Школьным учителям вечно приходится с кротостью выслушивать подобную чепуху от счастливых и гордых родителей – сущая пытка! – но уж они и отыгрываются, когда настаёт срок писать об итогах за четверть. Будь я, например, школьным учителем, я бы, конечно, стряпал самые сокрушительные, самые едкие отзывы об этих обожаемых детках. «Такого тупицы, как ваш сын Максимильян, – писал бы я, – ещё свет не видывал. Хочу надеяться, что у вас есть семейный бизнес, куда вы его и приткнёте по окончании школы, потому что ни на каком ином поприще, могу спорить на что угодно, работы ему не видать, как своих ушей». Или, будь я случайно в более лирическом настроении, я, наверно, высказался бы так: «Удивительно, но факт: слуховые органы у кузнечиков расположены по обе стороны от брюшка. Ваша дочь Ванесса, судя по тому, что она усвоила за истёкшую четверть, слуховыми органами вовсе не обладает». Я даже мог бы, ещё глубже зарывшись в естествознание, написать: «Периодическая цикада шесть лет томится личинкой в подземной тьме и только шесть дней после этого вольно порхает, наслаждаясь солнцем и воздухом. Ваш сын Уилфрид шесть лет протомился в нашей школе в виде личинки, а мы всё ждём не дождёмся, когда же он наконец примется вольно порхать». Какая нибудь особенно вредная девчонка меня, возможно, побудила бы сообщить: «Ваша дочь Фиона сверкает ледяной красотой, в точности как айсберг, но, в отличие от айсберга, у неё под блестящей поверхностью ровнёхонько ничего не таится». Думаю, я не без удовольствия строчил бы эти отчёты о поганцах из моего класса. Но хватит, проехали. Нам пора продолжать.

Иногда встречаются родители – ну, совершенно противоположного склада, эти вообще без всякого интереса относятся к собственным детям, и вот они-то, конечно, гораздо хуже, чем родители обожающие. Мистер и миссис Мухомор принадлежали как раз к числу таких родителей. У них было двое детей – сын Майкл и дочь Матильда, и на Матильду они смотрели буквально как на болячку. Уж такая болячка вещь: вам приходится покорно с нею жить и ждать, когда же наконец можно будет её сковырнуть и от неё избавиться. Мистер и миссис Мухомор просто мечтали о том времени, когда они наконец смогут избавиться от Матильды и отправить её, скажем, в соседний округ, а лучше бы и вообще куда подальше.

Очень плохо, конечно, если родители смотрят на обыкновенных детей так, будто те – болячки или мозоли, но гораздо, гораздо хуже, если ребёнок необыкновенный, то есть наделён исключительно нежной душой и на редкость одарённый. В Матильде сочетались оба эти качества, но особенно разительно она отличалась от всех прочих маленьких детей своими способностями. Она так быстро соображала, так всё схватывала на лету, что даже самые слабоумные родители, кажется, не могли бы этого не заметить. Но мистер и миссис Мухомор были до того бестолковы, до того поглощены своими дурацкими, никчёмными делишками, что ничего особенного в своей дочери не замечали. По правде говоря, я даже не уверен, что, вползи она в дом со сломанной ногой, они бы это заметили.

Майкл, брат Матильды, был мальчик как мальчик, самый обыкновенный, но сестра – сестра, как я уже сказал, была такая девочка, такая девочка, что даже не верится! В полтора года она прекрасно говорила и знала столько же слов, сколько и большинство взрослых. А родители, вместо того чтобы радоваться, восхищаться и нахваливать, обзывали её болтушкой, трещоткой, балаболкой и резко ей выговаривали в том смысле, что маленьких девочек должно быть видно, но не слышно.

В три года Матильда начала читать, разглядывая газеты и журналы, разбросанные по дому. В четыре года она уже бегло читала и, естественно, затосковала по книгам. Из них в просвещённом семействе выискалась одна, настольная книга миссис Мухомор – «О быстром и лёгком приготовлении пищи», и когда Матильда прочитала её от корки до корки и выучила наизусть все рецепты, то поняла, что ей бы хотелось чего-нибудь поинтересней.

– Папа, – попросила она как-то раз, – может, купишь мне книжку?

– Книжку? – удивился он. – Это ещё, спрашивается, зачем?

– Чтобы читать, папа.

– Да чем тебе телик не угодил? Слава тебе господи, телик у нас отличный, телик – грех жаловаться, двенадцатидюймовый экран, а ей книжку подавай! Совсем ты у нас избаловалась, дочка!

Почти каждый будний день Матильда оставалась дома одна. Брат (на пять лет её старше) уходил в школу. Папа отправлялся на работу, а мама – играть в бинго в Эйлсбери, за шесть километров от дома. Миссис Мухомор искренне, всей душой была предана бинго и играла в него пять дней на неделе. Так вот, когда папа отказался купить Матильде книжку, в тот же самый день, только попозже, она взяла и пошла, совсем одна, в местную публичную библиотеку. Матильда вошла, поздоровалась с библиотекаршей миссис Фелпс, назвала свои имя и фамилию. И спросила, можно ли тут посидеть и почитать какую-нибудь книжку. Миссис Фелпс слегка удивилась, что такая маленькая девочка явилась одна, без родителей, но тем не менее сказала, что, мол, милости просим, заходи и располагайся.

– А где тут, скажите, пожалуйста, детские книги? – спросила Матильда.

– Вон они, там, на нижних полках, – сказала миссис Фелпс. – Может, я помогу тебе выбрать, где картинок побольше?

– Нет, спасибо, – сказала Матильда. – Лучше я, наверное, сама поищу.

И с тех пор каждый день, после обеда, когда мама играла в бинго, Матильда шла в библиотеку. Библиотека была от дома всего в десяти минутах ходьбы, так что можно было целых два часа спокойно сидеть в уютном уголке и поглощать книгу за книгой. Покончив со всеми детскими книгами, какие стояли на полках, со всеми до единой, Матильда стала искать, что бы такого ещё почитать.

Миссис Фелпс две недели с изумлением наблюдала за Матильдой и теперь встала со своего места и направилась к ней.

– Тебе помочь, Матильда? – спросила она.

– Я вот думаю, что бы мне такого ещё почитать, – сказала Матильда. – Детские я все уже кончила.

– То есть ты все картинки пересмотрела?

– Картинки тоже, но и сами книжки прочитала.

Миссис Фелпс смотрела на Матильду с высоты своего роста, а Матильда снизу смотрела на неё.

– Некоторые никуда не годятся, по-моему, – сказала Матильда, – но есть и очень хорошие. Больше всего мне понравился «Таинственный сад». В нем столько тайн. Тайна комнаты за этой запертой дверью, тайна сада за высокой стеной.

Миссис Фелпс была ошарашена.

– Сколько, ты сказала, тебе лет, Матильда? – еле выговорила она.

– Четыре года и три месяца, – сказала Матильда.

Миссис Фелпс ещё больше изумилась, но, как женщина умная и тактичная, решила не показывать виду.

– Ну, и какую же книжку ты хотела бы теперь почитать? – спросила она.

И Матильда сказала:

– Хотелось бы какую-нибудь очень хорошую, какую взрослые читают. Знаменитую какую-нибудь. Только я же фамилий совсем никаких не знаю.

Миссис Фелпс долго стояла молча, окидывая взглядом стеллажи. На сей раз она и сама не знала, что лучше выбрать. Ну как, спрашивала она себя, как выбрать знаменитую взрослую книгу для четырёхлетней малышки? Мелькнула мысль о каком-нибудь чувствительном романчике, какие сочиняются специально для старшеклассниц, но что-то заставило её пройти мимо этой полки.

– На вот, попробуй, – сказала она наконец. – Это очень-очень знаменитая и очень-очень хорошая книга. Если она для тебя слишком длинная, ты только скажи, я мигом подыщу что-нибудь полегче и покороче.

– Чарльз Диккенс, – прочитала Матильда. – «Большие надежды». Ой, я с удовольствием попробую.

«Я, кажется, спятила», – решила миссис Фелпс, но Матильде она сказала:

– Ну да, попробуй, конечно.

Следующие несколько дней миссис Фелпс глаз не спускала с маленькой девочки, часами сидевшей в громадном кресле в дальнем углу комнаты с книгой на коленях. Матильда клала её на колени, потому что невозможно удержать в руках такую тяжесть, когда вам всего четыре года, и приходится гнуться над страницами. Странное это было зрелище: крошечная темноволосая девчушка, сидит себе в кресле, ножки далеко не достают до пола, уж какое там, и поглощена необыкновенными приключениями Пипа и старой мисс Хэвишем так, будто сама переселилась в их старый, обветшалый домик, в удивительный мир, сплетённый из слов великого чародея Чарльза Диккенса. Она сидела не шевелясь, только время от времени поднимала ручку, чтобы перевернуть страницу, и миссис Фелпс всякий раз делалось грустно, когда приходило время подниматься со стула и говорить:

– Уже без десяти пять, Матильда.

В первую же неделю знакомства миссис Фелпс её спросила:

– Мама, конечно, тебя сюда провожает каждый день, а потом встречает и отводит домой?

– Моя мама каждый день ездит в Эйлсбери играть в бинго, – ответила Матильда, – она и не знает, что я сюда хожу.

– Ах, как нехорошо, – сказала миссис Фелпс. – По-моему, лучше спросить у неё разрешения.

– Лучше не надо, – ответила Матильда. – Мама не одобряет чтения книг. И папа тоже.

– Но что же ты, по их мнению, делаешь изо дня в день одна в пустом доме?

– Да ничего я, по их мнению, не делаю, сижу телик смотрю.

– Понятно.

– Вообще-то ей всё равно, что я делаю, – немного печально прибавила Матильда.

Миссис Фелпс даже представить себе было страшно, как такая кроха одна-одинёшенька ходит по оживлённой главной улице, как переходит через дорогу, но она решила не вмешиваться.

За неделю Матильда одолела «Большие надежды», в которых – в этом издании – было четыреста одиннадцать страниц.

– Мне понравилось, – сказала она миссис Фелпс. – А больше мистер Диккенс ничего не написал?

– Он очень много чего написал, – ответила ошарашенная миссис Фелпс. – Подыскать тебе ещё книжку?

За следующие полгода, под внимательным и сочувственным присмотром миссис Фелпс, Матильда прочитала такие книги:

«Николас Никлби» Чарльза Диккенса,

«Оливер Твист» Чарльза Диккенса,

«Джейн Эйр» Шарлотты Бронте,

«Гордость и предубеждение» Джейн Остин,

«Тесс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди,

«Ким» Редьярда Киплинга,

«Человек-невидимка» Герберта Уэллса,

«Старик и море» Эрнеста Хемингуэя,

«Шум и ярость» Уильяма Фолкнера,

«Гроздья гнева» Джона Стейнбека,

«Добрые товарищи» Джона Пристли,

«Брайтонский леденец» Грэма Грина,

«Скотный двор» Джорджа Оруэлла.

Ничего себе список! Миссис Фелпс была потрясена, взбудоражена, но хорошо, наверное, что она сумела не потерять над собой контроль. Любой другой, видя такие поразительные успехи маленького ребёнка, конечно, поднял бы дикий шум и растрепал бы эту новость по всему городку и даже дальше. Любой другой, но только не миссис Фелпс. Она была из тех, кто никогда не суёт нос не в своё дело, и уже давно усвоила, что-только в очень-очень редких случаях стоит вмешиваться в процесс воспитания чужих детей.

– Мистер Хемингуэй говорит много всего такого, чего я не понимаю, – призналась ей Матильда. – Про мужчин и женщин особенно. Но мне всё равно нравится. Нравится, как он пишет. Как будто я там сама стою и всё-всё вижу, что происходит.

– С хорошими писателями всегда так, – сказала миссис Фелпс. – И ты не волнуйся насчёт того, что не поняла. Сиди себе, и пусть слова плещутся вокруг, как музыка.

– Да, да, конечно, – согласилась Матильда.

– Ты, кстати, не знала, что из нашей библиотеки можно брать книги домой и там читать?

– Не знала. Ой, и мне тоже можно?

– Конечно, – ответила миссис Фелпс. – Выбирай любую книгу, неси её сюда, я сделаю запись – и она твоя на две недели. Если хочешь, можешь выбрать даже не одну.

С тех пор Матильда ходила в библиотеку всего раз в неделю – вернуть прочитанные книги и взять новые. Собственная крошечная комнатка её превратилась для неё в читальню, и она читала весь день напролёт, часто с кружкой горячего шоколада под боком. Из-за малого роста Матильда ни до чего на кухне не могла дотянуться, но она припрятала у себя небольшой ящичек, брала его, когда надо, на кухню и, вставая на этот ящичек, могла достать с полок всё, что душе угодно. Чаще всего это был шоколад, который она готовила, предварительно разогрев на плите молоко в кастрюльке. Как это приятно – взять дымящееся питьё с собой в комнату, и чтоб стояло рядышком, наготове, пока ты сидишь и читаешь, одна в тихой комнате, в пустом доме. Книги уносили Матильду далеко-далеко, знакомили с удивительными людьми, у которых была невероятная жизнь, полная немыслимых приключений. Матильда всходила на борт старинного парусника с Джозефом Конрадом. Уплывала в Африку с Эрнестом Хемингуэем и в Индию с Редьярдом Киплингом. Она плавала и колесила по всему миру, не выходя из своей комнатки в английском захолустном городишке.

– Или вот ещё, например, пробег, – продолжал он. – Каждый, кто желает приобрести старую машину, в первую очередь поинтересуется, сколько километров она уже пробежала. Верно?

– Верно, папа, – подтвердил Майкл.

– Ну вот, предположим, я купил развалюху, которая намотала сто пятьдесят тысяч километриков. Купил задёшево, да. А дальше-то что? Кто теперь у меня возьмёт машину с таким пробегом? В наше время уже не вытащишь спидометр, циферки не подменишь, чтобы раз-два – и готово, как у нас лет десять назад водилось. И что же я делаю? Я пускаю в ход свои мозги, парень, вот что я делаю.

– Как же? – в восторге почти выкрикнул Майкл. Истинный сын своего отца, он, похоже, обожал мошенничество.

– Сижу я и думаю, каким бы это манером мне показатель пробега в сто пятьдесят тысяч километров преобразить всего в десять тысяч, не разбирая спидометра? Может, мне сесть в машину и катить, катить её назад, да и дело в шляпе? А? Ведь циферки-то в обратном порядке защёлкают, верно? Но кто будет катить задним ходом эту проклятущую колымагу тысячи и тысячи километров? Это ж невозможно!

– Ясное дело, невозможно, – согласился Майкл.

– И вот почесал я в затылке, – продолжал мистер Мухомор, – и напряг свои мозги. Когда человеку даны такие мозги, он обязан ими пользоваться. И вдруг меня осенило! Ей-богу, я себя почувствовал ну в точности, наверно, как-тот, другой замечательный парень, который изобрёл пенициллин. «Эврика! – крикнул я. – Ура!»

– И что же ты придумал, папа? – спросил Майкл.

– Спидометр, – отвечал мистер Мухомор, – через кабель присоединён к переднему колесу. Итак, первым делом берём и отсоединяем от колеса этот самый кабель. А далее берём электродрель, присоединяем её к этому кабелю таким манером, чтоб она, вертясь, откручивала кабель назад. А? Ну как? Догоняешь?

– Да, папа, – ответил сын.

– Эти дрели вертятся прямо с дикой скоростью, – продолжал папаша, – включаешь дрель – и циферки на спидометре так и прыгают, так и прыгают, а показатели всё меньше, меньше, меньше. С моей электродрелью я вам за пять минут сбавлю пробег на пятьдесят тысяч километриков. Кончаю эту работёнку – глядь, а машина-то пробежала всего десять тысяч и буквально просится покупателю в руки. «Почти новенькая, – так я ему и скажу, – даже десяти тысяч не прошла. Одной старушке принадлежала, так та на ней только раз в неделю и ездила за покупками».

– Неужели правда можно сбавить пробег электродрелью? – восхитился Майкл.

– Я тебе открываю секреты фирмы, – отвечал папаша. – Так что ты про это ни гу-гу. Ты ведь не хочешь, чтоб я угодил за решётку?

– Ни одной живой душе! Могила! – пообещал сынок. – И много ты машин так обработал, а, папа?

– Каждая машина, которая проходит через мои руки, подвергается аналогичной обработке. Все имеют показатель пробега менее десяти тысяч, когда выставлены на продажу. И это моё личное изобретение, учти! – гордо прибавил он. – Я на этом сколотил кругленькую сумму!

Матильда слушала внимательно весь разговор, и тут она сказала:

– Но папа! Это же ещё бесчестней, чем опилки! Это гадко. Ты обманываешь людей, которые тебе доверяют!

– Не нравится – не кушай ту еду, которую я приношу в дом! – разозлился отец. – Она куплена на мою выручку.

– Грязные деньги, – сказала Матильда. – Ненавижу.

На щеках у папаши загорелись два красных пятна.

– Да что ты о себе возомнила? – крикнул он. – Ты архиепископ Кентерберийский или кто, чтоб мне тут проповедь читать про честность? От горшка два вершка, нахалка, даже представления не имеешь, о чем болтаешь!

– Правильно, правильно, Гарри, – поддержала мама. А Матильде она сказала: – Да как ты смеешь в подобном тоне разговаривать с отцом? А ну-ка закрой рот и дай нам наконец спокойно досмотреть, чем там у них дело кончится.

Они сидели в гостиной и ужинали перед телевизором. Еду держали на коленях. На ужин были у них такие готовые «обеды перед теликом», которые сразу продаются на алюминиевых подносиках с отделениями для мяса, для картошки и для горошка. Миссис Мухомор жевала, не отрывая глаз от американской мыльной оперы. Была она дама крупная, платиновая блондинка, и только у корней цвет волос был несколько иной, скорее мышино-серый. Косметики она на себя вываливала целую тонну, но вот с фигурой ничего сделать не могла – со всех сторон у неё висели колбаски жира, едва не вываливаясь.

– Мамочка, – спросила Матильда, – можно, я доужинаю в столовой и книжку там почитаю? Ты разрешаешь?

Папаша остро глянул на неё.

– Я не разрешаю! – рявкнул он. – Ужин – время сбора всей семьи, и никто не имеет никакого права выходить из-за стола, пока все не покушали!

– Но мы же не за столом, – не сдавалась Матильда. – И никогда не сидим за столом. Мы всегда едим с коленок и смотрим телик.

– А что в этом плохого, если мы смотрим телик, позволь поинтересоваться? – спросил отец. И голос у него стал вдруг тихий, угрожающий.

На это Матильда не рискнула ему ответить и промолчала. Но в душе у неё закипал гнев. Она и сама знала, что это нехорошо – так ненавидеть собственных родителей, но ей было ужасно трудно относиться к ним иначе. Книжки, которые она прочитала, открыли ей такую жизнь, какой они даже не нюхали. Если бы только они-тоже почитали Диккенса или Киплинга, они бы в два счёта поняли, что жизнь сводится не только к тому, чтобы надувать покупателей и смотреть телевизор.

И ещё. Ей надоело вечно слушать про то, какая она дура и невежда, да к тому же она знала, что это совершенно несправедливо. Гнев внутри неё все кипел и кипел, и в ту ночь, лёжа в постели, она приняла решение. Матильда решила, что каждый раз, когда папа или мама с ней гнусно поступят, она будет стараться их проучить. Одна-другая победа даст какую-никакую возможность терпеть их глупость и не сойти с ума. А должен вам напомнить, что ей было всего пять лет, и в столь нежном возрасте не так-то легко бороться против всемогущества взрослых. Но, так или иначе, Матильда приняла решение. Папа, после того, что произошло перед телевизором, был в очереди первый.

Надевая шляпу, мистер Мухомор ничего не заметил, зато, придя в гараж, он не смог её снять. Суперклей – невероятно мощная штука, такая мощная, что всю кожу с вас сдерёт, если вы будете чересчур настойчиво её тянуть. Снимать с себя скальп мистер Мухомор совершенно не хотел, и ему пришлось весь день оставаться в шляпе, даже когда он подсыпал опилки в моторы или убавлял пробеги электродрелью. Чтобы не ударить в грязь лицом, он делал вид, будто бы так и надо, будто он нарочно ходит в шляпе весь день, как гангстер в кино.

Вечером, придя с работы домой, он-тоже не смог снять шляпу.

– Какие глупости, – сказала его жена. – Иди-ка сюда, я её мигом стащу.

И она от души рванула шляпу. Мистер Мухомор так взвыл, что даже стёкла зазвенели.

– Ой-ой-ой! О-о-ой! – ревел он. – Не надо! Отстань! Ты всю кожу с меня сдерёшь!

Матильда, уютно примостившись с книжкой в своём кресле, не без интереса наблюдала представление из-за края страницы.

– Что случилось, папочка? – спросила она. – Может, у тебя голова распухла?

Мистер Мухомор глянул на дочь с глубоким подозрением, но ничего не сказал. А что он мог сказать? Миссис Мухомор в это время ему говорила:

– Это суперклей, не иначе. А что же ещё? Вот тебе урок, не будешь вечно возиться с подобной пакостью. Небось ещё одно пёрышко к шляпе своей присобачить удумал!

– Да я к этой дряни даже не прикасался! – возопил мистер Мухомор. Он снова повернулся и посмотрел на Матильду. В ответ на него с полнейшей невинностью глянули большие карие глаза.

Миссис Мухомор сказала:

– Всегда читай, что написано на тюбике, прежде чем применять опасные средства. И действуй всегда согласно инструкции.

– Да о чём ты толкуешь, дура несчастная? – взвизгнул мистер Мухомор, вцепившись в поля шляпы, чтобы никто не вздумал снова за них дёргать. – Ты что? Думаешь, я такой идиот, что нарочно приклеил эту штуку к своей голове?

Матильда сказала:

– Тут рядом с нами один мальчик живёт, так он случайно попал пальцем в суперклей, а потом сунул палец в нос.

Мистер Мухомор вскочил со стула.

– И что? Что с ним было? – выпалил он.

– Палец прилип к носу, – сказала Матильда, – так и пришлось ему целую неделю расхаживать. Все на него орут: «Прекрати ковырять в носу», а что он может сделать? Выглядел ну полным идиотом.

– Так ему и надо, – решила миссис Мухомор. – Не надо было палец в нос совать, это во-первых. Что за привычка такая отвратная! Намазать бы всем детям пальцы суперклеем, мигом бы небось отучились.

– Но взрослые тоже так делают, мамочка, – сказала Матильда. – Я сама видела, ты вчера на кухне сунула палец в нос.

– Ну хватит, довольно! – рявкнула миссис Мухомор, покраснев как рак.

Ужинать перед телевизором мистеру Мухомору тоже пришлось в шляпе. Выглядел он смехотворно и всё время молчал.

Ложась спать, он опять пробовал снять шляпу, и жена пробовала, но шляпа не поддавалась.

– Как же мне теперь душ-то принять? – стонал мистер Мухомор.

– Ничего, обойдёшься! – отрезала жена. И потом, глядя, как супруг мрачно бродит по спальне в фиолетовой полосатой пижаме и в шляпе, она думала о том, как глупо он выглядит. «Разве о таком муже мечтает каждая женщина?» – думала миссис Мухомор.

Скоро мистер Мухомор обнаружил, что самое ужасное, когда у вас на голове постоянная, неснимаемая шляпа, – это ложиться спать. Совершенно невозможно удобно устроиться на подушке.

– Да уймись ты, – сказала ему жена, когда он провертелся и проёрзал часа полтора. – К утру небось отстанет, сама снимется.

Но к утру она не отстала, и снять её не удалось. И тогда миссис Мухомор взяла ножницы и срезала шляпу с мужней головы: сперва тулью, потом поля. Там, где шляпа приклеилась к волосам, по бокам и на затылке, ей пришлось выстричь волосы, и мистер Мухомор стал отчасти похож на монаха. А спереди, там, где шляпа прилипла прямо к голой коже, остались тёмные полоски, и отмыть их никакими силами не удавалось.

За завтраком Матильда сказала:

– Ты бы лучше соскоблил это, папочка, – пятна-пятна, точки-точки какие-то… Ещё подумают, что у тебя вши.

– Тихо ты! – рявкнул отец. – А ну, умолкни! Не разевай свой поганый рот!

В общем и целом опыт, можно сказать, удался на славу. Хоть наивно было бы рассчитывать, что папа навсегда усвоит этот урок.

– Да прекратишь ты читать или нет?! – рявкнул он.

– А, здравствуй, папочка, – сказала она приветливо. – Как дела на работе?

– Это что ещё за дрянь? – рыкнул он и вырвал книгу из рук у Матильды.

– Совсем это не дрянь, папочка, это прелесть. «Рыжий пони» называется. Написал Джон Стейнбек, американский писатель. Может, почитаешь? Тебе понравится.

– Пакость, – сказал мистер Мухомор. – Если американский писатель – значит, точно пакость. Они только про пакость и пишут.

– Нет, папа, это замечательная книга, честное слово, она про одного…

– И слушать не желаю! – рявкнул мистер Мухомор. – Вообще, мне надоело твоё вечное чтение. Хватит, пора уж найти себе какое-нибудь полезное занятие! – И вдруг он начал пачками вырывать из книги страницы и швырять в мусорную корзину.

Матильда оцепенела от ужаса. А отец продолжал своё чёрное дело. Так и есть, он ей позавидовал. Как она смеет, кажется, приговаривал он про себя, как она смеет наслаждаться чтением книг, если для меня это всё пустой звук? Как она смеет?

– Это библиотечная книга! – кричала Матильда. – Она не моя! Что я теперь скажу миссис Фелпс?!

– Значит, новую приобретёшь, – отвечал отец, продолжая дёргать страницы. – Поэкономишь свои карманные денежки, пока нужная сумма не набежит, и приобретёшь новую книгу для своей драгоценной миссис Фелпс! – с этими словами он бросил оставшийся от книги пустой переплёт в мусорную корзину и удалился, не выключив истошно вопящий телевизор.

Большинство детей на месте Матильды, конечно, залились бы горючими слезами. Но только не она, нет. Она сидела молча, бледная и задумчивая. Она давно поняла, что, сколько ни реви, сколько ни возмущайся, ни дуйся, этим ты ровно ничего не добьёшься. Когда на тебя напали, говаривал Наполеон, единственная разумная тактика – перейти в контратаку. Замечательный ум Матильды уже бился над разработкой нового достойного наказания для вредоносного родителя. Однако план, проклюнувшийся у неё в голове, напрямую зависел от того, действительно ли попугай Фреда так здорово владеет даром слова, как уверяет Фред.

Фред был другом Матильды. Ему было шесть лет, он жил совсем рядом и в последнее время только и говорил, что об отпадном, шикарном говорящем попугае, которого подарил ему папа.

И вот на другой день, как-только миссис Мухомор отбыла на машине играть в бинго, Матильда отправилась на разведку к Фреду. Она постучалась в дверь и спросила, не покажет ли он ей свою знаменитую птицу. Фред был в восторге и тут же повёл её к себе в комнату, где в высокой клетке сидел и вправду совершенно неотразимый сине-жёлтый попугай.

– Вот он, – сказал Фред. – Его зовут Чоппер.

– Пусть он поговорит, – попросила Матильда.

– Его не заставишь, – сказал Фред. – Ты подожди. Он сам заговорит, когда захочет.

Они подождали. Вдруг попугай сказал:

– Привет! Привет! Привет!

И голос был – ну абсолютно человеческий. Матильда так и ахнула.

– Класс! А что он ещё умеет говорить?

– Охо-хо! Мои белые кости! – прокричал попугай, замечательно подражая голосу приведения. – Охо-хо! Ох-хо! Хо-хо!

– Вечно он это говорит, – вздохнул Фред.

– А что он ещё говорит? – спросила Матильда.

– Да как-то так, в общем и целом, – замялся Фред. – Но ведь это шикарно, правда?

– Обалденно, – признала Матильда. – А ты не можешь мне до завтра его одолжить?

– Нет, – ответил Фред. – Ещё чего выдумала.

– А я тебе карманные деньги за всю неделю отдам, – предложила Матильда.

Ну, это было другое дело. Несколько секунд Фред размышлял.

– Ладно уж, – сказал он. – Только пообещай, что завтра его вернёшь.

Матильда еле доковыляла до дому, обеими руками обнимая громадную клетку. В столовой был большой камин, и Матильда засунула клетку в дымовую трубу, подальше от глаз. Это было нелегко, но она справилась.

– Привет, привет, привет! – крикнул ей попугай из камина.

– Молчи, дурачок, – сказала Матильда и пошла в ванную смывать с рук сажу.

Вечером, когда мама, папа, брат и Матильда, как всегда, ужинали в гостиной перед телевизором, вдруг из столовой раздался ясный и чёткий голос:

– Привет, привет, привет!

– Гарри! – вся побледнев, крикнула мама. – В доме кто-то есть! Я слышала голос!

– И я! – крикнул брат.

Матильда вскочила со стула и выключила телик.

– Ш-ш-ш! – шепнула она. – Слушайте!

Все перестали жевать и напряжённо обратились в слух.

– Привет, привет, привет! – раздалось опять.

– Вот! Вот! – крикнул Майкл.

– Воры! – прошипела мама. – Они в столовой!

– Да, похоже на то, – сказал папа, не вставая с места.

– Так пойди же, схвати их, Гарри! – прошипела мама. – Иди, застукай их на месте преступления!

Но папа не шелохнулся. Он, похоже, не слишком спешил проявлять героизм. Лицо у него стало серое.

– Ну что же ты! – прошипела мама. – Они же за серебром явились!

Супруг нервно вытер рот салфеткой.

– Может, нам всем вместе пойти поглядеть? – предложил он.

– Ага, давайте, – прошептал Майкл. – Пошли, мама.

– Они явно в столовой, – шепнула Матильда. – Я просто уверена.

Мама схватила кочергу. Папа взял клюшку от гольфа и занял угловую позицию. Майкл вооружился настольной лампой, вырвав штепсель из розетки. Матильда зажала в руке нож, и все четверо тихонько, осторожно двинулись в столовую, причём папа замыкал шествие.

– Привет, привет, привет, – снова раздался голос.

– Вперёд! – крикнула Матильда и, размахивая ножом, ворвалась в столовую. Остальные двинулись за ней, бряцая оружием. И все разом остановились. Окинули взглядом столовую. В ней не было ни души.

– Никого, – объявил папа с большим облегчением.

– Но я же сама слышала, Гарри! – взвизгнула мама, не переставая дрожать. – Я совершенно отчётливо слышала голос! И вы все тоже!

– Да, я точно слышала! – крикнула Матильда. – Он здесь где-то! – И она принялась шарить под диваном, за шторами.

И тут снова раздался голос, тихий такой, слабый, – типичный голос привидения.

– Охо-хо! Мои белые кости! – проговорил голос. – Охо-хо! Ох-хо! Хо-хо!

Все прямо подпрыгнули, включая Матильду, потому что Матильда была очень неплохая актриса. Все оглядели комнату. И опять никого не увидели.

– Это привидение, – сказала Матильда.

– Господи помилуй! – закричала мама, повиснув у мужа на шее.

– Это привидение, я точно знаю, – сказала Матильда. – Я и раньше его слышала. У нас в столовой водится привидение. Я думала, вы знаете.

– Спасите, помогите! – крикнула мама, при этом чуть не придушив своего мужа.

– Хватит! Я ухожу! – заявил папа, ещё больше посерев. И все выбежали один за другим, хлопая дверью.

На другой день Матильда кое-как вытащила из камина чёрного от сажи, обиженного попугая и ухитрилась незаметно вынести его из дому. Она вышла чёрным ходом и до самого дома Фреда бежала бегом.

– Ну как? Он прилично себя вёл? – спросил Фред.

– Мы провели изумительный вечер, – сказала Матильда. – Родители были от него без ума.

Десятилетний мальчик медленно, старательно выводил числа.

– Машина номер два стоила сто восемнадцать фунтов, а продана за семьсот шестьдесят. Записал?

– Да, папа, – сказал он, – записал.

– Машина номер три обошлась мне в сто одиннадцать фунтов, а реализована за девятьсот девяносто девять фунтов пятьдесят пенсов.

– Ещё раз, – попросил сын. – За сколько-за сколько реализована?

– За девятьсот девяносто девять фунтов пятьдесят пенсов, – повторил папаша. – И это, между прочим, ещё один из тонких трюков, какие я применяю к покупателям. Никогда не запрашивай крупную круглую сумму. Чуть-чуть сбавь. Никогда не брякай – тыща фунтов. Всегда говори – девятьсот девяносто девять пятьдесят. Кажется гораздо меньше, а на самом деле! А? Ловко?

– Очень даже, – согласился сын. – Какой ты умный, папочка!

– Машина номер четыре обошлась в восемьдесят шесть фунтов – полная развалина, а реализована за шестьсот девяносто девять пятьдесят.

– Не так быстро, – попросил сын, выводя числа. – Ну вот, теперь готово.

– Машина номер пять стоила шестьсот тридцать семь фунтов, а продана за тысячу семьсот сорок девять фунтов пятьдесят пенсов. Всё ухватил, сынок?

– Да, – ответил Майкл, скорчившись над бумагой и ещё скрипя пером.

– Вот и ладненько, – сказал мистер Мухомор. – А теперь подсчитай, сколько я заработал на каждой машине, и потом сложи свои результаты. И тогда ты, конечно, сможешь мне сказать, сколько всего деньжат огрёб за сегодняшний день твой мозговитый отец.

– Это ж сколько всего складывать! – вздохнул Майкл.

– Подсчёты непростые, не спорю, но когда у тебя такой крупный бизнес, приходится поднатореть в арифметике. У меня буквально компьютер в голове. Я тебе за десять минут всё это подсчитаю.

– Неужели в уме, папочка? – сын вытаращил глаза.

– Ну, не то чтобы совсем. Этого тебе никто не сможет. Но всё равно я считаю очень быстро. Когда кончишь подсчёты, сообщи мне, сколько всего денег я выручил за сегодняшний день.

Матильда сказала тихо:

– Ты выручил четыре тысячи пятьсот три фунта пятьдесят пенсов, папа.

– Не твоё собачье дело! – цыкнул на неё мистер Мухомор. – Мы с твоим братом заняты финансами, а ты не суйся.

– Но, папа…

– Умолкни, – рявкнул мистер Мухомор. – Нечего тут гаданья разводить и умницу из себя строить.

– Да ты только посмотри в свой ответ, папа, – сказала Матильда ласково. – Если ты верно считал, у тебя должно было получиться четыре тысячи пятьсот три фунта пятьдесят пенсов. У тебя ведь столько получилось, папа?

Отец заглянул в бумажку, которую держал в руке. Он застыл. Он ничего не говорил. Все молчали. Потом он рыкнул:

– А ну-ка повтори!

– Четыре тысячи пятьсот три фунта пятьдесят пенсов, – повторила Матильда.

Все молчали. Отец покраснел как рак.

– Это правильный ответ, я уверена, – сказала Матильда.

– Ах ты… ах ты, мошенница ты маленькая! – вдруг взревел отец, тыча в неё пальцем. – Ты подсмотрела в мою бумажку! Прочитала, что я написал!

– Я же в другом углу комнаты сижу, папочка, – сказала Матильда. – Ну что я могла разглядеть?

– Не морочь мне голову! – орал отец. – Ну конечно, ты подсмотрела! Как же иначе? Никто не может раз-два – и сосчитать такое в уме, а девчонка особенно! Вы мошенница, мадам, вот вы кто! Мошенница и врунья!

И тут явилась мама с большим подносом, на котором стояли четыре тарелки с ужином. На сей раз это была рыба с жареным картофелем, которую миссис Мухомор приобретала в лавке «Фиш энд чипс», возвращаясь домой после игры в бинго. Игра в бинго так изнуряла её морально и физически, что на какую-то там стряпню уже не оставалось абсолютно никаких сил. И, если это не был «обед перед теликом», это была рыба с жареным картофелем.

– Ты чего это такой красный, Гарри? – спросила она, опуская поднос на журнальный столик.

– Твоя дочь мошенница и врунья, – сказал мистер Мухомор, беря тарелку с рыбой и ставя к себе на колени. – Включай телевизор и хватит болтать.

У мистера Мухомора были густые чёрные волосы, он разделял их на прямой пробор и исключительно ими гордился.

– Сильные, здоровые волосы, – любил он повторять, – верный залог сильных, здоровых мозгов.

– Как у Шекспира, – однажды заметила ему на это дочка.

– Как у кого-кого?

– У Шекспира, папа.

– Мозговитый был, э?

– О, ещё какой, папочка.

– И волосы имел шикарные?

– Он был лысый, папочка.

Тут отец огрызнулся:

– Умолкни, если по-человечески разговаривать не умеешь.

Так или иначе, мистер Мухомор поддерживал красоту своих волос – или так ему казалось, – каждое утро щедро втирая в них жидкость под названием «ФИАЛКОВОЕ МАСЛО. ЛОСЬОН ДЛЯ ВОЛОС». Бутылочка с этой пахучей фиолетовой жидкостью всегда стояла в ванной, на полке над раковиной, рядом с зубными щётками всего семейства, и каждое утро, покончив с бритьём, мистер Мухомор яростно втирал в собственный скальп фиалковое масло. Массаж волос и кожи головы всегда сопровождался громким мужественным фырканьем, сопеньем, пыхтеньем и возгласами: «Эх, хор-р-р-рошо пошла-а! Да! Вещь! Втираем прямо в корешки!» – и всё это Матильда отчётливо слышала у себя в комнате через коридор от ванной.

И вот, в утреннем уединении ванной комнаты, Матильда отвинтила крышечку папиного фиалкового масла и вылила в раковину три четверти драгоценного состава. Потом долила бутылочку маминым «ПЛАТИНОВЫМ БЛОНДОМ, СВЕРХСТОЙКОЙ КРАСКОЙ ДЛЯ ВОЛОС». Матильда благоразумно оставила в папиной бутылке достаточно лосьона, так что после хорошей встряски вид у жидкости был ещё вполне фиолетовый. А потом она поставила бутылочку обратно на полку, а мамин блонд не забыла упрятать в шкаф. Пока всё шло хорошо.

За завтраком Матильда тихо сидела за столом в столовой и ела свои кукурузные хлопья. Брат сидел напротив неё, спиной к двери, и жадно лопал толстые ломти хлеба, густо смазывая их смесью кокосового масла с клубничным вареньем. Мамы не было видно – она стояла на кухне у плиты и готовила завтрак мистеру Мухомору, поджаривая на сковородке, как всегда, три яйца, плюс три ломтика хлеба, плюс три сосиски, плюс три кусочка бекона и несколько помидоров.

Мистер Мухомор шумно ввалился в столовую. Тихо входить в комнату он совершенно не умел, особенно во время завтрака. Он всегда сопровождал своё явление шумом и грохотом, чтобы оно было сразу всеми замечено. Он всем своим видом говорил: «А вот и я! Собственной персоной! Великий человек, хозяин дома, кормилец! Благодаря которому вы все тут как сыр в масле катаетесь! Встречайте! Выказывайте своё полное почтение!»

Сейчас он вошёл, огрел сына кулаком по спине и крикнул:

– Ну-с, мой мальчик, твой отец готов к новым подвигам в гараже на ниве выращивания деньжат! Есть у меня кое-какие милашечки, которые я намерен сегодня втюхать раззявам-покупателям! Мой завтрак где?

– Сейчас-сейчас, золотце! – крикнула миссис Мухомор из кухни.

Матильда уткнулась носом в свои хлопья. Она боялась поднять глаза. Во-первых, она-точно не знала, что ей сейчас предстоит увидеть. А во-вторых, не была уверена, что, увидев именно то, на что рассчитывала, она сумеет удержаться от смеха. Майкл смотрел прямо перед собой, в окно, за обе щёки уплетая хлеб с кокосовым маслом и клубничным вареньем.

Папа как раз обходил стол, чтобы усесться в его главе, когда мама принеслась из кухни с большущей тарелкой, на которой красовалась яичница, плюс бекон, плюс сосиски и помидоры. Мама подняла взгляд. Увидела мужа. Остановилась как вкопанная. И испустила такой пронзительный, такой истошный вопль, что и сама как будто взвилась в воздух, а тарелка с треском и грохотом рухнула на пол. Все вскочили, включая и мистера Мухомора.

– Чёрт побери, да что с тобой, женщина? – загремел он. – Смотри, во что ты ковёр превратила!

– Твои волосы! – вопила мама, тыча в мужа дрожащим пальцем. – Посмотри на свои волосы! Что ты сделал со своими волосами?

– Господи помилуй! Да чем тебе мои волосы не угодили? – недоумевал муж.

– Папа! Папа! Что ты сделал со своими волосами? – кричал сын.

В столовой прелестно разыгрывалась, как по нотам, великолепная, шумная массовая сцена.

Матильда ни звука не произнесла. Она просто сидела и наслаждалась дивным эффектом своих действий. Прекрасные чёрные волосы мистера Мухомора стали теперь грязно-серебристыми и мерцали точь-в-точь как колготки эквилибристки, правда, не стиранные весь цирковой сезон.

– Ты… ты… ты покрасился! – взвизгнула мама. – Зачем? С чего тебе взбрело это в голову, идиот? Вид абсолютно жуткий! Людей пугать! Курам на смех! Ты выглядишь как псих!

– Какого чёрта ты тут разоралась? – взревел папа, хватаясь за волосы. – Да не красил я их! С чего ты взяла, что я их покрасил? Что с ними такое? Или это дурацкая шутка? – Лицо у него позеленело и стало похоже на кислое яблоко.

– Нет, знаешь, ты их всё же покрасил, папа, – сказал Майкл. – Они совсем как у мамы стали, только гораздо грязней на вид.

– Ну, ясное дело, он покрасился! – кричала мама. – Не могут волосы сами собой взять и переменить цвет! И зачем, зачем тебе это понадобилось? Красавчиком стать удумал? А стал похож на чью-то прабабушку, окончательно выжившую из ума!

– Дайте мне зеркало! – взвизгнул папа. – Что вы все стоите и орёте на меня? Дайте мне зеркало!

Мамина сумочка лежала на стуле у противоположного конца стола. Она открыла сумочку и вынула пудреницу – там было зеркальце, вделанное изнутри в крышку. Мама щёлкнула этой крышкой и протянула мужу открытую пудреницу. Он взял её и поднёс к лицу, щедро осыпая пудрой свой роскошный, твидовый, неподражаемо клетчатый пиджак.

– Ой, да осторожно ты! – крикнула мама. – Ну-смотри, что ты наделал! Это же моя самая лучшая, дорогущая пудра от Элизабет Арден!

– О боже! – вопил папа, глядясь в зеркальце. – Что со мной?! Отвратный вид! Я на тебя стал похож, окончательно выжившую из ума! Как я в таком состоянии покажусь в гараже, как я смогу теперь кому-то машины впаривать?! Как? Как это случилось? – Он обводил взглядом присутствующих: сначала посмотрел на маму, потом на Майкла, потом на Матильду. – Как это вообще могло случиться?

– Наверно, папа, – сказала Матильда спокойно, – ты не совсем внимательно посмотрел на этикетки и просто-напросто взял с полки мамину бутылочку вместо своей.

– Вот именно! Так всё и было! – крикнула мама. – Ну правда, Гарри, как ты мог! Как ты мог, не прочтя этикетки, с ходу всего себя полить моим блондом? Он же сверхстойкий и дико сильный! Я одну столовую ложку применяю на целый таз воды, а ты всю голову облил в неразбавленном виде! Теперь же у тебя все волосы повыпадут! Пока не щиплет, голова пока не чешется, а, миленький?

– Ты считаешь, я теперь совсем облысею? – взвизгнул муж.

– Ну, наверно, – сказала мама. – Перекись – страшно сильное вещество. Её даже для дезинфекции льют в унитаз, только под другим названием.

– Что ты мелешь! – завопил муж. – Я вам не толчок в сортире! Я не желаю, чтоб меня дезинфицировали!

– У меня и от разбавленного-то блонда сильно лезут волосы, так что уж и не знаю, что теперь будет с тобой! Удивлюсь, если макушка у тебя не станет голая, как колено.

– Но что теперь делать, что делать?! – вопил мистер Мухомор. – Скажите, что же мне делать, живей скажите, пока они ещё не начали вылезать!

Матильда сказала:

– На твоём месте, папа, я бы их хорошенько вымыла, с мылом. Только надо поспешить.

– А прежний цвет восстановится? – нервно спросил отец.

– Конечно, нет, дуралей, – ответила мама.

– Ох, господи, так что же мне делать? Я не могу вечно расхаживать в таком виде!

– Значит, придётся тебе перекраситься в чёрный цвет, – постановила мама. – Только сперва помой голову, да поскорей, не то красить будет нечего.

– Верно! – крикнул папа, тотчас приступая к действию. – Немедленно запиши меня на приём в твоей парикмахерской. На окраску волос. Да скажи им – срочно! Пусть кого хотят выкидывают из списка! А пока я иду мыть голову! – И он пулей вылетел из столовой, а миссис Мухомор, глубоко вздохнув, пошла звонить в салон красоты.

– Он иногда такие глупости вытворяет, правда, мамочка? – сказала Матильда.

И мама ответила, крутя телефонный диск:

– Вообще, мужчины не всегда такие умные, как они воображают. Сама поймёшь, детка, когда немного подрастёшь.

Сначала мисс Ласкин, как положено, вслух прочитала по журналу имена и фамилии учеников, а потом всем раздала по новёхонькой тетрадке.

– Карандаши, я надеюсь, вы с собой принесли, – сказала она.

– Да, мисс Ласкин, – прокричали все хором.

– И молодцы. Ну вот, сегодня ваш первый школьный день. Для каждого из вас это начало долгого одиннадцатилетнего пути ученья, по которому всем вам придётся пройти. И шесть лет из него вы проведёте здесь, в Кранчемской начальной школе, где, как вы знаете, директриса – мисс Таррамбах. Я должна для вашей же пользы кое-что рассказать вам про мисс Таррамбах. Она требует самой строгой дисциплины, и послушайтесь моего совета: в её присутствии старайтесь изо всех сил вести себя хорошо. Ни в коем случае с ней не спорьте. Слушайтесь её беспрекословно. Не попадайтесь ей под горячую руку. Если не угодите мисс Таррамбах, она с вами разделается, как с морковкой в блендере. И ничего смешного, Лаванда. Перестань ухмыляться. И все вы должны запомнить, что мисс Таррамбах ни за что не простит, если кто-то позволит себе нарушить здешние правила. Вы поняли?

– Да, мисс Ласкин, – прощебетало восемнадцать голосов.

– Ну, а я – я постараюсь, чтоб вы с моей помощью приобрели как можно больше полезных знаний, пока вы в моём классе. Потому что я знаю: впоследствии они вам пригодятся. Например, я рассчитываю, что в течение этой недели вы все выучите таблицу умножения на два. В дальнейшем это вам принесёт огромную пользу. Ну вот. Но, может быть, кто-то из вас уже знает таблицу умножения на два?

Матильда подняла руку. Единственная во всём классе.

Мисс Ласкин внимательно вгляделась в маленькую девочку во втором ряду, с круглым серьёзным лицом.

– Прекрасно! – сказала она. – Встань, пожалуйста, и повтори нам эту таблицу умножения до того места, до какого запомнила.

Матильда встала и начала. Дошла до того, что дважды девять восемнадцать, но не остановилась. Она продолжала дальше: дважды десять – двадцать, дважды одиннадцать – двадцать два, дважды двенадцать – двадцать четыре, дважды тринадцать – двадцать шесть…

– Всё! – сказала мисс Ласкин. Она слушала тихий голос Матильды, как зачарованная, и наконец спросила: – И до какой цифры ты можешь?

– До какой цифры? – повторила Матильда. – Ой, я даже не знаю, мисс Ласкин. Я, наверно, долго могу.

Несколько секунд до мисс Ласкин доходил смысл этого странного сообщения.

– Ты хочешь сказать, – спросила она, – что знаешь, сколько будет дважды двадцать восемь?

– Да, мисс Ласкин.

– И сколько же?

– Пятьдесят шесть, – ответила Матильда.

– Ну, а если что-нибудь потрудней, например, дважды четыреста восемьдесят семь? Тоже можешь сказать?

– Думаю, да, мисс Ласкин, – сказала Матильда.

– Ты уверена?

– Ну да, мисс Ласкин, уверена.

– Так. И сколько же будет дважды четыреста восемьдесят семь?

– Девятьсот семьдесят четыре, – тут же сказала Матильда. Сказала спокойно, вежливо, ну нисколько не зазнаваясь.

Мисс Ласкин вытаращилась на Матильду, абсолютно ошарашенная, но, когда снова заговорила, ей удалось совладать с голосом.

– Просто замечательно, – сказала она. – Но множить на два, конечно, гораздо легче, чем на другие числа. Как у тебя с этим? На другие числа умеешь множить?

– Наверно, могу, мисс Ласкин. Да, наверно.

– И на какие же, Матильда? Как далеко ты продвинулась?

– Я… я даже не знаю, – сказала Матильда. – Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Я хочу сказать, что меня интересует, знаешь ли ты, например, таблицу умножения на три?

– Да, мисс Ласкин.

– И на четыре?

– Да, мисс Ласкин.

– Так может, ты всю таблицу умножения знаешь, Матильда?

– Да, мисс Ласкин.

– И сколько будет семью девять?

– Шестьдесят три, мисс Ласкин.

Мисс Ласкин помолчала и откинулась на своём стуле, который стоял возле простого стола посреди класса. Она была совершенно потрясена, но изо всех сил старалась не подавать вида. Она ещё никогда не встречала пятилетнего ребёнка – да что там, даже и девятилетнего, которому бы так легко давалось умножение.

– Надеюсь, все ребята нас слушают? – она обратилась к классу. – Матильда очень счастливая девочка. У неё замечательные родители, они уже научили её перемножать много разных чисел. Это мама тебя научила, да, Матильда?

– Нет, мисс Ласкин, не мама.

– Ну, значит, у тебя изумительный папа. Он, видимо, прекрасный педагог.

– Нет, мисс Ласкин, – спокойно сказала Матильда. – Папа никогда меня не учил.

– Так ты что же? Сама научилась?

– Даже не знаю, – честно сказала Матильда. – Но просто, по-моему, совсем не так уж трудно умножить одно число на другое.

Мисс Ласкин набрала в лёгкие побольше воздуха и очень медленно его выдохнула. Снова она посмотрела на маленькую девочку с блестящими глазами, которая стояла у доски, серьёзная и умная.

– Тебе совсем не трудно умножать одно число на другое, говоришь? – сказала мисс Ласкин. – Может, ты нам объяснишь, как это у тебя получается?

– Ой, – растерялась Матильда. – Ну, я даже не знаю.

Мисс Ласкин ждала. Класс затих. Все слушали.

– Вот, например, – сказала мисс Ласкин, – если я тебя попрошу умножить четырнадцать на девятнадцать… нет, это слишком трудно…

– Получится двести шестьдесят шесть, – тихо ответила Матильда.

Мисс Ласкин на неё глянула. Взяла карандаш, быстро перемножила числа в столбик.

– Сколько, ты сказала? – спросила она, поднимая взгляд.

– Двести шестьдесят шесть, – повторила Матильда.

Мисс Ласкин отложила карандаш, сняла очки и начала старательно протирать линзы замшевой тряпочкой. Класс затих, смотрел на неё и ждал, что будет дальше. Матильда стояла у доски.

– А теперь объясни мне, Матильда, – попросила мисс Ласкин, всё ещё начищая очки, – постарайся рассказать, что происходит у тебя в голове, когда ты производишь такое умножение. Как-то же ты должна подсчитывать, но ведь ты отвечаешь почти сразу, мгновенно. Возьмём последний пример, когда ты умножила четырнадцать на девятнадцать…

– Я… я… я просто представляю себе, запоминаю – четырнадцать, и множу на девятнадцать, – сказала Матильда. – Даже не знаю, как ещё объяснить. Я всегда себе говорю, что раз это может карманный калькулятор, почему же я не смогу?

– Да, действительно, – согласилась мисс Ласкин. – Человеческий мозг – удивительная штука.

– Намного лучше, чем кусок металла, – сказала Матильда. – А ведь что такое калькулятор?

– Как здраво ты рассуждаешь, – вздохнула мисс Ласкин. – Кстати, карманные калькуляторы в нашей школе запрещены. – Мисс Ласкин ужасно разволновалась. Было ясно, что перед ней исключительный математический ум, и определения вроде «детская гениальность» и «вундеркинд» уже теснились у неё в голове. Она знала, конечно, что подобные чудеса время от времени случаются в мире, но ведь всего раза два в столетие… В конце концов, Моцарту было от силы пять лет, когда он начал сочинять музыку для фортепиано, и если и в данном случае так дело пойдёт…

– Так нечестно, – сказала Лаванда. – Почему это она может, а мы не можем?

– Не беспокойся, Лаванда, скоро ты её нагонишь, – тут мисс Ласкин, надо признаться, позволила себе слегка приврать.

Мисс Ласкин уже вовсю одолело искушение – проверить, на что ещё способен удивительный ребёнок. Она знала, конечно, что должна уделять одинаковое внимание всем детям в классе, но – что она могла с собой поделать?

– Ну вот, – она ради приличия обратилась ко всему классу, – пока оставим цифры и посмотрим, умеет ли кто-нибудь из вас писать. Кто может написать «кот» – поднимите руки.

Поднялись три руки. Они принадлежали Лаванде, маленькому мальчику по имени Найджел и Матильде.

– Ну, Найджел, напиши нам – «кот».

Найджел написал.

Тогда мисс Ласкин решила задать вопрос, какой обычно ей бы даже в голову не пришло задавать в первый день в первом классе.

– Вот интересно, – спросила она, – а сможет ли кто-то из вас троих, из тех, кто может написать «кот», прочитать сразу несколько слов, соединённых в предложение?

– Я могу! – выпалил Найджел.

– И я, – крикнула Лаванда.

Мисс Ласкин подошла к доске и написала своим белым мелом такое предложение: «Я теперь наконец начинаю учиться читать длинные предложения».

– Ну, и что тут написано, Найджел?

– Ой, чересчур длинное и запутанное чего то, – сказал Найджел.

– А ты, Лаванда?

– Первое слово – я, – сказала Лаванда.

– А всё предложение кто-то может прочитать? – спросила мисс Ласкин, с уверенностью ожидая ответа «да» и, конечно, от Матильды.

– Да, – ответила Матильда.

– Ну, давай, – попросила мисс Ласкин.

Матильда прочитала всю фразу без единой запинки.

– Что ж, очень хорошо, – сказала мисс Ласкин, изо всех сил стараясь сдерживаться. – А что ты ещё умеешь читать, Матильда?

– Я, по-моему, много чего умею читать, мисс Ласкин, – ответила Матильда, – хотя, может, я и не всегда всё понимаю.

Мисс Ласкин встала со стула, быстро вышла из класса и через полминутки вернулась с толстой книгой в руках. Наобум открыла её и положила на парту перед Матильдой.

– Это книга смешных стихов, – сказала она. – Посмотрим, сумеешь ли ты прочитать нам вслух какое-нибудь стихотворение.

Быстро, ни секунды не ломаясь, Матильда прочитала:

Как-то раз гурман из НаганоМышь заметил в жарком ресторанаИ подумал: «Шалишь!Я не стану есть мышь,Ведь её нет в меню, вот что странно!»

Кое-кто в классе понял, почему это смешно, и засмеялся. Мисс Ласкин сказала:

– Нагано – это город в Японии. А ты знаешь, что такое гурман?

– Это тот, кто любит есть и всё знает про вкусную еду, – ответила Матильда.

– Правильно, – подтвердила мисс Ласкин. – А ты случайно не знаешь, как они называются, именно такие стихотворения, как это?

– Они называются лимерики. Этот лимерик хороший. Такой смешной.

– Мне тоже нравится, – призналась мисс Ласкин, взяла книгу и снова села за стол перед классом. – Остроумный лимерик не так-то легко сочинить, – прибавила она. – Кажется, как будто легко, но на самом деле очень даже трудно.

– Да, я знаю, – сказала Матильда. – Я всё пробую, но у меня они никогда-толком не получаются.

– Ты пробуешь, да? – И тут мисс Ласкин совсем уж поразилась. – Знаешь, Матильда, я очень бы хотела услышать один из тех лимериков, которые, ты говоришь, ты сочинила. Может, припомнишь для нас какой-нибудь?

– Ладно, – не совсем уверенно проговорила Матильда. – Я на самом деле всё стараюсь про вас стишок сочинить, пока здесь сижу.

– Про меня? – удивилась мисс Ласкин. – Что же, продекламируй нам этот стишок, а мы с удовольствием послушаем!

– Мне как-то, по-моему, не очень хочется его декламировать, – сказала Матильда.

– Ну, пожалуйста, – попросила мисс Ласкин. – Обещаю, я не обижусь.

– По-моему, вы обидитесь, мисс Ласкин, я тут вас по имени называю, чтобы рифма получилась, и поэтому я не хочу его декламировать.

– Откуда ты знаешь моё имя? – удивилась мисс Ласкин.

– А я слышала, вас другая учительница так называла, перед тем как мы вошли в класс, – сказала Матильда. – Она называла вас Салли.

– Но я просто мечтаю услышать твой лимерик, – и тут мисс Ласкин улыбнулась, что, как вы помните, с ней не часто случалось. – Встань, пожалуйста, и прочти свой стишок.

Матильда нехотя встала и очень медленно, очень волнуясь, прочитала:

Раз увидев глаза нашей Салли,Вы, конечно, недоумевали:Встречу ль я ещё разПару столь милых глаз?И ответ был, конечно, – едва ли.

Бледное милое лицо мисс Ласкин вспыхнуло и запылало. И снова она улыбнулась. На сей раз улыбка была ещё шире – весёлая, радостная улыбка.

– Ну что же, спасибо тебе, Матильда, – сказала она, продолжая улыбаться. – Хоть это всё и неправда, лимерик очень удачный. Ох ты господи, надо бы запомнить его наизусть.

Лаванда в третьем ряду подняла руку.

– Стишок получился хороший, – сказала она. – Мне понравился.

– И всё в нём правда, – добавил маленький мальчик, которого звали Руперт.

– Истинная правда, – подтвердил Найджел. Класс уже начинал любить мисс Ласкин, хоть сама она пока что почти никого не замечала, кроме Матильды.

– Но кто всё-таки научил тебя читать, Матильда? – спросила мисс Ласкин.

– Я вроде бы как-то так, сама научилась, мисс Ласкин.

– И ты даже книжки какие-то сама прочитала, ну, то есть детские книжки?

– Я их все прочитала, какие есть в библиотеке на Главной улице, мисс Ласкин.

– И тебе они понравились?

– Некоторые очень даже понравились, – ответила Матильда, – ну а некоторые, по-моему, адская скука.

– Ну, и какая особенно тебе понравилась?

– «Лев, колдунья и платяной шкаф» – вот это особенно понравилось, – сказала Матильда. – Вообще мистер Клайв Льюис – очень, по-моему, хороший писатель. У него только один недостаток. Смешных кусков в его книгах мало.

– Тут ты права, – согласилась мисс Ласкин.

– У мистера Толкиена тоже мало смешных кусков, – сказала Матильда.

– По-твоему, во всех детских книгах должно быть побольше смешного? – спросила мисс Ласкин.

– По-моему, да, – сказала Матильда. – Дети ведь не такие серьёзные люди, как взрослые, и они любят смеяться.

Мисс Ласкин поразилась уму этой крошечной девочки. Она сказала:

– А что же ты дальше будешь делать, раз ты все-все детские книжки прочитала?

– А я другие книги читаю, – сказала Матильда. – Я их в библиотеке беру. Миссис Фелпс такая добрая. Она мне помогает их выбирать.

Мисс Ласкин вся подалась вперёд за своим рабочим столом и, поражённая, разглядывала маленькую девочку.

– Какие… другие книги? – еле выговорила она.

– Я Чарльза Диккенса очень люблю, – ответила Матильда. – Так хохочу. Особенно над мистером Пиквиком.

В эту минуту звонок в коридоре возвестил о конце урока.

– Ну, мисс Ласкин? – рявкнула она. – Чего вам ещё? Какая-то вы сегодня вся красная, всполошённая! Что это с вами? Не иначе, эти вонючки кидались в вас бумажными шариками?

– Нет, мисс Таррамбах. Ничего подобного.

– Так в чем же дело? Выкладывайте давайте. Да поживей. Я человек занятой. – И она себе налила стакан воды из кувшина, всегда стоявшего у неё на столе.

– У меня в классе оказалась такая девочка, Матильда Мухомор… – начала мисс Ласкин.

– А-а, дочь хозяина местных «Моторов Мухомора»! – гаркнула мисс Таррамбах. Нормальным голосом она, в общем-то, наверно, говорить просто не умела. Или орала, или рявкала. – Замечательный человек этот Мухомор, – продолжала она. – Я как раз вчера побывала у него в заведении. Он мне продал машину. Почти новёхонькую. Всего десять тысяч километров пробега. Прежняя хозяйка была жалкая старушенция, от силы раз в год в неё садилась. Мне крупно повезло. Да, мистер Мухомор на меня произвёл самое выгодное впечатление. На таких вот людях и держится наше общество. Правда, дочка у него, он сказал, далеко не подарок. Рекомендовал за ней хорошенько присматривать. Предупредил, что, если в школе случится какая-нибудь гадость, наверняка окажется, что это её рук дело. Я пока не видела маленькую хулиганку, но когда увижу – ей мало не покажется! Отец говорит, она сущее наказание.

– Ах, нет, мисс Таррамбах, не может быть, это неправда! – вскрикнула мисс Ласкин.

– Это абсолютная правда, мисс Ласкин! Я теперь окончательно убедилась, что именно она с утра пораньше подложила мне под стол эту вонючую бомбу. В кабинете воняет, как в унитазе! Она, конечно, а кто же ещё! И она понесёт заслуженное наказание! Кстати, как она выглядит? Маленькая мерзавка! Я убедилась, мисс Ласкин, за время своей многолетней учительской деятельности, что испорченная девчонка куда опасней испорченного мальчишки. Более того – с ней куда трудней бороться! Побороть такую девчонку всё равно что пытаться прихлопнуть муху. Хлопнешь по ней – р-р-раз! – глядь, а проклятая тварь улетела. Какая пакость – маленькие девчонки. Хорошо хоть меня лично Господь от этого уберёг.

– Ох, но были и вы когда-то маленькой девочкой, мисс Таррамбах! Как же иначе?

– Недолго, мисс Ласкин, – тявкнула мисс Таррамбах. И она осклабилась: – Я очень скоро стала женщиной.

Ей-богу, она окончательно спятила, подумала мисс Ласкин. Определённо, у неё поехала крыша.

Мисс Ласкин стояла перед директрисой, полная решимости. На сей раз, думала она, я ни за что не сдамся.

– Уверяю вас, мисс Таррамбах, – сказала она, – вы глубоко ошибаетесь, если считаете, что какую-то там вонючую бомбу вам подложила Матильда.

– Я никогда не ошибаюсь, мисс Ласкин!

– Но мисс Таррамбах! Девочка только сегодня утром поступила в школу и сразу прошла в класс…

– Не спорьте со мной, умоляю, не спорьте со мной, женщина! Эта поганка Матильда, или как её там, провоняла бомбой весь мой кабинет! Никаких сомнений! И благодарю, что вы мне об этом донесли.

– Но я ни о чём подобном вам и не думала доносить, мисс Таррамбах.

– Нет, донесли, донесли, донесли, и не спорьте! Ну, чего вам ещё угодно, мисс Ласкин? Почему вы отнимаете у меня моё драгоценное время?

– Я пришла поговорить с вами о Матильде, мисс Таррамбах. Я хочу вам сообщить кое-что удивительное об этом ребёнке. Можно, я вам расскажу, что-только что произошло в классе?

– Небось она подожгла вам юбку и спалила ваши трусики? – фыркнула мисс Таррамбах.

– Нет! Нет! – вскрикнула мисс Ласкин. – Матильда – гениальный ребёнок!

При слове «гениальный» мисс Таррамбах покраснела как рак и вся напыжилась, как готовый к схватке бульдог.

– Гениальный! – заорала она. – Что за бред вы несёте, мадам? Вы, видно, окончательно рехнулись! Да мне сам её отец говорил, что она просто разбойница!

– Отец ошибается, мисс Таррамбах.

– Не смейте хамить, мисс Ласкин! Вы только полчаса как узнали эту мерзавку, а отец знаком с нею всю её жизнь!

Но мисс Ласкин твёрдо решила договорить всё до конца и стала перечислять чудеса, какие творила Матильда по части арифметики.

– Ну, вызубрила таблицу умножения, ах, скажите, дело большое! – рыкнула мисс Таррамбах. – Милая моя, это ещё не означает, что она гениальна! Это означает, что девчонка – настоящий попугай!

– Но, мисс Таррамбах, она умеет читать!

– Подумаешь, я тоже умею, – отрезала мисс Таррамбах.

– Мне кажется, – продолжала мисс Ласкин, что Матильду следует немедленно перевести из моего класса в старший, к одиннадцатилетним детям.

– Ха! – гаркнула мисс Таррамбах. – Решили её сбагрить, да? А скрутить её – это кишка тонка? Лучше всучить её несчастной мисс Плимсол, в старший класс, чтоб она туда внесла окончательный хаос?

– Нет-нет, – вскрикнула мисс Ласкин, – у меня и в мыслях такого не было!

– Эге! Так я вам и поверила! – рыкнула мисс Таррамбах. – Я вас вижу насквозь, моя милая! И мой ответ – шиш вам! Матильда останется там, куда её определили, а уж ваше дело присматривать, чтоб она вела себя в рамках приличия.

– Но, мисс Тарамбах, пожалуйста…

– Ни слова больше! Хватит! У меня железное правило: все дети в школе должны оставаться в своей возрастной группе, независимо от каких-то там способностей. Я не желаю, чтоб пятилетняя бандитка сидела в старшем классе с почти взрослыми мальчиками и девочками. Где это слыхано!

Мисс Ласкин беспомощно стояла перед краснорожей гигантшей. Она много чего ещё хотела прибавить, но поняла, что-толку от директрисы всё равно не добьёшься. И она-только тихо сказала:

– Хорошо, мисс Таррамбах. Вам решать.

– Ещё бы! А то как же! Интересно! – взревела гигантша. – И не забудьте, мадам, что мы имеем дело с вредоносной пиявкой, которая подложила мне под стол вонючую бомбу…

– Да ничего она не подкладывала, мисс Таррамбах!

– Конечно, это она, а кто же ещё! – прогремела мисс Таррамбах. – И вот что я вам скажу, моя милая. Мне до смерти хочется, прямо руки чешутся пустить в ход розгу или ремень, как нам разрешалось в старые добрые времена! Уж я бы так разукрасила задницу этой вашей Матильде! Целый месяц присесть бы на неё не могла!

Мисс Ласкин повернулась и вышла из кабинета, очень расстроенная. Но она отнюдь не собиралась сдаваться. «Уж что-нибудь я придумаю, уж как-нибудь помогу этому ребёнку, – говорила она себе. – Пока даже сама не знаю, что я такое сделаю, но в конце концов я отыщу выход, я найду способ, я ей помогу».

– Ну? – сказал он. – Если лотерейные билеты всучить пришли, так мне этого добра даром не нужно.

– Вы ошибаетесь, – сказала мисс Ласкин. – Вы уж меня простите, что к вам вторгаюсь без приглашения. Я учительница Матильды, и мне непременно надо переговорить с вами и с вашей супругой.

– Уже что-то выкинула, э? – спросил мистер Мухомор, не двигаясь с места и загораживая путь мисс Ласкин. – Ну, теперь-то она на вашей ответственности. Сами с ней разбирайтесь!

– Ничего она не выкинула, – сказала мисс Ласкин. – Я принесла вам хорошие новости. Поразительные новости, мистер Мухомор. Но, может быть, вы мне позволите зайти на несколько минут и побеседовать с вами и с миссис Мухомор?

– Наш любимый сериал буквально в самом разгаре, – проворчал мистер Мухомор. – До чего ж вас не вовремя принесло… Может, в другой раз?

Мисс Ласкин начала терять терпение.

– Мистер Мухомор, – сказала она, – если какой-то паршивый сериал вам важней, чем судьба собственной дочери, что же вы за отец после этого! Отключите свой проклятый ящик и выслушайте меня!

Мистер Мухомор был поражён. Он не привык, чтоб с ним так разговаривали. Он пристально вгляделся в хрупкую, тоненькую девушку, стоявшую у него на пороге.

– Ладно, – буркнул он. – Входите, чего уж.

И мисс Ласкин проворно скользнула в дверь.

– Миссис Мухомор вам за это спасибо не скажет, – проворчал мистер Мухомор и проводил мисс Ласкин в гостиную, где заворожённо пялилась в телевизор толстая платиновая блондинка.

– Кто это? – спросила она, не оглядываясь.

– Да вот учительша тут, – сказал мистер Мухомор, – насчёт Матильды пришла разговаривать.

Он подошёл к телевизору и выключил звук, оставив на экране картинку.

– Да ты чего, Гарри! – завопила миссис Мухомор. – Он же сейчас Анжелике предложение сделает!

– А ты смотри, смотри, пока мы беседуем, – сказал мистер Мухомор. – Она из школы, куда Матильда пошла. Говорит, новости у неё для нас.

– Меня зовут Салли Ласкин, – представилась мисс Ласкин. – Здравствуйте, миссис Мухомор.

Миссис Мухомор глянула на мисс Ласкин и проворчала:

– Ну, чего там у вас ещё?

Никто и не подумал предложить мисс Ласкин присесть, так что она сама взяла стул и села.

– Ваша дочь, – начала она, – сегодня в первый раз пришла в школу.

– А то мы не знаем, – буркнула миссис Мухомор, злясь, что её отрывают от любимого сериала в такой решительный момент. – И ради этой новости вы к нам заявились?

Мисс Ласкин твёрдо смотрела в серые, отуманенные слезами глаза миссис Мухомор, готовая держать паузу до тех пор, пока той не станет неловко.

– Объяснить вам, зачем я пришла? – спросила она, не дождавшись.

– Ну, выкладывайте уже, – буркнула миссис Мухомор.

– Вам, конечно, известно, что от детишек, впервые являющихся в первый класс, никто не требует умения читать, писать, умножать и складывать числа. Пятилетние дети на такое не способны. Но Матильда всё это умеет. И, если ей верить…

– А вот уж этого лучше не надо! – вскрикнула миссис Мухомор. Она дико злилась, что приходится смотреть столь волнующую сцену без звука.

– Выходит, она солгала, – продолжала мисс Ласкин, – сказав мне, что никто не учил её чтению и умножению? Учил её кто-то из вас?

– Да чему учил-то? – спросил мистер Мухомор.

– Читать. Читать книги, – сказала мисс Ласкин. – Может быть, вы всё-таки её учили. Может быть, она мне солгала. Может быть, у вас полки по всему дому ломятся от книг. Уж и не знаю. Может быть, вы оба завзятые книгочеи.

– Ну почему, мы читаем, конечно, – подтвердил мистер Мухомор. – И нечего дурочку валять. Я вон «Автомобильные ведомости» каждую неделю от корки до корки штудирую.

– Ваш ребёнок уже прочитал удивительное множество книг, – сказала мисс Ласкин. – Я просто пыталась понять, идёт ли это у неё от семьи, любят ли у неё дома хорошую литературу.

– Вообще-то, мы не очень одобряем чтение, – заявил мистер Мухомор. – Не жирно на прожитье заработаешь, сидя на заднице и читая всякие повести-рассказы. И дом книгами мы не желаем замусоривать.

– Понятно, – сказала мисс Ласкин. – Ну вот, а я пришла вам сообщить, что у Матильды блестящие способности. Но вы, конечно, и без меня это знаете.

– Ну конечно, я знаю, что она умеет читать, – сказала миссис Мухомор. – Всё время торчит у себя в комнате, уткнётся в какую-нибудь дурацкую книгу – не оторвёшь.

– И вас нисколько не взволновало, – вскрикнула мисс Ласкин, – что крошечный пятилетний ребёнок читает длинные взрослые романы Диккенса и Хемингуэя? И вы не пустились в пляс, вы не расплакались от восторга?

– Ну, это ведь как посмотреть, знаете, – проговорила мать. – Меня лично синий чулок в доме ну вот абсолютно не радует. Девочка должна думать прежде всего о собственной внешности, чтобы впоследствии заиметь достойного супруга. Внешность куда важнее книг, мисс Каскин…

– Моя фамилия Ласкин, – перебила её мисс Ласкин.

– Вот вы посмотрите на меня, – продолжала миссис Мухомор, – а потом посмотрите на себя. Вы выбрали книги. Я выбрала внешность.

Мисс Ласкин взглянула на толстую некрасивую особу с лицом, сильно напоминающим пудинг, сидевшую на другом конце комнаты.

– Что вы сказали? – переспросила она.

– Я сказала: вы выбрали книги, а я выбрала внешность, – повторила мисс Мухомор. – Ну, и кто из нас оказался в выигрыше? Конечно же я! Я сижу себе уютненько, в прекрасном доме, с солидным бизнесменом, а вы ишачите с утра до вечера, вдалбливая грамоту в тупые головы отвратных чужих детей.

– И совершенно ты права, моя радость, – подтвердил мистер Мухомор, бросая такой сладкий, масляный, такой самодовольный взгляд на жену, что мисс Ласкин чуть не стошнило.

Но она решила ни в коем случае не выходить из себя, иначе от этих людей уж точно ничего не добьёшься.

– Я ещё не всё вам сказала, – продолжила она. – Матильда, насколько я могу судить при таком кратком знакомстве, ещё и своего рода математический гений. Она множит в уме сложные числа, причём с быстротою молнии.

– А кому это надо, когда калькулятор можно купить? – возразил мистер Мухомор.

– Мозгами мужчину не возьмёшь, – подтвердила миссис Мухомор. – Гляньте на эту кинозвезду, например, – и она ткнула пальцем в молчаливый экран, где грубоватого вида актёр обнимал грудастую диву при лунном свете. – Думаете, она умножением сложных чисел его до этого довела? Сильно сомневаюсь. И теперь-то он на ней женится, как пить дать, вот увидите, и станет она жить-поживать в особняке, с дворецким и кучей горничных.

Мисс Ласкин просто ушам своим не верила. Конечно, она слышала о том, что вообще-то подобных родителей пруд пруди – именно из их детей впоследствии и вырастают преступники и ничтожества, – но всё равно была совершенно потрясена, воочию увидав такую парочку.

– Вся беда Матильды, – мисс Ласкин снова взялась за своё, – в том, что она слишком далеко опередила своё окружение, и пора бы вам подумать о каком-то особом частном образовании для дочери. Я не сомневаюсь, что за два-три года её вполне можно подготовить к университету, если как следует взяться за дело.

– К университету? – взревел мистер Мухомор, вскакивая со стула. – Да кому он нужен, ваш университет, о господи! Вредным привычкам – вот чему там учат, и только!

– Неправда, – сказала мисс Ласкин. – Если у вас, например, вот сейчас случится сердечный приступ, вам придётся вызвать доктора, а у доктора непременно должно быть высшее образование. Если на вас подадут в суд за то, что вы кому-то всучите негодную старую колымагу, вам понадобится адвокат, а это тоже человек с высшим образованием. Не надо презирать умных людей, мистер Мухомор. Но, я вижу, нам не удастся договориться. Простите, что к вам ворвалась, – и мисс Ласкин встала со стула и вышла из гостиной.

Мистер Мухомор проводил её до входной двери и сказал на прощанье:

– Спасибо, что пришли, мисс Таскин… или мисс Лапкин?

– Ни то ни другое, – ответила мисс Ласкин. – Но это неважно.

И она поспешила прочь.

– Новенькие небось, – заключила она, разглядывая их с высоты своего роста. Она грызла чипсы, пригоршнями загребая их из большого пакета. – Ну, приветик, с прибытием вас, девочки, в нашу исправительную колонию, – добавила она, градом пуская крошки изо рта.

Обе первоклассницы, подавленные этой гигантшей, напряжённо молчали.

– С Таррамбахихой уже познакомились? – осведомилась Гортензия.

– Мы видели её на утренней молитве, – ответила Лаванда. – Но не познакомились пока.

– Значит, у вас впереди то ещё удовольствие, – сказала Гортензия. – Она всех детей ненавидит. А первоклашек так прямо на дух не переносит. Считает, что в пять лет ты просто личинка, а не человек. – Эту фразу она заела новой пригоршней чипсов, после паузы снова выпустив крошки в подруг. – Если в первый год выживете, может, и до самого конца продержитесь Но многие не выживают. На носилках выносят, и как стонут, бедняжки. То и дело наблюдаю эту плачевную картину, – Гортензия помолчала, проверяя, какой эффект произвели её сообщения на малявок. Никакого эффекта. Полная невозмутимость. И Гортензия решила их ещё кое-чем попотчевать.

– Вы, конечно, знаете, что в кабинете у Таррамбахши есть такой шкаф специальный под названием «карцер»? Про карцер слыхали?

Матильда с Лавандой только затрясли головами и по-прежнему молча смотрели на великаншу. Они не склонны были доверять тем, кто больше их, особенно старшим девочкам.

– Карцер, – объяснила Гортензия, – это такой очень-очень высокий, но очень-очень узкий шкаф. Да, он совсем узющий, так что не усядешься, не скорчишься. Стой, и всё. А стенки у него бетонные, и в них сплошь осколки стекла понатыканы, так что не очень-то прислонишься. Вот и стоишь по стойке смирно, хоть ты тресни, если тебя там заперли. Жуть.

– А к дверце нельзя прислониться? – спросила Матильда.

– Ты что, совсем уже? – крикнула Гортензия. – Да из дверцы этой торчат тысячи острых гвоздей! Их вбили снаружи, сама Таррамбахиха небось и вбивала.

– И ты – ты там была? – спросила Лаванда.

– За первый год я там побывала шесть раз, – объявила Гортензия. – В первый раз провела там целый день, а в другие разы по два часа. Но два часа – этого тоже мало не покажется. Тьма – хоть глаз выколи, и стой прямо-прямо, не то тебя либо стёклами всю изрежет, либо всю исколет гвоздями!

– А за что тебя? – спросила Матильда. – Что ты сделала?

– В первый раз, – сообщила Гортензия, – я полбанки «Золотой патоки» вылила на тот стул, на какой Таррамбах садится во время общей молитвы. Вот было прикольно! Опустилась она на этот свой стул – и тут плеск такой раздался, как когда бегемотиха погружала ноги в грязь на берегу сонной, зловонной, мутно-зелёной реки Лимпопо! Но вы ещё малявки и дуры, не читали «Просто сказки»!

– Я читала, – сказала Матильда.

– Ладно врать-то, – дружелюбно сказала Гортензия. – Сначала читать научись, и это небось Киплинга книжка, не «Три поросёнка»! Ну, неважно. Проехали. Когда Таррамбахиха, значит, уселась в золотую патоку, всплеск был шикарный! Тут она как подскочит, а стул то приклеился к её этим кошмарным зелёным брючкам, ну, она с ним и расхаживала, пока не отклеился. Тогда она давай себя по заду колотить, смотрит, а обе руки-то у неё в этой дряни! Слыхали бы вы, как она орала!

– Но как же она догадалась, что это ты? – спросила Лаванда.

– Да гад один маленький, Олли Свист, раскололся, – вздохнула Гортензия. – Я ему за это два передних зуба выбила.

– И Таррамбах тебя на весь день заточила в карцер? – спросила, задыхаясь, Матильда.

– На целый-целый денёчек. Я совсем была чокнутая, когда меня выпустили. Двух слов связать не могла, прямо как идиотка.

– А ещё за что тебя в карцер сажали? – спросила Лаванда.

– Ой, да я даже теперь уже и подзабыла, – сказала Гортензия. Совсем как старый рубака, побывавший в столь многих сражениях, что воспоминания о подвигах уже стали для него привычной рутиной. – Это ж было так давно, – прибавила она, запихивая в рот очередную порцию чипсов. – Ах да, вспомнила! Дело было так. Прикинула я, что Таррамбахиха сидит на уроке в шестом классе и, значит, я на неё не напорюсь, поднимаю руку и прошусь в сортир. А сама иду совсем даже не туда, а прямиком в кабинет к Таррамбахихе. Быстро-быстро всё обшариваю и – нахожу тот ящик в комоде, где она держит свои треники.

– Ну! – восхищённо перебила её Матильда. – И что же дальше?

– А у меня специально для этого случая, понимаете, был такой исключительно сильный порошок припасён, – продолжала Гортензия, – по пятьдесят пенсов пакетик – «Обжигатель кожи» называется. И на этикетке указано, что он изготовлен из толчёных зубов смертельно ядовитых змей и результат применения – язвы с орех величиной по всему телу, с гарантией. Ну, подсыпаю я этот порошок в каждую пару треников, а потом опять их все аккуратненько складываю и прячу обратно в ящик, – Гортензия помолчала, пережёвывая чипсы.

– И подействовало? – спросила Лаванда.

– Ну вот, значит, – продолжала Гортензия, – через несколько дней, на общей молитве, Таррамбахиха вдруг начинает чесать себе зад, как ненормальная. Ага! – я соображаю. Ладненько. Значит, треники уже переодела. Ой, ну потеха была: сижу, смотрю на неё и думаю, что ведь я, единственная во всей школе, знаю, что творится в штанах у Таррамбахихи. И что мне, главное, за это ничего не будет. Потому что – я ж наверняка не попадусь. А потом она всё кошмарней и кошмарней стала чесаться. Остановиться не может. Решила небось, что у неё там целое осиное гнездо! И – прямо посреди «Отче наш» – как вскочит! Да как подхватит себя под зад, да как выпулит из-зала!

Матильда и Лаванда пришли в неописуемый восторг. Было очевидно, что им довелось повстречать истинного мастера. Что перед ними человек, который довёл искусство опасных проделок до высочайшей степени совершенства и, более того, готов не пощадить живота своего ради благородного призванья. Они с восхищением взирали на эту богиню, и даже прыщ на носу уже им казался не изъяном, но алым знаком доблести.

– Ну, и как же она тебя застукала? – спросила Лаванда, едва дыша от волнения.

– Да не застукала она, – сказала Гортензия. – Но всё равно я в карцер на целый день загремела.

– Как? – в один голос спросили девочки.

– У Таррамбахихи, – ответила Гортензия, – есть такая отвратная привычка: она угадывает. Когда не знает, кто виноват, она начинает гадать и, что особенно гнусно, часто попадает в точку. Я из-за той самой «Золотой патоки» была, конечно, первейшая подозреваемая, и вот ведь знаю, что доказательств у неё ноль, а что ни скажу – всё как об стенку горох. Я кричу: «Мисс Таррамбах! Да я и понятия не имела, что вы свои треники у себя в кабинете держите! А проклятый обжигатель кожи я в жизни не видела, даже не знаю, что это за штука!» Уж и так и сяк выкручиваюсь, а толку чуть. Таррамбахиха – р-раз! – хвать меня за ухо, поволокла к карцеру, запихнула туда и дверь заперла. Так я второй раз на целый день загремела. Пытка буквально. Я вся исколотая была, когда вышла.

– Это как на войне, – в ужасе прошептала Матильда.

– Именно что как на войне! – крикнула Гортензия. – И какие жертвы! Мы – крестоносцы, отважная армия, мы боремся не на жизнь, а на смерть, почти безоружные, а Таррамбахиха – это Князь Тьмы, это Свирепый Дракон, и оружия у неё – навалом. Суровая жизнь. Вот мы все и стараемся изо всех сил, поддерживаем друг друга.

– Можешь на нас тоже рассчитывать, – сказала Лаванда, изо всех сил вытягиваясь во весь своей невеликий рост – метр и два сантиметра.

– Да ну! – сказала Гортензия. – На таких малявок! Хотя… Мало ли. Может, мы вас ещё и привлечём к какой-нибудь секретной деятельности.

– Ну, расскажи нам, что она ещё делает? – взмолилась Матильда. – Ну пожалуйста.

– Вы здесь и недели не пробыли, что ж я вас буду стращать, – засомневалась Гортензия.

– А ты нас не застращаешь, – сказала Лаванда. – Мы, может, и маленькие, но мы сильные.

– Ну, тогда слушайте, – начала Гортензия. – Не далее как вчера Таррамбах на уроке по Священному Писанию застукала одного мальчика, Юлия Шкета – лакрицы-ассорти он ел, – так она его хвать за руку, р-раз! – и прямо в окно вышвырнула. Наш класс на втором этаже, так что мы все видели своими глазами, как Шкет пролетел над садом эдаким летающим диском и бухнулся прямо в салат. А Таррамбахиха к нам повернулась и говорит: «Отныне и впредь так будет со всяким, кто позволит себе жевать на уроке».

– А этот Шкет, он костей себе не переломал? – спросила Лаванда.

– Ну, разве что кое-какие, – сказала Гортензия. – Вы должны помнить, что Таррамбах когда-то метала молот за Британию на Олимпийских играх, и она очень гордится своей правой рукой.

– А как это – молот метать? – спросила Лаванда.

– Молот, – объяснила Гортензия, – это на самом деле такое пушечное ядро на проволоке, и метатель – он крутит, крутит его у себя над головой, всё быстрей, быстрей, быстрей, а потом отпускает. Тут силища нужна – прямо жуть. Чтоб рука у неё оставалась в форме, Таррамбахиха может что угодно крутить, детей особенно.

– Ох ты господи! – охнула Лаванда.

– Я один раз сама слышала, – продолжала Гортензия, – она говорила, что крупный мальчик весит примерно столько же, сколько олимпийский молот, и на таких мальчиках лучше всего тренироваться.

Но тут произошло нечто странное. На площадке для игр, где всё это время царили весёлый шум и гам, вдруг установилась могильная тишина.

– Внимание! – шепнула Гортензия. Матильда с Лавандой огляделись и увидели, как гигантская фигура мисс Таррамбах грозным шагом проходит сквозь толпу мальчиков и девочек. Дети спешили отойти в сторону, пропуская её, и проход её по асфальту был подобен проходу Моисея по дну Красного моря, когда расступились воды. Халат, пояс, пряжка, брючки – в общем, полный ужас! Мускулы под коленками выпирали, как два грейпфрута.

– Аманда Трипп! – крикнула она. – Аманда Трипп, кому говорю? Немедленно подойди сюда!

– Ну, начинается! – шепнула Гортензия.

– И что будет? – шепнула в ответ Лаванда.

– Эта дура Аманда, – сказала Гортензия, – за каникулы ещё сильнее отрастила свои длинные волосы, и мамаша ей косички заплела. Ну не идиотство?

– А почему идиотство? – удивилась Лаванда.

– Если Таррамбахиха что-то ну абсолютно на дух не переносит – так это косички, – объяснила Гортензия.

Матильда и Лаванда увидели, как великанша в зелёных брючках подошла к девочке лет десяти с золотыми косами по плечам. На кончике каждой косы был бант из синей атласной ленты, и всё это вместе выглядело очень красиво. Девочка с косами, Аманда Трипп, замерла, глядя на надвигающуюся громаду, и на лице у неё было примерно такое выражение, какое вы, может быть, наблюдали на лице у того, кто вдруг, не имея пути к отступлению, оказался прямо перед разъярённым быком, собирающимся его забодать. Девочка как прилипла к месту, так и стояла в ужасе, дрожа, вытаращив глаза и зная, что лично для неё день Страшного суда уже определённо настал.

Вот мисс Таррамбах подошла к своей жертве и остановилась, нависая над ней.

– Чтоб этих вонючих кос и в помине не было, когда ты завтра явишься в школу! – рявкнула она. – Срезать и выкинуть в мусорный бак! Ясно?

Аманда, окончательно остолбенев от ужаса, кое-как пролепетала:

– А м-м-маме они н-нравятся. Она м-м-мне их каждое утро зап-п-плетает.

– Вот и дура твоя мать! – взревела Таррамбах. Ткнула пальцем, очень похожим на батон салями, в голову девочки и прокричала: – Ты на крысу похожа, у которой два хвоста из головы растут!

– А м-м-мама говорит, что мне т-т-так очень ид-д-дет, мисс Т-т-таррамбах, – от страха Аманда заикалась и тряслась, как бланманже.

– А мне плевать с высокой горы на то, что говорит твоя мать! – взвизгнула Таррамбах. И тут она нагнулась, цапнула Аманду за косы, сгребла их в правый кулак и оторвала девочку от земли. А потом стала вертеть её, вертеть, раскручивать у себя над головой, все быстрей, быстрей, быстрей, и Аманда кричала как резаная, а Таррамабах орала:

– Я покажу тебе косы, крысёныш ты гадостный!

– Олимпийский чемпион, – пробормотала Гортензия. – Она её раскручивает, как молот. Ей-богу, сейчас метнёт!

Таррамбах откинулась назад, ловко крутанулась на носках, и Аманда Трипп замелькала, замелькала, как мелькают спицы в быстро-быстро катящемся колесе, так что её уже почти не было видно, и вдруг, мощно крякнув, Таррамбахиха – р-рраз! – отпустила косички, и Аманда ракетой перелетела через ограду и высоко взмыла в небо.

– Отличный бросок, сэр! – крикнул кто-то на площадке, и Матильда, загипнотизированная всем этим безумием, увидела, как Аманда по длинной изящной параболе полетела в поле. Она упала в траву, трижды на ней подскочила, как на пружинах, и затихла. А потом, как это ни поразительно, она села. Вид у неё был слегка ошалелый, да оно и неудивительно, но примерно через минуту она снова была на ногах и, спотыкаясь, побрела к площадке.

Таррамбах стояла на площадке, потирая руки.

– Недурно, – заметила она. – Учитывая, что я толком не тренируюсь. Нет, очень, очень даже недурно, – и она зашагала прочь.

– Она сумасшедшая, – сказала Гортензия.

– А родители не жалуются? – спросила Матильда.

– А твои бы стали? – Гортензия ей ответила вопросом на вопрос. – Мои – точно нет. Она с родителями обращается в точности как и с детками, и все они её до смерти боятся. Ну, пока-пока, до встречи, – и удалилась важной походкой.

– Ой, и что теперь будет? – шепнула Лаванда.

– Не знаю, – шепнула в ответ Матильда. Вся школа замерла и ждала в страхе и нетерпении.

– Брюс Ирландер! – вдруг гаркнула Таррамбах. – Где тут Брюс Ирландер?

Над третьим рядом взметнулась рука.

– А Ну-сюда! – взревела Таррамбах. – Да поживей!

Одиннадцатилетний мальчик, крупный и толстый, вскочил, ринулся вперёд и вскарабкался на сцену.

– Вон там встань! – велела Таррамбах и указала стеком. Мальчик встал рядом с ней. Он явно нервничал. Он, конечно, понимал, что его вызвали на сцену не для того, чтоб вручить премию за выдающиеся успехи. Он смотрел на директрису исключительно напряжённым взглядом и потихоньку, крошечными шажками, норовил отодвинуться от неё подальше, как крыса норовила бы отодвинуться подальше от фокстерьера, который её выслеживает из дальнего угла комнаты. Пухлое лицо Брюса посерело от зловещих предчувствий. Чулки сползли к щиколоткам.

– Этот болван, – прогремела директриса, как рапирой, ткнув в него стеком, – этот кретин, болячка вонючая, прыщ несчастный, чирей мерзкий, волдырь лопнувший, которого вы видите перед собой, не кто иной, как отвратный злоумышленник, представитель преступного мира, член мафии!

– Кто? Я? – спросил Брюс с искренним недоумением.

– Вор! – взвизгнула Таррамбах. – Мошенник! Грабитель! Пират! Разбойник! Конокрад! Бандит!

– Ну хватит! – не выдержал мальчик. – То есть, я хочу сказать, да чего это вы, мисс Таррамбах?

– Ты ещё будешь тут отпираться, флюс ты непомерный? Ты, ты – не признаёшь себя виновным?

– Я даже не знаю, про что вы тут толкуете, – еле слышно выговорил мальчик, ещё больше недоумевая.

– Ну, так я объясню тебе, про что я тут толкую, нарыв ты гнойный! – орала Таррамбах. – Вчера утром, на первой перемене, во время завтрака, ты, как коварная змея, прополз на кухню и украл кусок моего особого шоколадного торта с моего отдельного подноса! Кухарка только что приготовила этот поднос лично для меня! Мою утреннюю вкуснятину! И торт был мой! Мой! Для меня испечённый! Отнюдь не для вас! Стану я жрать ту пакость, которой вас потчую! Как же! Мой торт был на настоящем масле, с настоящими сливками! А он, грабитель, бандит, вор, взломщик, разбойник с большой дороги, красующийся теперь перед вами в спущенных носках, – он его сожрал!

– Я не жрал! – крикнул мальчик, из серого становясь белым.

– Не смей врать, Ирландер! – рявкнула Таррамбах. – Кухарка тебя видела! Мало того – она видела, как ты его ел!

Таррамбах помолчала, утирая с губ пену. Когда она вновь заговорила, тон у неё вдруг совершенно переменился, стал такой спокойный, ласковый, и она с улыбкой наклонилась к мальчику.

– Нравится тебе мой шоколадный торт, а, Ирландер? Сочный, вкусный, а, Ирландер?

– Очень вкусный, – пробормотал Брюс. Слова выскочили прежде, чем он успел опомниться.

– Твоя правда, – сказала Таррамбах. – Он очень вкусный. Так что ты, по-моему, должен поблагодарить кухарку. Когда воспитанный человек особенно доволен едой, он всегда шлёт благодарность повару. Ты этого не знал, а, Ирландер? Да и где тебе – представители преступного мира вообще хорошими манерами не отличаются.

Брюс молчал.

– Кухарка! – взревела Таррамбах, повернувшись к двери. – Сюда, кухарка! Ирландер тебе хочет сказать, как ему понравился твой шоколадный торт!

Кухарка, длинная тощая особа, вид которой красноречиво свидетельствовал о том, что все жизненные соки давным-давно из неё выпарились от вечного стояния у раскалённой печи, вышла на сцену в грязном белом фартуке. Этот выход был явно подстроен директрисой и заранее отрепетирован.

– Ну вот, Ирландер, – прогремела Таррамбах, – а теперь сообщи кухарке своё мнение о её шоколадном торте.

– Он очень вкусный, – промямлил Брюс. Стало ясно, что он не на шутку встревожен тем, что будет дальше. Одно он знал твёрдо: закон запрещает Таррамбахихе бить его стеком, которым она легонько себя похлопывала по бедру. Ну, это утешение, конечно, но слабое. Кто же знает, чего можно ждать от Таррамбахихи?

– Итак, кухарка, – прокричала Таррамбах, – Ирландер остался весьма доволен твоим тортом! Он просто от него без ума. Может, угостишь его ещё? Найдётся у тебя ещё немножечко торта?

– А как же, найдётся, конечно, – сказала кухарка. Похоже, она выучила свою роль назубок.

– Так поди же принеси. Да нож не забудь.

Кухарка скрылась. И почти тотчас явилась вновь, еле переступая, покачиваясь, с явным трудом таща громадный шоколадный торт на фарфоровом блюде. Был этот торт чуть ли не в метр диаметром и весь покрыт соблазнительной шоколадной глазурью.

– Ставь на стол, – приказала Таррамбах. Посреди сцены стоял маленький столик, а рядом стульчик. Кухарка осторожно опустила на этот столик свой торт.

– Ну вот, Ирландер, – сказала директриса, и снова голос у неё вдруг стал тихим, вкрадчивым, даже добрым. – Это тебе. Всё до последнего кусочка. Поскольку вчера тебе так пришёлся по вкусу кусочек моего торта, сегодня я приказала испечь такой же, да побольше, исключительно для твоего личного пользования.

– Спасибо вам большое, – пролепетал совершенно ошарашенный Брюс.

– Кухарку благодари, не меня, – сказала директриса.

– Спасибо большое, кухарка, – вякнул Брюс. Кухарка стояла, тощая, гнутая, поджав губы, неумолимая и недовольная. Вид у неё был такой, как будто она набрала полный рот лимонного сока.

– Валяй, приступай, – сказала Таррамбах. – Что же ты не отрежешь себе хорошенький кусочек, не отведаешь?

– Как? Прямо сейчас? – осторожно поинтересовался Брюс. Он понимал, что тут, конечно, кроется какой-то подвох, но не мог догадаться, какой именно. – Может, я лучше домой его отнесу?

– Э, нет, ишь чего выдумал, – и Таррамбах хитро усмехнулась, – ты же должен лично показать кухарочке, как ты ей благодарен за труды.

Брюс не шелохнулся.

– Ну же, давай, – понукала Таррамбах. – Отрежь себе ломтик и скушай. Не до вечера же нам тут с тобой торчать.

Брюс взял нож и собрался вонзить в торт, но вдруг замер. Оглядел торт. Потом посмотрел на Таррамбах, на тощую кухарку с лимонным соком во рту. Дети в зале, все как один, внимательно смотрели и ждали, что будет. Что-то ведь точно будет, в этом никто не сомневался. Не из таковских Таррамбахиха, чтобы дать кому-то целый шоколадный торт, просто так, по доброте сердечной, мол, кушай на здоровье. Многие думали, что в этот торт напихали перца, налили касторки, одним словом, подмешали какой-то ужасающей дряни, от которой Брюса кошмарно вырвет. А вдруг это даже мышьяк, и тогда он вообще через десять минут умрёт? Или, может, в этом торте заложена мина и, как-только его надрежут, он взорвётся – и конец Брюсу Ирландеру! Ни один человек во всей школе не сомневался, что Таррамбахиха на такое способна.

– Не надо мне его, – сказал Брюс.

– Хоть попробовал бы, щенок невоспитанный, – прошипела Таррамбах. – Кухарку обижаешь.

Очень-очень осторожно мальчик отрезал тоненький ломтик торта. Поддел его, подвинул. Потом отложил нож, взял липкий ломтик в руки и принялся есть – очень-очень медленно.

– Ну и как? Вкусно? – спросила Таррамбах.

– Очень вкусно, – жуя и глотая, промычал Брюс. С ломтём было покончено.

– Бери ещё, – велела Таррамбах.

– Хватит с меня, спасибо, – пробормотал Брюс.

– Сказано тебе, бери ещё, – отчеканила Таррамбах, и теперь уже металл явно звякнул в её голосе. – Ещё кусок! Кому говорят?

– Да не хочу я больше, – сказал Брюс.

И вдруг Таррамбахиха взорвалась.

– А ну лопай! – заорала она, хлеща себя по бедру стеком. – Я сказала – лопай, значит – лопай! Торта захотел? Украл? Стибрил? Слямзил? Так вот тебе торт! Пожалуйста! Получай! И ты его съешь! Не сойти тебе с этой сцены, и ни единый человек не уйдёт из-зала, пока ты не слопаешь весь этот торт, который перед тобой стоит! Я понятно объясняю, Ирландер? Ты всё усвоил?

Брюс посмотрел на Таррамбах. Потом посмотрел на громадный торт.

– Жри! Жри! Жри! – визжала Таррамбахиха.

Очень, очень медленно Брюс Ирландер отрезал себе ещё кусок и начал есть.

Матильда смотрела на него как зачарованная.

– Думаешь, он это осилит? – шепнула она Лаванде.

– Нет, – шепнула Лаванда в ответ. – Исключено. Его и от половины стошнит.

Брюс жевал. Покончив со вторым куском, он в сомнении поднял глаза на Таррамбах.

– Жри! – взревела она. – Жадные воришки, жулики, любители полакомиться чужим тортом, пусть получают свой собственный торт! Жри давай! Живей! Живей! Мы не можем весь день тут с тобой цацкаться! И что это ещё за передышки? В следующий раз передохнёшь, когда всё слопаешь! Не сдохнешь! Не то тебе прямая дорога в карцер, причём я сама за тобой дверь запру, а ключ в колодец выброшу!

Брюс отрезал третий кусок и стал жевать. С ним он разделался быстрей, чем с двумя предыдущими, тотчас схватил нож и снова вонзил в сладкую глазурь. Как ни странно, он, кажется, набирал скорость.

Матильда, восторженно глядя на Брюса, пока не замечала в нём никаких признаков недомогания. Он даже, можно сказать, теперь держался как-то уверенней.

– Он держится молодцом! – шепнула она Лаванде.

– Скоро его вырвет, – шепнула та, – ой, что будет, ужас!

Разделавшись с доброй половиной гигантского торта, Брюс Ирландер на две секунды приостановился и несколько раз глубоко вздохнул.

Таррамбахиха стояла – руки в боки – и не спускала с него глаз.

– Ну! – рыкнула она. – Чего же ты? Валяй!

Вдруг Брюс мощно рыгнул – как гром прогремел над актовым залом. Кое-кто нервно хихикнул.

– Тихо вы! – рявкнула Таррамбах.

Брюс себе отрезал новый большой кусок и стал быстро есть. Он всё ещё не унывал, он не сдавался. Нет, явно непохоже было, что сейчас он взмолится: «Не могу я, не могу больше съесть ни единой крошки! Сейчас меня стошнит!» Нет, у Брюса явно были все шансы на успех!

И какая-то перемена произошла со всеми ребятами в зале. Только что все эти двести пятьдесят человек предчувствовали неминучую беду. Они уже заранее готовились увидеть страшную сцену: несчастный Брюс, по горло сытый, убийственно объевшийся шоколадным тортом, сдаётся, молит о пощаде, а торжествующая Таррамбахиха силком пихает, пихает остатки торта в рот гибнущего ребёнка.

И – ничего подобного! Брюс Ирландер умял уже три четверти торта, но при этом сохранял отличную форму. Чувствовалось даже, что он вошёл в раж. Раз надо взять вершину – пожалуйста, он её возьмёт, он её покорит или падёт смертью храбрых! Более того, он стал обращать внимание на зрителей, он чувствовал, как они болеют за него, молча его подбадривают. Это было – вот уж поистине! – настоящее единоборство между ним и всесильной Таррамбах.

Вдруг кто-то крикнул:

– Давай, Брюс! Давай! Поднажми!

Таррамбахиха резко крутанулась на пятках, взвизгнула:

– Мол-чать!

Все напряжённо смотрели на сцену, забыв обо всём на свете, кроме этого состязания. И ужасно, ужасно хотелось криками подбодрить Брюса, только боязно было.

– По-моему, он справится, – шепнула Матильда.

– И я так считаю, – шепнула в ответ Лаванда. – Ни за что бы не поверила, что кто-то может одолеть такой колоссальный торт.

– Таррамбахиха сама не верит, – шепнула Матильда. – Посмотри на неё. Она всё краснее и краснее. Она убьёт его, если он выиграет.

Брюс сбавил темп. Да, тут не могло быть сомнений. Но он продолжал запихивать в рот ломти торта, упрямо, настойчиво, через силу, как бегун на длинную дистанцию – вот уже он завидел финишную прямую и знает, знает, что должен бежать вперёд, к победе. И наконец исчез последний кусочек. Грянуло дружное «ур-р-ра!», мальчики и девочки повскакивали со своих мест, они хлопали в ладоши и кричали: «Молодчина, Брюсик! Ты чемпион! Победа!!! Золотая медаль твоя, Брюсик!» Таррамбах так и застыла на сцене. Лошадиная физиономия директрисы приобрела цвет расплавленной лавы, глаза метали молнии. Она уставилась на Брюса Ирландера, а он – он сидел на стуле, не в силах ни слова вымолвить, ни шелохнуться. На лбу у него выступил пот, но на губах играла победная улыбка.

Вдруг Таррамбахиха наклонилась вперёд и схватила большущее фарфоровое блюдо, на котором раньше был торт. Подняла его высоко-высоко, прямо над головой Брюса, да как брякнет об пол – только мелкие осколки по всей сцене засверкали.

Но Брюс Ирландер объелся тортом до такой степени, что уже ничего не чувствовал, стал буквально как мешок мокрого цемента, и если б вы даже стукнули по нему кувалдой, он бы и то глазом не моргнул. Он только качнул головой раз, другой – и сидел себе, улыбался.

– Ах, да пошли1500 вы все к чёрту! – взвизгнула Таррамбах и промаршировала по сцене прочь, а кухарка засеменила следом.

– Правописание, – сказала мисс Ласкин. – Постарайтесь как следует повторить всё, чему вы научились за последние несколько дней. И ещё. К приходу директрисы на столе непременно должны стоять кувшин с водой и стакан. Без этого она ни за что не начнёт урока. А теперь – кто будет ответственным? Кто обещает за всем этим присмотреть?

– Я буду ответственной, – заявила Лаванда.

– Вот и хорошо, Лаванда, – сказала мисс Ласкин. – Итак, тебе нужно будет перед началом урока пойти на кухню, взять там кувшин, налить в него воды, а рядом поставить чисто вымытый стакан.

– А вдруг на кухне не будет кувшина? – спросила Лаванда.

– На кухне штук десять таких кувшинов и стаканов для директрисы, – ответила мисс Ласкин, – они каждому классу нужны.

– Я не забуду, – сказала Лаванда. – Обещаю.

А гибкий ум Лаванды уже прикидывал возможности, какие перед нею открывал этот самый кувшин. Лаванде хотелось сделать что-то поистине героическое. Изумительные подвиги, какие совершала в школе Гортензия, привели её в неистовый восторг. Восхищалась она и Матильдой, которая, взяв с Лаванды честное благородное слово, что та будет хранить секрет, открыла ей тайну попугая, охавшего и поминавшего свои белые кости, и рассказала о подмене средства для волос, превратившей мистера Мухомора в платинового блондина. И вот теперь пришёл черёд Лаванды стать героиней – только бы удалось придумать что-нибудь грандиозное.

По дороге домой из школы Лаванда без конца прокручивала в уме различные варианты и, напав наконец на след одной потрясающей идеи, стала выстраивать свой план так же внимательно и подробно, как английский полководец герцог Веллингтон разрабатывал некогда план сражения при Ватерлоо. Противник в данном случае, согласимся, был не Наполеон. Но ни единая душа в начальной школе Кранчемхолла не согласилась бы с вами, если б вы стали утверждать, будто директриса – менее опасный враг, чем этот прославленный француз. И какая же тут ловкость нужна, сама себе говорила Лаванда, и не только ловкость, но и полнейшая, самая-самая строжайшая тайна! А иначе просто нет ни малейших шансов после такого подвига остаться в живых.

В глубине сада у Лаванды был грязный пруд, где нашло себе приют обширное семейство тритонов. Тритоны часто водятся в английских прудах, но их редко кто видит, поскольку это дико застенчивые, мрачные и нелюдимые создания. Что само по себе даже очень понятно: они невероятные уроды. Похожи на младенцев-крокодилов, только морда покороче. Но при такой внешности – кто бы мог подумать? – тритоны исключительно безвредны. Длиной они сантиметров тридцать, не больше, и они ужасно скользкие, кожа сверху зеленовато-серая, а на брюшке – оранжевая. Вообще-то тритон – амфибия, так что, между прочим, спокойно может жить в воде и без воды.

И вот в тот же вечер Лаванда пошла к пруду в глубине сада, чтобы поймать тритона. Они страшно быстрые, юркие, не так-то их легко изловить. Лаванда долго лежала на берегу, ждала, ждала и наконец выследила подходящий крупный экземпляр. Тут уж, использовав вместо сети свою школьную шапочку, она бросилась на него – и поймала. Она заранее выложила свой пенал всякими водорослями, чтобы тритон почувствовал там себя как дома, только вот оказалось, что тритона не так-то просто переложить из шапочки в пенал. Тритон дрыгался, вертелся, трепыхался, он скользил, как ртуть, да и пенал вдобавок был ему только-только, впритык по росту. И, когда всё-таки удалось запихнуть его внутрь, надо было очень-очень осторожно прикрыть крышку, чтобы не дай бог не отхватить ему хвост. Соседский мальчик, Руперт Свист, сказал Лаванде, что если отхватить у тритона хвост, то этот хвост останется живёхонек и вырастет в ещё одного тритона, но уже больше, гораздо больше, раз в десять. Аж с аллигатора. Конечно, Лаванда ему не поверила, но в таких серьёзных обстоятельствах не стоило рисковать.

Наконец она плотно закрыла крышку. Теперь тритон был у неё в руках. Она ещё постояла, подумала и чуть-чуть, совсем немножечко приоткрыла крышку, чтобы он мог дышать свежим воздухом.

Наутро Лаванда несла своё секретное оружие в ранце за спиной. Она вся горела от волнения. Безумно хотелось рассказать Матильде про план сражения. В общем-то, всему классу хотелось рассказать. Но она решила никому не говорить ни единого слова. Так лучше, потому что-тогда никто, даже под самой жуткой пыткой, не сможет выдать имя виновного.

Настало обеденное время. На обед были сосиски с зелёным горошком. Лаванда их обожала, но не смогла проглотить ни кусочка.

– Ты не заболела, Лаванда? – спросила мисс Ласкин со своего места во главе стола.

– Ой, я сегодня так назавтракалась, – сказала Лаванда. – Сосисок прям видеть не могу.

После обеда она тут же бросилась на кухню и там увидела один из знаменитых директрисиных кувшинов. Он был такой большой, синий, из глазурованной глины. Лаванда до половины налила в него воды, вместе со стаканом отнесла в класс и поставила на учительский стол.

В классе никого не было. С быстротою молнии Лаванда выхватила из ранца пенал и чуть приоткрыла крышку. Тритон лежал тихо. Очень-очень осторожно она поднесла пенал к самому-самому горлышку кувшина, открыла и выпустила тритона. Раздался всплеск, несколько секунд тритон пометался, побулькал, а потом угомонился. И, чтобы он чувствовал себя поуютней, Лаванда решила отдать ему все водоросли из пенала.

Свершилось. Всё было готово. Лаванда сунула обратно в довольно-таки мокрый пенал свои карандаши и положила пенал на место. А потом она отправилась во двор – играть с остальными ребятами, пока не прозвенит звонок.

– Мисс Таррамбах, – сказал Найджел.

– Так и говори, когда ко мне обращаешься! Ну, а теперь давай всё сначала. Представься!

– Я Найджел Хикс, мисс Таррамбах.

– Так-то оно лучше, – проворчала Таррамбахиха. – У тебя грязные руки, Найджел! Когда ты их мыл в последний раз?

– Сейчас подумаю, – сказал Найджел. – Точно и не вспомнишь. Вчера, наверно, а может, позавчера или позапозавчера, ну, я не знаю.

Всё лицо и даже всё тело Таррамбахихи раздулись, будто её накачали велосипедным насосом.

– Так я и знала! Как-только тебя увидела, я поняла, что ты просто кусок дерьма! Кем твой отец работает? Небось, навоз разгребает?

– Мой папа доктор, – сказал Найджел. – И очень хороший доктор. Он говорит, что на нас на всех полно микробов и от чуточки лишней грязи никто ещё не умирал.

– Хорошо, что я не у него лечусь, – отрезала Таррамбах. – А почему, осмелюсь спросить, у тебя вся рубашка перемазана горошком?

– А это потому что он был у нас на обед, мисс Таррамбах.

– И ты всегда размазываешь обед по рубашке, Найджел? Этому тебя твой знаменитый папаша-доктор научил?

– Его ж так неудобно есть, мисс Таррамбах. Он с вилки сваливается.

– Какая пакость! – зарычала Таррамбахиха. – Рассадник бактерий, вот ты кто! Не желаю тебя сегодня больше видеть! А ну, пошёл в угол и там стой на одной ноге, а мордой уткнись в стену!

– Но, мисс Таррамбах…

– Ах, он ещё будет со мной спорить! Умолкни, Найджел Хикс, не то я тебя вверх ногами стоять заставлю! Делай, что тебе велено!

Найджел побрёл в угол.

– Вот так и стой, а я тебя проверю по части правописания и посмотрю, научился ты хоть чему-нибудь за эти дни! И не оборачиваться, когда со мною разговариваешь! Уткни свою гнусную физиономию в стену, ясно? Так. А теперь – как пишется слово «код»?

– А какой? – спросил Найджел. – Который любит молочко или который на сейфе? – Он был на редкость продвинутый ребёнок, и вдобавок мама с ним много занималась и учила его чтению и письму.

– На сейфе, болван ты маленький.

Найджел ответил правильно, и Таррамбахиха опешила. Она считала, что задала ему очень каверзный вопрос, вопрос с подковыркой, и теперь ужасно злилась, что он с честью вышел из положения.

А потом Найджел сказал, глядя в стену и стоя на одной ноге:

– Мисс Ласкин нас научила, что надо слово изменить, из одного предмета сделать много, и тогда ты узнаешь, как всё это пишется: код – коды, нож – ножи, небоскрёб – небоскрёбы…

– И что, все у вас в классе знают, как пишется слово «небоскрёб»? – тихо спросила Таррамбах. Чем тише она говорила, тем сильнее стоило её опасаться, но Найджел этого не знал.

– Все, – кивнул он. – Все теперь знают, как оно пишется.

– Что за чушь! – сказала Таррамбах. – Вы ещё малы такие сложные слова учить. И ты будешь мне тут рассказывать, что все у вас в классе могут сказать, как «небоскрёб» пишется? Хватит врать-то!

– Да сами спросите кого-нибудь, – сказал Найджел, отважно идя на риск, – кого хотите спрашивайте.

Грозный, сверкающий взгляд Таррамбах прошёлся по рядам.

– Ты, – и она ткнула пальцем в маленькую и с виду глупенькую девочку по имени Пруденс. – Скажи, что на конце у слова «небоскрёб»?

Пруденс ответила правильно и без малейшей запинки.

Тут Таррамбахиха и вовсе растерялась.

– Гм! – фыркнула она. – И мисс Ласкин небось целый урок убила на то, чтоб вам вдолбить, как пишется одно-единственное слово?

– Да ничего подобного, – пропищал Найджел, кидаясь на выручку мисс Ласкин. – Это же такое правило, и, если ты его знаешь, любое слово можешь написать и никогда не ошибёшься.

– Не следует забивать головы маленьким детям своими идиотскими правилами. Они и так ещё успеют с ними намучиться, – прошипела Таррамбах. – И чтобы впредь это больше не повторялось, мисс Ласкин.

– Но им так интересно… – начала мисс Ласкин.

– И не спорьте вы со мной! – прогремела Таррамбах. – Исполняйте, что вам велено! А теперь я проверю, как вы знаете умножение на два, и посмотрю, научила ли вас мисс Ласкин хоть чему-то в этом направлении.

Таррамбах вернулась на своё место перед классом и медленно обвела своим ужасным, испепеляющим взглядом ряды крошечных учеников.

– Ты! – гаркнула она, ткнув пальцем в мальчика на первом ряду по имени Руперт. – Сколько будет дважды семь?

– Шестнадцать, – сдуру выпалил Руперт. Директриса направилась к нему, ступая тихо, осторожно, как тигрица, выследившая оленёнка. Руперт вдруг осознал, какая серьёзная ему грозит опасность, и ещё раз попытал счастья:

– Ой, что я, и вовсе не шестнадцать! Дважды семь – восемнадцать!

– Слизняк невежественный! – взревела Таррамбах. – Водоросль ты безмозглая! Хомяк пустоголовый! Неодушевлённый ты предмет! Ком грязи! – Теперь она остановилась прямо позади Руперта, резко протянула руку с теннисную ракетку величиной и – хвать его за волосы! Все, все его волосы она сгребла в кулак. А волосы у Руперта были густые, буйные, золотистые. Мама считала, что это очень красиво, и как можно реже водила его стричься. А Таррамбах терпеть не могла длинные волосы у мальчиков точно до такой же степени, как ненавидела косы у девочек, и сейчас она взялась лишний раз всем это показать. Крепко ухватив длинные золотые пряди Руперта, она воздела свою могучую, знаменитую правую руку, оторвала беспомощного мальчика от парты и очень высоко подняла.

Руперт вопил. Он корчился, извивался, сучил ногами, он визжал, как резаный поросёнок, а мисс Таррамбах орала:

– Дважды семь – четырнадцать! Дважды семь – четырнадцать! Четырнадцать! Четырнадцать! А ну повтори, тупица, не то не отпущу!

А из дальнего конца класса отчаянно кричала мисс Ласкин:

– Мисс Таррамбах! Отпустите его! Ему же больно! У него же так все волосы могут вылезти!

– И вылезут, если он не прекратит дёргаться! – фыркнула Таррамбахиха. – А ну, уймись, червяк ты извивающийся!

Да уж, это было зрелище! Гигантская директриса высоко подняла мальчика и размахивала им над головой, а мальчик вертелся, мелькал, как спортивный снаряд на конце верёвки, и визжал, как безумный.

– А ну повтори! – взвыла Таррамбахиха. – А Ну-скажи, сколько будет дважды семь! И поскорей, не то я начну дёргать тебя вверх-вниз, да так, что твои волосы уж точно все повылезут, хоть диван ими набивай! А ну, повтори за мной! Скажи – «дважды семь – четырнадцать», и я тебя отпущу!

– Д-д-дваж-ж-жды с с-семь ч-ч-чёт-ттырнадцать, – еле выговорил бедный Руперт, и Таррамбах, верная своему слову, разжала пальцы и в самом буквальном смысле его отпустила. Он был очень высоко в тот момент, когда она разжала пальцы, и потому с силой бухнулся, плюхнулся на пол и подпрыгнул, как футбольный мяч.

– Прекрати хныкать и вставай! – гаркнула Таррамбахиха.

Руперт поднялся на ноги и пошёл к своему месту, покачиваясь и растирая голову обеими руками. Таррамбахиха опять встала перед классом. Дети сидели ни живы ни мертвы. Никто никогда ещё не видывал ничего подобного. Вообще, это было очень даже интересно. Лучше всякого кукольного театра – если б только не одна существенная деталь. Здесь, в классе, прямо перед вами была огромная человеко-бомба, и в любой момент она могла взорваться и разнести вас в клочья. Все глаза были устремлены на директрису.

– Вот не люблю я этих мелких, – проговорила она. – Этих мелких лучше бы добрым людям не показывать. Надо бы держать их подальше, в коробки прятать, как пуговицы и шпильки для волос. Не понимаю я, хоть убейте, почему им требуется такая бездна времени, чтоб подрасти? По-моему, они нарочно с этим тянут, нам назло.

Тут подал голос ещё один отважный мальчик в первом ряду. Он сказал:

– Но вы же сами, мисс Таррамбах, тоже когда-то были маленькая?

– Никогда я не была маленькая, с чего ты взял? – отрезала директриса. – Всю свою жизнь я была крупная и не понимаю, почему другие тоже так не могут?

– Но с самого-то начала и вы же были младенчиком, – сказал смелый мальчик.

– Я? Младенчиком? – взревела Таррамбах. – И как-только у тебя язык поворачивается? Какая наглость! Какое адское нахальство! А ну представься, мальчик! Да встань ты, когда со мною разговариваешь!

– Я Эрик Рот, мисс Таррамбах.

– Эрик – что?!

– Рот, – сказал Эрик.

– Что ещё за бред? Это не фамилия!

– Посмотрите в телефонную книгу, – сказал Эрик, – и там под этой фамилией вы найдёте моего папу.

– Ну, хорошо, ну, предположим, – уступила Таррамбах, – но пусть вы и Рот, молодой человек, а вот что я вам скажу. Да хоть бы вы были даже Нос, я могу вас утереть. И скоро вас вообще сотру, в порошок сотру, если вы мне будете тут умничать. И зарубите это себе – да, на носу. «Ещё» как пишется?

– Не понял, – сказал Эрик. – Что ещё пишется?

– «Ещё», идиот! Как пишется слово «ещё»?

– И-Щ-О, – быстро, даже слишком быстро выпалил Эрик.

Повисла зловещая тишина.

– Даю тебе ещё один шанс, – не шевелясь, процедила Таррамбах.

– Ой, ну да, я же знаю! – крикнул Эрик. – Там же буква «е» на самом деле. Е-Щ-О. Легко!

Два шага – но каких шага! – и Таррамбах оказалась за спиной у Эрика и грозной тучей нависла над бедным мальчиком. Эрик опасливо, через плечо, оглядывался на это чудище.

– Я же правильно сказал? Правильно? – проговорил он, замирая от страха.

– Нет, неправильно! – рявкнула Таррамбах. – И вообще ты грязный, заразный прыщ, как я погляжу, и всё в тебе неправильно! Ты сидишь неправильно! Ты говоришь неправильно! И в тебе всё! всё! всегда! неправильно! Но я даю тебе распоследний шанс исправиться! Как пишется «ещё»?

Эрик замялся. Потом он начал, очень-очень медленно.

– Значит, так. Это не И-Щ-О, и это не Е-Щ-О. А-а, знаю. Это пишется И-С-Ч-О.

И тут Таррамбахиха из-за спины Эрика протянула вперёд обе ручищи и оба его уха зажала между пальцами.

– Ой, – крикнул Эрик. – Ой, вы же мне больно делаете!

– Да я пока даже и не приступала, – живо откликнулась Таррамбахиха. Крепко держа мальчишку за оба уха, она буквально оторвала его от парты и подняла в воздух.

Как перед тем несчастный Руперт, Эрих завопил, ужасно завопил, даже стёкла в классе зазвенели.

Мисс Ласкин молила из дальнего конца класса:

– Мисс Таррамбах! Не надо! Отпустите его, мисс Таррамбах! Ну пожалуйста! Вы же ему выдернете уши!

– Не выдерну, мисс Ласкин, – рявкнула директриса ей в ответ. – На своём долгом, многолетнем опыте, мисс Ласкин, я убедилась, что уши у маленьких мальчиков очень прочно крепятся к голове.

– Отпустите его, мисс Таррамбах, – заклинала мисс Ласкин, – вы можете его покалечить, ну правда же! Вы ему уши разорвёте!

– Уши никогда не рвутся! – рявкнула Таррамбах. – Они прекрасно тянутся, вот как сейчас, но никогда не рвутся, уверяю вас!

Эрик теперь кричал ещё громче прежнего и яростно взбивал ногами воздух.

Матильда никогда не видывала, чтобы мальчика, да и не только мальчика, держали так высоко – за уши, только за уши. Так же, как и мисс Ласкин, она не сомневалась, что в любой момент они могут порваться, лопнуть, отвалиться, не выдержать такого груза.

А Таррамбах вопила:

– Слово «ещё» пишется Е! – Щ! – Ё! А ну, повтори за мной, прыщ ты гнусный!

Эрик не заставил себя долго ждать. На опыте Руперта он убедился, что чем скорей ты ответишь, тем скорей тебя отпустят.

– Е-Щ-Ё! – простонал он. – Так пишется «ещё»!

По-прежнему держа Эрика за уши, Таррамбах опустила его на место за партой. А потом опять промаршировала к доске, вытирая руки одна о другую так брезгливо, будто только что держала в них что-то липкое и омерзительное.

– Вот как надо их учить, мисс Ласкин, – сказала она. – Учитесь, берите с меня пример. Одними словами вы ничего от них не добьётесь. Приходится вколачивать, вбивать. Там чуть подёргаешь, здесь чуть крутанёшь, глядишь – и всё они усвоили. Сразу внимание сосредоточилось, и отлично причём сосредоточилось.

– Но вы же постоянно им наносите ущерб, мисс Таррамбах! – крикнула мисс Ласкин.

– Да, конечно, – осклабилась в ответ Таррамбахиха. – Наношу! И ещё какой! Не сомневаюсь. Уши у Эрика заметно растянулись, за последние несколько минут особенно! Теперь они значительно длинней, чем были раньше. А что же тут плохого, мисс Ласкин? Он до конца своих дней будет выглядеть таким забавным эльфом.

– Но, мисс Таррамбах…

– Ах, хватит вам таррамбахать, мисс Ласкин! Такую же ерунду несёте, как эти детки! Не нравится вам здесь? Ну так идите, идите, идите, скатертью дорожка, поищите себе места в уютной частной школе для богатых обормотов! Вот поработаете с моё, сами убедитесь, что с детьми не надо цацкаться! Почитайте «Николаса Никлби», мисс Ласкин, мистера Диккенса. Про мистера Чадомора почитайте, великолепного директора школы для мальчиков. Уж он-то знал, как надо обходиться с маленькими негодяями! Уж он-то умел попользоваться розгой! Он так разогревал им зады, что хоть жарь на них яичницу! Чудесная, милая, трогательная книга. Но не думаю, что хоть кто-нибудь из этих отморозков когда-нибудь её прочтёт, они, как я погляжу, вообще никогда читать не научатся!

– Я читала, – сказала Матильда тихо. Таррамбахиха резко дёрнула головой и уставилась на девочку во втором ряду, совсем маленькую, с тёмными волосами и глубокими карими глазами.

– Что? Что ты сказала? – рявкнула она.

– Я сказала, что читала, мисс Таррамбах.

– Что ты читала?

– «Николаса Никлби», мисс Таррамбах.

– Вы лжёте мне в глаза, мадам! – взревела Таррамбахиха, уставясь на Матильду. – Сомневаюсь, что хоть один ребёнок во всей моей школе одолел эту книгу, а ты сидишь тут, козявка ты невылупившаяся, торчишь в первом классе и пытаешься скормить мне такую вопиющую ложь! С чего бы это? Дурой меня считаешь, что ли? Ты считаешь меня дурой, да?

– Ну… – начала Матильда и запнулась. Ей очень хотелось сказать: «Ну, если честно, да, считаю», – но это было бы самоубийство. – Ну, – начала она снова и опять замялась, а выговорить «нет» у неё язык не поворачивался.

Таррамбахиха учуяла, какие мысли бродят в голове у девочки, и ей это совершенно не понравилось.

– Встань, когда я с тобою разговариваю! – рыкнула она. – Представься!

Матильда встала и сказала:

– Я Матильда Мухомор, мисс Таррамбах.

– Мухомор, я не ослышалась? – прошипела Таррамбах. – В таком случае ты, очевидно, дочь этого хозяина «Моторов Мухомора»?

– Да, мисс Таррамбах.

– Он мошенник! – взревела Таррамбах. – На той неделе он мне всучил подержанную машину, якобы почти новую. Тогда он на меня произвёл приятнейшее впечатление. Но сегодня утром, когда я проезжала по Главной улице, все внутренности из этой якобы новенькой машины постепенно повываливались на дорогу! И всё это были опилки! Сплошь! Он вор, он грабитель, он пират, он разбойник, твой отец! И я его пущу на колбасу, вот ты увидишь!

– Он своё дело знает, – сказала Матильда.

– Знает! – взвыла директриса. – Умник выискался! Мисс Ласкин мне рассказывает, что ты тоже якобы большая умница! Ну так вот, мадам, не люблю я умников! Все они мошенники! И ты мошенница, конечно! Пока я ещё не порвала отношения с твоим отцом, он мне успел порассказать кошмарных историй про то, что ты вытворяешь дома! Только в школе не вздумайте взяться за своё, мадам! Отныне я глаз с вас не спущу. А теперь садись и давай помалкивай.

Таррамбахиха, могучая великанша, атлетка, силачка-чемпионка, стояла в своих зелёных брючках и вся тряслась, как бланманже. Особенно её бесило, что кто-то ухитрился и заставил её вскочить и завизжать столь постыдным образом – а ведь она так гордилась тем, что она вся такая крепкая, мощная, крутая. Она квадратными глазами уставилась на существо в стакане. Как ни странно, она в жизни не видывала тритонов. Она была не особенно сильна в естествознании. И ни малейшего понятия не имела о том, что это перед ней такое. Что-то крайне неприятное – вот уж это факт. Очень медленно она снова опустилась на стул. Злобные чёрные глазки метали искры, громы и молнии.

– Матильда! – рявкнула она. – Встань!

– Кто, я? – сказала Матильда. – А что я такого сделала?

– Встань, мерзкая ты букашка!

– Но я ничего не сделала, мисс Таррамбах, честно. Я впервые вижу этого скользкого урода!

– Встань, тебе говорят, грязная ты личинка!

Делать нечего, Матильда встала. Она была во втором ряду. Лаванда сидела в третьем, прямо за ней, и отчасти чувствовала себя виноватой. Она вовсе не хотела втравлять в беду свою подругу. Но, с другой стороны, она, конечно, не собиралась признаваться.

– Ты гнусная, мерзкая, отвратная, хитрая тварь! – орала Таррамбах. – Тебе не место в этой школе! И ни в какой другой! Твоё место за решёткой! Да по тебе давно тюрьма плачет! Да тебя с позором вытурят из нашего заведения, уж я за этим присмотрю! Да тебя хоккейными клюшками погонят по коридорам и вытолкают за ворота! Да тебя под вооружённым конвоем препроводят до самого твоего порога! А потом, не сомневаюсь ни минуты, тебя упрячут в исправительную колонию для малолетних преступниц минимум на сорок лет!

От ярости Таррамбахиха вся стала красная, как варёный рак, и на губах у неё выступила пена. Но не только она вышла из себя. Матильда тоже начала закипать. Когда её ругали за то, что она и вправду сделала, она нисколечко не возмущалась. Пожалуйста. Справедливость есть справедливость, с этим не поспоришь. Но такого с ней ещё никогда не бывало – её ругали за преступление, которого она и не думала совершать. Она знать не знала об этом проклятом уроде в стакане. «Ох ты господи, – сама себе говорила Матильда. – Нет! Этой гнусной Таррамбахихе не удастся его на меня свалить!»

– Это не я! – крикнула она.

– Нет, ты! Кто же ещё? – взревела Таррамбах. – Больше никто до таких штучек просто бы не додумался! Недаром твой отец меня предупреждал! – Она, кажется, совсем потеряла контроль над собой: орала, как безумная. – Тебе больше нет места в этой школе, голубушка! Тебе нигде нет места! Уж я пригляжу за тем, чтоб тебя упекли туда, где и ворона какнуть на тебя побрезгует! Да ты у меня света белого не взвидишь!

– Говорю же вам, это не я! – крикнула Матильда. – Я вообще никогда раньше не видела подобных существ!

– Ты, ты, ты сунула этого… крокодила в мою питьевую воду! – взвизгнула в ответ Таррамбахиха. – А в мире нет более тяжкого преступления против директрисы! Сядь и умолкни! Сядь и умолкни! Немедленно!

– А я вам говорю… – кричала Матильда и не садилась.

– А я тебе говорю – умолкни! – ревела Таррамбахиха. – И если ты немедленно не умолкнешь и не сядешь, я сниму свой пояс, хорошенько тебя вытяну, и ты отведаешь моей пряжки!

Матильда не спеша уселась. О, какая гадость! Какая мучительная несправедливость! Как смеют её исключать за то, в чём она не виновата?

Матильда злилась всё больше… всё больше… всё больше… она невозможно, невыносимо злилась, она прямо чувствовала: вот-вот у неё внутри что-то взорвётся.

А тритон по-прежнему извивался в высоком стакане с водой. Ему явно было ужасно неудобно и тесно. Стакан был ему ну очень мал. Матильда во все глаза уставилась на Таррамбахиху. Ох, какая гадина! Она пристально посмотрела на стакан с тритоном. Вот подойти бы, схватить стакан и выплеснуть – воду, тритона, всё – на голову гнусной тётке! Но что бы с ней за это сделала Таррамбахиха, даже страшно было представить.

Директриса сидела за учительским столом и смотрела – с ужасом, но в то же время с каким-то странным восхищением – на тритона, который корчился в стакане. Глаза Матильды тоже были прикованы к стакану. И постепенно, мало-помалу, Матильдой овладело странное, ни с чем не сравнимое чувство. Всё дело было в глазах – там как будто собирался, копился, копился электрический заряд. Ощущение собственной силы, собственной власти – вот что копилось во взгляде Матильды. Но было и кое-что ещё, немыслимое, особенное, даже не поймёшь, что такое. Как будто всполохи молнии, как будто мелкие вспышки шли, шли волнами из глаз. Им даже жарко стало, глазам, словно там, внутри, собралась необъятная энергия. Поразительное чувство. Матильда не отрываясь смотрела на стакан, и вот глазам стало совсем жарко, и что-то такое непонятное сосредоточилось в зрачках, и как будто крошечные ручки, миллионы крошечных ручек протянулись из каждого глаза к стакану на столе.

– Опрокинь! – шепнула Матильда. – Опрокинь его!

Стакан качнулся – да, она ясно видела. Он накренился – чуть-чуть, самую малость – и снова выпрямился. А Матильда всё толкала, всё толкала его крошечными ручками, которые к нему тянулись из самых её зрачков.

– Опрокинь! – шепнула она снова. – Опрокинь!

Стакан снова качнулся. Матильда напрягла все свои силы. И вот – сначала очень-очень медленно, так медленно, что Матильда и сама почти не заметила, – стакан начал наклоняться, наклоняться, наклоняться, и наконец он совсем наклонился и держался уже на честном слове. Ещё немного постоял, дрожа, – и опрокинулся, и с пронзительным звоном рухнул на учительский стол. А вся вода, вместе с корчащимся тритоном, выплеснулась на гигантскую грудь мисс Таррамбах. Директриса завизжала – надо думать, по всей школе окна зазвенели, – и во второй раз за последние пять минут взвилась со стула, как ракета. Бедняжка тритон отчаянно цеплялся за халат, укрывавший могучую грудь, и когтил его своими крошечными лапками. Таррамбахиха опустила взгляд, увидела тритона, ещё громче завопила и взмахом мощной лапищи отбросила его на середину класса. Он приземлился на пол как раз возле той парты, за которой сидела Лаванда, и она поскорей его схватила и сунула в уже знакомый ему пенал. Не помешает, согласитесь, на всякий случай иметь в своём распоряжении тритона.

Таррамбахиха, теперь ещё больше, чем когда бы то ни было, напоминая цветом лица варёного рака, стояла посреди класса и вся тряслась от ярости. Могучая грудь ходуном ходила, халат с тёмным следом от выплеснутой воды наверняка промок насквозь.

– Кто это сделал? – взревела Таррамбахиха. – А ну признавайся! Выйди вперёд! На сей раз не уйдёшь! Кто ответит мне за безобразие? Кто опрокинул стакан?

Ответа не было. Класс был нем, как могила.

– Матильда! – рыкнула директриса. – Это ты? Я знаю, это ты!

Матильда очень тихо сидела во втором ряду и ничего не отвечала. Странное, небывалое чувство нашло на неё – полный покой, абсолютная беззаботность! Она вдруг поняла, что теперь никого-никого на свете можно не бояться! Если вы, силой взгляда заставили стакан с водой – и с кое-чем ещё – опрокинуться на кошмарную директрису, если вы смогли такое сделать, значит, вы можете сделать всё!

– А ну говори! Карбункул ты гадкий! – гремела Таррамбах. – А ну признавайся, что это ты натворила!

Матильда посмотрела прямо в горящие злобой глаза взбесившейся великанши и спокойно, невозмутимо ответила:

– Я не вставала из-за парты с самого начала урока, мисс Таррамбах. Больше мне нечего сказать.

И тут, кажется, весь класс ополчился против директрисы.

– Она не вставала! – кричали все. – Матильда не вставала! Никто не вставал. Вы сами, наверно, его опрокинули!

– Ну прямо! Буду я сама в себя стаканы с крокодилами кидать! – гремела Таррамбах. – Да как вы смеете мне говорить такое! А ну, скажите вы, мисс Ласкин! Вы же небось всё видели! Кто опрокинул стакан?

– Никто из детей его не опрокидывал, мисс Таррамбах, – ответила мисс Ласкин. – Могу поручиться, что никто не выходил из-за парты, кроме Найджела, но ведь он шагу не ступил из своего угла.

Мисс Таррамбах грозно уставилась на мисс Ласкин, но та встретила этот испепеляющий взгляд, не дрогнув.

– Я говорю вам правду, мисс Таррамбах, – сказала она. – Вы, видимо, сами того не замечая, его опрокинули. Такое сплошь и рядом случается.

– Хватит! Я сыта по горло! Мне осточертели ваши недомерки! – орала Таррамбах. – Впредь отказываюсь на них тратить своё драгоценное время! – с этими словами она промаршировала через класс и, хлопнув дверью, вышла вон.

Все потрясённо молчали, и в этой тишине мисс Ласкин подошла к учительскому столу.

– Уф! – сказала она, занимая своё обычное место. – По-моему, на сегодня вам хватит заниматься, а по-вашему? Урок окончен. Идите-ка вы во двор да играйте себе там, пока за вами не придут родители.

– Я хотела с вами поговорить про стакан воды с этим существом, – сказала Матильда. – Вы же видели, как он выплеснулся на мисс Таррамбах, да?

– Да, видела.

– Ну так вот, мисс Ласкин, я же к нему не прикасалась. Я даже близко к нему не подходила.

– Знаю, – сказала мисс Ласкин. – Ты и сама слышала, как я говорила директрисе, что это, конечно, сделала не ты.

– Ах, но это я на самом деле, мисс Ласкин, – вздохнула Матильда. – Вот о чём я с вами и хотела поговорить.

Мисс Ласкин молча, внимательно посмотрела на девочку.

– Как-то я тебя не совсем понимаю, – выговорила она наконец.

– Я разозлилась, что она меня обвиняет в том, чего я не делала, и вот взяла и сделала такое.

– Что сделала, Матильда?

– Сделала так, чтоб стакан опрокинулся.

– Я всё ещё не совсем тебя понимаю, – тихо сказала мисс Ласкин.

– Я это сделала глазами. Я смотрела на этот стакан и хотела, чтоб он опрокинулся, и глазам даже жарко стало, и какая-то сила шла из них, и… и… стакан опрокинулся.

Мисс Ласкин всё ещё пристально смотрела на Матильду сквозь свои очки в стальной оправе, а Матильда так же пристально смотрела на неё.

– И всё-таки я не совсем тебя понимаю, – с трудом выговорила мисс Ласкин. – Ты хочешь сказать, что заставила стакан упасть?

– Да, – подтвердила Матильда. – Глазами.

Мисс Ласкин помолчала. Конечно, Матильда не врёт, думала она. Скорее всего, её просто слишком далеко завело буйное воображение.

– То есть ты хочешь сказать, – наконец выговорила она, – что, сидя вот на этом самом месте, где ты сейчас сидишь, ты велела стакану опрокинуться, и он опрокинулся?

– Примерно так, мисс Ласкин, в общем, да.

– Если ты это сделала, значит, ты сотворила чуть ли не величайшее чудо, какое творил человек со времён Иисуса Христа.

– Так уж получилось, мисс Ласкин.

Удивительно, подумала мисс Ласкин, как часто у маленьких деток до такой степени разыгрывается фантазия. Однако пора – как можно мягче – положить этому конец.

– А могла бы ты опять попробовать? – спросила она довольно ласково.

– Даже не знаю, – сказала Матильда. – Но, думаю, у меня получится.

Мисс Ласкин поставила теперь уже пустой стакан на самую середину учительского стола.

– Воды налить? – спросила она с едва заметной улыбкой.

– Это, по-моему, неважно, – ответила Матильда.

– Ну вот и хорошо. Давай, приступай, опрокидывай.

– Сразу не могу, тут нужно время.

– Пожалуйста, времени у тебя сколько угодно. Я не спешу.

Матильда, сидя во втором ряду, метрах в трёх от мисс Ласкин, упёрла локти в парту, подбородок в ладони и на сей раз без проволочек, сразу приказала: «Опрокинься, стакан, опрокинься!» Она отдала такой приказ, да, но губы у неё при этом даже не шевельнулись, с них не слетело ни единого звука. Матильда прокричала эти слова, буквально прокричала, но молча, про себя. Все силы своей души она сосредоточила в глазах, и вот опять, причём на сей раз куда быстрей, чем прежде, она почувствовала, как там, в глазах, собирается электричество, и к ним прилило тепло, и миллионы невидимых крошечных ручек протянулись от них к стакану, и так, не издавая ни единого звука, она всё кричала, кричала про себя стакану: «Опрокинься!» И – стакан качнулся, вот он чуть-чуть накренился, вот он уже сильно наклонился и наконец, звякнув, упал на учительский стол, совсем рядом со сложенными руками мисс Ласкин.

Мисс Ласкин разинула рот и так вытаращила глаза, что даже стали видны белки. Она ничего не сказала. Не могла ни слова выговорить. Просто онемела при виде такого чуда. Молча она уставилась на стакан и вся подалась назад, отпрянула, будто ждала подвоха от невиданного, опасного предмета. Потом, очень-очень медленно, она подняла голову и посмотрела на Матильду. Девочка сидела вся белая-белая, как полотно, с застывшими глазами, смотрела, дрожа, в одну точку и ничего не говорила. Они округлились, стали ярче, эти глаза, и само её лицо словно переменилось; Матильда, очень-очень красивая, сидела молча, в торжественном сиянии тишины.

Мисс Ласкин, с трудом превозмогая дрожь, смотрела, смотрела на девочку, а та постепенно приходила в себя. И вдруг – р-р-раз! – по бледному лицу Матильды разлилось какое-то почти райское спокойствие.

– Ну вот, – сказала она и улыбнулась. – Со мной всё в порядке, мисс Ласкин, вы не волнуйтесь.

– Ты как будто была далеко-далеко, – еле выговорила потрясённая мисс Ласкин.

– О, я и была, – сказала Матильда, – я на серебряных крыльях летала между звёздами. Как хорошо!

Мисс Ласкин всё смотрела на эту девочку, совершенно потрясённая, смотрела так, будто бы видела перед собой Сотворение Мира, Начало Мироздания, Первое Утро Бытия.

– Гораздо быстрей получилось, – сказала Матильда спокойно.

– Нет! Это просто немыслимо! – задохнулась мисс Ласкин. – Мне не верится! Буквально не верится!

Она закрыла глаза и долго их не открывала, а когда снова открыла, кажется-таки смогла взять себя в руки.

– Не хочешь зайти ко мне, выпить чаю? – спросила она.

– Ой, я с удовольствием! – воскликнула Матильда.

– Вот и хорошо. Собирай свои вещички, и через несколько минут встретимся у ворот.

– Вы ведь никому не расскажете про… ну, про это, мисс Ласкин?

– Даже не подумаю, – сказала мисс Ласкин.

– Успокойся, детка, успокойся, – приговаривала мисс Ласкин. – Не будем так сильно нервничать, не будем торопить события…

– Но это же ведь интересно, мисс Ласкин, как по-вашему, это интересно?

– О, даже очень, очень интересно, – сказала мисс Ласкин. – И не просто интересно. Но теперь нам надо ступать поосторожней, Матильда.

– А почему теперь нам надо ступать поосторожней?

– А потому, что мы играем с таинственными силами, детка, о которых сами ничего не знаем. Я вовсе не считаю, что это злые силы. Может, они даже и добрые, наоборот. Может, они и вовсе божественные. Но, каковы бы они ни были, давай уж мы будем обращаться с ними поосторожней.

То были мудрые слова мудрого стреляного воробья, но до Матильды не дошёл их смысл – какое там! – уж слишком она раскипятилась.

– А я всё равно не понимаю, почему это нам надо быть поосторожней? – спросила она, скача рядом с мисс Ласкин.

– Вот я как раз и стараюсь тебе втолковать, – терпеливо ответила мисс Ласкин, – что мы имеем дело с неизвестным. Это необъяснимо. Самое правильное слово здесь будет – феномен. Да, это феномен.

– И я, что ли, феномен? – удивилась Матильда.

– Не исключено, – улыбнулась мисс Ласкин. – Но, по-моему, лучше бы ты сейчас поменьше думала о себе самой. Давай-ка мы с тобой вдвоём внимательно, со всех сторон, исследуем сущность этого феномена, только ты да я, но непременно очень-очень осторожно.

– Так вы хотите, чтоб я ещё разок-другой такое сделала, мисс Ласкин?

– Да, я как раз хотела тебе предложить, – как-то неуверенно выговорила мисс Ласкин.

– Вот и хорошо! – вскрикнула Матильда.

– Я, – призналась тут мисс Ласкин, – ошарашена даже больше, чем ты сама, и всё стараюсь подыскать какое-то разумное объяснение.

– Например?.. – откликнулась Матильда.

– Например, связано ли это или нет с фактом твоей редкостной умственной скороспелости.

– А что это – скороспелость?

– Ну, скороспелый ребёнок, – отвечала мисс Ласкин, – это значит тот, кто серьёзно обогнал ровесников в умственном развитии. Ты невероятно скороспелое дитя.

– Нет, правда? – не верила Матильда.

– Ну а как же? Тебе пора бы это знать. Смотри, как ты читаешь. Смотри, как ты считаешь.

– Да, наверно, вы всё правильно говорите, – согласилась Матильда.

Мисс Ласкин подивилась этой естественности и совершенному отсутствию зазнайства.

– Я всё думаю, – сказала она, – вот эта твоя внезапная способность передвигать предметы, не прикасаясь к ним, связана ли она с исключительной силой твоего мозга?

– Вы думаете, мозгам тесно у меня в голове и что-то должно выталкиваться наружу, чтоб они поместились?

– Ну, не то чтобы, – тут уж мисс Ласкин не могла сдержать улыбку. – Но так или иначе, повторяю, мы должны ступать очень осторожно. Я не могу забыть странный отблеск на твоём лице, когда ты опрокинула этот стакан.

– Вы считаете, что, может, мне это вредно? Вы про это думаете, да, мисс Ласкин?

– Ты же сама очень странно себя чувствовала, правда?

– Ой, я себя чувствовала изумительно, – тихонько проговорила Матильда. – Несколько секундочек я летала среди звёзд на серебряных крыльях. Я вам уже говорила. А сказать вам ещё одну вещь, мисс Ласкин? Во второй раз мне было легче, гораздо легче. Так всегда, наверно, бывает, да? Чем больше упражняешься, тем легче идёт дело.

Мисс Ласкин старалась идти помедленней, чтобы девочке не приходилось бежать со всех ног, за ней поспевая, и здесь было так тихо, так хорошо на узкой сельской дороге – городок уже остался позади. Кругом царила золотая осень. Ежевика, рябина и боярышник уже заготовили свои ягоды для птиц, чтоб те не голодали, когда придёт суровая зима.

По обе стороны дороги стеной стояли дубы, ясени, смоковницы, да кое-где редким гостем мелькал каштан. Мисс Ласкин, чтобы хотя бы ненадолго сменить тему разговора, перечисляла Матильде названия деревьев, учила, как их распознавать – по форме листьев, по узору на коре. Матильда жадно слушала и раскладывала новые знания по полочкам.

Наконец в изгороди с левой стороны дороги замаячил просвет – там была низенькая калитка.

– Нам сюда, – сказала мисс Ласкин, открыла калитку, пропустила вперёд Матильду, прошла сама и затворила калитку за собой. Теперь они пошли по узкой-узкой дорожке – не шире, чем след от проехавшей телеги. По обе её стороны плотно стоял орешник, и Матильда видела спелые коричневые орехи в зелёной оторочке. Скоро их без остатка соберут белки, сказала мисс Ласкин, сложат впрок, про запас на время холодов.

– Так вы, что ли, здесь прямо живёте? – спросила Матильда.

– Прямо живу, – сказала мисс Ласкин, но больше она ничего не прибавила.

Матильда раньше даже и не задумывалась, где да как может жить мисс Ласкин. Мисс Ласкин была учительница – и всё, она являлась в школу из ниоткуда, чтобы учить детей, а после снова исчезала в никуда. Разве мы, ученики, размышляла Матильда, хоть когда-нибудь задумываемся о том, куда уходят учительницы, когда кончаются уроки? Разве мы себя хоть раз спросили, с кем они живут, есть у них дома сестра, мама или муж?

– А вы одна живёте, мисс Ласкин? – спросила она вслух.

– Да, – ответила мисс Ласкин. – Совсем одна.

Они брели теперь по глубоким грязным бороздам, пропечённым солнцем, а на такой дороге нужно очень осторожно ставить ногу, если, конечно, вы не хотите её сломать. Несколько птах наблюдали за ними с ветвей орешника, а больше кругом не было ни души.

– Это всего-навсего фермерский домик, – предупредила мисс Ласкин. – Так что особой роскоши не жди. Мы почти пришли.

Перед ними была ещё одна калитка, маленькая, зелёная, почти незаметная под свисающими ветвями орешника. Мисс Ласкин остановилась, положила руку на эту калитку и сказала:

– Ну вот. Здесь я и живу.

Матильда увидела грязную узкую тропку, и эта тропка вела к крохотной кирпичной постройке. Постройка была до того крошечная, что скорей напоминала не человеческое жильё, а кукольный домик. Кирпичи были старые, облупленные, они совсем выцвели на солнце. Из серой шиферной крыши торчала одинокая труба, с фасада уныло глядели два узеньких оконца. Каждое оконце было не больше газеты, и в доме явно был один-единственный этаж, без всяких чердаков и антресолей. По обе стороны узкой тропки раскинулся пустырь, и там хозяйничали крапива, чертополох и ещё какая-то тёмная высокая трава. Огромный дуб навис над лачугой. Его могучие ветки будто обнимали ветхий крохотный домишко, укрывали его, прятали от остального мира.

Мисс Ласкин, держа руку на калитке, повернулась к Матильде и сказала:

– Один замечательный поэт – Дилан Томас – когда-то написал такие строки, я всегда их вспоминаю, когда иду по этой тропе.

Матильда подождала, и вот мисс Ласкин удивительным, глубоким голосом очень медленно стала читать стихи:

Никогда, никогда, моя девочка, бродя по лугамСветлых сказок и околдованных снов,Ты не думай, ты не верь, ты не бойся,Что волк, в шкуре белоснежно-овечьей,Блаженно, фальшиво и грубо заблеяв,Вдруг выскочит:– Моя милая, милая! —Из логова, из-под листвы, в год, сырой от росы,И проглотит твоё сердцеВ домике, скрытом среди розоватых стволов.

Минуту обе молчали, и Матильда, которой раньше никто никогда вслух не читал высокую романтическую поэзию, была потрясена до глубины души.

– Как музыка, – шепнула она.

– А это и есть музыка, – сказала мисс Ласкин.

И, будто застеснявшись того, что разоблачила свою заветную тайну, она поскорей толкнула калитку и быстро пошла по тропке. Матильда замешкалась. Ей вдруг стало страшно. Всё было здесь какое-то ненастоящее, чужое, фантастическое, далёкое от всего остального мира. Ну прямо картинка из книжки со сказками Андерсена или братьев Гримм. Прямо та самая хижина, где жил бедный дровосек с Гензелем и Гретель. А ещё тут могла жить бабушка Красной Шапочки, или семь гномов, или три медведя – да вообще кто угодно. Настоящая хижина из волшебной сказки.

– Пойдём, детка, – крикнула через плечо мисс Ласкин, и Матильда заторопилась за ней.

Дверь была зелёная, облезлая и без замочной скважины. Мисс Ласкин просто приподняла засов, толкнула дверь – и они вошли. Мисс Ласкин была не то чтобы большого роста, но и ей пришлось низко-низко нагнуться, переступая порог. Матидьда шагнула следом и очутилась в тёмном узком туннеле.

– Давай пройдём на кухню, поможешь мне чай заварить, – сказала мисс Ласкин и прошла впереди Матильды по этому туннелю на кухню – если, конечно, такое можно назвать кухней. Она – кухня то есть – оказалась разве что чуть побольше шкафа для одежды, а в задней стене этого шкафа светилось оконце, и под оконцем была раковина, но только без кранов. У стены напротив окна была полочка, видимо, для приготовленья еды, и над ней висел стенной шкафчик. На полочке стояли примус, кастрюлька и полупустая бутылка молока. Примус – это такая маленькая походная печка, которую вы наполняете керосином, потом зажигаете сверху, а потом ещё накачиваете, чтобы он разгорелся.

– Пока я примус разжигаю, ты можешь принести воды, – сказала мисс Ласкин. – Колодец сзади, за домом. И ведро не забудь. Вон оно. Верёвку там увидишь. Прицепи ведро к верёвке и спусти в колодец, только сама смотри не свались.

Совершенно потрясённая, Матильда взяла ведро и пошла во двор. Над колодцем – крыша коньком, а под этой крышей – бревно между двух столбов, причём к одному столбу приделана ручка, и на бревно намотана верёвка, и свободным концом эта верёвка болтается над бездонной дырой. Матильда вытащила конец верёвки и к нему прицепила ведро. Потом она стала крутить, крутить ручку на столбе, и ведро опускалось, опускалось, пока не послышался всплеск. И тогда она стала снова крутить ручку и вытащила ведро, и в ведре оказалась вода!

– Столько хватит? – спросила Матильда, внося ведро.

– В самый раз, – улыбнулась мисс Ласкин. – А ведь ты, наверно, раньше не доставала воду из колодца?

– Никогда, – призналась Матильда. – Это так интересно! Но вот только для ванны – как же вы столько воды таскаете?

– Я не принимаю ванну, – сказала мисс Ласкин. – Я моюсь стоя. Принесу полное ведро, нагрею, разденусь и моюсь.

– Нет, честно? – удивилась Матильда.

– Ну конечно, – сказала мисс Ласкин. – До недавнего времени все бедные люди в Англии так мылись. И ведь у них даже примуса не было. Так и грели воду – прямо над очагом.

– А вы бедная, мисс Ласкин?

– Да, – был ответ. – Очень. Хорошенькая у меня печурка, правда?

Примус рокотал, выпуская синие языки пламени, и вода в кастрюльке скоро забулькала. Мисс Ласкин вынула из шкафчика заварочный чайник, положила в него несколько чайных листьев. Нашла краюху чёрного хлеба. Отрезала от неё два ломтика, а потом взяла маргарина из пластиковой коробочки и намазала на хлеб.

«Маргарин! – подумала Матильда. – Выходит, она и вправду бедная».

Мисс Ласкин взяла поднос, поставила на него две кружки, чайничек, полбутылки молока и тарелку с двумя ломтями хлеба.

– Сахару у меня, к сожалению, нет, – сказала она. – Я его не употребляю.

– И правильно, – поддержала Матильда. Она понимала всю деликатность положения и старалась изо всех сил не сказать ничего такого, что могло бы сконфузить мисс Ласкин.

– Пошли в гостиную, – сказала мисс Ласкин. Она взяла поднос и из кухни – через тёмный маленький туннель – повела Матильду в комнату. Матильда шла за ней, но на самом пороге так называемой гостиной застыла и несколько секунд стояла и озиралась в полном недоумении. Комната была крошечная, квадратная, голая – ни дать ни взять тюремная камера. Бледный свет тёк из единственного оконца, никаких занавесок не было. Всю мебель в комнате составляли только три перевёрнутых ящика – два в роли стульев, третий вместо стола. И всё. Ни картин на стенах, ни ковра на полу – только грубые, неполированные доски, сплошь в щелях, и там копится пыль, туда въедается грязь. Потолок такой низкий, что даже Матильде, если хорошенько подпрыгнуть, наверно, удалось бы до него дотянуться кончиками пальцев. Стены белые, но как-то не похоже, чтоб крашеные. Матильда провела по стене ладонью – так и есть, на ладони осталась белая пыль. Значит, это побелка, побелка, как в хлеву, в стойле или в курятнике.

Матильда ужаснулась. Неужели здесь живёт мисс Ласкин, такая чистенькая, такая аккуратно одетая? И сюда она возвращается после работы? Просто не верится! И в чем же тут дело? Нет, здесь, конечно, кроется какая-то тайна.

Мисс Ласкин поставила поднос на перевёрнутый ящик.

– Садись, детка, – сказала она. – И мы выпьем чаю. Кушай хлебушек. Оба куска твои. Я никогда ничего не ем, когда возвращаюсь из школы. Там как следует подкреплюсь в обед, и мне до утра хватает.

Матильда осторожно уселась на предложенный ящик, скорее из вежливости взяла кусок хлеба с маргарином и принялась жевать. Дома она бы сейчас лакомилась поджаренным тостом с маслом и клубничным вареньем, и не исключено, что этот пир венчал бы ещё кусок бисквитного торта. Но, несмотря ни на что, здесь было куда интересней. В этом доме царила какая-то тайна, великая тайна, вне всяких сомнений, и Матильда мечтала до неё докопаться.

А мисс Ласкин разлила по чашкам чай и в каждую подбавила немножко молока. Её, кажется, нисколько не волновало, что она сидит в голой комнате на перевёрнутом ящике и прихлёбывает чай из кружки, которую держит на коленях.

– Знаешь, – сказала она, – я вот всё думаю про то, что ты сделала с этим стаканом. Тебе дана огромная сила, детка, сама понимаешь.

– Да, мисс Ласкин, я понимаю, – подтвердила Матильда, пережёвывая хлеб с маргарином.

– Насколько мне известно, – продолжала мисс Ласкин, – ещё никому за всю мировую историю не удавалось сдвинуть предмет, не коснувшись его, не подув на него, вообще не подтолкнув его извне тем или иным способом.

Матильда кивнула, но ничего не сказала.

– Безумно интересно, – размышляла мисс Ласкин, – было бы установить границы, предел этой твоей силы. Да, я понимаю, ты считаешь, что можешь сдвинуть всё что угодно, но я в этом далеко не уверена.

– Хорошо бы попробовать что-нибудь прямо громадное, – сказала Матильда.

– А как насчёт расстояния? – спросила мисс Ласкин. – Ты непременно должна сидеть рядом с той вещью, которую собралась опрокинуть?

– Даже не знаю, – сказала Матильда. – Вот бы интересно проверить!

И Матильда сказала:

– Простите меня, что я спрашиваю, мисс Ласкин. Всё это не моё дело, сама понимаю.

И тут мисс Ласкин словно очнулась. Она дёрнула плечом, потом очень осторожно поставила на поднос свою кружку.

– Нет, ну почему же тебе не спросить? – заговорила она. – Ты, в конце концов, просто должна была спросить. Ты умная. А вопросы сами собой напрашиваются. Как бы ты могла ничего не заметить, не удивиться? Да я, может, даже хотела, чтоб ты спросила. Может, потому и пригласила тебя сюда. Вообще-то ты самый первый мой гость с тех пор, как два года назад я сюда переехала.

Матильда ничего не сказала. Она чувствовала, как напряжение в комнате всё нарастает и нарастает.

– Ты настолько умнее, чем все твои ровесники, – продолжала мисс Ласкин, – что я просто теряюсь. С виду ты самый обычный ребёнок, но ты не просто ребёнок, нет, потому что мыслишь и рассуждаешь совсем как взрослая. Так что мы, наверно, можем назвать тебя взрослым ребёнком, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

И опять Матильда ничего не ответила. Ждала, что же будет дальше.

– До сих пор, – продолжала мисс Ласкин, – я и представить себе не могла, что возьму и начну с кем-то обсуждать моё положение. Ведь это стыдно. И у меня не хватает смелости. Смелость из меня ещё в ранней юности всю повышибли. Но сейчас вдруг мне безумно захотелось с кем-нибудь поделиться. Ты, конечно, маленькая, ты крошечная девочка, я понимаю, но в тебе есть волшебная сила, Матильда. Я же это видела собственными глазами.

Матильда навострила уши, она вся обратилась в слух. Этот голос взывал о помощи. Явно. Что же дальше будет?

И вот голос снова заговорил.

– Выпьешь ещё чайку? – сказал голос. – Ещё чуть-чуть, кажется, осталось.

Матильда кивнула.

Мисс Ласкин разлила остаток чая по обеим кружкам и подбавила молока. Снова села, обхватила свою кружку ладонями и стала потягивать чай.

Долго-долго они обе молчали, а потом мисс Ласкин спросила:

– Можно я тебе расскажу свою историю?

– Ну конечно – сказала Матильда.

– Мне двадцать три года, – начала мисс Ласкин. – И когда я родилась, мой отец был доктором в этом городке. У нас был милый старый дом, просторный, из красного кирпича. Он упрятан в лесу, за холмами. Ты его никогда, наверно, не видела.

Матильда молча кивнула.

– Там я и родилась, – продолжала мисс Ласкин. – И скоро произошла первая трагедия. Мама умерла, когда мне было два года. Отец, доктор, был с утра до вечера занят работой, и ему понадобился кто-нибудь, чтоб вести хозяйство и приглядывать за мной. И он пригласил незамужнюю мамину сестру, мою тётку, жить с нами вместе. Она согласилась и переехала к нам.

Матильда жадно слушала.

– А сколько лет было этой вашей тёте, когда она к вам переехала? – спросила она.

– Не так уж много, – сказала мисс Ласкин. – Под тридцать или, может, слегка за тридцать. Но я с самого начала её возненавидела. Я ужасно скучала по маме. А тётка была злющая. Отец ничего не знал, он пропадал на работе, а когда приходил домой, она мигом прикидывалась доброй и ласковой.

Мисс Ласкин помолчала, отхлебнула чаю.

– Сама не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю, – смущённо сказала она.

– Говорите, – попросила Матильда. – Ну пожалуйста, говорите.

– Ну вот, – продолжала мисс Ласкин. – И тут произошла вторая трагедия. Когда мне было пять лет, отец умер, совершенно внезапно. Вчера ещё был здоров, а сегодня умер. И осталась я одна со своей тёткой. Она сделалась моей официальной опекуншей. Получила надо мной все родительские права. И каким-то образом стала вдобавок фактической владелицей нашего дома.

– А от чего умер ваш папа? – спросила Матильда.

– Интересно, что ты об этом спрашиваешь, – удивилась мисс Ласкин. – Я была слишком маленькая, когда он умер, и никаких вопросов, естественно, у меня не возникло, но попозже я поняла, что смерть его была окружена весьма таинственными обстоятельствами.

– Но хоть известно, как он умер? – спросила Матильда.

– Ну, не совсем, – как-то неуверенно выговорила мисс Ласкин. – Понимаешь, никто не верил, что он мог учинить такое. В высшей степени спокойный, трезвый, рассудительный человек.

– Учинить что? – насторожилась Матильда.

– Покончить с собой.

Матильда опешила.

– И он покончил? – еле выговорила она.

– Так это выглядело, – сказала мисс Ласкин. – Но кто знает? – И она пожала плечами, отвернулась и стала смотреть в мутное маленькое окно.

– Я знаю, о чём вы думаете, – почти прошептала Матильда. – Вы думаете, что эта ваша тётка его убила, подстроив, чтобы всё выглядело так, как будто бы он покончил с собой.

– Ничего я не думаю, – медленно проговорила мисс Ласкин. – Никто никогда ничего такого не должен думать, если нет доказательств.

В комнате стало очень тихо. Матильда заметила: руки, сжимающие кружку, едва заметно дрожат.

– А что потом? – спросила она. – Вот вы остались с тёткой вдвоём, и что? Она хорошо с вами обращалась?

– Хорошо обращалась? – вскрикнула мисс Ласкин. – Да это был сам дьявол во плоти. Как-только не стало отца, она совсем распоясалась. Моя жизнь превратилась в сущий ад.

– И что она вам сделала? – спросила Матильда.

– Даже не хочется вспоминать, – сказала мисс Ласкин. – Слишком страшно. В конце концов она до того застращала меня, что я вся тряслась, стоило ей войти в комнату. Понимаешь, я же никогда не обладала таким исключительно сильным характером, как у тебя. Я всегда была робкая, застенчивая.

– А других родственников у вас не было? – поинтересовалась Матильда. – Дяди, тёти, бабушки – куда же они все подевались?

– Если они даже и были, я никого не знала. Все либо умерли, либо уехали в Австралию. У меня и сейчас никого нет.

– И вы росли в том доме, одна со своей тёткой, – сказала Матильда. – Но вы же, наверно, потом в школу пошли.

– Разумеется, – подтвердила мисс Ласкин. – Я пошла в ту самую школу, в какую ты ходишь сейчас. Но жила я дома. – Мисс Ласкин помолчала, глядя в пустую кружку. – Я вот всё пытаюсь тебе объяснить, что с годами это чудище, моя тётка, так меня запугала и поработила, что, когда она мне отдавала приказ, не важно какой, я мгновенно повиновалась. Так бывает, знаешь. А когда мне исполнилось девять лет, я буквально стала её рабой. Я делала всю работу по дому. Стелила ей постель. На неё стирала и гладила. Вся стряпня была на мне. Я всё научилась делать.

– Но ведь можно было, наверно, кому-то пожаловаться?

– Кому? – вздохнула мисс Ласкин. – Да к тому же я слишком была запугана, никому не рискнула бы жаловаться. Говорю же тебе – я стала её рабой.

– Она вас била?

– Не будем вдаваться в подробности, – сказала мисс Ласкин.

– Какой ужас, – шепнула Матильда. – Вы, наверно, почти всё время плакали?

– Только когда оставалась одна, – вздохнула мисс Ласкин. – При ней – какое там плакать. Я жила в постоянном страхе.

– Ну, а что было, когда вы закончили школу? – спросила Матильда.

– Я хорошо училась, – ответила мисс Ласкин. – Я без особого труда могла поступить в университет. Но об этом не могло быть и речи.

– Но почему, мисс Ласкин?

– Потому что я была обязана батрачить дома.

– Но как вы стали учительницей? – спросила Матильда.

– В Ридинге есть колледж для подготовки учителей, – сказала мисс Ласкин. – Отсюда всего сорок минут на автобусе. И мне разрешили туда ездить при условии, что каждый вечер, не задерживаясь, я буду возвращаться домой, чтоб стирать, гладить, подметать и стряпать ужин.

– И сколько вам тогда было лет? – спросила Матильда.

– Когда поступила в колледж, мне было восемнадцать, – ответила мисс Ласкин.

– Но вы же могли собрать вещи и уйти, – предположила Матильда.

– Сперва надо было на работу поступить. И не забудь, к тому времени тётка уже так подмяла меня под себя, что я и шагу ступить не смела. Ты себе даже не представляешь, каково это – быть полностью под пятой у такой сильной личности. Превращаешься в тряпку, в полную размазню. Вот и всё. Вот и вся история моей грустной жизни. И хватит. Я тебе достаточно наговорила.

– Нет, дальше расскажите, пожалуйста, – взмолилась Матильда. – Это же ещё не всё. Как вам удалось всё-таки от неё отделаться и переселиться в этот смешной домик?

– О, это целая история, – сказала мисс Ласкин. – До сих пор горжусь.

– Расскажите, – попросила Матильда.

– Ну ладно, – согласилась мисс Ласкин. – Когда я получила работу учительницы, тётка мне объявила, что я задолжала ей кучу денег.

Я спросила, каким образом. Она сказала: «Потому что все эти годы я тебя поила-кормила и покупала тебе одежду и обувь!» И оказывается, там набежали уже целые тысячи и, чтобы вернуть долг, я должна в ближайшие десять лет отдавать ей всё своё жалованье. «А я, – она говорит, – буду тебе еженедельно выдавать фунт на расходы. И больше ни шиша, с тебя хватит». Она даже в школе договорилась, чтобы моё жалованье перечисляли прямо на её банковский счёт. И дала мне подписать бумагу.

– Ой, зачем же вы подписали? – вскрикнула Матильда. – Ведь только заработок и давал вам возможность обрести свободу.

– Ах, знаю, знаю, – вздохнула мисс Ласкин. – Но я же почти всю свою жизнь была её рабой и не могла ей перечить – не хватало пороху, смелости не хватало. Я всё ещё панически её боялась. Она ещё могла причинить мне ужасную боль.

– Да, но как же вы всё-таки ухитрились сбежать? – спросила Матильда.

– Ах! – и тут мисс Ласкин в первый раз улыбнулась. – Это произошло два года назад. Величайшая моя победа.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила Матильда.

– Я, бывало, очень рано просыпалась и уходила гулять, пока тётка ещё спала, – рассказала мисс Ласкин. – И вот однажды бродила я по округе и набрела на этот крошечный домик. Смотрю – внутри никого. Разузнала, кто хозяин. Оказалось – один фермер. Я – к нему. Фермеры тоже встают очень рано. Вижу, он как раз коров доит. Спрашиваю, не сдаст ли он мне свой домишко. Он сперва и слушать не хотел. «Там невозможно жить! – говорит. – Никаких же удобств, ни водопровода, ничего!»

– Я всё равно хочу там пожить, – отвечаю. – Я романтик. Ваш домик невероятно мне приглянулся. Пожалуйста, сдайте мне его.

– Вот ненормальная, – он говорит. – Но раз уж вы так настаиваете, живите себе ради бога. А платить мне будете десять пенсов в неделю.

– Вот вам плата за месяц вперёд, – говорю. И даю ему сорок пенсов. – Огромное вам спасибо.

– Вот здорово! – крикнула Матильда. – Одним махом вы получили собственный дом! Но как же вы набрались храбрости, как решились сообщить об этом тётке?

– О, это было нелегко, – вздохнула мисс Ласкин. – Но, видишь, как-то смогла. Однажды вечером приготовила я ей ужин, а потом поднялась к себе, сложила все свои жалкие пожитки в картонную коробку, спустилась и объявила, что ухожу. «Я сняла дом», – говорю.

Тётка, конечно, разбушевалась: «Ах, она дом сняла! Да как это ты могла снять дом, когда у тебя за душой всего фунт в неделю и больше ни шиша?»

«Вот взяла и сняла», – отвечаю.

«А еду на какие коврижки покупать будешь?»

«Уж как-нибудь перебьюсь», – буркнула я и кинулась за дверь.

– Ой, какая же вы молодчина! – крикнула Матильда. – И вы наконец-то освободились!

– Наконец-то освободилась, – сказала мисс Ласкин. – Даже передать тебе не могу, какое это было счастье!

– Неужели вы и вправду уже два года ухитряетесь здесь жить на фунт в неделю? – спросила Матильда.

– Да, а что? – сказала мисс Ласкин. – Десять пенсов плачу хозяину, а остального хватает на керосин – для лампы и примуса, ну, ещё покупаю немного молока, чай и хлеб с маргарином. Всё самое необходимое. Я ж тебе уже сказала – я плотно перекусываю в школе на обеде.

Матильда на неё смотрела во все глаза. Какая же она храбрая, какая же она молодчина, эта мисс Ласкин! Просто настоящая героиня, думала Матильда.

– Но зимой – зимой тут ведь дико холодно? – спросила она.

– А печурка на что? – сказала мисс Ласкин. – Ты даже представить себе не можешь, как здесь бывает уютно.

– А кровать у вас есть, мисс Ласкин?

– Ну, как сказать, – и тут мисс Ласкин опять улыбнулась. – Но ведь на жёстком, говорят, полезно спать.

И вдруг Матильде с абсолютной ясностью открылось всё положение. Необходимо помочь мисс Ласкин. Не может же она жить в таких условиях до бесконечности!

– Вы бы жили гораздо лучше, мисс Ласкин, – сказала она, – если бы ушли из школы и получали пособие по безработице.

– Никогда я такого не сделаю, – вздохнула мисс Ласкин. – Я люблю учить детей.

– И эта ваша жуткая тётка – ведь она, наверно, до сих пор живёт в вашем милом старом доме?

– А что ей сделается, – сказала мисс Ласкин. – Ей же всего пятьдесят. Ещё всех нас переживёт.

– И вы думаете, что ваш папа в самом деле хотел, чтобы дом навсегда ей достался?

– Вовсе он не хотел, я уверена. Родители часто предоставляют опекунам право занимать дом на какой-то срок, но почти всегда дом остаётся за ребёнком. И становится его собственностью, когда-тот достигает совершеннолетия.

– Выходит, это ваш дом? – спросила Матильда.

– Завещание моего отца так и не нашли, – вздохнула мисс Ласкин. – Похоже, кто-то его уничтожил.

– И не приходится долго гадать, кто именно, – сказала Матильда.

– Не приходится, – подтвердила мисс Ласкин.

– Но раз завещания нет, мисс Ласкин, ведь дом же автоматически переходит к вам. Вы же ближайшая родственница.

– Знаю, – сказала мисс Ласкин. – Да только тётка заготовила бумагу, якобы собственноручно написанную моим отцом, где сказано, что он оставляет дом свояченице в благодарность за доброту, с которой она присматривала за его дочерью. Я на сто пропенсов уверена: это подделка. Но никто не сможет ничего доказать.

– А если попробовать? Нанять хорошего адвоката и побороться за дом?

– Да откуда же я деньги возьму на хорошего адвоката, – сказала мисс Ласкин. – И моя тётка, учти, в нашем городке – весьма уважаемая фигура. У неё колоссальное влияние.

– Да кто она такая? – спросила Матильда.

Мисс Ласкин на минуту замялась. Потом тихо проговорила:

– Мисс Таррамбах.

– Так-то оно лучше, – улыбнулась мисс Ласкин.

– Но перестать об этом думать я обещать не могу, мисс Ласкин, – сказала Матильда. – Я всю дорогу от самого вашего дома об этом думала, и в голове у меня, по-моему, зародились кое-какие небольшие идеи.

– Не надо, – попросила мисс Ласкин. – Забудь об этом, ну пожалуйста.

– Чтобы перестать об этом думать, мне сперва нужно вам задать три вопроса, – сказала Матильда. – Согласны вы мне на них ответить, мисс Ласкин?

Мисс Ласкин улыбнулась. «Удивительно, – подумала она, – а ведь эта кроха всерьёз взялась, кажется, решать мои проблемы, причём так по-хозяйски, так круто взялась».

– Ну, – сказала она, – это смотря какие вопросы.

– Первый вопрос: как мисс Таррамбах называла вашего папу, когда они были дома?

– Она, конечно, называла его Магнус, – ответила мисс Ласкин. – Ведь это его имя.

– А он как называл мисс Таррамбах?

– Её имя Агата, – сказала мисс Ласкин. – Так он её, конечно, и называл.

– И, наконец, третий вопрос, – сказала Матильда, – как ваш папа и мисс Таррамбах называли вас, когда вы все были дома?

– Они меня называли Салли.

Матильда очень серьёзно обдумывала все три ответа.

– Проверим, точно ли я вас поняла, – сказала она наконец. – Дома, в домашней обстановке ваш папа был Магнус, мисс Таррамбах была Агата, а вы были Салли. Правильно?

– Совершенно точно, – подтвердила мисс Ласкин.

– Спасибо, – сказала Матильда. – А теперь всё, теперь я больше даже упоминать про это не буду.

Мисс Ласкин подумала: «Господи, и что-только происходит в голове у этого ребёнка?»

– Только глупостей не наделай, – сказала она. Матильда захохотала и вприпрыжку побежала по аллее, к своему дому, крича на ходу:

– Спасибо, спасибо, мисс Ласкин! Всё было очень вкусно!

Она уселась поудобней, сосредоточилась, и – на сей раз совсем скоро – в глазах собралось электричество, глазам стало жарко, миллионы маленьких ручек потянулись от глаз к сигаре.

– Сдвинься! – шепнула Матильда и даже сама удивилась, как быстро, ну прямо чуть ли не мигом, сигара, опоясанная красно-золотым ободком, покатилась, покатилась по столу и – плюхнулась на ковёр.

Как хорошо! Как славно! У Матильды словно искры посыпались из глаз – и всё сыпались, не переставая. Какое-то почти райское ощущение собственной силы! И до чего же быстро всё получилось! До чего же просто!

Она подошла к столику, подняла сигару с пола, положила на прежнее место.

Так-так, а теперь – за самое трудное, решила Матильда. Ведь если я могу толкать, я же могу, наверно, и поднимать, да? Мне необходимо этому научиться! Я научусь, я обязательно научусь её поднимать, да, и держать в воздухе! Не такая уж это тяжеленная вещь, подумаешь, сигара – она и есть сигара!

Матильда села на край кровати и снова взялась за дело. Теперь всё пошло гораздо легче: раз-два, взяли и сосредоточили всю силу в глазах. Как на курок в мозгу нажать.

– Поднимайся! – шептала она. – Поднимайся же! Ну!

Сначала сигара просто взяла и покатилась по столу. Но Матильда не сдалась, нет, она всё приказывала, приказывала, и вот один кончик сигары чуть-чуть приподнялся над столешницей.

Огромным напряжением всех сил удалось продержать сигару в таком положении секунд десять. Потом она снова плюхнулась на столик.

– Уф! – задохнулась Матильда. – Ничего! Всё у нас получится!

Матильда упражнялась целый час, и наконец ей удалось – исключительно силой взгляда – поднять сигару над столиком чуть ли не на полметра и так продержать целую минуту. И вот тут Матильда вдруг почувствовала такую ужасную, невозможную усталость, что плашмя рухнула на постель и мигом заснула.

В таком виде её и застала мама.

– Что это с тобой? – крикнула мама и принялась тормошить Матильду. – Заболела ты, что ли?

– Ой, – Матильда села на постели, озираясь. – Нет, я здорова. Устала немножко, и всё.

С тех пор каждый день после школы Матильда закрывалась у себя в комнате и делала упражнения с сигарой. И очень скоро дело пошло как по маслу. Через шесть дней, в среду вечером, она уже могла не только поднимать сигару на воздух, но и двигать туда-сюда, туда-сюда. Красота!

– У меня получилось! – кричала Матильда. – Получилось! Ура! Я могу поднимать эту штуку, и двигать, и вертеть, как мне вздумается!

Теперь оставалось только привести в исполнение свой грандиозный план.

– Восемью три, – орала Таррамбахиха, – восемью три – ровно столько же, сколько и трижды восемь, а трижды восемь – двадцать четыре! А ну, повтори!

Но в этот самый миг Найджел, сидевший в другом конце класса, вдруг вскочил на ноги и заорал, тыча пальцем в доску:

– Мел! Глядите! Мел пишет! Сам!

Он кричал так отчаянно и, главное, так пронзительно, что все присутствующие, включая и директрису, посмотрели на доску. А там, действительно, новёхонький кусок мела порхал возле самой доски, выводя буквы на чёрной полированной глади.

– Он что-то пишет! – вопил Найджел. – Мел что-то пишет!

И в самом деле, мел написал:

– Что за чёрт? – взвизгнула Таррамбахиха.

Подумайте только – увидеть собственное имя, выведенное на доске невидимой рукой! Она выронила Уилфрида на пол. А потом завопила, непонятно к кому обращаясь:

– Кто это сделал? Кто это пишет?

А мел всё писал и писал.

Все слышали, как из горла Таррамбахихи вырвался стон.

– Нет! – крикнула она. – Нет! Не может быть! Не может это быть Магнус!

Мисс Ласкин с противоположного угла класса быстро глянула на Матильду. Девочка сидела очень прямо, высоко подняв голову, и губы у неё были плотно сжаты, а глаза сияли, как две звезды.

Почему-то все в классе вдруг уставились на Таррамбахиху. Лицо у неё стало белое, как бумага, рот открывался и закрывался, в точности как у камбалы, вытащенной из воды, и из него вырывались задушенные стоны.

Мел перестал писать. Ещё несколько секунд он трепетал над доской, потом упал на пол и раскололся надвое.

Уилфрид меж тем успел снова усесться на место. Он-то и закричал:

– Мисс Таррамбах упала! Мисс Таррамбах на полу!

Вот это была новость! Дети повскакивали с мест, чтобы хорошенько всё разглядеть, ведь не часто увидишь такое! Да, в самом деле, директриса упала навзничь и распростёрлась на полу во весь свой могучий рост.

Мисс Ласкин кинулась к великанше и опустилась рядом с ней на колени.

– Это обморок! – крикнула мисс Ласкин. – Она без сознания! Кто-нибудь! Скорее за сестрой!

Сразу трое детишек выбежали из класса. Найджел, всегда готовый к решительным действиям, бросился к учительскому столу и схватил кувшин с водой.

– Мой папа говорит: если кто в обморок упал, самое лучшее средство – облить его холодной водой! – И с этими словами он вылил всё, что было в кувшине, на голову Таррамбахихе. И никто на это ему не сказал ни единого слова, в том числе и мисс Ласкин.

Ну, а Матильда – Матильда по-прежнему не шевелясь сидела на своём месте. Как всё странно получилось! И какой восторг. Как будто вот только что она прикоснулась к чему-то немыслимому, небывалому, к самой вышней точке неба, к самой далёкой и яркой звезде. Невозможно, невероятно! На сей раз ещё больший жар прилил к глазам, им стало так жарко, как никогда ещё не бывало, а эти маленькие ручки, эти стрелы – они сразу стали рваться из глаз наружу, а потом, потом этот кусок мела поднялся и начал выводить слова! И всё произошло как будто само собой, так гладко, в два счёта, так быстро и просто!

Школьная сестра милосердия, а с ней ещё пятеро учителей, двое мужчин и три женщины, влетели в класс и заговорили наперебой.

– Наконец-то её кто-то нокаутировал! – сияя, крикнул один из учителей. – Поздравляю, поздравляю, мисс Ласкин!

А сестра милосердия кричала:

– Кто, кто на неё воду вылил?

– Это я, – гордо объявил Найджел.

– Молодец, – похвалил другой учитель. – Может, ещё подбавить?

Но сестра распорядилась:

– Прекратите. Надо отнести её в лазарет!

И вот пятеро учителей вместе с сестрой, кряхтя и постанывая, кое-как подняли гигантшу и, спотыкаясь и пыхтя, выволокли её из класса.

Тогда мисс Ласкин сказала ребятам:

– А сейчас вы лучше пойдите-ка поиграйте во дворе до следующего урока.

Она повернулась, подошла к доске и старательно стёрла всё, что там было написано.

Дети гуськом потянулись из класса. Матильда пошла вслед за ними, но, проходя мимо мисс Ласкин, замешкалась. Её сияющие глаза, встретились с глазами учительницы, и мисс Ласкин бросилась к Матильде, крепко-крепко обняла крошечную девочку и расцеловала.

Мисс Ласкин аккуратно намазала кусок чёрного хлеба маслом, потом подбавила клубничного варенья.

– Я так и думала, что произойдёт нечто подобное, – сказала она.

– Думали? А почему? – удивилась Матильда.

– Ну-смотри, – сказала мисс Ласкин, – это всего лишь догадка. Но вот как я рассуждаю. Пока ты была в моем классе, делать тебе было ну абсолютно нечего, вообще не к чему себя приложить. Твой удивительный ум просто маялся от безделья. Он кипел и бурлил, как безумный, у тебя в голове. Могучая энергия, запертая там, внутри, не находила выхода, вот ты и выпускала эту энергию из глаз и передвигала предметы. Теперь всё изменилось. Теперь ты в старшем классе, тебе приходится соревноваться с детьми, которые более чем вдвое тебя старше, так что все твои силы там же, в классе, и тратятся. Твой мозг впервые занят, он работает, трудится, а что может быть лучше? Это всего лишь теория, правда, и, возможно, глупая, но мне лично кажется, что она недалека от истины.

– А я даже рада, что так получилось, – сказала Матильда. – Ну что тут хорошего – всю жизнь творить чудеса?

– Ты и так достаточно сделала, – сказала мисс Ласкин. – До сих пор просто поверить не могу, что ты всё так замечательно для меня устроила.

Матильда, уютно примостившись на высоком стуле у кухонного стола, медленно жевала свой хлеб с вареньем. Как прекрасны были эти чаепития у мисс Ласкин! Наконец-то Матильда наслаждалась жизнью, и всё было так хорошо, и они с мисс Ласкин разговаривали более или менее на равных.

– А вот вы знали, например, – спросила вдруг Матильда, – что сердце мыши отбивает шестьсот пятьдесят ударов в минуту?

– Не знала, – улыбнулась мисс Ласкин. – Поразительно, просто восхитительно. А где ты это вычитала?

– В библиотеке, в одной книжке, – сказала Матильда. – То есть оно бьётся настолько быстро, что невозможно расслышать отдельные удары. Получается, наверно, просто такой гул.

– Да, наверно, – согласилась мисс Ласкин.

– А с какой, по-вашему, скоростью бьётся сердце ежа?

– Ну, скажи, – и мисс Ласкин снова улыбнулась.

– Не так быстро, как у мыши. Всего-навсего триста ударов в минуту. Но всё равно вы ни за что бы не подумали, что у такого неторопливого существа так быстро бьётся сердце, ведь правда, мисс Ласкин?

– Конечно, не подумала бы, – подтвердила мисс Ласкин. – Ещё про кого-нибудь расскажи.

– А вот у лошади, – сказала Матильда, – оно жутко медленное. Всего сорок ударов в минуту.

«Эту девочку, – думала мисс Ласкин, – всё на свете интересует. Рядом с ней невозможно соскучиться. До чего же мне всё это нравится!»

В тот вечер они, как всегда, пару часов просидели на кухне вдвоём, беседуя между собой, а потом, в шесть примерно, Матильда сказала: «До завтра» – и отправилась восвояси домой, куда от Красного дома было рукой подать – всего-то минут восемь ходу. Дойдя до своих ворот, девочка увидела большой чёрный мерседес, припаркованный снаружи. Она почти не обратила внимания на этот мерседес. Мало ли какие чудные машины то и дело стоят под окнами у папы. Но, войдя в дом, она обнаружила невиданный хаос и кавардак. Мама с братцем бешено носились по комнатам и запихивали в чемоданы всё, что попадалось им на глаза.

– Да что тут у вас творится? – крикнула Матильда. – В чем дело, папа?

– Мы сматываем удочки, – ответил мистер Мухомор, не поднимая на неё глаз. – Через полчаса нам кровь из носу надо быть в аэропорту, так что собирайся давай, да поживей. Твой брат наверху, в полной готовности. Пошевеливайся, дочка! Мы улетаем.

– Улетаем? – крикнула Матильда. – Но куда?

– В Испанию, – был ответ. – Там климат получше, чем в этой паршивой стране.

– В Испанию?! – крикнула Матильда. – Но я не хочу в Испанию! Мне и здесь хорошо! И я люблю свою школу!

– Делай, что тебе велено, и не вякай, – отрезал отец. – И без тебя голова пухнет!

– Но, папочка… – начала Матильда.

– Умолкни! – завопил папаша. – Через полчаса мы трогаемся. Не хватало мне только из-за тебя на самолёт опоздать!

– Но мы надолго уезжаем, папа? – крикнула Матильда. – Скажи, когда мы вернёмся?

– Мы не вернёмся! – рявкнул отец. – И на этом точка! Отстань! Мне некогда!

Матильда от него отвернулась и вышла в открытую дверь. И припустила со всех ног. Она побежала прямо к дому мисс Ласкин и добралась туда меньше чем за четыре минуты. Она полетела по дорожке к крыльцу и тут увидела мисс Ласкин. Та стояла в садике, среди розовых кустов, и что-то делала ножницами. Мисс Ласкин услышала топоток Матильды по гравию и сразу распрямилась, отвернувшись от своих роз.

– Что? Что случилось? – крикнула она девочке. – Да что с тобой такое?

Матильда стояла перед ней, запыхавшись, вся красная.

– Они уезжают! – крикнула она. – Они все там с ума посходили, что ли, складывают чемоданы и улетают в Испанию! Через полчаса!

– Кто – они? – спросила мисс Ласкин тихо.

– Мама, папа и братец Майкл, и они говорят, что я тоже должна с ними ехать!

– То есть в отпуск? – спросила мисс Ласкин.

– Насовсем! – крикнула Матильда. – Папа сказал, мы никогда не вернёмся!

Несколько секунд мисс Ласкин стояла молча. Потом она сказала:

– Вообще говоря, я не очень удивлена.

– Значит, вы знали, что они уезжают? – прокричала Матильда. – Так почему же вы мне не сказали?

– Нет, детка, – сказала мисс Ласкин. – Вовсе я не знала, что они уезжают. И тем не менее твоя новость меня не очень удивляет.

– Почему? – крикнула Матильда. – Скажите, скажите мне, почему! – Она всё ещё тяжело дышала – от бега и от волнения.

– Потому что твой папа связался с жульнической шайкой. Да все в городке об этом знают. К нему, я догадываюсь, поступали ворованные машины со всей округи. Он был по этой части большой мастак.

Матильда застыла, вытаращив глаза, открыв рот.

А мисс Ласкин продолжала:

– Да, ему пригоняли ворованные машины, а он у себя в мастерской их очень ловко перекрашивал, менял номера и всё такое прочее. А теперь, очевидно, кто-то ему намекнул, что им заинтересовалась полиция, и он, как все ему подобные, бежит в Испанию, подальше от английских законов. Он, я не сомневаюсь, годами туда посылал свои деньги, и кругленькая сумма лежит себе там, дожидается, когда он приедет.

Они стояли на лужайке перед старым милым кирпичным домом под выцветшей черепичной крышей с высокими трубами, и мисс Ласкин всё ещё держала в руке садовые ножницы. Вечер был золотой и тёплый, где-то поблизости пел свою песню дрозд.

– Я не хочу с ними ехать! – крикнула вдруг Матильда. – Не хочу! Не хочу!

– Но тебе, к сожалению, придётся, – сказала мисс Ласкин.

– Я хочу жить здесь, с вами, – кричала Матильда. – Ну пожалуйста, ну можно я буду здесь с вами жить?

– Да я была бы просто счастлива, – сказала мисс Ласкин. – Но это, наверно, невозможно. Ты не можешь уйти от родителей только на том основании, что тебе так хочется. Они имеют право взять тебя с собой.

– А если они согласятся? – встрепенулась Матильда. – Если они скажут «да», тогда можно я останусь с вами? Тогда вы мне разрешите остаться с вами, здесь?

Мисс Ласкин сказала тихо:

– Да, это было бы чудесно.

– Ой, так ведь они же наверняка разрешат! – крикнула Матильда. – Честно! Они разрешат! Им плевать на меня с высокой горы!

– Не торопись, – сказала мисс Ласкин.

– Но нам надо торопиться! – кричала Матильда. – Они вот-вот трогаются! Пошли! – Она она схватила мисс Ласкин за руку. – Пошли со мной, ну пожалуйста, и мы у них спросим! Только надо спешить! Побежали!

В следующий миг они уже неслись по аллее, потом по дороге, и Матильда бежала впереди и тянула мисс Ласкин за руку, и они мчались со всех ног, быстро-быстро, по сельской дороге до самого дома, где жили Матильдины родители. Большой чёрный мерседес ещё стоял у ворот, но теперь все его дверцы и багажник были распахнуты настежь, а мистер и миссис Мухомор с сынком сновали вокруг, как муравьи, и совали, совали, совали в мерседес чемоданы, когда появились Матильда и мисс Ласкин, обе ужасно запыхавшиеся.

– Папочка! Мамочка! – крикнула Матильда, с трудом переводя дух. – Я не хочу с вами ехать! Я хочу остаться тут и жить у мисс Ласкин, а она говорит, что можно, но только если вы разрешите! Ну, пожалуйста! Ну, папочка, разреши мне! Мамочка, разреши!

Мистер Мухомор повернулся, глянул на мисс Ласкин.

– А-а, вы та самая учительша, которая как-то раз приходила со мной беседовать, э? – проговорил он и снова принялся запихивать чемоданы в багажник.

Миссис Мухомор вставила своё:

– Этот на заднее сиденье положим. Багажник забит.

Мисс Ласкин сказала:

– Я хотела бы взять Матильду к себе. Обещаю её любить и о ней заботиться, мистер Мухомор, и беру на себя все расходы. Она вам не будет стоить ни единого пенни. Это не я задумала. Это идея Матильды. Но я, конечно, никак не могу её взять к себе без вашего добровольного и безоговорочного согласия.

– Ну давай, Гарри, – бросила миссис Мухомор, закинув чемодан на заднее сиденье. – Не хочет – ну и не надо. Подумаешь. И нам забот меньше.

– Время поджимает, – пробормотал отец. – На самолёт бы не опоздать. Хочет остаться – пусть остаётся. Не имею претензий.

Матильда вспрыгнула прямо на руки к мисс Ласкин, и мисс Ласкин её обняла, а она обняла мисс Ласкин, а папа, мама и братец уже уселись в машину, и машина тронулась с места – только шины завизжали. В заднем стекле на прощанье мелькнула рука Майкла, а родители даже не оглянулись. Мисс Ласкин прижимала к себе маленькую девочку, и обе они, не говоря ни слова, смотрели вслед большому чёрному мерседесу, а он всё удалялся, удалялся и вот наконец скрылся за последним поворотом дороги и исчез вдали – навсегда.