтожен, но тогда вместе с вирусом будет стерт и он сам — выбраться из аватары он уже не успеет, — либо вирус сквозь фильтры все-таки проскользнет, но тогда будет уничтожена корпорация «Джер» — крах ее будет полным и окончательным. Развалятся внутренние коммуникации, ядра процессоров захлебнутся в пене чумной волны, произойдет деструкция системных полей, и детрит, агонизирующие остатки их, съест хищный «Лиган».

Есть, правда, один выход. Да-да, лихорадочно думает он, выход все-таки есть. Если Квотер — каким образом, не имеет значения — умрет здесь и сейчас, то и вирус, подсаженный в его аватару, умрет вместе с ним. А сам Квотер воскреснет — чистый, как утренний свет, как птица феникс, как новорожденный младенец, первый раз в жизни открывший глаза. Правда, для этого ему требуется умереть. А где гарантия, что он потом в самом деле воскреснет? Статистики на этот счет он, конечно, не знает, но Мика, у которой уши, как у слона, однажды уловила среди медиков слух, что после первой смерти воскресает чуть более пятидесяти процентов. Чуть более половины — после первой смерти и примерно десять-двенадцать процентов — после второй.

Шансы относительно неплохие.

Решайся, говорит он себе. Если ты сейчас не умрешь, то все будет напрасно. Напрасно погибнут пацаны в отвлекающей Ddos-атаке. Напрасной окажется гибель Аннет (кстати, у нее это была первая смерть). И напрасной окажется гибель Зенны, которая вряд ли теперь вернется в реальный мир.

Собственно, решаться ему не надо. Он уже давно все решил — еще тогда, когда стал бойцом «Джера». Или, как полагает Зенна, все было решено за него? Обстругали, как Буратино, кой-чему научили и бросили в бой? Квотер гонит от себя эту мысль. Он видит, что приближается мост, переброшенный через речку, струящуюся по камням. Сейчас берега ее стремительно расширяются, дно трескается, лавина камней ссыпается куда-то в провал, и вместо них гладью змеиной кожи всплывает непроглядная тьма. Он догадывается, что началась блокировка хаба. Поезд, конечно, еще успеет пройти на ту сторону, а потом мост лопнет, обрушится, образовав карантинный каньон, который никакому вирусу не преодолеть.

Вот он, выход, думает Квотер. Поднимается на крыше вагона — чуть пригнувшись, чтобы не опрокинул его встречный воздушный напор. И когда поезд, подрагивая, достигает середины моста — поднимает руки над головой, отталкивается и, как в воду, прыгает вниз.

Он не знает, сколько продлится этот полет.

Наверное, секунд пять или шесть, пока его не проглотит гладкая чернота.

Ни одной мысли в голове больше нет.

Он лишь радуется тому, что смерть его будет мгновенной.

Я забрал оба оставшихся арбалета, а затем, поднявшись по склону, выбрал позицию у трех валунов, образовавших собой полукруг. В амбразуры меж ними склон хорошо просматривался, и при атаке его невозможно было преодолеть без потерь. К тому же, когда стрелы закончатся, а их у меня — из трех колчанов — осталось всего десять штук, отсюда я смогу отступить под прикрытие стен фактории и работать мечом, не давая себя обойти.

Я рассчитывал, что у меня в запасе примерно час. За это время — в реальности оно составляет около двух минут — лиганские аналитики, вероятно, сообразят, чем закончился бой, согласуют программы и задействуют оперативный резерв. Причем вряд ли они снова бросят в сражение мантикор. Мантикора — оружие дорогое, нерационально тратить его на решение частных задач. Скорее они подтянут оборотней из болот — все равно, раз мы потеряли факторию, трафик с нашей стороны уже будет не проложить. Значит, за болотами надо следить особо. Можно было, конечно, попробовать самому пробиться сквозь них, но, поразмыслив на этот счет, я только вздохнул: пройти болота, не имея ни грамма магии, — дело практически безнадежное. Чем я замощу гать через длинную вязкую топь? И как буду отбиваться от слизняков — меч и стрелы проходят сквозь них, не причиняя вреда?

В общем, два часа виртуальной жизни — это предел. Уже завтра (по реальному времени, разумеется) в Зале Славы будет включена моя фотография. Заиграет гимн. Господин Пак скажет скорбную речь. Но до этого он погасит фотографию Зенны, которая сейчас висит последней в ряду. И никто уже никогда не вспомнит, что такая Зенна — была. Разве что Мика, если ей удастся воскреснуть. Разве что штабные стратеги, которые будут просчитывать новый оперативный сюжет. Но для них Зенна — просто кодовое имя.

Саму Зенну я больше не видел. Ее унесли из кресла пилота, прежде чем я воскрес.

О предательстве никто даже не заикнулся.

Героическая смерть, которой готов был погибнуть каждый из нас.

Осталась только фотография на стене.

— Ты все сделал правильно, — сказал мне тогда Сэнсей. — Аналитики в штабе особо просчитали каждый твой шаг и пришли к выводу, что ты выбрал лучший вариант из возможных. Гордись этим, мальчик. Ты спас нас всех.

И он, будто награждая неким знаком отличия, прикоснулся ладонью к моей груди.

Меня это почему-то не успокоило.

На карте, которая в реальном времени показывала соотношение сил, красным цветом теперь был выделен лишь небольшой, на две ладони, фрагмент. Расположен он был в правом нижнем углу, и лично мне было ясно, что через какое-то время он исчезнет совсем. Район, изолированный от внешних рынков, нежизнеспособен. Автаркическая экономика быстро проест самое себя. Но дело было даже не в этом. На днях Мика, которая всегда знала все, шепнула мне, что идут переговоры о корпоративном слиянии: «Джер» войдет в структуру «Дигана» как автономное подразделение.

— У них сейчас разгорается конфликт с «Би-энд-Би», им понадобятся опытные бойцы. Придется надеть синюю форму — жуть!

Она скорчила рожицу.

Я лишь пожал плечами.

Зато сразу от Мики пошел к госпоже Зоране и попросился в рейд на факторию, который разрабатывал штаб. Я знал, что этот рейд ничего хорошего не сулит. Так, призрак активности, попытка продемонстрировать, что «Джер» еще жив, еще может причинить «Дигану» некоторый ущерб. Мелкий козырь на переговорах.

Однако я знал и другое: синюю форму «Дигана» я никогда не надену. Они соблазнили Зенну «свободой», они погрузили ее в иллюзию, где она напрочь потеряла себя. А потом, когда Зенна стала им не нужна, они просто стерли ее.

Вот почему я попросился в этот самоубийственный рейд.

Вот почему я спустил курок, когда мантикора холодно и безжалостно улыбнулась.

Если уж поднял знамя, надо защищать его до конца.

Если уж встал в ряды, надо идти вперед — пока бьется сердце и течет в жилах кровь.

Кто сражается — тот не предает. А кто предает — тот не сражается.

Я смотрел на каменистый безрадостный склон, сбегающий в ад, на поросшие дикой осокой топи, откуда должны были появиться оборотни, и мне было ясно, что сейчас я умру. Мне было ясно, что сейчас я умру — вторично и уже окончательно.

Меня это, впрочем, не беспокоило.

Умру — значит, умру.

Смерть — не самое страшное в жизни.

Все равно когда-нибудь умирать.

Мне только хотелось бы, чтобы Зенна, если она все же жива, если она бесплотной, призрачной тенью блуждает сейчас по пространствам иллюзорных миров, увидела, что умираю я не просто так.

Я не просто так умираю.

Надо мной развевается золотое, с яркими багровыми звездами, вдохновенное, гордое и величественное знамя вечной войны…

Много лет спустя Варя и Антон вспоминали события того лета, пытаясь понять, что же все-таки двигало их отцом. В итоге оба сошлись на том, что начинать надо с того, что два года назад к ним приехал дедушка.

Это был единственный раз в их жизни, когда они видели слезы отца. Дедушка стоял рядом со своей машиной, обнимал папу, а тот плакал. Мама держала детей за руки в паре шагов. Сначала они рвались тоже обнять дедушку, но потом испугались. Отец плакал громко.

Дедушка похлопывал его по спине, как маленького, и приговаривал:

— Ну-ну, Андрюшка… Ну-ну.

Дедушка был худой — гораздо худее, чем в предыдущие приезды, с густым беленьким ежиком на голове.

Потом папа перестал плакать, все развеселились, дедушка посадил Варю на плечи, мама ахнула, но дальше уже было все хорошо.

Антон еще запомнил, что в то лето дедушка вставал раньше всех и готовил завтрак, ел сам — один, а потом еще раз завтракал вместе со всеми. Антон пару раз просыпался на рассвете от того, что дедушка гремел на кухне посудой, и присоединялся к нему. Это были очень веселые пирушки, в тишине, пока вся семья спит. В следующем году, когда Антон спросил дедушку, почему тот перестал вставать так рано, тот засмеялся и ответил, что наелся.

После того жизнь шла вполне обычно. Мама возила ребят в школу и в бассейн. Отец приходил поздно и устраивал с детьми догонялки на площадке за домом, но иногда исчезал на две-три недели в командировки. По утрам он будил Антона, чтобы делать зарядку вместе.

События понеслись галопом одиннадцатого мая. Среди бела дня мама примчалась за ребятами в школу, ничего не объяснила и очень злым голосом отказалась заехать купить мороженого. День был жаркий; в открытое окно электромобиля бил поток воздуха, Варе было щекотно, она смеялась, а мама закричала: «Замолчи!».

Едва приехав домой, мама включила мультики, кинула детям большой пакет витаминных хрустяшек и бутылку воды и убежала в сад.

Антон настроил мультики на Варин возраст и выглянул на террасу. Мама стояла посреди большой клумбы с лопатой и выкапывала гладиолусы. Потом она сложила их в корытце для сорняков и унесла к компосту, но не бросила, как обычно бросала сорняки, а раскопала ямку и зарыла цветы вместе с корнями глубоко под старыми увядшими ошметками.

В ямки, оставшиеся посреди клумбы, мама налила по ведру воды — и ничего туда не посадила; унесла ведро в сарай и вернулась в дом. Хлопнула дверца холодильника.

Антону не хотелось смотреть мультики, и вообще он боялся, что мама поссорилась с папой. Обычно-то мама так себя не вела. Он подумал и достал читалку.

Потом мама сунулась к ним и спросила, хотят ли они есть. Потом все вместе обедали, мама управилась быстро и сидела, уткнувшись в планшет. Потом уронила планшет, оставив его лежать на полу, убежала в зал, вернулась с телефоном.

— Да, Андрей. Я сделала, как ты сказал. На вид, — она выглянула в окно, — на вид никого. Ну, ты же знаешь, Мишены еще две недели должны быть в отпуске, а слева не въехали еще. Да, открыла. Жду. Я тоже, Андрюш.

Она убрала телефон в карман, увидела, что Варя подобрала планшет и положила возле ее чашки, и медленно, как-то криво улыбнулась.

Где-то вдалеке бахнуло, зарокотало. Мама выскочила на террасу, Антон за ней. На небе ничего не было видно — ни флайера, ни самолета. Мама вздохнула и за руку увела Антона в дом, посмотрела на потолок, хмыкнула и махнула рукой.

Вроде бы они посмотрели то ли два, то ли три длинных мультфильма подряд, мама сидела вместе с ними на диване, обнимая их за плечи. Потом за окном забибикало, мама вскочила и убежала. На подъездной дороге к хутору неуклюже разворачивалась огроменная фура. Она проехала в открытые ворота соседского дома, прямо по лугу протянула вверх по холму и остановилась вдоль опушки дубравы. Мама бежала по холму вверх.

Антон дернул Варю за руку, они выскочили на террасу и побежали за ней. Из кабины выскочил папа, быстро обнял маму, обежал фуру, открыл заднюю стенку и забрался внутрь.

Мама стояла возле открытой створки с поднятыми руками, из темноты высунулся отец с чем-то округлым и блестящим. Больше всего это было похоже на яйцо размером с микроволновку, сверху из него торчали тонкие веточки с завитками, как у петрушки. Мама осторожно приняла яйцо, отнесла на несколько шагов в сторону, утвердила возле кочки и вернулась к фуре. Отец подал ей второе. Мама поставила второе яйцо с петрушкой рядом с первым и, нахмурившись, посмотрела на детей:

— Не смейте трогать! Они хрупкие, очень! Я вам потом объясню, как с ними себя вести, пока лучше даже не подходите. Антон, следи за Варей.

Петрушки дрожали и потрескивали. Антон крепко взял Варю за руку. Отец с мамой тянули длинный веревочный жгут к ближайшему большому дубу. Обвязали дуб внизу, потом папа забрался на вторую развилку, перекинул веревку вниз, мама подтянула ее. Отец убежал обратно в кабину, мама что-то крикнула, фура проехала вперед, веревки натянулись и из фуры с тяжелым вздохом выпал обвязанный веревками огромный комель и задрожал, повис на стволе, уходящем в фуру.

— Там, наверное, целое дерево, — сказал Антон Варе.

— А это деревины детки? — ответила она, все еще глядя на петрушки.

— Не знаю.

Папа с мамой вместе потянули за веревки, комель съехал до самой земли. Как плети развернулись длинные отростки, врылись в землю, вцепились в соседние деревья. Комель сам начал медленно вытаскивать себя из машины. Отец влез в кабину и проехал несколько метров. Ствол медленно, с трудом изгибаясь, поднимался, машина подалась еще вперед, и наконец освободилась густая зеленая крона. Сломя голову прибежал отец, они с мамой вместе схватились за веревки, перекинутые от больших ветвей к дубу, и повисли на них.

Медленно качаясь, дерево встало. Родители быстро распутали веревки, покидали их в машину, отец осторожно, задом, повел фуру вниз с холма. Мама вернулась к ребятам.

— Молодцы, — сказала она, — сейчас надо унести их в сад. Я возьму одного и Варю, а ты смотри за вторым, чтобы не упал. Она подняла яйцо и пошла было вниз, но от опушки затрещало, зашумело.

— Ой, — сказала мама, — ладно. Подождем.

Она поставила яйцо на землю, уселась рядом, поманила Варю и усадила на колени.

— Подождем, пока папа вернется.

Папа вернулся пешком — наверное, через час.

— Она нас не отпускает.

— А, — с досадой сказал отец, — а я-то надеялся, что ты мне с колеей поможешь. Ничего, сейчас.

Он пошел к дереву, которое стояло тихо среди дубов и почти слилось с ними и цветом коры и тоном листьев. Отец встал к дереву лицом и защелкал языком. Дерево потрескивало. Папа, не переставая щелкать, повернулся и показал рукой на сад — его сверху было хорошо видно: и яблони, и кусты, и большую грушу, и лужайку, и клумбу с раскопанными ямами.

Потом папа спустился к семье.

— Вроде уговорил, — сказал он. — Лея, ты бери вон того, поменьше.

Он поднял одно из яиц и понес вниз. Мама, взяв второе, пошла за ним.

Родители вкопали яйца в клумбу, присыпали землей, обложили дерном. На виду остались только тонкие стебли с кудрявыми листочками. В клумбе их было не различить.

— Так, теперь колея, — сказал папа.

Весь оставшийся день, пока не стемнело, ребята помогали родителям заровнять взрытую тяжелыми колесами фуры землю у холма и на соседском участке. Когда стемнело, мама увела детей в спальню, поцеловала обоих и ушла. Утром родители долго не вставали. Антон позавтракал сам, накормил Варю, выглянул в окно и понял, что родители, наверное, работали всю ночь. От широких полос взрытой земли не осталось и следа, только лужайка за пустовавшим домом исчезла: вместо нее был квадрат голой черной земли.

Отец больше не ходил на работу. Он возился по дому: чинил лестницу на чердак, что-то делал в подвале. Много гулял с детьми — в дубраву на холме, в лог за холмом, где текла маленькая речка, в далекие поля на той стороне дороги. Мама готовила еду, играла с ними, валялась в гамаке с книжкой и ухаживала за садом. В школу дети тоже перестали ходить как-то враз — ни тебе последнего звонка, ни скучной церемонии получения итоговых баллов. Пару раз папа брал маленькую мамину машинку и ездил в город за едой. Детей он с собой не брал.

Варя вспомнила потом, как однажды в те дни ей приснился плохой сон, она встала и убрела в родительскую кровать. Но ни мамы, ни папы в постели не оказалось. Она испугалась, проснулась окончательно и вышла на террасу. Родители стояли, обнявшись, и смотрели на небо. По небу летели голубые искры, медленно падали за горизонт.

— Думаешь, отобьются? — спросила мама.

— Думаю, нет, — ответил папа, — наши подготовились как надо. Только…

— Что только?

— Только что толку. Свалим этот корабль, а сколько их еще?.. У них под семьдесят планет.

— Ну, может, плюнут да не станут связываться? — осторожно спросила мама.

— Одна надежда, — вздохнул отец.

Небо осветилось, как днем. Варя испугалась и заплакала. Папа подбежал и схватил ее на руки, унес в дом. Она вспомнила этот эпизод только много лет спустя, и ей долго казалось, что это был только сон. Но видеозаписей тех голубых искр и огромной вспышки сохранилось много. Повстанцы разрушили орбитальную крепость, из которой дриадары правили Землей. Наземные центры дриадаров также падали один за другим, без поддержки из космоса их дни были сочтены.

С какого-то момента (кажется, после первой июньской грозы) папа стал каждое утро ходить наверх, к Мемсахиб — так он в разговорах с мамой называл большое дерево, которое пряталось в дубраве.

— Она боится, — сказал он маме как-то утром, — и кстати совершенно правильно боится. Антошка будет ходить со мной, язык освоить ему не помешает. Малышам добавь сегодня удобрений, из синей банки, где-то ложку на ведро. Мемсахиб беспокоится, что им не хватает микроэлементов.

— Ладно, — сказала мама, — с утра простой полью, а на ночь разведу с удобрениями. Ты знаешь, что Варежка с ними шепчется?

Папа улыбнулся.

— Пусть шепчется. Им ведь, наверное, тоже страшно.

Папа садился перед Мемсахиб на кочку и щелкал языком. Повторял для Антона по-русски. Опять щелкал. Переводил шелест и потрескивания.

В основном речь шла о детях. Им нужно было много света и с кем-нибудь разговаривать. Маленькой петрушке нельзя было зябнуть. Папа пообещал установить наземный термометр и убирать маленькую петрушку, если что, в дом.

Но чаще всего папа повторял одну и ту же фразу: «Не знаю».

— Она спрашивает, нет ли каких известий о ее муже, — сказал папа Антону, — я отвечаю, что не знаю ничего. Это неправда, сынок, он умер. Она это знает, спрашивает на всякий случай.

А Варя действительно понимала, о чем шепчутся малыши. Им было скучно. Они просили какую-нибудь историю, и Варя стала приходить играть возле клумбы с планшетом, в котором мама или Антон настраивали ей аудиокнижки. Маленькая петрушка первой стала понимать их и шепотом объясняла старшей. Мама никогда не оставляла Варю одну с малышами — боялась, что девочка повредит их, но неделя за неделей становилось все заметнее, что девочка и два кустика нашли общий язык.

— Мам, — сказала однажды Варя, — мам, она просит отнести вот это их маме.

В руках у Вари был свернутый сухой листик.

— Ты сорвала это? — с тревогой спросила мама.

— Да нет же. Она мне это дала.

Мама встала над маленьким кустиком и внимательно его рассмотрела. Вроде бы никаких свежих надломов.

— Ну, давай отнесем.

Мемсахиб ждала их у самой опушки, чуть ли не приплясывая. Умоляюще протянула к ним ветку, всю инкрустированную маленькими прозрачными кристаллами, согнула ковшиком плотный зеленый лист.

Мама подняла Варю, Варя положила сухой листик в зеленую ладонь. Огромное дерево задрожало, заскрипело. Мама внимательно посмотрела на Мемсахиб, но та уже успокоилась, нежно провела листом по Вариной макушке и отступила в лес.

Папа вернулся вечером и на мамины расспросы задумчиво ответил, что у маленькой, наверное, раскрылась вторая мозговая почка.

— Ну… — он задумчиво посмотрел на маму, — ну представь, что у Антошки выпал молочный зуб, а лезет зуб мудрости. Вот вы молочный зуб, в общем, Мемсахиб и отнесли. А с маленькой теперь тоже надо больше разговаривать. А то нехорошо, если малыши одичают.

К середине лета папа стал уезжать чаще, иногда на целый день.

— Пытаемся экономику восстанавливать в додриадарском состоянии. Никто не понимает, как это все работало, — рассказывал он маме вечером, когда свет горел уже только на кухне. — Нашли несколько бывших управленцев: половина ворюги, остальные ничего не помнят. Или не хотят. Один мне говорит — отстань, у меня альцгеймер. Я ему — кто у тебя? Мужики ржут: ты б еще сказал, рак у тебя, хрыч старый.

Мама вздрогнула.

— А вот я не подумала, — сказала она, — а как больницы работают?

— Люди же обученные остались. Но, правда сказать, не все могут. Не все. Больничных, говорят, не всех убили, где-то держат в плену. Не знаю точно, расспрашивать боюсь.

— Как-то это все… — вздохнула мама.

— Плохо не то, что это жестоко, а то, что бесполезно. Я даже думать не хочу о том, как нас накажут. А они накажут.

— Ты боишься?

— И боюсь, конечно, тоже. И жаль, что столько народа сейчас полегло на этом восстании. Если только нас считать, и то много. И впредь будет еще тяжелее.

— По радио говорят, они нам всю планету разграбили.

— Ну, это верно, — хмыкнул папа, — весь навоз, который могли собрать, двадцать лет вывозили, полпроцента атмосферного азота увезли, известняка выгребли какое-то тоже дикое количество. Мой-то шеф, он среди них считался и так не бедным, особенно не хапал, а большинству только и подавай то редкие металлы, то органику какую-нибудь.

— Ты поэтому? — мама кивнула в сторону рощи.

— Нет, — резко сказал папа, — нет. Не поэтому.

— Но почему?

— Я их ненавижу, Лея, — сказал папа, — ненавижу с тех пор, как они прилетели и сломали всю земную цивилизацию. Мне лет семь было, но я все помню. Как они стерилизовали половину населения. Как они Витальку живьем сожгли. Как города все большие разогнали. А сколько народа погибло, когда они запретили публичное вероисповедание!

— Ну, так кому нужно, можно же дома молиться?

— А, ты младше, ты не поймешь, — сказал папа. — А Витальку… Да что там, сколько было таких смертей… Он ведь даже не знал, что она была беременна.

— Аборт, что ли? — скривилась мама.

— Да. И я ничего, ничего не мог сделать. У них такие законы, и их не трогает. Ненавижу их.

— И Мемсахиб?

— И ее. Она, конечно, сама по себе ни в чем не виновата. Жена да последует за мужем, что-то такое. Но ненавижу. Просто дать ее убить — это неправильно. Пусть живет. Пусть все видит и живет.

— Пойдем, Андрюш, спать, — сказала мама.

Был дождливый день, когда к дому подъехала большая приземистая машина и из нее вышли трое мужчин, одетых так, как папа одевался раньше, когда каждый день ходил на работу, — коричневые штаны и рубашка, твердый жилет, каски с очками. Двое остались у машины, третий поднялся к крыльцу. Мама цыкнула на ребят, чтобы спрятались подальше, Антон ушел на второй этаж и осторожно подобрался к окну.

— Андрей, я знаю, что они вылечили твоего отца, — говорил чужой человек, — но кроме личных причин, есть и более серьезные.

— Я присягу давал, — отвечал папа.

— Понятно, — человек тяжело вздохнул, — тогда так. У меня нет выбора. Мы уже видим тормозной след. Они будут здесь недели через две. Я без тебя отсюда не уеду.

Папа долго молчал, потом спросил:

— Ну?

— Ну, так. Ты работаешь инструктором на базе в Сплите. Обучишь, сколько успеешь. А взамен я не пойду в твой огород.

— Ясно, — сказал папа, — пойду детей обниму. Если нужно, зайди со мной, проследи.

— Зайду, — ответил тот человек, — извини, но зайду.

Папа поцеловал маму, она заплакала. Потом он обнял и потормошил Варю, отдал ее маме, наклонился к Антону и тихо ему сказал:

— Береги маму с сестрой. И малышей тоже.

Антон обнял папу, замер на миг, потом папа встал и ушел с теми людьми.

Теперь Антону пришлось самому ходить к Мемсахиб. Он брал с собой Варю, потому что она гораздо лучше ее понимала. Мемсахиб перестала спрашивать о своем муже — ей было очевидно, что дети не знают. Она с каждым днем становилась все тише и грустнее, и однажды Антон с Варей увидели, что она почти вся пожелтела.

— Что с вами? — прошелестел Антон.

Мемсахиб медленно-медленно наклонилась всем телом и опустила из кроны ветку, на которой дети увидели длинную цветоножку, завязь величиной с Варину голову в короне из пожелтевших мертвых лепестков. Цветоножка со стороны Мемсахиб была твердой и зеленой, а со стороны цветка — коричневой и скукоженной.

— О нет, — сказала Варя, — у нее ребеночек умер…

Она подошла к стволу Мемсахиб и уткнулась в него головой.

— Что мы можем сделать? — с трудом подобрал слова Антон. Мемсахиб зашелестела.

— Мы за мамой сходим, — решил Антон. — Варежка, пойдем приведем маму.

— Я тут побуду, — всхлипывая, сказала Варя. — Да как же я малышам скажу?

Мама, услышав от Антона, что случилось у Мемсахиб, вымыла руки от теста и быстро пошла за ним наверх.

Варя сидела на корне Мемсахиб и кивала головой.

— А, мам, — сказала она, — вот слушай. Маленького надо завернуть… в травку или веточки… или в корзинку, только не пластмассовую, а такую, как у тебя нитки лежат, из палочек… и свернуть и положить туда камешек, а все это положить в воду. Глубоко.

— Ей самой нужна какая-то помощь? — серьезно спросила мама Варю.

Варя с Антоном перевели вопрос и долго вслушивались в ответ.

— Сейчас нет, может быть, весной, — наконец решили они.

Мама потерла лоб.

— Если спуститься с той стороны холма, там в долине будет озеро. Мы отнесем корзинку туда, а Мемсахиб все увидит, если пройдет лес насквозь и встанет на опушке, — мама показала туда рукой.

Мемсахиб кивнула.

Они вернулись домой, Варя о чем-то нежно пощебетала с маленькими — хоть и заметно подросшими за лето — дриадарами, включила им сразу целый плейлист из сказок и положила планшет прямо в клумбу. Мама вытряхнула корзинку и нашла пару циновок, которыми в хорошую погоду застилали стол на террасе.

На вид они выглядели как обычная семья на прогулке. Мама с детьми, в руках корзинка — наверное, с едой. До озера было почти два километра, шли они медленно, и уже ближе к концу дороги Антон обратил внимание на какой-то шум — словно зудение. Зудение висело в воздухе, не повышаясь и не понижаясь.

— Хм, — сказала мама, — похоже, началось.

Они дошли до озера, оглянулись на холм. Среди деревьев опушки мелькало желтое. Антон нашел большой камень, мама вкатила его в корзинку, обмотала циновкой и на двух руках вынесла корзинку на дальний конец причала. В воду она ушла почти без звука.

Пока они возвращались, над ними дважды прошли большие корабли знакомой неродной формы. Дома было тихо. Варя ушла к малышам, Антон обнял маму.

За Мемсахиб прибыли через два дня. Ее и маленьких дриадаров увезли, не сказав ни маме, ни детям ни слова. Через неделю мама сказала Антону, что ни Сплита, ни всего побережья, где папа тренировал солдат, больше нет. Мама собиралась переезжать в город и искать работу, но тут к ним прилетел небольшой корабль с двумя дриадарами и человеком.

Человек сказал, что Мемсахиб выкупила у своего правительства холм и озеро и просит маму принять должность их хранителя. Мама долго читала условия договора, о чем-то спорила с дриадарами через переводчика, но позже призналась ребятам, что согласилась, едва взглянув на размер ежемесячной оплаты. Людям разрешалось жить на хуторе, заводить животных и возделывать землю, пускать в озеро домашних птиц, но не брать из него воды и не рубить деревьев на холме.

Дети Мемсахиб выросли, маленькая теперь ростом с сосну и служит помощником координатора всей Европы. Старший, мальчик, еще учится в высшем военном училище и часто звонит Антону. Он очень воодушевлен идеей совместных человеческо-дриадарских войск, которая сейчас обсуждается в локальном правительстве; он один из немногих дриадаров, которые действительно понимают хотя бы один язык людей.

Мемсахиб вернулась на озеро и стоит над ним, зимой и летом, всегда на одном и том же месте, молча. Когда к взрослым Варе и Антону прилетел вышедший из дриадарской тюрьмы дедушка и они рассказывали ему обо всем, дедушка стоял на берегу озера Мемсахиб и внимательно смотрел в воду.

— Мы действительно теперь не рабы и не хозяева, — сказал он Антону. — Общее горе — это такой растворитель, после которого не остается границ. Ты, правда, собираешься лететь с тем парнем на их планету?

— Ну да, — сказал Антон.

— Лети. Я постараюсь дождаться тебя. Если нет, я попрошу, чтобы Мемсахиб приняла меня где-нибудь тут. Она, наверное, не откажет.

Кай понимал, что пялиться, чтобы понять, следит ли за ним старик за прилавком, не стоит. Так он сразу раскрылся бы. Поэтому Кай глядел на отражение старика в витрине с прохладительными напитками, давно уже теплыми — тратить энергию на охлаждение напитков было уголовным преступлением.

Из-за неправильного прикуса верхняя челюсть владельца магазинчика выпирала, делая его чуть похожим на обезьяну; всю наличную седую шевелюру он зачесывал назад тонкими прядями. Насупившись, старик взирал на Кая с подозрением. Кай знал, что кажется оголодавшим мальцом, сирота сиротой, но сделать ничего не мог — не находил в себе сил на то, чтобы перестать хмуриться и выдавить из себя улыбку. И габариты Кая ему, скорее, мешали. Недаром мама говорила, что в свои тринадцать лет он выглядит на все шестнадцать.

Воспоминания о маме вызвали волну боли. Сам Кай сейчас ощущал себя не на тринадцать, а на восемь. Хотелось к мамочке, хотелось прижать лицо к ее длинным, мягким волосам, чтобы она покачала его на руках. После вторжения все дети хотели одного и того же. Крутых не осталось, только испуганные. И отчаянные вроде Кая.

Дверь скрипнула, и пухлая женщина с татуировкой на плече потопала к прилавку. Улучив момент, Кай сунул три толстых куска вяленого мяса и пакет с фаршем под куртку, прижав их к телу левой рукой.

Выпрямившись, он пару секунд глядел на напитки в витрине — по большей части домашнего приготовления: отпечатанные на бутылках фирменные логотипы были полузаклеены белыми бумажками, надписанными от руки. Поспешишь — будет шиш. Кай вновь остановился на пути к двери, якобы посмотреть, что за новости показывает три-ди над передним прилавком.

Шла военная хроника: полдесятка луйтенов атаковали термоядерную станцию. Столько луйтенов сразу — редкое зрелище. Они были одиночками и, объединяясь, теряли часть своих преимуществ. Групповая атака обычно означала, что цель, по их мнению, плохо защищена.

Кая воротило от одного вида луйтена: гигантская морская звезда, безликая, немая. Двое летели в странных, повторявших луйтенскую форму тела шести- и семиконечных кораблях, остальные галопировали по земле на трех-четырех конечностях, стараясь держаться под прикрытием машин и деревьев, и метали свободными отростками снаряды-молнии. Солдаты палили наугад, потому что целить в луйтена бесполезно: он просто выдернет намерение из головы и отклонит выстрел. Будь у солдат оружие помощнее, огнестрелы или 360-е кассетники, у них был бы шанс. Впрочем, будь у них оружие помощнее, луйтены знали бы об этом — и воздержались от атаки.

Когда смотреть стало невозможно, Кай направился к выходу.

Старикан неожиданно резво выдвинулся из-за прилавка и прижал Кая к двери, размахивая шокером.

— Хоть я и ничего не видел, ты явно что-то стырил. — Он повел шокером. — А ну распахни куртку.

Кай хотел сказать старику, что у того нет права обыскивать ребенка лишь потому, что ребенок грязный и усталый, но толку спорить? Он сунул руку под куртку и достал мясо.

Пухлая женщина с розовой татухой охнула и потрясла головой. Подошла ближе.

— Я хороший. Просто, ну, папу с мамой убили во время атаки на Ричмонд и идти мне теперь некуда. — Кай говорил визгливо, поскуливая как ребенок. — Мне очень хочется есть.

Старикан вырвал мясо из вытянутой руки.

— Я знаю, ты не врешь. Паршивые времена. — Он мотнул подбородком в сторону дороги. — Иди в Агентство по беженцам, может, там тебя покормят.

— Агентство закрыто. Как я досюда добрался, так все время и закрыто. Пожалуйста, дайте мне один кусок.

Старик дернул головой.

— Я не могу раздавать еду голодающим.

Он жестом указал Каю на дверь.

Тот выглянул в темную, холодную, дождливую ночь. Дождь стучал по витрине, еще немного — и пойдет град. Кай обернулся.

— Можно я хотя бы останусь тут, в тепле? Я ничего не возьму, обещаю.

Старик страдальчески скривился.

— Нельзя. Я из-за тебя работы лишусь.

Кай толкнул дверь, пряча подбородок в воротник. Сунул пустые руки в карманы и быстро пошел по улице, лавируя между кучами мусора, в основном электроприборов, которые не работали или потребляли слишком много энергии. Мимо со свистом проносились машины, но редко-редко. Совсем не так, как до войны.

Кай брел куда глаза глядят. Дойдя до конца квартала, он свернул налево, оставляя автомагистраль за спиной, миновал многоквартирные дома; все это время он глазел на теплые желтые огни за окнами, покрытыми защитной сеткой. Кай очень хотел оказаться в одной из этих квартир, в теплой постели, но нигде не видел зеленых лент, сигнализировавших, что тут рады беженцам. Либо квартиры уже полны, либо, скорее всего, семьи игнорируют просьбу президента Вуда дать убежище тем, кто бежал от луйтенов.

Беда в том, что беженцев стало многовато. До падения Ричмонда они появлялись в центре по мере того, как морские звезды захватывали все новые окраинные районы, и Кай с родителями делали что могли, чтобы помочь бедолагам, — это был их долг. Кай раздавал одежду беженцам-подросткам, звал их потусить со своими друзьями. Он помнил, как гордилась им мама, как она улыбалась, всякий раз когда он по-доброму говорил с очередным испуганным, съежившимся ребенком, который появлялся на их улице с чемоданом. Теперь, когда Кай и сам стал беженцем, таких детей стало слишком много, чтобы доброты хватало на всех. Вашингтон просто кишел ими.

Так трудно было привыкать к новым лишениям. Сначала пропала связь — луйтены вырубили спутники. Не поговоришь уже ни с бабушкой, ни с Поли, лучшим другом Кая до прошлого года. И в школьную сеть не зайти — тогда школы еще работали. Потом луйтены блокировали дороги между городами, пропала зубная паста и готовая еда. Потом захватили контроль над солнечными и ветровыми фермами, над термоядерными станциями и АЭС, и энергии не стало хватать ни на домашний ИскИн, ни на Кабуки, личный ИскИн Кая.

А теперь у него не было ни теплой постели, ни еды вообще.

Кай все больше отдалялся от лачуг импровизированного лагеря, где ночевал последние три дня. До лагеря нужно было шагать и шагать — в темноте и холоде; пытаясь найти магазин, с продавцом, который был бы не столь бдителен, как торговцы близ лагеря, Кай забрел слишком далеко.

Пальцы ног закоченели, ботинки промокли — Кай шел по лужам, которых не видел.

Так хотелось, чтобы кто-то был рядом. Кто угодно. Если выбирать из остававшихся в живых, Кай хотел бы увидеть не ребят из крутой компании, с которой водился с прошлого года, а Поли, которого знал целую вечность. Тощий, глупый Поли — перед тем, как прервалась связь, Кай часто не хотел с ним говорить, просто так, без особой причины. Когда Кай стал отталкивать Поли, мама огорчилась. Она сказала Каю, что друзей не бросают.

Кай многое отдал бы, чтобы Поли в эту минуту шагал рядом. Интересно, где он сейчас, что с ним?

Впереди высился старинный дом из кирпича и бетона. Темнели три открытых ангара — видно, здесь была мастерская кузовного ремонта, а может, пожарная часть. Зданию было лет сто, не меньше. Из кирпича давно уже ничего не строили.

В первом ангаре Кай увидел голый бетонный пол; тут хорошо укрываться от дождя, но не от холодного порывистого ветра. Три бетонные ступеньки вели к приоткрытой двери в стене. Даже если это крошечный туалет, там все равно будет теплее.

Кай дернул дверь, и та со скрипом отворилась. Пахнуло куревом. Наверное, раньше это была контора. В углу свернулась калачиком женщина. Прикрылась уголком громадного ковра, отодранного от пола. В тусклом свете Кай смотрел на ее распухшее лицо, спутанные волосы, выпученные, пустые, немигающие глаза. Он захлопнул дверь, застонав от отвращения.

Покрываясь мурашками, он спрыгнул со ступенек и выбежал из ангара под жалящий дождь.

Еще два ангара. Спать так близко от мертвого тела Каю не улыбалось, но его бил озноб, и нужно было где-то переждать ночь. Велики ли шансы найти еще один заброшенный дом?

Во втором ангаре тоже имелась дверь, но она вела не в контору, а в душевую. В третьем и последнем ангаре дверей не было, так что Кай вернулся во второй, собрал все обрывки бумаги, какие смог найти, подобрал картонный пакет и укрылся в душевой.

В помещении было влажно и немного пахло высохшей мочой. Все еще дрожа, Кай взял с кулера полрулона туалетной бумаги и стал промокать ею мокрую одежду. Получалось не очень.

Душевая была слишком маленькой, чтобы Кай мог вытянуться в полный рост; он поджал ноги, подложил под голову сплющенный пакет из-под сока, набросал на ноги побольше мусора. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что надо засыпать медленно — ИскИна, который ввел бы его в сон, тут не было.

По Кабуки он скучал почти так же сильно, как по Поли, хотя и совсем не так, как по маме. Он знал, что Кабуки ненастоящий: всего лишь куча чипов, которую запрограммировали, чтобы она говорила приятные вещи и выполняла указания, — но Кабуки был рядом с Каем столько, сколько тот себя помнил.

Кай мерз. Дрожь не прекращалась; сиплое дыхание эхом отражалось от наполовину облицованных стен.

Вспыхнул и погас образ: женщина в соседнем ангаре. Явно замерзла насмерть, может, прошлой ночью. А ведь у нее был ковер.

Сквозь оставленную Каем щель между дверью и косяком свистел сквозняк. С закрытой дверью было бы теплее, но тогда Кай не видел бы даже тонкой полоски серого света. Оставаться в полной темноте он не хотел.

Он не понимал, как это все могло случиться. Неделю назад он лежал в теплой постели; мать подоткнула его одеяло и сказала не тревожиться за папу, который вместе со своей бригадой был меньше чем в сорока милях от них, между Ричмондом и напавшими луйтенами. Назавтра Кай с детьми и стариками уже ехал в автобусе по трассе 1-95[2].

Слезами делу не поможешь, но Кай не мог не заплакать. От собственного хныканья ему становилось только хуже. Что теперь делать? Почему никто не скажет ему, что делать и куда идти? Ты почуял?

Кай заорал и вскочил на ноги. Это не воображение: слова просто пришли, они скребли по его голове, как стальные пальцы скребут по стеклу. Она курила. Зажигалка.

Кай зажал уши ладонями. Его мокрые штаны вдруг стали теплыми, он еле отдавал себе отчет в том, что обмочился. Жечь костер.

Чувство было такое, будто что-то ползает внутри черепа. Кай замер, его била дрожь, он молился, чтобы это не повторилось. Или смерть.

Кай завыл от ужаса. Он не понимал, что с ним происходит. Происходит с тобой. Кай. Замерзнуть.

У Кая зуб на зуб не попадал, его трясло от холода и от страха. Голос не умолкал, он говорил о холоде, о смерти Кая, об огне. Вокруг полно мусора, который можно поджечь, но только чем? Она курильщик. Зажигалка.

Зажигалка — то, что надо. Ты смерть это утро. Так ведь Кай?

Голос о чем-то просил. Кай боялся, что если он не ответит, голос рассердится и что-нибудь с ним сделает. Сведет его с ума, притянет в темное, кошмарное место, туда, где обитает. Что-то с голосом было не так, он был ужасно странный. Слова были будто шероховатые и скребли голову изнутри. Так ведь?

— Нет, я не хочу умирать, — сказал Кай, вздрагивая от собственного голоса, звучавшего в крохотном помещении очень громко. Она курила. Зажигалка.

Может быть, он уже сошел с ума. Ведь так оно и бывает, разве нет? Голоса в голове? Зажигалка. Ее карман.

Кай взвился опять. Ее карман. Внезапно он понял, о чем твердит голос. Она курила. Мертвая женщина курила. Он ведь учуял запах курева, разве нет? Голос говорил, что в ее кармане есть зажигалка. Да.

Он не хотел возвращаться в ту комнату. Она мертва, у нее глаза выпучены… Или ты умереть. Иди.

Кай ногой открыл дверь, выглянул в ангар, готовый увидеть монстра, который припал к полу и ждет его, но в ангаре не было ничего, кроме бетона, теней и завывающего ветра.

Сгорбившись, Кай промаршировал в соседний ангар. Его сердце ушло в пятки. Он поднялся на ступеньки, положил руку на ручку двери, чуть ее повернул.

Может, голос живет в душевой. Может, если не возвращаться, голос его не найдет, не сможет говорить с ним… Неверно. Иди уже.

Кай сжал ручку сильнее. Она была ледяной. Он повернул ее до конца и приоткрыл дверь.

Она лежала все там же. Он открыл дверь настолько, чтобы войти. Она была немолода, лет шестидесяти, с испанскими чертами лица — ну или индейскими. Кончик языка высовывался между синих губ.

Кай не хотел этого делать; лучше насмерть замерзнуть, чем совать пальцы в ее карман и касаться мертвого тела. Какое оно на ощупь — податливое или жесткое?

Голос молчал, но Кай знал, что если подождать, то он заговорит снова и опять велит взять зажигалку. Голос может даже заорать. Ужас. Надо это сделать. Быстро — так быстро, как только можно. Кай хрипло и часто дышал. Он сделал глубокий вдох и задержал воздух, на секунду застыв. Сделай это.

Голос был как тычок в спину. Кай подскочил к телу, присел. Другой рукой, сказал голос, прежде чем Кай успел поднять левую руку. Он вытянул правую, засунул два пальца в карман.

Ее бедро через джинсы казалось каменным. Это было не так ужасно, как он боялся, но все равно ужасно. Он нащупал заостренный кончик зажигалки, но не смог ухватить его. Вытяни ее.

Нужно коснуться тела, коснуться по-настоящему. Кай отчаянно не хотел этого делать.

Прискуливая, он метнулся к ногам женщины, крепко взялся за ее изношенные ботинки, зажмурился. Стоило ему сделать усилие, как те соскользнули. Живот скрутило от отвращения, Кай отшвырнул ботинки в сторону, схватился за распухшие, мягкие лодыжки и потянул на себя.

Тело поддавалось дюйм за дюймом, потом голова женщины внезапно перекатилась налево — и тело тяжело упало на спину. Стараясь ни о чем не думать и желая поскорее со всем этим покончить, Кай засунул руку в карман женщины. Его пальцы ухватили длинную тонкую зажигалку.

В следующий миг он уже бежал по ангару. Мусор для огня.

Голос прав: в этом ангаре мусора куда больше, чем в других. Кай набрал столько, сколько мог унести, и вернулся обратно.

Через минуту он грелся у маленького костра. Волна прекрасного тепла доходила до его пальцев, щек, носа. Оранжевое пламя оттолкнуло тени и темноту, сделало помещение странно родным, хотя выразить это чувство словами Кай не мог. Лучше. Да. Собери еще мусор.

Кай так и сделал: проверил последний ангар, вернулся с охапкой хлама и сложил его у костра. Теперь спать. Я буду оберегать тебя от опасностей.

Голос был кошмарен, но слова успокаивали, делались более ясными, раздражали все меньше. Кай лег, закрыл глаза. Он очень устал.

Голос будет оберегать его. Как он это сделает? Где у него глаза, спросил себя Кай.

Он дремал, чувствуя животом тепло; спина и ноги деревенели от холодной влаги. Голос будет оберегать его.

Кай вскочил, потому что вдруг понял, чей это голос. Я не причиню тебе боли.

Они знают, о чем ты думаешь. Но Кай никогда не слышал о том, чтобы они с кем-то говорили. Никогда не слышал. Ни по новостям, ни от кого-либо еще. Мы можем говорить, если хотим.

Луйтен слышал все его мысли. Кай не мог перестать думать, укрыться от луйтена было невозможно. Тот был у него в голове. Они читают мысли даже на расстоянии в несколько миль. Кай прижал ладонь к холодному полу. Нужно… Если ты побежишь, я сделаю тебе больно.

Кай застыл, по позвоночнику поползла струйка страха.

— Где ты? — прошептал он. Близко.

Кай замер, боясь шевельнуться и вздохнуть.

Спи.

Кай приподнял плиту дорожки, вьющейся по обнесенному стеной церковному саду. Как и сказал луйтен, под плитой лежал квадратный ключик. Кай вынул его из тайника и направился к задней двери церкви. Не туда. Другим путем. Иди вдоль стены.

Кай послушался. Его рот наполнился слюной от нетерпения, несмотря на жуткое чувство вины. Церковь…

Внутри низкой ограды с орнаментом располагалось скромное кладбище. Плющ покрывал ограду и сползал на землю. Вон там. За статуей.

За плесневелой статуей ангела с распростертыми крыльями Кай увидел круглое бетонное возвышение с металлической крышкой. Поглядев по сторонам, хотя это наверняка было лишним, Кай приблизился к возвышению, вставил ключ в дыру и откинул крышку.

Крышка поддалась легко, за ней Кай увидел темную дыру и лестницу. Спустившись примерно на десять футов, Кай ощутил под ногами твердую поверхность. Его окружали полки с едой — сухими пайками вроде тех, что едят солдаты.

«Чье это?» — подумал он. Это сбивало с толку — говорить, ничего не говоря. Не было границы между тем, что он хотел сказать, и тем, что он всего лишь подумал. Пастора. Говори вслух, если так удобнее, только тихо.

— Почему здесь так много еды? — прошептал Кай с облегчением. Потому что он не хочет делиться. Возьми шесть.

Дрожащими от предвкушения руками Кай сгреб пайки, при помощи одной руки кое-как взобрался по лестнице, направился к калитке. Рано. Иди к церкви.

— Я не хочу, чтобы меня поймали, — прошептал Кай. Я знаю, кто где находится. Иди.

Кай пошел. Голос направил его на задний двор, к покрытой грязью и листьями черной железной решетке в земле у стены.

Откинь решетку. Брось четыре пайка вниз.

Бросить? Зачем?

Понимание обожгло Кая ледяным страхом. Луйтен был здесь. Прятался. Возможно, он был ранен. Я в беде, как и ты. Я один и я боюсь, как и ты.

Стуча в дверь, Кай говорил себе, что у него нет выхода — он должен подчиняться луйтену. Тот не угрожал, но был огромным и сильным, а Кай — всего лишь ребенок.

Открыла женщина. Азиатского происхождения, как и он сам, с седой прядью в длинных волосах. Куда важнее был аромат рыбы и риса, донесшийся с кухни. Ее зовут миссис Боэ. Скажи ей, у тебя послание от ее дочери. Валерии.

— Миссис Боэ? Меня зовут Кай. У меня послание от вашей дочери Валерии.

Женщина изменилась в лице.

— Вы видели мою дочурку?

Она открыла дверь пошире, положила руку на плечо Кая и провела его внутрь. Валерия на окраине Ричмонда, она жива. Ты помог ей бежать. Она просила передать матери, что хочет извиниться за перепалку, случившуюся перед ее уходом.

«Валерия жива?» — подумал Кай. Вероятно, нет.

Борясь с комком в горле и чувством вины, Кай сказал миссис Боэ, что ее дочь жива и с ней все хорошо. За кухонным столом сидели локоть к локтю человек десять, и все они слушали его рассказ. Еда уже была на столе, и когда Кай умолк, женщине ничего не оставалось, кроме как пригласить его разделить с ними трапезу. Женщина великолепно готовила; Кай алчно набросился на еду, но каждый комочек риса застревал у него в горле, когда он смотрел на миссис Боэ — та улыбалась и ела, может быть, с большим аппетитом, чем все четыре месяца, прошедших с тех пор, как ее шестнадцатилетняя дочь ушла воевать с луйтенами.

Нужно им сказать, думал он. Нужно выпалить: под церковью прячется луйтен! После такого он ничего мне не сделает. Луйтен — враг. Он и такие, как он, хотят уничтожить всех людей на Земле, и у них получается… Если ты ей скажешь, снова будешь голодать и ходить по холодным улицам.

Кай не хотел голодать. Еще больше он не хотел оставаться один в темноте и натыкаться на трупы внутри домов.

— У тебя есть родственники в Ричмонде? — спросила Кая старая сутулая женщина.

— Нет. Только тетя и дядя в Коннектикуте, но это слишком далеко.

Я не солдат. Я никого не убил.

Луйтен говорил это не первый раз.

Он утверждал, что был сброшен с неба в составе маленького контингента, который должен был произвести ночную разведку над округом Колумбия. Военные знали, что в этой местности прячется луйтен, и охотились за ним. За Разведчиком, напомнил себе Кай. Луйтен попросил называть его так. Видно, он повредился при столкновении с землей, хотя об этом луйтен молчал.

После еды миссис Боэ сказала:

— Я бы предложила тебе остаться, но, как видишь, у нас уже нет места. — Она показала на родственников, по большей части подростков или глубоких стариков.

Кай сказал, что все понимает, и пошел за женщиной к двери. Миссис Боэ вручила ему пакет с остатками еды.

Шагая к заднему двору церкви, Кай размышлял о том, случайно ли Разведчик выбрал дом, где Кая точно накормили бы, но не смогли оставить на ночь. Если бы кто-то взял Кая к себе, у него было бы меньше причин хранить секрет луйтена. Да, сказал Разведчик. Я не хочу умирать. Я боюсь смерти так же, как ты.

— Зачем вы это с нами делаете? — прошептал Кай, его никто не мог услышать: улица была холодной и пустой; одни только светящиеся оранжевые полоски тротуара провожали Кая во тьму. — Разве мы не можем поделить мир? Почему вам нужна вся планета?

Мы бы с радостью поделили мир, но только мы знаем ваши мысли. Ты правда думаешь, что твой вид принял бы нас как беженцев? Они даже тебя не хотят пускать к себе.

Кай откинул решетку церковного подвала и бросил пищу, которую дала ему миссис Боэ, во тьму.

Очнись. Мысль Разведчика оглушала хуже громко звонящего будильника.

Кай приподнялся с холодного бетона, спросонья глядя на улицу: туман клубился у самого тротуара.

— До утра еще далеко.

Приближаются солдаты с прожекторами. Спрячься в душевой.

По-прежнему сонный, Кай собрал полотенца и одеяло, украденные из квартиры, ключ от которой ее владелец прятал под половиком, и поспешил.

Через пару минут он услышал рев моторов. Мимо проехали два гусеничных внедорожника, свет прожекторов заливал здания, солдаты осматривали дома через ночные бинокли. Кай поплотнее закрыл дверь.

— Откуда они знают, где тебя искать?

Мой сердечный ритм. У меня есть глушитель, но я не могу прятаться все время.

— Почему нет?

Внедорожники укатили. Интересно, доверяет ему Разведчик или нет? Да и должен ли? Сейчас я тебе доверяю. Но когда я улечу или если меня убьют, ты расскажешь другим людям о том, что узнал от меня. Если я спасусь, вероятно, тебе не поверят. Но если меня поймают, тебе поверят.

Кай сразу же подумал, что надо соврать — мол, он никому ничего не скажет. И тут же одернул себя: вранье не имеет смысла. Заговорив с тобой, я предал свой вид. Мне ужасно стыдно. Я был один, мне было очень больно. Я боялся умереть.

Предавал ли Кай свой вид, не выдавая Разведчика? Он думал, что да, предавал, хотя Разведчик и не представляет угрозы — он прячется под церковью и отрезан от своих. Отвечая на твой вопрос: мои силы почти на исходе. Вот почему я не могу глушить сигнал все время.

Кай привык к тому, что Разведчик говорит внутри его головы. Это было уже не так неприятно, как поначалу. Кай подумал, что так же привыкал к острому соусу. Попробовав острый соус к мясу впервые, он обжег язык и губы и чуть не заплакал. Потом жжение сделалось даже приятным.

Но когда он думал о том, откуда шел голос, и воображал гигантскую морскую звезду, ползающую под церковью…

Кая переполнил страх.

— Я не понимаю, почему ты просто не выберешься тайком из города, если знаешь, кто где находится.

Я большой, я буду привлекать внимание. Мне не удастся отвести глаза каждого, кто выглянет из окна.

Разумно.

— И как ты собираешься бежать?

Пока один из наших не войдет со мной в контакт, я не сбегу.

Утром Разведчик разбудил его снова. Они возвращаются. Теперь их больше. Гораздо больше.

Кай вгляделся в прямоугольник улицы, который видел с того места, где спал, в проезжающие машины, в многоквартирный дом в форме улья напротив.

— Они тебя найдут?

Вероятно. Тебе нужно бежать, чтобы они не поймали и тебя тоже. Иначе тебя могут допросить — что ты видел и слышал. Их оптика оборудована вокальными стресс-детекторами, они поймут, что ты врешь. Я не хочу, чтобы ты пострадал, оттого что был добр ко мне. Беги сейчас же через черный ход.

Скатав одеяло, Кай выбежал через заднюю дверь ангара в высокие заросли молочая, заполнявшие площадку между гаражом и следующим домом.

Предупреждающий шепот сверхлегкого вертолета становился громче; Кай выбрался на тротуар, повернул направо, стал взбираться на холм. Ты должен быть горд, сказал Разведчик. Мы были добры друг к другу, невзирая ни на что. Мне не стыдно назвать тебя моим другом.

На вершине холма появилась колонна армейских внедорожников; их «лапы» были подобраны, большие колеса вращались.

Кай провожал их взглядом и не знал, что ему думать. Он будет скучать по Разведчику, особенно ночью; в то же время он радовался тому, что освободится от ужасного груза вины — ведь он все это время предавал других людей. Впрочем, он всегда будет ощущать себя виноватым за то, что якшался с врагом. Что скажут другие, если узнают?

Кай услышал крики — кто-то отдавал приказы. Отряд солдат забежал за угол. Опустив голову, Кай вжался в стену, и солдаты пробежали мимо. Все они были молоды, но далеко не дети. Солдаты в самом расцвете сил. Таких оставалось немного.

Что, если солдат прямо спросит у него, видел ли он что-нибудь, слышал ли? Соврет ли он, чтобы защитить Разведчика? Наверное, Разведчик знал это лучше, чем сам Кай.

Может, потому Разведчик и велел ему убираться: луйтен не защищал Кая, он боялся, что Кай его выдаст. Неправда. Я пытаюсь тебя защитить.

Кай сбежал вниз с холма. Он видел церковь и часть огражденного сада. Там были двое солдат, но, кажется, они не знали, где искать. Глушитель Разведчика все еще работал. Я трачу на него остаток ат. Он не продержится долго, но, может быть, они уйдут раньше.

Кай увидел, что один из солдат — женщина. С азиатскими чертами лица. Возможно, дочь миссис Боэ. Как ее зовут? Валерия. Если солдаты заберутся в подвал, Разведчик их убьет? Я не солдат. Я не боец.

Если бы они были луйтенами, пришедшими убить Кая, Кай не медлил бы.

Он сделал шаг к церкви, замешкался. Что он должен делать? И пойти туда, и остаться тут — неправильно.

Он закрыл глаза, вспомнил маму. Что бы она ему сказала? Именно это он и должен сделать. Друзей не бросают, сказала она однажды. Но разве это правильно — дружить с луйтеном? Такие, как он, убили маму, и папу тоже.

Кай открыл глаза и пошел вниз по склону холма к церкви. Кай, пожалуйста. Не надо. Я просто хочу домой. Я просто хочу увидеть мою маму. Теперь, когда я знаю тебя, я не стану им помогать.

Кай толкнул калитку, и солдаты обернулись. Их стволы смотрели в землю.

— Мальчик, иди домой… — сказала женщина с азиатскими чертами лица.

— Он там, — сказал Кай, указывая на церковь. — В подвале.

Оба солдата встрепенулись. Они меня убьют. Пожалуйста. Они меня сожгут.

— Ты его видел? — спросил другой солдат, чернокожий мужчина.

— Я… — Кай не мог подобрать слов. — Я его слышал. Мы друзья.

Женщина повторила то, что сказал Кай, в коммуникатор, и сообщила координаты.

— Обещайте, что не сделаете ему больно. Это просто разведчик… не солдат.

Солдаты таращились на Кая, как на сумасшедшего. В ворота церкви ворвались еще несколько военных.

— Подвал? — крикнул седой солдат на бегу.

— Так парень говорит.

Они открыли люк и стали спускаться по лестнице. Они близко. Мне страшно, Кай. Мне страшно.

Кай бросился к церкви.

— Не делайте ему больно!

За что?

В подвале кто-то орал приказы, потом раздался рев, и Кай увидел яркую оранжевую вспышку.

Луйтен выпрыгнул из открытого люка на яркий солнечный счет, как чудовище из кошмарного сна. Луйтен был объят пламенем, и на воздухе огонь горел ярче; огромная морская звезда кубарем катилась по саду.

Солдаты поливали луйтена пламенем из огнеметов, пока из десятка ран не засочилась черная кровь. Кай кричал, чтобы они прекратили, его крик тонул в реве пламени, в треске выстрелов — и в воплях Разведчика в его голове.

Когда Разведчик не смог больше двигаться и упал на траву, Кай заметил, что у него не было одной конечности. Культя была покрыта швами. Наверное, Разведчик потерял конечность при падении и пытался заштопать рану, пока лежал под церковью.

Кай, не помня себя, рыдал и повторял:

— Прости меня, прости меня…

— Парень, да что с тобой? — спросил один солдат. Они все смотрели на него, в их глазах он видел смятение и отвращение.

— Не нужно было его убивать. Он был ранен, он был простой разведчик, не солдат.

— Видно, надо было зачитать ему его гребаные права, — сказал солдат.

Кай посмотрел на тлевшее тело чужака на траве и сглотнул. Правильно ли он поступил? Гордилась бы мама его поступком — или нет?

Человечество воевало всегда, и нет оснований полагать, что оно откажется от этого увлекательного занятия и впредь. Другое дело — кто и с кем, почему и за что, каким образом? Вот тут возможны довольно глубокие подвижки.

Почему? — необходимо определить новый глобальный табель о рангах

Сейчас, как и сто лет назад, возникла ситуация «перехода гегемонии» от старой страны-глобального лидера (США) к новой (Китаю). Завершиться этот процесс может уже в 2030-х годах (если Китай успешно преодолеет стоящие перед ним структурные, социальные и экономические вызовы).

С учетом накопленного военно-стратегического и технологического превосходства «старого гегемона» ему, как правило, объективно выгодно задействовать это преимущество для фиксации сложившегося статус-кво.

При этом беспрецедентной является ситуация, когда старый лидер, на которого фактически настроены основные глобальные институты, на деле является должником со значительным объемом государственного и частного долга, наращивание которого — одно из условий как поддержания глобального лидерства (активного инвестирования и финансирования НИОКР), так и банального поддержания уровня потребления.

Такая ситуация объективно требует переопределения ролей лидеров глобальной экономики и правил игры. До сих пор такое переопределение было результатом — а значит, объективно требовало — крупномасштабных конфликтов. Изменение геополитической ситуации — переход к многополярному и/или многовалютному миру — будет неизбежно сопровождаться усилением этих конфликтов.

В этом контексте можно усмотреть определенную аналогию с ситуацией накануне Первой мировой войны: и тогда и сейчас имеет место глубочайшее переплетение капиталов и собственности различных компаний с транснациональными масштабами бизнеса; и тогда и сейчас они подкрепляются тесными отношениями представителей элит всех ведущих мировых центров силы; наконец, и тогда и сейчас существует ряд региональных конфликтов, ставших детонаторами большого конфликта (Балканы, итало-турецкая война, франко-германские конфликты).

Новым фактором становится процесс т. н. «глокализации» — ситуация, когда в глобальные экономические процессы по-разному встраиваются отдельные регионы крупных стран. Это порождает дополнительные конфликты — как связанные с институциональным разрывом между крупными странами и соответствующими регионами, так и обусловленные трансляцией международных противоречий внутрь отдельных государств (превращение их в конфликты между регионами, корпорациями, институтами, социальными группами, ориентирующимися на разные сегменты глобальной экономики).

Еще один регион такого позиционного конфликта — Африка, в которую все сильнее продвигается Китай, устанавливая прямой и косвенный контроль над месторождениями сырья (в котором крайне нуждается), сельскохозяйственными угодьями и т. д.

В то же время сложились глубокие взаимозависимости между конфликтующими центрами силы глобальной экономики (прежде всего, США и Китаем), не позволяющие им столкнуться непосредственно. Соответственно можно ожидать выталкивание конфликтов в развивающиеся (особенно наделенные энергоресурсами) страны и их трансформацию в специфические формы «мятежевойн», борьбы с терроризмом / экстремизмом / диктатурами и т. д.

Дополнительные факторы:

• Сочетание технологического лидерства стран Запада и их крайней уязвимости с демографической, культурной (чувствительность к потерям) и отчасти энергетической и финансовой точек зрения.

• Стратегические противоречия в сфере перестройки валютно-финансовых, торговых и других отношений между крупными субъектами будут накладываться на тлеющие конфликты в разных регионах мира.

Речь идет (по крайней мере, применительно к Северному полушарию) о нескольких важнейших конфликтных зонах:

• Большой Ближний Восток, где взаимно накладываются застарелый арабо-израильский конфликт, конфликт между радикальными исламистскими (сафалистскими) группами и светскими (в основном авторитарными) режимами в целом ряде арабских стран; конфликт между региональными центрами силы, имеющими разное представление о возможном будущем региона (Иран, Саудовская Аравия, Турция).

С учетом особой значимости региона в мировой политике и экономике (нефтяной фактор) элементом конфликтов здесь становится скрытая позиционная борьба глобальных центров силы за контроль над районами добычи энергоносителей, путями транспортировки, уровнем рисков.

• Дальневосточный узел. Речь идет о нескольких взаимоусиливающих группах противоречий между всеми основными региональными игроками: корейский вопрос, в последнее время ставший основой для серии вооруженных инцидентов между КНДР и РК; тайваньский вопрос; территориальные конфликты между Японией и ее соседями (Россией, Кореей, Китаем); возможность возобновления территориального спора Китая и центрально-азиатских государств (Киргизии, Казахстана).

Данный узел следует отнести к числу особо опасных в силу следующих обстоятельств: а) наличие у ряда стран, прямо или косвенно вовлеченных в соответствующие конфликты, ядерного оружия (США, Россия, Китай, в незначительных количествах — КНДР) или потенциала его быстрого создания (Япония, РК, Тайвань); б) сочетание высокого уровня вовлеченности во внутрирегиональные конфликты великих держав (корейский конфликт — Китай и США, до некоторой степени Россия; тайваньский вопрос — США; гарантии России по отношению к постсоветским странам Центральной Азии) с низким уровнем институтов, обеспечивающих диалог между странами-глобальными лидерами, что порождает риск неконтролируемой эскалации локальных конфликтов; в) переход Китая к более активной военной доктрине, включая военное строительство на основе концепции «стратегических границ и жизненного пространства» — нуждающихся в защите рубежей зон жизненных интересов / безопасности, обеспечивающих стабильное развитие китайской экономики и находящихся вне китайской территории; возможность ведения локальных войн на сопредельных территориях; возможность упреждающего применения ядерного оружия.

• Ряд «замороженных конфликтов» на постсоветском пространстве, в Югославии и Южной Азии. К их числу относятся практически все двухсторонние (приднестровский, грузино-абхазский, грузино-южноосетинский, карабахский) и ряд внутренних («замороженные гражданские войны» на Украине и в странах Центральной Азии) конфликтов на постсоветском пространстве; боснийский и, вероятно, македонский конфликт в бывшей Югославии; индо-пакистанский конфликт.

Особую опасность для России представляют конфликты на территории постсоветского пространства, например на Украине (огромный потенциал вовлечения в конфликт развитых стран, трансформации его в полномасштабную войну), и обладающие высоким риском «разогрева» внутренние конфликты в Центральной Азии. Здесь обремененные рядом социально-экономических и политических проблем и недостаточно эффективные государства атакуются исламистскими движениями, выступающими с острой критикой социальной ситуации в данных странах. Дополнительные риски могут возникнуть в случае, если в Афганистане произойдет крах нынешнего политического режима, ведущий к «выбиванию» поддерживающих его групп («доталибанских» исламистов) на территорию этнически близких Таджикистана и Узбекистана. Это потребует немедленного военного вмешательства России (с учетом принятых обязательств по ОДКБ, наличия на территории Таджикистана и Киргизии российских военных баз) с неопределенными результатами в случае возникновения масштабного внутреннего конфликта.

Кто? — новые игроки

Новыми участниками глобальных конфликтов, особенно в исламских регионах (кроме того, на Дальнем Востоке и в Латинской Америке), становятся внегосударственные субъекты, обладающие радикальной идеологией. Наиболее массовый вариант — радикальный «политический исламизм», салафизм, в отдельных регионах действуют также радикальные левые группировки, в том числе маоистского толка. Особенностями современной ситуации являются три обстоятельства:

• Глобальный характер политического радикализма. Левый радикализм был международным изначально. Но и радикальный исламизм в последние годы перешагнул национальные и этнические границы, активно распространяясь в Европе, США и России, что резко повысило его эффективность.

• Отсутствие внятного позитивного проекта в деятельности радикальных групп. Если ранее за деятельностью радикалов прослеживалась внятная идея формирования того или иного социального порядка, осуществление «левой модернизации» (Что в принципе делало левые политические группы «договороспособным» субъектом в диалоге с другими национальными элитами.)и т. д., то сейчас деятельность подобных групп имеет преимущественно деструктивный характер, будучи направлена на борьбу против того или иного конкретного социального порядка при предельно неконкретном и утопичном проекте за.

• Легкость перебрасывания очагов дестабилизации через национальные границы, продемонстрированная, в частности, в ходе «исламской весны» 2011 г. и последующих событий. Данный фактор чрезвычайно опасен для государств Центральной Азии и соответственно для России.

Другим новым игроком становятся частные военные компании — ЧВК, негосударственные субъекты, предоставляющие услуги в области обороны и безопасности. В последние годы наблюдается явная тенденция усиления этих структур, роста их численного состава и технического оснащения. Повышение роли таких структур, действующих по договорам как с правительствами, так и с частными компаниями, означает появление нового субъекта в сфере безопасности — причем субъекта негосударственного и транснационального, действия которого лишь в малой степени регулируются имеющимися институтами международного права.

ЧВК действовали во время поздней фазы гражданской войны в Анголе (охрана нефтяных месторождений), конфликтов в Боснии и Косово, Чечне (перед второй чеченской войной британские частные военные компании оказывали помощь властям т. н. Республики Ичкерия в подготовке саперов), Афганистане, Ираке. Так, Blackwaters / Greystone были одним из основных участников конфликта в Ираке, действуя в стране группировкой почти в 20000 сотрудников и проводя эффективные операции по борьбе с иракскими повстанцами. На вооружении в подобных структурах помимо самого современного стрелкового оружия имеются легкая бронетехника, катера, самолеты, вертолеты и даже небольшие вертолетоносцы, а также современные нелетальные средства поражения.

Как? — снижение порога применения силы

В целом можно ожидать развития следующих тенденций:

1. Начало «быстрых войн» со стороны технологически развитых стран, сокращение «особого периода» и сроков на стратегическое развертывание группировок войск-сил. Последние годы разрыв между принятием решения на ведение боевых действий и их фактическим началом неуклонно сокращался. Если во время операции против Ирака в 1991 г. период развертывания и подготовки к ведению боевых действий занял четыре с половиной месяца (для ВВС, для наземной группировки — почти семь месяцев)[3], что давало иракскому руководству принципиальную возможность политического маневрирования, проведения мобилизационных мероприятий и т. д., то удары по Ливии в 2011 г. начались всего через несколько дней после политических заявлений о военных преступлениях ее руководства против повстанцев. В перспективе по мере дальнейшего совершенствования инфраструктуры боевого развертывания ВС развитых стран, их модернизации, развития систем снабжения и боевого управления в реальном времени немедленное начало боевых действий после оценки ситуации в том или ином регионе как неприемлемой станет правилом. Соответственно рассчитывать на длительный «особый период», в ходе которого можно будет проводить мобилизационные мероприятия, развертывание войск (сил) на угрожаемых направлениях и т. д., не приходится. Еще более сократится этот период в случае успешной реализации (в том или ином варианте) американской концепции «prompt strike», предполагающей создание технологий нанесения немедленного (в течение часа после получения приказа) удара неядерными средствами по географически удаленному району (например, ядерным объектам КНДР).

2. Размывание грани между состоянием мира и войны.

Появление новых форм противоборства (гражданские беспорядки с ограниченным применением насилия, поддерживаемые извне, «мятежевойна»), новых субъектов применения силы (террористические сети, частные военные компании и др.), новых средств ведения войны (кибератаки, применение нелетального оружия, использование высокотехнологичных диверсионных средств, применение средств радиоэлектронной борьбы для подавления гражданских информационных сетей и баз данных, включая энергетические и финансовые и др.) делает неразличимым грань между состояниями «мир-террористическая активность» и «гражданские беспорядки-внутренний конфликт с внешней поддержкой-война».

3. Резкий рост интеллектуализации боевых действий. Скачок в сфере создания систем связи и боевого управления позволяет достичь уровня «ситуационной осведомленности» (Situational Awareness) — полного восприятия ответственным командиром (вплоть до командиров отдельных тактических единиц — отдельного самолета, танка, пехотного взвода, разведгруппы) окружающей тактической обстановки в реальном времени, включая возможность выстраивания точного краткосрочного прогноза. Это резко, качественно снижает уровень неопределенности, «тумана войны» и, по американским оценкам, создает преимущество, соответствующее по масштабу одностороннему обладанию огнестрельным оружием. Другая линия — роботизация боевых действий и создание полностью автономных (не управляемых оператором) боевых средств. Применительно к ВВС такие полностью автономные ударные средства разрабатываются США (Х-47, обладающего потенциалом для создания на его основе нового ударного БПЛА). Также в США и других странах ведется разработка наземных автономных ударных средств в рамках систем охраны важных объектов и рубежей.

Х-47 — серия многоцелевых боевых беспилотных летательных аппаратов производства компании Northrop Grumman. Разработка ведется в рамках программы по созданию беспилотного самолета, способного взлетать с авианосца.

4. Увеличение террористических рисков. Продолжение процессов урбанизации и этнического перемешивания населения приведет к повышению уровня невротизации населения, смешению и потере идентичностей. Эти процессы увеличат контингент потенциальных террористов, вербовочную базу для террористических организаций. Соответственно, весьма вероятным (с учетом нового усиления конфликтности международных отношений) является новая волна терроризма. При этом можно ожидать широкого применения высоких технологий (включая средства генерации электромагнитного импульса высокой мощности[4], беспилотные летательные аппараты, химические, биологические и радиационные препараты, использование кибератак для дестабилизации работы сложных технических систем, обеспечивающих жизнедеятельность крупных городов). Кроме того, скорее всего, произойдет расширение практики суицидального терроризма, включая риски суицидального биотерроризма.

Новым фактором предстоящего периода становится размывание грани между международно признанными состояниями мира и войны. Этому будут способствовать следующие факторы:

• Использование террористических групп, кибератак, применение биологического оружия сможет замаскировать непосредственно момент нападения, а в представлении нападающего (особенно если принятие решения на нападение будет децентрализованным, с участием негосударственных субъектов) — вообще не иметь характера военного нападения.

• Распространение практики т. н. «мятежевойны», формирование транснациональных террористических сетей. Это означает постепенное стирание грани между классической войной и действиями по борьбе с повстанцами / террором, особенно с учетом того, что такие действия в последнее время ведутся с применением тяжелого оружия и на экстерриториальной основе.

• Ожидаемый рост применения нелетального оружия, включая оружие, основанное на новых физических принципах.

Проблема в том, что анонимизация войны и снижение всех и всяческих барьеров на вооруженное насилие (через своеобразные «окна Овертона» в рамках эскалации от поддержки мятежей, кибератак, действий ЧВК до полномасштабного конфликта) — это как раз то, что объективно востребовано современными западными элитами и обществами, психологически не готовыми (пока) к масштабным войнам, но верящими в технологии как способ эффективного разрешения проблем.

В общем, шутка «на удар непонятно от кого США ответили контрударом по кому попало» становится из шутки рутинным анализом новостной сводки.

/экспертное мнение

/гуманитарные технологии

_____

Наверное, многие согласны с тем, что за последние сто лет мир стал гораздо более безопасным — несмотря на появление оружия массового уничтожения, две мировых войны и СПИД. Мы избалованы относительно приличной медициной, худо-бедно функционирующими правоохранительными органами и прочими достижениями XX века, связанными, в первую очередь, с бездуховными мегаполисами. Но баланс между безопасностью и насилием — штука довольно хрупкая.

_____

Для начала, есть своя плата за пользование благами безопасности в большом городе, а именно — разобщенность, отчуждение и снижение эмпатии, без которых невозможно существование человека в больших, информационно насыщенных сообществах. Это — обратная сторона цивилизованности и безопасности, хотя отдельные моралисты, конечно же, называют это падением нравов. В последнее время среди этих высокодуховных людей очень модна ностальгия по деревенской общине, по маленьким сообществам, где все друг друга знают и друг о друге заботятся. «Ах, как хочется вернуться, ах, как хочется ворваться в городок» и далее по тексту. Как правило, эти прекрасные ностальгирующие люди не смотрели «Твин Пикс» и не читали Стивена Кинга, который очень, очень любит писать как раз про такие маленькие городки.

В нашем безопасном сверхурбанизированном мире цветут и колосятся паллиативные формы насилия: вместо мировых войн — рукоприкладство в семьях, вместо линчевания — просмотр вечерних новостей или роликов на YouTube. Трансформации насилия сильно помогло развитие информационных технологий: биохимические ресурсы мозга ограничены, а значит, оптимальная стратегия — тратить их как можно более эффективно. С точки же зрения получения адреналина просмотр ролика на YouTube гораздо эффективнее, чем, скажем, помощь незнакомому человеку на улице. Поскольку и безопасно, и приятно: никакой террорист из монитора на тебя не выскочит, а человек, упавший на улице, может оказаться умирающим от инфаркта, а может — и запойным алкоголиком, перебравшим в любимом баре. Проверять никому не хочется.

В условиях информационного изобилия насилие быстро утрачивает причину. Беспричинность, оторванность от реальности — обязательный атрибут насилия в мире будущего и во многом в мире настоящего: набирают же миллионы просмотров видео, у которых нет ни места, ни времени — черт его знает, кого и за что казнили, или избили на улице, или просто унизили на камеру. Все маломальские оправдания и обоснования насилия, и в итоге смерти уже не работают; они обветшали и рассыпались в пыль, спасибо постмодерну за это: бог мертв, автор мертв, национальное государство пока держится, но не известно, насколько его еще хватит, в глобализованном-то мире. Единственная оставшаяся объяснительная модель — «мы делаем это для вашего же блага», но градус паранойи растет, а уровень доверия к благопожелателям в лице государств, корпораций и любящих родителей — падает.

С войной происходит ровно та же история. Важнейшая особенность современных войн — оторванность от поля, от реальности. Это похоже на поставленное на промышленные рельсы производство мяса. Когда ты своими руками сворачиваешь голову курице или перерезаешь горло барану, это одна история. А когда нелицеприятный процесс убийства — кровь под ногтями, исходящая паром требуха, прилипающая к ладони рукоять ножа — происходит где-то в далекой-далекой галактике, мы имеем дело только с результатом. Куриная котлета — прекрасно! Стейк из мраморной говядины — вообще зашибись. Потому что мы вроде бы и ни при чем, мы отдали убийство на аутсорсинг. С войной — так же, и автоматизация с роботизацией эту ситуацию заметно усугубят. На месте Флориды плещется радиоактивный суп, а я что? А я ничего, я всего лишь бросил валенок на пульт, в смысле — нажал кнопку. Человеческие потери в такой конфигурации — всего лишь статистика. Теоретически так называемые средства массовой информации могли бы переломить ситуацию, но только теоретически: картинка в телевизоре — это всего лишь картинка в телевизоре. Да, она может вызвать кратковременный приступ ужаса, сопровождаемый адреналиновым кайфом, но и только.

Правда, есть все шансы на то, что уже в ближайшем будущем насилие и война вернутся в нашу с вами повседневность, а реальный мир резко станет опасным и неприятным местом.

Основание для этого ровно одно: технологическое развитие, которое позволяет любому человеку с руками, растущими откуда надо, быстро и решительно устроить апокалипсис районного масштаба. Напечатать травмат на 3D-принтере? Легко. Устроить биоинженерную лабораторию в гараже и нелегально поставить себе титановый скелет? Не так легко, но реально, горячий привет адамантиуму и Росомахе! Обогатить пару-тройку кило урана на досуге? Сложно, но можно. Повсеместная доступность технологий приводит к тому, что теоретически любой прохожий на улице может нести в кармане бомбу или электрошокер, способный убить быка.

Это — та же гонка вооружений, только для разнообразия реализованная на потребительском рынке. И пока, например, американское Агентство по делам авиации разрабатывало процедуры регистрации дронов, отдельные умельцы уже создали радиовинтовки для уничтожения дронов. Полноценные системы безопасности, позволяющие отслеживать и обезвреживать автономных роботов, пока стоят, как крыло от самолета, — и потому ставятся только около атомных электростанций и аналогичных объектов, но через десять-пятнадцать лет станут доступны среднестатистическому потребителю.

Liberator — первый в мире огнестрельный пистолет, почти полностью распечатываемый на 3D-принтере (за исключением бойка, в качестве которого используется обычный гвоздь). Состоит всего из 16 деталей. Не рассчитан на большое количество выстрелов, а его безопасность для самого стрелка напрямую зависит от используемого пластика и качества печати. Разработан в 2013 году компанией Defense Distributed. Выставленные на сайте компании чертежи пистолета за 2 дня были скачаны более 100000 раз, пока Госдепартамент США не потребовал от разработчика убрать файлы.

Если травмат с большой убойной силой можно напечатать на банальном 3D-принтере за пару тысяч долларов, то что уж говорить про компании и страны с большими исследовательскими бюджетами?.. Только имеющейся в открытом доступе информации о происходящем достаточно, чтобы купить арбалет и набить тушенкой, солью и керосином схрон в лесу. Тараканы-шпионы, несомненно, умиляют и в целом выглядят безобидно, но достаточно представить, что вместо передающего устройства на спину микродрону ставят ампулу с быстродействующим ядом, — и умиление как-то подозрительно быстро улетучивается. На минуточку, в результатах поиска «робот-таракан своими руками» тот же «Яндекс» выдает вовсе не курсы по пошиву мягкой игрушки, а вполне себе инструкции для сборки автономных роботов в домашних условиях.

Проще говоря, в будущем речь пойдет не только и не столько о конвенциональных боевых действиях, пусть и с применением Огромных Человекоподобных Боевых Роботов, сколько о войне в мегаполисе. Конечно, не известно еще, что эффективнее: адресно уничтожить генералитет противника, использовав для этого энное количество сверхдорогих микро-/нанороботов, или быстро, решительно выбомбить ключевые инфраструктуры. Пожалуй, микророботы могут оказаться все же удобнее, особенно если в мегаполисах таки будет реализована концепция распределенных инфраструктур и бомбардировки станут бессмысленными. Что до традиционных боевых действий, то в связи с текущей конфигурацией горячих точек неизбежно возникнет вопрос эффективности: насколько целесообразно выпускать огромного боевого человекоподобного робота, который стоил десятки миллионов долларов, против противников, вооруженных калашами и старыми добрыми лимонками? На людей, которые не стоят ровным счетом ничего и являются пушечным мясом?.. В условиях, когда война дегуманизирована, абстрактна и происходит там, вдали, за рекой, решения становятся буквально инвестиционными.

Как показали многие события последних пятнадцати лет, к войне в городе мало кто готов: все более или менее знают, как воевать с армией, но эффективное и технологичное предотвращение городских диверсий и террористических атак — пока дело будущего. А градус паранойи меж тем будет поступательно расти и подогревать потребительский спрос на системы безопасности, оружие и нательные крестики — просто по совместительству.

Идеальным решением было бы индивидуальное силовое поле, своего рода «кокон безопасности», через который не может пробиться ни одна из возможных угроз. Но поскольку мы живем в мире, где пони и радуга в очевидном дефиците, решение будет, во-первых, институциональным и, во-вторых, уже привычным и опробованным в отдельных странах: больше насилия для борьбы с насилием, причем в таких форматах, что дедушка Фрейд бы прослезился, поскольку настолько масштабные системы принуждения людей к цивилизованности ему и не снились. Куда там викторианской Англии и досмотру в израильских аэропортах. И реализована концепция «больше насилия для борьбы с насилием» будет в двух основных формах.

Первая — это пресловутый Большой Брат, во имя безопасности следящий за всеми и каждым. Важнейших составляющих Большого Брата ровно две: сбор данных обо всех действиях людей, начиная с предпочтений при покупке зубной пасты и заканчивая маршрутами перемещения по городу, и модели обработки данных, позволяющие выявить и обезвредить потенциальных преступников. Как именно будет формироваться «цифровой образ преступника» — отдельный и сложный вопрос, оставляющий, как и все подобные вопросы, огромное пространство для манипуляций, принуждения и стигматизации любых категорий населения. Инфраструктурно подобная задача может быть решена через носимую электронику (собственно, даже придумывать ничего не нужно, все решения уже есть у Google, осталось только списать и присвоить), индивидуальное чипирование и новую нормативную базу, связанную с безопасностью и предписывающую, скажем, повсеместную установку сканеров всего — гаджетов, радиоактивности, отравляющих веществ, холодного и огнестрельного оружия и пр. Ответом на подобную систему борьбы с насилием станут новые средства осуществления оного насилия: генераторы случайных террористических операций, модульные яды и взрывчатые вещества, собираемые на месте из безобидных компонентов, системы для хакинга беспилотных автомобилей и пр.

Вторая возможная форма институционализации насилия — расширение ответственности граждан за собственную безопасность. По сути, государство может расписаться в своей неспособности обеспечить безопасность без вмешательства в частную жизнь и с легким сердцем отдать этот функционал на аутсорсинг гражданам, разрешив, скажем, свободное ношение оружия и индивидуальных средств безопасности (сканеров, детекторов и пр.), а также формирование локальных дружин самообороны, найм охранных агентств или создание частных армий. Ну и строительные компании, которые смогут предложить потребителям полностью герметичные дома с автономными системами жизнеобеспечения и дезинфекционными камерами на входе, сделают немалый гешефт на такой самостоятельности.

В обеих формах концепции «больше насилия для борьбы с насилием» возникнут новые повседневные практики и образы жизни: ужас ужасом, а жить-то надо. Придется для начала пересмотреть курсы по ОБЖ в школах. Да, симптомы отравления фосгеном по-прежнему актуальны, кто бы спорил, но, например, что делать при бактериологической атаке? А при взрыве грязной бомбы? При массовом психозе на почве заражения информационными вирусами? А когда кто-то незнакомый, но явно злонамеренный звонит в дверь, а тебе девять лет и ты один дома?.. Выстелить, перезарядить, выстрелить еще раз, а потом уж спрашивать «кто там?». Ну и мыть руки перед едой специальным гелем, убивающим все живое, конечно же.

Для особо уставших от Большого Брата и невзгод личной свободы будут создаваться «оазисы безопасности» — полностью демилитаризированные и децифровизированные зоны, попасть в которые можно будет только после тотального досмотра и без любых родов и видов гаджетов. «С носимой электроникой вход воспрещен!», «Штраф за использование Google-glass — $ 1000», «Пронос микророботов в зону карается 5 годами лишения свободы», «Оставь одежду, всяк сюда входящий» и прочее в том же духе. Но распространить эту практику на сколько-нибудь заметные территории не удастся, разве что кто-то на просторах Сибири или Ближнего космоса решит создать рай на земле — абсолютно безопасный и абсолютно недоступный простым смертным.

Так что ностальгировать мы с вами будем не по маленьким уютненьким городам, где все друг друга знают, а по теплой, ламповой ядерной войне, зиме и прочей кутерьме. Потому что лучше уж ужасный конец, чем ужас без конца.

13 мая 2015 года Федеральное управление гражданской авиации США объявило о запрете беспилотных летательных аппаратов в Вашингтоне и в радиусе 30 миль вокруг Национального аэропорта Рональда Рейгана. Любое использование дронов на данной территории является противозаконным.

Как говорил великий физик Ричард Фейнман: «Там внизу полно места!»

Еще в 1959 году на одноименной исторической лекции в Калифорнийском университете он рассуждал о «поатомной сборке» микрообъектов. Если, конечно, иметь манипулятор соответствующего размера.

Наш мир с нетерпением ожидает выхода на промышленный уровень квантовых компьютеров, квантовой криптографии, удивительных наносимбионтов, торжества механохимии и механотроники.