Вот как он определил их суть в повести «Молотов»: «Поживши с угрюмым человеком, Касимов совсем отвык от улыбки; с рыцарями – он рыцарь, с франтами – франт, среди ученых корчит глубокомысленную рожу. Однажды он вздумал идти в монахи, потому что наслушался какого-то старика о развращении рода человеческого; а через месяц он уже был отчаянным франтом. Заклятый ненавистник брака, пока холост, а женится – попадет под башмак жены. Человек с небольшим характером и какой-нибудь оригинальной выправкой может заставить их сапоги себе чистить. Противно смотреть на них, так и льнут в глаза и точно в губы поцеловать хотят. Словом, народ сопливый. Он всегда находится под влиянием последней прочитанной статейки… и ничего нигде не понимает, всегда с чужого голоса поет».

Догадываетесь, кто входит в наше замечательное семейство? Давайте – для первого знакомства – назовем лишь некоторые лица, составившие «генетический фонд». И ограничимся короткими характеристиками, которые дают нашим героям их создатели и другие персонажи. А позже поговорим обо всех вместе и о каждом подробнее.

Родоначальник семейства – вездесущий Антон Антонович Загорецкий из комедии А. Грибоедова «Горе от ума». Конечно, сам по себе этот тип не был исключительным открытием автора гениальной пьесы. В нем есть и узнаваемые черты реальных людей, и приметы времени, и литературные отголоски. Уже была, к примеру, написана и ставилась на сцене комедия А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды», героиня которой, графиня Лелева, при нужде могла «ко всякому приноровиться нраву»:

Но то – истоки образа, ручейки, а Загорецкий – полноводная река со своим руслом и норовом. Кто он? Светский человек, «отъявленный мошенник, плут»; «лгунишка он, картежник, вор»; «при нем остерегись: переносить горазд, и в карты не садись: продаст». Да, отзывы нелестные, но ведь сказано у Грибоедова: «… у нас ругают везде, а всюду принимают». И все потому, что «мастер услужить». Вот и благодарят его за услуги, «а за старанье вдвое».

Принимают и бессловесного Алексея Степановича Молчалина. Он скромен, тих, незаметен. Вроде и непохож, а присмотришься – повадки те же:

Услужливый Молчалин обладает ценнейшим капиталом: умеренностью и аккуратностью. Этот капитал при любых обстоятельствах дает ему и его многочисленным потомкам хороший процент. Есть у него и еще одно приятное свойство – готовность до гроба служить тому, кто «кормит и поит, а иногда и чином подарит». Он даже готов принять вид любовника «в угодность дочери такого человека». Да и как иначе! Это – наследственное:

Под стать этой парочке и Адам Петрович Шприх, одно из действующих лиц драмы М. Лермонтова «Маскарад». Работая над пьесой, Лермонтов не только внимательно читал «Горе от ума», но и, как выяснили историки литературы, выбрал для Шприха тот же оригинал, что и Грибоедов для Загорецкого. Это А. Л. Элькан – человек, известный в петербургских салонах, меломан, полиглот, фельетонист, имевший скандальную репутацию и бывший, по некоторым данным, агентом охранки. С него же, кстати, списывал персонажа повести «Предубеждение» Шпирха популярный автор того времени О. Сенковский, публиковавшийся под псевдонимом «Барон Брамбеус».

Мы без труда приметим в Шпирхе Сенковского родственные черты Загорецкого и Молчалина, а в Шприхе Лермонтова – достойного продолжателя семейства.

Вот как представляет читателям автор «Предубеждения» своего героя: «Шпирх служит в каком-то приказе, снимает в наймы какие-то домы в каких-то улицах, уступает знакомым людям какие-то товары, продает в полубутылочках какие-то вина и беспрестанно занят какими-то делами. Он француз в тех домах, где обожают французов, даже таких, как он, и немец с теми, кто бранит все французское. По воскресеньям и в большие праздники он бывает русской… У него все исчислено на рубли и копейки. А его мозг? Его мозг устроен наподобие счетной доски».

Весьма схоже в «Маскараде» описан и Шприх:

От «Горя от ума» до «Маскарада» – десять с небольшим лет. Драма Лермонтова написана в 1835–1836 годах, а опубликована, хотя и в неполном виде, в 1842-м. В том же году вышли из печати «Похождения Чичикова, или Мертвые души» Н. Гоголя, представившие русскому читателю героя, которого он доселе не видывал.

Хотя погодите. Кое-какие черты гоголевского персонажа нам уже знакомы. Вспомните советы родителя, данные при вступлении в жизнь Алеше Молчалину, и перечитайте наставления Чичикова-отца юному Павлуше: «…учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке не успеешь и таланту Бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными. Не угощай и не потчуй никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете…»

Чичиков, как и Молчалин, крепко запомнил эти слова, они «заронились глубоко ему в душу». Вот и в губернском городе Павел Иванович сумел приноровиться и к обществу в целом, и к каждому мало-мальски нужному ему человеку.

«Приезжий, – замечает Гоголь, – во всем умел найтиться и показал в себе опытного светского человека. О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, – он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре – и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком. Но замечательно, что он все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует. Словом, куда ни повороти, был очень порядочный человек».

Конечно же, Чичиков неповторим. Это не Загорецкий, не Молчалин, не Шприх. Но, согласитесь, в стремлении выказать благонамеренность и услужить полезным людям, в умении надеть любую подходящую маску и высказать удобное мнение он очень на них похож. По-родственному похож! А вот судьба его оказалась поизвилистей, и мы еще вместе поразмышляем, почему она так сложилась и за что всеобщий любимец был изгнан своими обожателями.

Кстати, в подобном положении через двадцать с лишним лет оказался и герой пьесы А. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Егор Дмитриевич Глумов. Он был любим и обласкан самыми разными людьми. Ему покровительствовали и консерватор Крутицкий, и либерал Городулин, и легкомысленная Мамаева, и ханжа Турусина. Решив «подделаться к тузам» и угадав, в чем секрет успеха, Глумов начал «льстить грубо, беспардонно» всем, кто ему полезен, и отталкивать тех, от кого пользы не ожидал.

Успех Глумова – это драма ума, духовное самоубийство. Ставить его на одну доску с нашими героями вроде бы и нельзя. У них угодливость и беспринципность, так сказать, природные, характерные. А здесь – осознанные, приобретенные. Впрочем, это лишь усугубляет вину растленного ума, добровольно продавшего себя в рабство ради молчалинской мечты «и награжденья брать, и весело пожить».

Физиологическая подлость оказалась сродни подлости духовной, и это делает Глумова достойным продолжателем семейной традиции. И основателем собственной ветви, из которой в будущем начнут выходить разноликие угодники.

Больше всего их появилось в середине 1870-х годов в разящих сатирах М. Салтыкова-Щедрина. Здесь читатели встретились не только с отдельными представителями неблагородного семейства, среди которых вновь нашли постаревших Молчалина и Глумова, наконец-то вышедших в люди и приобретших столь желаемое общественное положение. Вместе с писателем они совершили основательнейшие «экскурсии в область умеренности и аккуратности» – под таким названием появлялись журнальные публикации сатирической эпопеи «Господа Молчалины». А также услышали «благонамеренные речи» бессмертных «помпадуров» и «ташкентцев», познакомились с фантастическим вруном, беспринципным адвокатом Балалайкиным, на гербе которого начертано «Прасковья мне тетка, а правда мне мать». У него, кстати, есть прямой родственник из стихотворной комедии А. Писарева «Лукавин» (1823), но тот персонаж – ангел по сравнению с Балалайкиным.

Конечно, негодяи Салтыкова-Щедрина отличаются от своих предшественников, хотя Балалайкин прямо заявляет, что «по женской линии» у него в роду Молчалины, Репетиловы и даже Фамусовы. Но время другое, нравы не те. Правда, повадки остаются прежними. Не случайно свой «настоящий роман», одно из самых ярких произведений – «Современную идиллию», писатель начинает с уже знакомых нам по Грибоедову и Гоголю наставлений, которые героями Салтыкова-Щедрина выполняются столь же охотно и неукоснительно:

«Однажды заходит ко мне Алексей Степаныч Молчалин и говорит:

– Нужно, голубчик, погодить!

Разумеется, я удивился. С тех самых пор, как я себя помню, я только и делаю, что гожу.

Вся моя молодость, вся жизнь исчерпывается этим словом, и вот выискивается человек, который приходит к заключению, что мне и за всем тем необходимо умерить свой пыл!

– Помилуйте, Алексей Степаныч! – изумился я. – Ведь это, право, уж начинает походить на мистификацию!

– Там мистификация или не мистификация, как хотите рассуждайте, а мой совет – погодить!

– Да что же, наконец, вы хотите этим сказать?

– Русские вы, а по-русски не понимаете! чудные вы, господа! Погодить – ну, приноровиться, что ли, уметь вовремя помолчать, позабыть кой об чем, думать не об том, о чем обыкновенно думается, заниматься не тем, чем обыкновенно занимаетесь… Вот это и будет значить „погодить“».

По давней привычке наш герой «сейчас же полетел» советоваться к мудрому приятелю. Угадаете, к кому? Правильно, к Егору Дмитриевичу Глумову! Как возмужал он. Научился, по выражению Фамусова, «сгибаться вперегиб». Уроки прошлого явно пошли на пользу. Все уже сам понял и начал годить. Диалог их стоит перечитать.

«– А тебе что Алексей Степаныч сказал?

– Да ничего путем не сказал. Пришел, повернулся и ушел. Погодить, говорит, надо!

– Чудак ты! Сказано: погоди, ну, и годи, значит…

– Помилуй! да разве мы мало до сих пор годили? В чем же другом вся наша жизнь прошла, как не в беспрерывном самопонуждении: погоди да погоди!

– Стало быть, до сих пор мы в одну меру годили, а теперь мера с гарнцем пошла в ход – больше годить надо, а завтра, может быть, к мере и еще два гарнца накинется – ну, и еще больше годить придется. Небось, не лопнешь».

Остановимся. Первое знакомство с основателями семейства и близкими родственниками состоялось. Главные действующие лица нашего романчика представлены. Пора поговорить о них подробнее и вывести на сцену остальных. Я уже вижу на их физиономиях намерение показать все, на что они способны, и вечный вопрос: «Чего изволите?»

«А стоит ли продолжать? – спросит недоуменно иной читатель. – Надо ли связываться с эдаким мелким невлиятельным народцем? Ведь там нет ни одного приличного человека. Одни негодяи. Разве они задавали тон в литературе или определяли течение жизни?»

Нет, не они, но ошибается иной читатель, ох, как ошибается. Еще какие влиятельные. Еще как задавали. Продолжать стоит!

Конечно, приятнее познакомиться с положительным героем. Так нередко поступали многие писатели и читатели. Хороший пример – правильный стимул для общественного самочувствия и личного самосовершенствования. Но и пример отрицательный весьма полезен. Особенно в сложные времена переоценки прошлого, сомнений и поисков. Твердо знать, «что такое плохо», надо и обществу, и отдельному человеку.

На этом настаивал еще Гоголь. В первой части «Мертвых душ» он предвосхитил подобные вопросы: «Очень сомнительно, чтобы избранный нами герой понравился читателям… Весьма многие дамы, отворотившись, скажут: „Фи, такой гадкий!“ Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека… Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово „добродетельный человек“; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом и всем чем попало; потому изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека. Нет, пора наконец припрячь и подлеца…»

Есть и еще один довод в пользу того, что разобраться с семейством Загорецких-Очумеловых все-таки стоит. Классики дружно свидетельствуют – его роль в жизни и литературе далеко выходит за рамки бытового конформизма, поисков личной выгоды и благополучия. Хамелеонство было и стало для многих жизненной позицией, сутью и формой существования. А это не только неприятно само по себе, но и чревато далеко идущими последствиями.

Угодничество, идейное и нравственное примиренчество, чинопочитание, благонамеренность, равнодушие, вся атмосфера «умеренности и аккуратности» – та питательная почва, на которой расцветают злые цветы политического бесправия, начальственной вседозволенности, унижения личности, бюрократизма, бездумного администрирования. Что, разве все это в далеком прошлом и не существует более, безобразно приумножившись? Нет, нет и нет!

Вот тому несколько подтверждений.

Начало прошлого века. Борьба партий, мнений, жизненных позиций. И такие оценки: «Молчалины демократии», «…традиционная молчалинская мудрость либералов – проповедовать сдержанность», «…продолжение существования Думы вовсе не зависит от вежливости, осторожности, бережливости, дипломатичности, тактичности, молчаливости и прочих молчалинских добродетелей», «балалайкинско-молчалинское преуспеяние», «Балалайкины российского либерализма», «либеральный Балалайкин», «Балалайкин-Троцкий», «земский Балалайкин», «редакционный Балалайкин», «Балалайкины буржуазного либерализма».

И еще: «…верхи мелкобуржуазных политиков несомненно заражены… кадетским духом предательства, молчалинства и самодовольства умеренных и аккуратных мещан или чиновников». Последнее: «Копните либерального российского буржуа, скажем мы, и найдете одетого в новенький мундир урядника». Не будем касаться политической части этих оценок. Здесь нам важно, что их автор – политик В. Ленин – усмотрел в писательских открытиях глубокие общественные язвы.

Иное свидетельство – из другого лагеря. 1924 год. Выходит в свет повесть А. Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус». Семен Иванович Невзоров пережил трудные времена: революция, гражданская война, разруха, бандиты, анархисты, монархисты, эмигранты. Мотало его по городам и весям России и Украины, забросило в Турцию. Он был скромным чиновником, служившим «без прогулов, добросовестно, как природный петербуржец», затем стал казначеем в банде атамана Ангела, осведомителем белой контрразведки, потом – сутенером и распорядителем тараканьих бегов.

Прозябал, преуспевал, разорялся, вновь вставал на ноги и сказочно богател. Назывался то Семеном Невзоровым, то графом де Незором, то С. И. Невзоровым, артистом государственных театров, то греческим подданным Семилапидом Навзараки, то, покинув родину и оказавшись на гребне удачи, «наполовину более не считал себя русским», то, купаясь в лучах славы и капитала, мысленно видел себя «императором Ибикусом Первым». Все и всех пережил и перехитрил.

«Разумеется, – признавался читателю автор жизнеописания Невзорова, – было бы лучше для повести уморить Семена Ивановича… Но ведь Семен Иванович – бессмертный… Он сам – Ибикус. Жилистый, двужильный, с мертвой косточкой, он непременно выцарапается из беды, и – садись, пиши его новые похождения. В ресторане у Токалиана Семен Иванович сам… рассказал свою дальнейшую судьбу. Заявил, что он – король жизни… Я нисколько не сомневаюсь в словах Семена Ивановича».

Вот видите, пробился представитель нашего семейства сквозь жизненные бури и не только уцелел, но и приосанился. Кто скажет, как его остановить?

Подтверждение последнее, но не окончательное. 21 ноября 1987 года в газете «Правда» было напечатано интервью с Олегом Табаковым, популярным артистом театра и кино, сыгравшим роль Балалайкина в телеспектакле по мотивам романа Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия».

«„Подходящий человек“ – вот, по мнению Табакова, ключ к разгадке Балалайкина. – Тут и происхождение его, тут и объяснение, почему так живуч… Балалайкин очень легко трансформируется, переодевается, меняет маски, поворачивается на сто восемьдесят градусов. На нашей памяти Балалайкин высмеивал мушку-дрозофилу, а заодно и генетику. Потом он с важным видом знатока стал рассуждать о пользе генетики, хотя в ней – ни ухом, ни рылом. Когда на берегу Байкала ставили заводы, Балалайкин восхвалял очаги индустрии, когда же общественность стала сильней и активней отбиваться от натиска технократов, Балалайкин стал кричать надрывнее всех о защите легендарного чуда-озера. В свое время он восхвалял прожект поворота северных рек как проект века, а сейчас хихикает и над поворотом, и над отворотом… Балалайкин очень чуток к барометру общественного мнения. В этом ему не откажешь. Но он начисто лишен гражданской позиции, убежденности, не говоря уже о принципиальности. Ему все равно, кого хвалить, кого ругать и за что хулить, за что хвалить. Лишь бы по моде, лишь бы попасть в конъюнктуру, лишь бы „в масть“. Он – перевертыш…»

Весьма объемная характеристика, читая ее, не раз вспомнишь того или другого нашего персонажа. Видите, как оборачивается дело. Действительно, непрост полицейский надзиратель Очумелов, с которого мы начали знакомство с семейством. Оказывается, знать-то мы его знаем, но до конца так и не разобрались. И потому, наверное, не в полной мере осознаем его опасность. А писатели наши поняли это давно и целых полтора века составляли зловонное генеалогическое древо в назидание потомкам.

А теперь оглянитесь вокруг себя, присмотритесь внимательно. Нет ли рядом кого из наших персонажей? Нет? Может быть, плохо смотрели? Давайте еще раз перечитаем классиков, а потом опять обернемся…

По давней привычке наш герой «сейчас же полетел» советоваться к мудрому приятелю. Угадаете, к кому? Правильно, к Егору Дмитриевичу Глумову! Как возмужал он. Научился, по выражению Фамусова, «сгибаться вперегиб». Уроки прошлого явно пошли на пользу. Все уже сам понял и начал годить. Диалог их стоит перечитать.

«– А тебе что Алексей Степаныч сказал?

– Да ничего путем не сказал. Пришел, повернулся и ушел. Погодить, говорит, надо!

– Чудак ты! Сказано: погоди, ну, и годи, значит…

– Помилуй! да разве мы мало до сих пор годили? В чем же другом вся наша жизнь прошла, как не в беспрерывном самопонуждении: погоди да погоди!

– Стало быть, до сих пор мы в одну меру годили, а теперь мера с гарнцем пошла в ход – больше годить надо, а завтра, может быть, к мере и еще два гарнца накинется – ну, и еще больше годить придется. Небось, не лопнешь».

Остановимся. Первое знакомство с основателями семейства и близкими родственниками состоялось. Главные действующие лица нашего романчика представлены. Пора поговорить о них подробнее и вывести на сцену остальных. Я уже вижу на их физиономиях намерение показать все, на что они способны, и вечный вопрос: «Чего изволите?»

«А стоит ли продолжать? – спросит недоуменно иной читатель. – Надо ли связываться с эдаким мелким невлиятельным народцем? Ведь там нет ни одного приличного человека. Одни негодяи. Разве они задавали тон в литературе или определяли течение жизни?»

Нет, не они, но ошибается иной читатель, ох, как ошибается. Еще какие влиятельные. Еще как задавали. Продолжать стоит!

Конечно, приятнее познакомиться с положительным героем. Так нередко поступали многие писатели и читатели. Хороший пример – правильный стимул для общественного самочувствия и личного самосовершенствования. Но и пример отрицательный весьма полезен. Особенно в сложные времена переоценки прошлого, сомнений и поисков. Твердо знать, «что такое плохо», надо и обществу, и отдельному человеку.

На этом настаивал еще Гоголь. В первой части «Мертвых душ» он предвосхитил подобные вопросы: «Очень сомнительно, чтобы избранный нами герой понравился читателям… Весьма многие дамы, отворотившись, скажут: „Фи, такой гадкий!“ Увы! все это известно автору, и при всем том он не может взять в герои добродетельного человека… Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово „добродетельный человек“; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом и всем чем попало; потому изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека. Нет, пора наконец припрячь и подлеца…»

Есть и еще один довод в пользу того, что разобраться с семейством Загорецких-Очумеловых все-таки стоит. Классики дружно свидетельствуют – его роль в жизни и литературе далеко выходит за рамки бытового конформизма, поисков личной выгоды и благополучия. Хамелеонство было и стало для многих жизненной позицией, сутью и формой существования. А это не только неприятно само по себе, но и чревато далеко идущими последствиями.

Угодничество, идейное и нравственное примиренчество, чинопочитание, благонамеренность, равнодушие, вся атмосфера «умеренности и аккуратности» – та питательная почва, на которой расцветают злые цветы политического бесправия, начальственной вседозволенности, унижения личности, бюрократизма, бездумного администрирования. Что, разве все это в далеком прошлом и не существует более, безобразно приумножившись? Нет, нет и нет!

Вот тому несколько подтверждений.

Начало прошлого века. Борьба партий, мнений, жизненных позиций. И такие оценки: «Молчалины демократии», «…традиционная молчалинская мудрость либералов – проповедовать сдержанность», «…продолжение существования Думы вовсе не зависит от вежливости, осторожности, бережливости, дипломатичности, тактичности, молчаливости и прочих молчалинских добродетелей», «балалайкинско-молчалинское преуспеяние», «Балалайкины российского либерализма», «либеральный Балалайкин», «Балалайкин-Троцкий», «земский Балалайкин», «редакционный Балалайкин», «Балалайкины буржуазного либерализма».

И еще: «…верхи мелкобуржуазных политиков несомненно заражены… кадетским духом предательства, молчалинства и самодовольства умеренных и аккуратных мещан или чиновников». Последнее: «Копните либерального российского буржуа, скажем мы, и найдете одетого в новенький мундир урядника». Не будем касаться политической части этих оценок. Здесь нам важно, что их автор – политик В. Ленин – усмотрел в писательских открытиях глубокие общественные язвы.

Иное свидетельство – из другого лагеря. 1924 год. Выходит в свет повесть А. Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус». Семен Иванович Невзоров пережил трудные времена: революция, гражданская война, разруха, бандиты, анархисты, монархисты, эмигранты. Мотало его по городам и весям России и Украины, забросило в Турцию. Он был скромным чиновником, служившим «без прогулов, добросовестно, как природный петербуржец», затем стал казначеем в банде атамана Ангела, осведомителем белой контрразведки, потом – сутенером и распорядителем тараканьих бегов.

Прозябал, преуспевал, разорялся, вновь вставал на ноги и сказочно богател. Назывался то Семеном Невзоровым, то графом де Незором, то С. И. Невзоровым, артистом государственных театров, то греческим подданным Семилапидом Навзараки, то, покинув родину и оказавшись на гребне удачи, «наполовину более не считал себя русским», то, купаясь в лучах славы и капитала, мысленно видел себя «императором Ибикусом Первым». Все и всех пережил и перехитрил.

«Разумеется, – признавался читателю автор жизнеописания Невзорова, – было бы лучше для повести уморить Семена Ивановича… Но ведь Семен Иванович – бессмертный… Он сам – Ибикус. Жилистый, двужильный, с мертвой косточкой, он непременно выцарапается из беды, и – садись, пиши его новые похождения. В ресторане у Токалиана Семен Иванович сам… рассказал свою дальнейшую судьбу. Заявил, что он – король жизни… Я нисколько не сомневаюсь в словах Семена Ивановича».

Вот видите, пробился представитель нашего семейства сквозь жизненные бури и не только уцелел, но и приосанился. Кто скажет, как его остановить?

Подтверждение последнее, но не окончательное. 21 ноября 1987 года в газете «Правда» было напечатано интервью с Олегом Табаковым, популярным артистом театра и кино, сыгравшим роль Балалайкина в телеспектакле по мотивам романа Салтыкова-Щедрина «Современная идиллия».

«„Подходящий человек“ – вот, по мнению Табакова, ключ к разгадке Балалайкина. – Тут и происхождение его, тут и объяснение, почему так живуч… Балалайкин очень легко трансформируется, переодевается, меняет маски, поворачивается на сто восемьдесят градусов. На нашей памяти Балалайкин высмеивал мушку-дрозофилу, а заодно и генетику. Потом он с важным видом знатока стал рассуждать о пользе генетики, хотя в ней – ни ухом, ни рылом. Когда на берегу Байкала ставили заводы, Балалайкин восхвалял очаги индустрии, когда же общественность стала сильней и активней отбиваться от натиска технократов, Балалайкин стал кричать надрывнее всех о защите легендарного чуда-озера. В свое время он восхвалял прожект поворота северных рек как проект века, а сейчас хихикает и над поворотом, и над отворотом… Балалайкин очень чуток к барометру общественного мнения. В этом ему не откажешь. Но он начисто лишен гражданской позиции, убежденности, не говоря уже о принципиальности. Ему все равно, кого хвалить, кого ругать и за что хулить, за что хвалить. Лишь бы по моде, лишь бы попасть в конъюнктуру, лишь бы „в масть“. Он – перевертыш…»

Весьма объемная характеристика, читая ее, не раз вспомнишь того или другого нашего персонажа. Видите, как оборачивается дело. Действительно, непрост полицейский надзиратель Очумелов, с которого мы начали знакомство с семейством. Оказывается, знать-то мы его знаем, но до конца так и не разобрались. И потому, наверное, не в полной мере осознаем его опасность. А писатели наши поняли это давно и целых полтора века составляли зловонное генеалогическое древо в назидание потомкам.

А теперь оглянитесь вокруг себя, присмотритесь внимательно. Нет ли рядом кого из наших персонажей? Нет? Может быть, плохо смотрели? Давайте еще раз перечитаем классиков, а потом опять обернемся…

Булгаринская многоликость не оставалась безнаказанной. Трудно найти порядочного литератора, который устно или письменно не высказал бы своего резкого мнения. Особенно доставалось Булгарину от Пушкина, Вяземского, Баратынского и их единомышленников. Выступая против, как выразился Пушкин, «полицейского Фаддея», они отстаивали идеалы человеческой и творческой независимости и порядочности.

Характерный пример. В 1830 году «Литературная газета» опубликовала пушкинский памфлет «О записках Видока» – французского авантюриста и мошенника, начальника парижской сыскной полиции, намекавшего в своих мемуарах, которые были изданы в 1826–1829 годах, на дружбу с известными писателями. Правительство всполошилось и приказало изъять книгу и портреты Видока из продажи. Объяснялось все просто. Памфлет построен на сходстве некоторых моментов биографий Видока и Булгарина (дезертирство из армии, доносительство, мошенничество и т. п.), что сразу же поняли читатели.

Пушкин публично и печатно указал на политическую подоплеку литературной деятельности Булгарина и его связь с органами тайного полицейского надзора. И хотя имя названо не было, все узнали настоящего героя. Памфлет, кстати, первоначально предназначался для журнала «Московский вестник», но его редактор – М. Погодин – не решился на публикацию. В дневнике 18 марта 1830 года он записал: «Пушкин давал статью о Видоке и догадался, что мне не хочется помещать ее (о доносах, о фискальстве Булгарина), и взял ее».

Особенно едко и резко нападал на Булгарина П. Вяземский, сам лично не раз становившийся мишенью его политических и литературных доносов. Именно Вяземский первый дал своему оппоненту прозвище «Флюгарин иль Фиглярин», которое, как и пушкинское «Видок», стало нарицательным: «Видок-Фиглярин», «Фиглярин неотвязный», «Авдей Флюгарин», «Фиглярин-моралист». В 1845 году Вяземский «суммировал» собственные и своих друзей оценки:

Думаю, теперь нетрудно сопоставить черты Булгарина и тех литературных негодяев, о которых идет наш рассказ. У них так много общего, родственного, что и Молчалину, и Загорецкому, и Шприху, и Чичикову, и Глумову, и персонажам Салтыкова-Щедрина мы вполне могли бы переадресовать нелестные характеристики Булгарина. И наоборот: сопоставляя факты его жизни с поступками наших героев, без труда обнаружим совпадения и общность движущих мотивов.

Проницательный Вяземский подметил и это. Зная о булгаринских восхвалениях умерших Крылова, Грибоедова, Рылеева (Пушкин в своем памфлете это уже едко высмеял), он счел долгом вступиться за их честь и назвал лицо, к которому на самом деле близок автор «нравоописательных» романов, так нравящихся малообразованной публике и власть имущим:

Как известно, ни Чичикову, ни Булгарину это капитала не принесло. Гоголь прилюдно рассказал о похождениях своего героя и, как обещал, «припряг подлеца». Фигура Булгарина также не осталась загадкой.

Завершим знакомство с ней «энциклопедической» оценкой. В свое время в Москве братья Гранат выпускали многотомный «Энциклопедический словарь», пользовавшийся славою добротного издания. До революции появилось шесть выпусков, каждый в 8–9 томах. Новое, полностью переработанное издание в 58 томах начало выходить в 1910 году и завершилось в 1948-м. Некоторые тома были набраны и сматрицированы до Октября, а изданы уже при советской власти с небольшими вкладышами-добавлениями. В таком виде появился и 7 том, где среди прочих помещена статья о Булгарине. Примечательно, что она не подверглась изменениям или уточнениям.

Эта небольшая по объему статья распадается на две примерно равные части. В первой – сведения биографического характера. А вот вторая часть явно выбивается из строгих рамок энциклопедической статьи. В ней столько чувства и личного отношения к предмету описания, что она скорее могла бы войти в публицистическое издание. Судите сами.

«Значение Булгарина в истории русской литературы чисто отрицательное: с одной стороны, он подделывался под низменные вкусы невзыскательной публики, униженно расшаркиваясь перед начальством, лестью окупая презрительное покровительство, с другой – в непрерывной полемике изобличал своих оппонентов из либерального лагеря в неблагонамеренности и вредном направлении. От него идет пресмыкательство в литературе и система журнальных доносов. Имя Булгарина, заклейменное уже современниками, сделалось позорной нарицательной кличкой литературных деятелей этого типа».

Неплохо сказано. Своего рода семейный портрет. Пора рассмотреть его повнимательнее.

Вот знакомый нам Загорецкий. Он появляется в доме Фамусова незаметно, как сказано в ремарке, «между прочим». Оно и понятно: лицо само по себе незначительное, но необходимое, ибо «мастер услужить».

Как известно, следующая встреча Антона Антоновича была неудачной: Горичу и Чацкому такой собеседник оказался не по душе.

А вот старухе Хлестовой этот лгунишка пришелся ко двору:

Иная публика – иные речи. Чего стоит замечание Загорецкого в ответ на рассуждения Фамусова и Скалозуба о вреде книг. Здесь перед нами уже неистовый гонитель просвещения и охранитель общественного спокойствия: «А если б, между нами, / Был ценсором назначен я, / На басни бы налег; ох! Басни смерть моя! / Насмешки вечные над львами! Над орлами! / Кто что ни говори: / Хотя животные, а все-таки цари».

Другой тон, хотя столь же угодливый и настроенный на нужную ноту, в разговоре с Репетиловым. Наш герой преобразился в пламенного поборника свободолюбивых настроений: «Извольте продолжать, / Вам искренне признаюсь. / Такой же я, как Вы, ужасный либерал! / И от того, что прям и смело объясняюсь, / Куда как много потерял!..»

Да, от таких признаний веет явным семейным душком. Тут недалеко и до прямого наговора, который сродни политическому доносу. Ведь именно Загорецкий, подхватив эмоциональное Софьино «Он не в своем уме», которое господа N. и D. превратили в утвердительное «С ума сошел!», размножил и разнес:

Дальше сплетня усилиями «мастера услужить» покатилась, как снежный ком, увлекая и вовлекая всех присутствующих. Каждому, оказывается, сумел Чацкий вольно или невольно насолить, и каждый посчитал своим долгом добавить правдивую подробность: «Он сумасшедший… Да, он сошел с ума… Представьте, я заметила сама; И хоть пари держать, со мной в одно вы слово… В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны… Шутка ли! Переменил закон!.. Да!.. в бусурманах он! Ах! Окаянный волтерьянец!.. Безумный по всему… По матери пошел, по Анне Алексевне; Покойница с ума сходила восемь раз… Чай, пил не полетам… Шампанское стаканами тянул… Бутылками-с, и пребольшими… Нет-с, бочками сороковыми…»

Внимательно вслушиваясь в эту стройную разноголосицу, отчетливо понимаешь, что фантастические обвинения имеют под собой реальные основания. Чацкий не просто лично затронул каждого из фамусовских гостей – он выступил против их общего жизнеустройства, а потому столь разные голоса мгновенно слились в слаженный и могучий хор:

Фамусов

Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет!Попробуй о властях, и нивесть что наскажет!Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,Хоть пред монаршиим лицом,Так назовет он подлецом!..

Хлестова

Туда же из смешливых;Сказала что-то я – он начал хохотать.

Молчалин

Мне отсоветовал в Москве служить в Архивах.

Графиня-внучка

Меня модистскою изволил величать!

Наталья Дмитриевна

А мужу моему совет дал жить в деревне…

Фамусов

Ученье – вот чума, ученость – вот причина,Что нынче, пуще, чем когда,Безумных развелось людей, и дел, и мнений.

Ну вот теперь все стало по местам: на балу у Фамусова произошло, оказывается, столкновение резко противоположных мировоззрений и идеалов. Не умея оспорить, сумели оклеветать. И здесь уж держись – середины нет. Попробовал было Горич засомневаться, так ему тут жена выложила главный аргумент: «Ах, друг мой, все!» Что сказать? «Ну, все, так верить поневоле…»

Точно так же образумили и опоздавшего Репетилова, который после разговора с Чацким заявил Загорецкому: «Мы с ним… у нас… одни и те же вкусы», а на известие о сумасшествии убежденно ответил: «Какая чепуха!.. Вранье… Химеры… Дичь». Но оказалось, что про то уж «знает целый свет», что «вести старые». Когда же присутствующие («Все вместе» – гласит ремарка) закричали: «Мсье Репетилов, что Вы! Да как Вы! Можно против всех!», – Репетилов сдался. Не мог не сдаться, ибо понял, что это не заблуждение, а сознательная позиция: «Простите, я не знал, что это слишком гласно».

Перечитывая «Горе от ума», обращаешь внимание, что самые провокационные и нелепые, но точно бьющие в общую цель реплики принадлежат Загорецкому. Он сполна услужил своим покровителям, стопроцентно отработал их расположение. Но и Молчалин не остался в стороне, подал робкий голос в защиту своих. А как же иначе? Служить так служить!

В отличие от Чацкого ему прислуживаться не тошно – заветы отца усвоены превосходно. Вот подтверждение из Софьиных уст: «Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел: / При батюшке три года служит. / Тот часто без толку сердит, / А он безмолвием его обезоружит, / От доброты души простит. / И между прочим, / Веселостей искать бы мог; / Ничуть: от старичков не ступит за порог, / Мы резвимся, хохочем, / Он с ними целый день засядет, рад не рад, / Играет…»

Чуть позже, разговаривая с Хлестовой, Молчалин полностью подтвердил такую характеристику:

Молчалин (подает ей карту)

Я вашу партию составил: мосье Кок,Фома Фомич и я.

Хлестова

Спасибо, мой дружок.

(Встает)

Молчалин

Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более наперстка,Я гладил все его: как шелковая шерстка!

Хлестова

Спасибо, мой родной.

Молчалин, по мнению Софьи, хорош и другим: «Чудеснейшего свойства / Он наконец: уступчив, скромен, тих, / В лице ни тени беспокойства / И на душе проступков никаких, / Чужих и вкривь и вкось не рубит, – / Вот за что его люблю…» Увы, мы знаем, что Софья жестоко обманулась в своем кумире: охочий более до служанки, чем до госпожи (происхождение – ничего с этим не поделаешь!), он выказал все же «кривизну души». И хотя, согласно ремарке, сметливый Молчалин, пойманный на месте «преступления», тут же бросился на колени и начал ползать у ног своей покровительницы, моля: «Ах! Вспомните! Не гневайтеся, взгляньте!.. Помилуйте… Сделайте мне милость…» – Софья нашла в себе силы ответить прямо: «Не подличайте, встаньте. / Ответа не хочу, я знаю ваш ответ, / Солжете…»

Но кто знает, сумеет ли она пойти до конца. Не исключено, что «грехи» Чацкого и на сей раз перевесят молчалинский грешок, столь обычный в этом обществе. Во всяком случае само это общество не сможет обойтись без столь верного и бессловесного прислужника. Порукой тому – великолепно выписанный диалог, который Чацкий и Молчалин ведут в третьем действии комедии. Перечитайте его – и вы увидите, как в этом разговоре разгорается духовный конфликт между свободомыслящим человеком и средой умеренности и аккуратности, конфликт, который разрешится общей клеветой на Чацкого и его изгнанием.

Гениальный Грибоедов здесь прямо-таки потрошит Молчалина, заставляя его откровенничать и даже с вызовом излагать неписаные житейские правила того круга, к которому он приближен. Молчалин – свой, Чацкий – чужой!

«Умеренность и аккуратность», «и награжденья брать, и весело пожить», «не сочинитель я», «в мои лета не должно сметь свое суждение иметь», «ведь надобно ж зависеть от других» – вот основы молчалинского благополучия. От них-то он не отступит. А значит, будет прощен. В этом мы воочию убедимся, когда ближе познакомимся с его родственниками, выписанными Островским и Салтыковым-Щедриным.

Подобно Загорецкому, роковую роль в драме главного героя лермонтовского «Маскарада» сыграл Шприх. Отзыв о нем Казарина («Человек он нужный…») весьма схож с характеристикой, данной грибоедовскому персонажу Горичем («Вот, брат, рекомендую…»). В отличие от пылкого Чацкого опытный в светских делах Арбенин сразу же почувствовал неприязнь к этому лицу: «Он мне не нравится… видал я много рож, / А этакой не выдумать нарочно: / Улыбка злобная, глаза… стеклярус точно, / Взглянуть – не человек, – а с чертом не похож».

Шприх, как и Загорецкий, вечно кстати. Готов услужить проигравшемуся князю Звездичу: «Не нужно ль денег, князь… я тотчас помогу, / Проценты вздорные… а ждать сто лет могу». Рад сделать приятное Казарину: «…мне привезли недавно / От графа Врути пять борзых собак… / Ваш брат охотник, вот купить бы славно». (Ну, чем не Загорецкий, доставший на ярмарке «двоих арапченков»?) Хотел бы заручиться расположением баронессы Штраль: «Помилуйте – я был бы очень рад, / Когда бы мог вам быть полезен».

Изворотливость и приспосабливаемость Шприха просто поразительны: он готов для всех на все, ничем не брезгуя. Воистину «человек он нужный»: «Лишь адресуйся – одолжит… / Со всеми он знаком, везде ему есть дело, / Все помнит, знает все…» Правда, говоря, «я слышу все и обо всем молчу и не в свои дела не суюсь», Шприх лукавит, ибо за свои услуги требует плату, расположение, ответные услуги. В этом – коммерческом – смысле он, конечно, ближе к Булгарину, торговавшему всем «на вынос и распивочно».

Ярче всего характер Шприха проявился в создании и распространении сплетни об Арбенине и его жене. Как Загорецкий с полуслова подхватил слова Софьи о Чацком и тут же фантастически преобразил и запустил их в нужном направлении, так и Шприх на вопрос баронессы: «А ничего про князя Звездича с Арбениной не слышал?» – мгновенно, хотя, как гласит ремарка, «в недоумении», отреагировал:

Нет… слышал… как же… нет —Об этом говорил и замолчал уж свет…

Недоумение быстро прошло, когда он услышал ободряющее: «О, если это так уж гласно, / То нечего и говорить». Вспомните, что ссылкой на «гласность» успешно манипулировали и гости Фамусова, уверяя себя и других в реальности слухов. Точно также воспринял поддержку баронессы и Шприх. Правда, он, не отличаясь любовью к «чистому искусству» клеветы, руководствовался больше своими интересами:

Не беспокойтеся: я понял ваш намекИ не дождуся повторенья!Какая быстрота ума, соображенья!Тут есть интрига… да, вмешаюсь в эту связь —Мне благодарен будет князь.Я попаду к нему в агенты…Потом сюда с рапортом прилечу,И уж авось тогда хоть получуЯ пятилетние проценты.

Свое дело, как оказалось, Шприх знает прекрасно: «В таких ли я делах бывал, / А обходилось без дуэли…» Его даже не смутил грубый вопрос Казарина: «И даже не был бит?» Видно, был, но это такая малость, когда можно отомстить обидчику и обстряпать выгодное дельце. Нечто вроде вдохновения посещает его в такие минуты. Говоря о своем участии в интриге против Арбенина, Шприх явно чувствует себя – может быть, как Молчалин в диалоге с Чацким?! – хозяином положения и даже становится развязным и небрежным. Он ведь выступает со всеми заодно!

Мой создатель!Я сам улаживал – тому лишь пять минут;Кому же знать?…Вот видите: жена его намедни,Не помню я, на бале, у обедниИль в маскераде встретилась с однимКнязьком – ему она довольно показалась,И очень скоро князь стал счастлив и любим.Но вдруг красотка перед нимОт прежнего чуть-чуть не отклепалась.Взбесился князь – и полетел вездеРассказывать – того смотри, что быть беде!Меня просили сладить это дело…Я принялся – и разом все поспело;Князь обещал молчать… записку навалял,Покорный ваш слуга слегка ее поправилИ к месту тотчас же доставил.

Нелепица, выдумка, ложь! Читатель, зная истинную ситуацию, ясно это понимает. Но что из того? Все сделано столь мастерски, «по законам жанра», что даже Казарин, кому до тонкостей известны светские нравы и небезразличен Арбенин, вынужден, подобно Горичу и Репетилову в «Горе от ума», признать: «Итак, Арбенин – как дурак… / Попал впросак, / Обманут и осмеян явно!»

Да, против всех идти невозможно, даже если кто-то сожалеет о случившемся, подобно баронессе Штраль («Вы все обмануты!.. / И я всему виной»), или прямо называет конкретного исполнителя сплетни, как князь Звездич («Но Шприх!.. он говорил… он виноват во всем…»). Выдумка стала реальностью, в которой все убеждены. Изменить ничего нельзя, другой правды не надо, ибо в выигрыше и те, кто угождает, и те, кому угождают. Продано – куплено! Таковы правила, хорошо известные и всеми безусловно выполняемые. Горе тому, кто попытается их нарушить.

Что же получается? Типичные герои типичным образом действуют в типичных обстоятельствах. Ситуация оказалась общей для русской литературы первой половины Х1Х столетия, обрела гражданство и была изобличена. Уже в первой редакции «Горя от ума» в одном из монологов Чацкого (действие 4, картина 10) механизм зарождения и развития сплетни был разобран детально:

О, праздный! Жалкий! Мелкий свет!Не надо пищи, сказку, бредИм лжец отпустит в угожденье,Глупец поверит, передаст,Старухи – кто во что горазд —Тревогу бьют… и вот общественное мненье!И вот Москва! – Я был в краях,Где с гор верхов ком снега ветер скатит,Вдруг глыба этот снег, в паденьи все охватит,С собой влечет, дробит, стирает камни в прах,Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.И что оно в сравненьи с быстротой,С которой, чуть возник, уж приобрел известностьМосковской фабрики слух вредный и пустой.

О том же Грибоедов в начале 1825 года писал литератору П. Катенину: «…в моей комедии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека… и этот человек, разумеется, в противоречии с обществом, его окружающим, его никто не понимает, никто простить не хочет, зачем он немножко повыше прочих… Кто-то со злости выдумал о нем, что он сумасшедший, никто не поверил, и все повторяют, голос общего недоброхотства и до него доходит, притом и нелюбовь к нему той девушки, для которой единственно он явился в Москву, ему совершенно объясняется…»

Краткую, но выразительную параллель – похоже, сознательную! – дает и Пушкин в «Евгении Онегине». Деревенские соседи Онегина, наблюдая со стороны житье новоявленного помещика и не умея (или не желая!) понять мотивов его поведения, отличающегося от общепринятых здесь норм, «в голос все решили так, что он опаснейший чудак». Больше того. Посчитав себя оскорбленными в лучших чувствах, ибо Онегин просто-напросто не захотел ни с кем иметь дело, они не только «дружбу прекратили с ним», но и сделали заключение, окраска которого нам уже знакома:

«Сосед наш неуч, сумасбродит;Он фармазон; он пьет одноСтаканом красное вино;Он дамам к ручке не подходит;Все да да нет, не скажет да-сИль нет-с». Таков был общий глас.

Если ближе познакомиться с биографиями ряда известных литераторов первой половины ХIХ века, то можно без труда подметить, что многих не миновала ложная общественная молва, не обошли литературные и даже политические доносы, в чем-то схожие с нашей литературной ситуацией.

Самый, пожалуй, показательный пример – объявление сумасшедшим П. Чаадаева, в прошлом блестящего офицера, оригинального мыслителя и публициста, автора взрывных «Философских писем». Его образ мыслей и поведение, с точки зрения властей и верных им слуг, настолько отличались от официально допустимых, что «пресечь» сумели только так. Дело Чаадаева носило явно политический оттенок – с изъятием бумаг, допросами – и было не единственным. Что и говорить, обвинения в неблагонамеренности и неблагонадежности преследовали в те времена многих: «мастеров услужить» и в реальности, и в литературе хватало.

Весомое подтверждение этому уже в наше время в статье «Сюжет „Горя от ума“» дал прекрасный знаток эпохи Ю. Тынянов. На большом литературном и биографическом материале он показал типичность того, что произошло с Чацким в доме Фамусова, подчеркнув: выдумка, едва родившись, тут же «приобретает характер сговора, заговора», а его участники легко и привычно от бытовых обвинений переходят к политическим.

В сюжете комедии выдумка о сумасшествии Чацкого, по мнению исследователя, играет центральную роль, организует все действие и влияет на расстановку сил (а заварил-то кашу «невлиятельный», по мнению иного читателя, Загорецкий!). Какова она и в чем ее смысл мы уже видели. Именно поэтому, считает ученый, «Горе от ума» имело для своего времени – и имеет, добавим мы, для любого времени – «громадное жизненное, общественное, историческое значение», что порой ускользает от читателей и исполнителей, завороженных прекрасной литературной формой произведения гениального мастера, его «искусством живого изображения».

Тынянов проницательно назвал и один из литературных источников, который, видимо, подпитывал сюжет «Горя от ума», – комедию П. Бомарше «Севильский цирюльник». Но, думаю, будет неправ тот, кто протянет прямую линию между двумя шедеврами, отстоящими друг от друга почти на пятьдесят лет. Ведь не называем же мы среди прямых прототипов Загорецкого и Молчалина, Шпирха и Шприха, прочих наших отечественных литературных негодяев шекспировских Шейлока и Фальстафа, мольеровского Тартюфа, хотя они хорошо были знакомы Грибоедову и его современникам, часто упоминались в критике и литературной переписке.

Художника питает время, его он в конечном счете и выражает, с ним сопоставляет свой внутренний мир, соглашается, спорит, пророчествует. Если писатель, как нерадивый ученик, списывает у дальнего или ближнего соседа сюжет или образ, его в лучшем случае называют эпигоном. Да и как переселить героя в иную историческую обстановку? Попробуйте мысленно сделать такое – и вы сразу же почувствуете, как ваш подопытный начнет задыхаться без воздуха своего времени.

Что же тогда имеет в виду Тынянов, приводя вот такой диалог из «Севильского цирюльника»?

«Базиль. …Втянуть его в скверную историю – это в добрый час, и тем временем оклеветать его бесповоротно.

Бартоло. Странный способ отделаться от человека!

Базиль. Клевета, сударь: вы совсем не знаете того, чем пренебрегаете. Мне приходилось видеть честнейших людей, почти униженных ею. Поверьте, не существует той плоской злостной выдумки, мерзости, нелепой сказки, которую нельзя было бы сделать пищей праздных людей в большом городе, как следует взявшись за это, а у нас тут имеются такие ловкачи… Сначала легкий говор, низко реющий над землей, как ласточка перед грозой, шепот pianissimo бежит и оставляет за собой ядовитый след. Чей-нибудь рот приютит его и piano, piano с ловкостью сунет в ваше ухо. Зло сделано. Оно прорастает, ползет, вьется, и rinforzando из уст в уста пойдет гулять. Затем вдруг, не знаю отчего, клевета поднимается, свистит, раздувается, растет у вас на глазах. Она устремляется вперед, ширит свой полет, кружится, схватывает все, рвет, увлекает за собой, сверкает и гремит, и вот, благодаря небу, она превратилась в общий крик, crescendo всего общества, мощный хор из ненависти и проклятий. Кой черт устоит перед ней?»

Я думаю, что это как раз тот случай, когда можно говорить о «вечных» сюжетах и проблемах, знакомых литературам разных времен и народов, неизменно на протяжении веков будораживших писательскую мысль и притягивавших ее своей жизненной нерешенностью. Но будучи «вечными» они всегда имеют национальную окраску и творческую неповторимость.

Мучаясь болями своего времени, всматриваясь в дела и вслушиваясь в говор своих современников, переводя их в Слово, настоящий писатель, как и любой мастер, естественно учитывает чужой творческий опыт.

В этом смысле вся русская классическая литература, как и культура в целом, обладала замечательным свойством. Она – открытая, чуткая. Всегда сохраняя в неприкосновенности, как золотой запас, национальные основы и своеобразие, внимательно и доброжелательно наблюдала, чем богаты ее сестры, чем живут другие народы. И нередко брала у других «свое» (по замечанию Жуковского о раннем Пушкине), близкое внутренним устремлениям. Одним словом, охотно училась и не стыдилась этого. Но потом, отобрав и усвоив необходимое для себя, переработав, сообразуясь с национальными потребностями и задачами, удивляла мир открытиями, которые могли появиться только в недрах России.

Вот и Грибоедов, обладая поразительным гражданским и писательским чутьем, обратился к старому, как мир, «вечному» сюжету людских взаимоотношений. Но взял его не отвлеченно, не как психологический феномен, не как повод для моральных сентенций. Сюжет «Горя от ума» и все действующие лица комедии не пересажены откуда-то на отечественную почву, а родились здесь, имеют конкретное историческое, общественное, нравственное, даже географическое обличье. Душа у пьесы – чисто русская!

Вспомним еще раз признание Молчалина: «Мне завещал отец…» Подобные наставления, как мы знаем, были даны в детстве и Чичикову. Может быть, случайное совпадение? Конечно, нет.

Еще в 1789 году в «Житии Ф. В. Ушакова», написанном одним из честнейших граждан России – А. Радищевым, содержалась беспощадная картина нравов, свойственных среде «умеренности и аккуратности».

«Большая часть просителей, – замечает Радищев, – думают, и нередко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя бы мизинцем до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все, что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение просьбы их зависит, но ко всем его приближенным, как то: к секретарю его, секретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят». Вот так!

Еще пример. Разоблачители Чацкого, начав с обычного светского злословья и разойдясь вовсю, далеко не случайно заканчивают прямыми политическими обвинениями. Сегодня словам «окаянный волтерьянец», «якобинец» и «фармазон», которые графиня-бабушка и старуха Хлестова адресуют нашему герою, можно улыбнуться, но тогда они звучали иначе.

Как известно, якобинцы – это члены политического клуба времен Великой французской революции, заседания которого проходили в здании бывшего монастыря Святого Якоба. Вождями якобинцев были Робеспьер, Марат, Дантон, Сен-Жюст – наиболее активные деятели революционных событий конца ХVIII века. Именно поэтому в России начала ХIХ столетия человеку прогрессивных взглядов с легкостью присваивалось наименование якобинца.

«Вероятно, вы изволите уже знать, – писал в 1832 году Пушкин из Петербурга в Москву И. Дмитриеву, – что журнал „Европеец“ запрещен вследствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники – или по крайней мере клевета устыдится и будет изобличена».

Клевета не устыдилась, хотя и была изобличена. Жуковский, Вяземский и сам издатель «Европейца» были уверены, что донос написал Булгарин. Во всяком случае приложил к нему руку. Уже в наше время в архивах Третьего отделения этот донос был найден и опубликован. В первых же строках анонимный автор подчеркивал главное: «Журнал „Европеец“ издается с целию распространения духа свободомыслия…» Пушкин, правда, смотрел на события шире, чем другие. «Донос, – писал он, – сколько я мог узнать, ударил не из булгаринской навозной кучи, но из тучи». Тучей, конечно, были царь и его Третье отделение – сведения о якобинце попали на подготовленную почву.

То же и с «фармазоном». В. Даль, составитель «Толкового словаря живого великорусского языка», определяет смысл этого слова (у Даля – «фармасон») так: «вольнодумец и безбожник». К толкованию дана помета – «бран.», т. е. употребляется как бранное. Точнее не скажешь! Свидетельство автора словаря особенно ценно тем, что он зафиксировал слово в значении, в котором оно употреблялось в России на протяжении очень длительного времени. Первые свои записи великий подвижник сделал в 1819 году, а последние – незадолго до смерти, в 1872 году, когда готовил второе издание.

Конечно, «волтерьянец» из того же ряда. Имя французского просветителя Вольтера было хорошо знакомо русскому обществу. Но отношение разное. Одни восхищались едкими и независимыми суждениями, других философские произведения Вольтера пугали смелостью и вольнодумством. Потому-то и слово «волтерьянец», сказанное графиней-бабушкой, вполне может иметь ту же помету – «бран.». Прекрасное подтверждение найдем у Пушкина в короткой заметке «Литература у нас существует»: «У нас журналисты бранятся именем романтик, как старушки бранят повес франмасонами и волтерианцами – не имея понятия ни о Вольтере, ни о франкмасонстве».

Трудно удержаться и еще от одного свидетельства, переносящего нас в 1859 год, когда Ф. Достоевский написал повесть «Село Степанчиково и его обитатели», явившую белому свету отечественного Тартюфа – Фому Фомича Опискина. Есть в этом многоликом существе кое-какие черты знакомой нам семейки, но, конечно, не стоит сводить все богатство характера великого притворщика Фомы к заурядному хамелеонству.

Вся атмосфера жизни и образ мысли обитателей Степанчикова и их гостей, хоть и выдают деревенских жителей, плохо представляющих, что происходит в столицах, но точно свидетельствуют: окажись кто-то из Степанчикова в Москве или в Петербурге и столкнись с Чацким либо Арбениным, быть ему, этому обитателю Степанчикова, на стороне большинства, ибо представления и взгляды у них общие.

Вот, к примеру, откровения помещика Бахчеева о науках и ученых, обращенные к недавнему выпускнику университета: «Все вы прыгуны, с вашей ученой-то частью… Не люблю я, батюшка, ученую часть; вот она у меня где сидит! Приходилось с вашими петербургскими сталкиваться – непотребный народ! Все фармазоны; неверие распространяют…». А вот мадам Обноскина, рассуждая совершенно о другом, приходит к тем же выводам: «Я уверена… что Вы, в вашем Петербурге, были не большим обожателем дам. Я знаю, там много, очень много развелось теперь молодых людей, которые совершенно чураются дамского общества. Но, по-моему, это все вольнодумцы. Я не иначе соглашаюсь на это смотреть, как на непростительное вольнодумство».

Досталось, конечно, и бедному Вольтеру:

– Сочинители волтерьянцы-с? – проговорил Ежевикин, немедленно очутившись подле господина Бахчеева. – Совершенную правду изволили изложить, Степан Алексеевич. Так и Валентин Игнатьич отзываться намедни изволили. Меня самого волтерьянцем обозвали – ей-богу-с; а ведь я, всем известно, так еще мало написал-с… то есть крынка молока у бабы скиснет – все господин Вольтер виноват! Все у нас так-с.

– Ну, нет! – заметил дядя с важностью, – это ведь заблуждение! Вольтер был только острый писатель, смеялся над предубеждениями, а волтерьянцем никогда не бывал! Это все про него враги распустили. За что ж, в самом деле, все на него, бедняка?…

Примеры отечественного происхождения комедии Грибоедова можно множить. Наша задача сейчас не в этом. Важнее напомнить, что именно Грибоедов одним из первых в русской литературе показал многие язвы общественной жизни (в том числе и хамелеонство), самоотверженному лечению которых столько сил отдали лучшие таланты. И, пожалуй, именно автор «Горя от ума» первым так смело выступил на защиту человеческого ума от отупляющей среды и резко противопоставил независимость мыслей, чувств, слов, поступков личности нивелированному общественному мнению и общепринятой морали.

«Горе от ума» стало для ряда писателей отправной точкой исследования чрезвычайно устойчивой и злободневной для жизни общества коллизии. В ее зарождении и разрешении, как свидетельствуют вслед за Грибоедовым русские писатели, самую неприглядную, но весьма влиятельную роль играют разные Загорецкие, Молчалины, Шприхи и прочее со всем согласное, всегда умеренное и во всем благонамеренное большинство, неизменно готовое услужить.

Вот и получается, что клевете и сплетне никто не верит, но все повторяют – в Москве («Горе от ума»), Петербурге («Маскарад»), провинции («Евгений Онегин»). И, добавим, в губернском городе («Мертвые души»).

Представить, что случилось после, совсем нетрудно. Чичиков тут же перебрался на другую квартиру, «повытчика перестал звать папенькой и не целовал больше его руки, а о свадьбе так дело и замялось, как будто вовсе ничего не происходило». Как и старому учителю, не состоявшемуся тестю осталось только приговаривать: «Надул, надул, чертов сын!»

Вскоре последовал взлет карьеры. Чичиков вошел в разные прибыльные комиссии, стал человеком заметным и наконец начал понемногу «выпутываться из-под суровых законов воздержанья и неумолимого своего самоотверженья». С этого времени, замечает Гоголь, он и стал «держаться более коричневых и красноватых цветов с искрою», в которых его позже увидят жители губернского города.

Но судьба изменчива. Павел Иванович не сумел подстроиться под одного из начальников – просто не угадал, как другие, его характера – попал в немилость и вынужден был начинать все заново. Опять он старался найти покровителей. Как и раньше, не позволял себе «в речи неблагопристойного слова и оскорблялся всегда, если в словах других видел отсутствие должного уважения к чину и званию». Словом, точно следовал жизненной программе.

И вновь получил шанс. Стал таможенным чиновником и затеял большое дело, потребовавшее всех его практических талантов и способностей и принесшее ему значительный капитал. Но опять попался и опять пришлось начинать чуть ли не с нуля. Но начал, ибо страсть к предпринимательству укоренилась в нем глубоко. По совету одного умудренного чиновника отправился он скупать мертвые души и с тем явился в губернский город.

Наверное, необычное предприятие Павла Ивановича могло бы окончиться успешно. Он сумел подобрать ключи к каждому продавцу мертвых душ, смог очаровать весь город и сделаться всеобщим любимцем. Обыватели не случайно приняли его за своего, увидели в Чичикове родственную душу.

Зная биографию гоголевского героя, мы твердо можем сказать, что он в принципе ничем от них не отличался, никогда ни в чем не нарушал принятые правила игры, разве что был поэнергичнее, попрактичнее, пооборотистее, поциничнее многих. Но мало ли таких? Вот, к примеру, Ноздрев. Врун и шулер, грубиян и пьяница. А ведь его не изгнали, не оболгали, хотя и присылали к нему для вразумления капитана-исправника.

Почему? Да, видимо, потому в первую очередь, что Ноздрев, несмотря на всю скандальность своего поведения, всегда оставался своим, понятным и неопасным, ибо не преступал и не мог по натуре своей переступить черту допустимых и общепринятых базовых представлений и взглядов. Черту, за которой начинается самостоятельное и независимое мнение и суждение, отступление от норм. Ведь неизвестно, что можно ждать от человека, который живет по собственному разумению.

Да разве Чичиков не такой же? И нет, и да. Конечно, он скроен на общий манер, по тем же, что и окружающие, меркам. И ведет себя так, как другие, – к примеру его соратники по строительной комиссии или таможне. Он пошл – но и остальные не лучше, беспринципен – но пусть «честный» обыватель губернского города бросит в него камень. Никто не бросит! Так за что же все-таки оклеветали и изгнали?

Уж, конечно, не за мертвые души. Хотя горожане оживленно обсуждали покупки, но «все эти толки и рассуждения произвели, однако ж, самые благоприятные следствия, каких только мог ожидать Чичиков. Именно, пронеслись слухи, что он не более, не менее, как миллионщик. Жители города и без того, как уже мы видели в первой главе, – замечает Гоголь, – душевно полюбили Чичикова, а теперь, после таких слухов, полюбили еще душевнее». Значит, что-то другое.

По-видимому, в характере Павла Ивановича таилась некая, до поры неприметная, способность стать иным, чем все. Недаром же Гоголь не раз, особенно во втором томе «Мертвых душ», задумывался о возможности «исправления» своего героя, в котором, по его мнению, еще оставалось нечто от живого человека, способного развиваться и меняться, испытывать чувства жалости, сострадания и даже любви.

«Точно как бы вымерло все, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то мертвые души», – писал Гоголь в своих знаменитых «Выбранных местах из переписки с друзьями». Такое впечатление могло бы возникнуть у всякого нормального человека, попавшего в губернский город N. Естественно, на этом мертвом фоне Павел Иванович мгновенно выделился. Но пока он был как все, это воспринималось восхищенно и почтительно: «Ах, Боже мой, Павел Иванович! Любезный Павел Иванович! Почтеннейший Павел Иванович! Душа моя Павел Иванович! Вот Вы где, Павел Иванович! Вот он, наш Павел Иванович! Позвольте прижать Вас, Павел Иванович! Давайте-ка его сюда, вот я его поцелую покрепче, моего дорогого Павла Ивановича!»

Но как только Чичиков, пусть невольно и ненадолго, оказался совершенно иным, нежели все думали, и не просто иным, но непонятным (ибо горожане так и не сообразили, в чем дело), кумир был сброшен с пьедестала и растоптан.

А дело было так. Чичиков встретил губернаторскую дочку, и ее образ сразу отодвинул в сторону все спекуляции. Первый раз это произошло по дороге к Собакевичу. Присутствовали только автор и читатели. Да и лирические грезы довольно быстро смешались с практическими рассуждениями. Но при новой встрече – на балу – был уже «весь цвет города».

Изумленные обыватели почуяли-поняли, что Чичиков еще может стать другим. Их радости и заботы, что он охотно прежде разделял, оказались совершенно чуждыми ему. Увидев вновь лицо, которое, по замечанию Гоголя, «художник взял бы в образец для мадонны» и которое резко отличалось от бесформенных обличий присутствующих, Чичиков «остановился вдруг, будто оглушенный ударом». Он так смешался, что не мог, несмотря на обычную ловкость, произнести ни одного толкового слова и только что-то пробормотал. Уже губернаторша с дочкой отошли, а он «все еще стоял неподвижно на одном и том же месте» и «вдруг сделался чуждым всему, что ни происходило вокруг него». Все для Павла Ивановича будто подернулось мглистым туманом, только его избранница «одна белела и выходила прозрачною и светлою из мутной и непрозрачной толпы».

И пропал Павел Иванович! «Нельзя сказать наверно, – сочувственно замечает автор, – точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви… но при всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он сам не мог себе объяснить…» Еще при первой встрече Чичиков ощутил в себе нечто необычное, непохожее на то, что, по слову писателя, «суждено ему чувствовать всю жизнь». А при повторном свидании – «почувствовал себя совершенно чем-то вроде молодого человека, чуть-чуть не гусаром»: «Видно, так уж бывает на свете; видно, и Чичиковы на несколько минут в жизни обращаются в поэтов…» Вот этих-то нескольких минут и не простили Чичикову!

Он ожил, нарушил правила, сбросил привычные маски с лица, задумался не об общем, а о чем-то своем, что было непонятно окружающим, а потому и ненавистно. Он сбился с принятого тона пустых разговоров, толкал, не видя, окружающих, пренебрегал мужчинами и, что хуже всего, – дамами: «Негодование, во всех отношениях справедливое, изобразилось на многих лицах. Как ни велик был в обществе вес Чичикова, хотя он и миллионщик и в лице его выражалось величие и даже что-то марсовское и военное, но есть вещи, которые дамы не простят никому, будь он кто бы ни было…»

С этого момента и начался закат Чичикова. Не хватало только повода для официального разрыва, после которого все двери гостеприимных прежде домов перед ним закрылись бы. Таким поводом стали выходка Ноздрева («Что? много наторговал мертвых?») да приезд в город Коробочки, решившей узнать наверняка, «почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, Боже сохрани, продав их, может быть, втридешева».

Вот тут-то и полетели по городу фантастические слухи, обраставшие достоверными подробностями, деталями и в итоге превратившиеся в такой ком клеветы и небылиц, что и понять нельзя, откуда что пошло. Как тут не вспомнить «Горе от ума», «Евгения Онегина» или «Маскарад»! Вновь общественный механизм сработал безотказно.

Конечно, и здесь наблюдалось редкое единодушие в стане большинства. Как у Грибоедова, господа N. и D. появились лишь для того, чтобы подхватить и разнести слова Софьи, так и в «Мертвые души» при рождении сплетни пожаловали лица, о которых ни до, ни после не сказано ни слова, как будто их нет на свете. «Вылезли из нор все тюрюки и байбаки, которые позалеживались в халатах по несколько лет дома… Показался какой-то Сысой Пафнутьевич и Макдональд Карлович, о которых и не слышно было никогда… На улицах показались крытые дрожки, неведомые линейки, дребезжалки, колесосвистки – и заварилась каша… все, что ни есть, поднялось. Как вихорь взметнулся дотоле, казалось, дремавший город!»

Правда, Гоголь делает скидку на провинциальные нравы, замечая: «В другое время и при других обстоятельствах подобные слухи, может быть, не обратили бы на себя никакого внимания; но город N уже давно не получал никаких совершенно вестей… что, как известно, для города то же, что своевременный подвоз съестных припасов». В набросках к поэме этот мотив выделен особо: «Идея города. Возникшая до высшей степени пустота. Пустословие. Сплетни, перешедшие пределы, как все это возникло из безделья и приняло выражение смешного в высшей степени».

Как в «Горе от ума» сплетня объединила всех – от графини-бабушки до Загорецкого, так и у Гоголя оказалось, «что город и люден, и велик, и населен как следует». И вновь единодушие сыграло злую шутку. Понять суть слухов многие просто были не в состоянии: «Всякий, как баран, остановился, выпучив глаза. Мертвые души, губернаторская дочка и Чичиков сбились и смешались в головах их необыкновенно странно…»

Вот уж, действительно, неразрешимая загадка: «…Что за притча эти мертвые души? Логики нет никакой в мертвых душах; как же покупать мертвые души? где ж дурак такой возьмется? и на какие слепые деньги станет он покупать их? и на какой конец, к какому делу можно приткнуть эти мертвые души? и зачем вмешалась сюда губернаторская дочка? Если же он хотел увезти ее, так зачем для этого покупать мертвые души? Если же покупать мертвые души, так зачем увозить губернаторскую дочку? подарить, что ли, он хотел ей эти мертвые души? Что ж за вздор, в самом деле, разнесли по городу?»

Вот здесь бы и остановиться… Нет, ком слухов уже покатился, и его никому не удержать. Никто не верит, но все повторяют: «Однако ж разнесли; стало быть, была же какая-нибудь причина?»

Настоящую правду мы знаем, но обывателям-то она была не нужна. Пустота собственной жизни требовала любого наполнения. Чем фантастичнее были предположения, тем с большей охотой им верили, ибо отдавались подобному мифотворчеству с душой. Куда там Загорецкому или Шприху! Здесь нашлись умельцы почище, вроде тех, о которых говорил Базиль в «Севильском цирюльнике».

У нас на Руси, поясняет Гоголь, «общества низшие очень любят поговорить о сплетнях, бытующих в обществах высших, а потому начали обо всем этом говорить в таких домишках, где в глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления и еще большие пояснения. Сюжет становился ежеминутно занимательнее, принимал с каждым днем более окончательные формы».

Много вариантов имела версия о мертвых душах и губернаторской дочке. Испробовав их, пошли дальше. Расспрашивали Коробочку, Манилова, Собакевича, Ноздрева, Селифана, Петрушку, но толку не добились и запутались окончательно. Предположили, что Чичиков – «подосланный чиновник из канцелярии генерал-губернатора для произведения тайного следствия», и это повергло должностных лиц города в крайнее уныние, ибо знали они за собой делишки, о которых не надо бы знать высшему начальству. Версию о том, что Павел Иванович есть фальшивомонетчик и разбойник, обсудив, отбросили из-за его «благонамеренной» наружности. И уж, конечно, дружно отвергли мнение почтмейстера, что Чичиков – это капитан Копейкин, ибо нелепость была очевидна: Копейкин без руки и ноги.

Наконец, «из числа многих в своем роде сметливых предположений» выбрали такое: «Не есть ли Чичиков переодетый Наполеон?» Конечно, саркастически замечает Гоголь, «поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона». Кстати, не исключали: Наполеон – Антихрист, значит, и Чичиков… Как ни старались обыватели, приемлемого ответа так и не нашли. Но перепугались здорово. Тогда-то и закрылись перед Павлом Ивановичем все двери: «Не приказано принимать!»

В «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь среди прочих материалов поместил «Четыре письма к разным лицам по поводу „Мертвых душ“, написанные в 1843–1846 годах, т. е. вскоре после выхода поэмы в свет. В третьем письме, размышляя о судьбе собственного таланта, писатель ссылается на мнение Пушкина: „Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем“».

Важное признание. Оно объясняет, в частности, почему Гоголь взял в герои пошлого человека и столь подробно разобрал его характер, знакомый русской литературе, но столь крупно еще не показанный. Этим же, видимо, можно объяснить и причину того, что рождению и развитию сплетни о Чичикове уделено в поэме так много места – почти три главы. Будь это проходная сцена, такая роскошь могла бы показаться непозволительной, но «увеличительный взгляд» писателя придает ей символический смысл.

Этот момент для нас особенно важен. Живописуя похождения Чичикова, Гоголь не стремится изображать злодеев: «…прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними со всеми». В поэме отчетливо показана общая ничтожность тех, кто гонит, и тех, кого гонят – «пошлость всего вместе». Потому-то автор сознательно строит повествование так, чтобы, наблюдая за Чичиковым и событиями в губернском городе, читатель обязательно имел в виду всю пространственную и временную Россию и каждый образ, каждый сюжетный поворот рассматривал в широком контексте и соотносил со своим опытом.

Для этого писатель, в частности, как уже не раз отмечали историки литературы, нередко раздвигает внутренние границы поэмы и прибегает к таким вот сравнениям: «Какие бывают эти общие залы – всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены… тот же закопченный потолок; та же люстра… те же картины во всю стену… – словом, все то же, что и везде».

Жизненный опыт читателя берется в свидетели и при описании персонажей: «Таких людей приходится всякому встречать немало… Одна из тех матушек, небольших помещиц… Все те, которых называют господами средней руки… Есть много на свете таких лиц». Этот прием, будоражащий жизненный опыт читателя, явно способствует созданию атмосферы бытового узнавания.

Гоголь специально ориентируется и на литературный опыт своих читателей, когда в подробностях рассказывает биографию Чичикова и описывает события, произошедшие в губернском городе. Во всяком случае, как мы видели сами, многие повороты сюжета сплетни явно соотносятся с эпизодами известных русской публике произведений, в первую очередь – «Горя от ума». Они, возможно, должны не только подготовить читательское восприятие, но и во времени и в пространстве расширить круг родственных примеров, подтвердив реальность и типичность происходящего в поэме.

Сам Гоголь очень хорошо знал комедию Грибоедова и в «Выбранных местах из переписки с друзьями» в разделе «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» отвел раздумьям о ней немало места. Он, в частности, особо отметил созданные Грибоедовым типы негодяев и их коренное родство с другими персонажами: «Не меньше замечателен другой тип: отъявленный мерзавец Загорецкий, везде ругаемый и, к изумленью, всюду принимаемый лгун, плут, но в то же время мастер угодить всякому сколько-нибудь значительному или сильному лицу доставленьем ему того, к чему он греховно падок, готовый, в случае надобности, сделаться патриотом и ратоборцем нравственности, зажечь костры и на них предать пламени все книги, какие ни есть на свете, а в том числе и сочинителей даже самих басен за их вечные насмешки над львами и орлами и сим обнаруживший, что, не бояся ничего, даже позорнейшей брани, боится, однако ж, насмешки, как черт креста».

И другая характеристика, родственная: «Сам Молчалин – тоже замечательный тип. Метко схвачено это лицо, безмолвное, низкое, покамест тихомолком пробирающееся в люди, но в котором, по словам Чацкого, готовится будущий Загорецкий». Салтыков-Щедрин подписался бы под каждым словом, в чем мы еще убедимся!

В этих заметках нет бесстрастия стороннего наблюдателя. В них явно ощутим внимательный взгляд человека, размышляющего над сходными явлениями.

Смысл «Мертвых душ», конечно, шире и глубже той темы, которую мы, перечитывая поэму, выделили – облик приспособленца и изгнание чужака. Да и фигура Чичикова не умещается в эти рамки: кроме общеродовых примет, она несет в себе черты своего времени и обладает качествами, каких просто не могло быть у предшественников. И понять это, может быть, важнее всего. Как и их реальные прототипы, литературные негодяи способны к развитию в питательной среде, к саморазвитию. Если бы они были только плоскими изображениями дурных черт и пороков, то не так страшно. Увы, все серьезнее. Недаром Гоголь предлагал читателю спросить себя: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?»

Не надо торопиться с отрицательным ответом. Чичиков, как и его родня, живуч и многообразен. Он есть в людях, стремящихся жить «по обстоятельствам», примеривая к ним свои мысли и мнения. Есть в тех, кто служит не делу, а лицам или использует людей для собственной выгоды и удовольствия. Да мало ли случаев в жизни, когда человек говорит не то, что думает, делает не то, что говорит, живет двойной-тройной жизнью – одно для себя, другое для узкого круга, третье для всех.

Чацкие – те принципиальные: не принимая чей-то образ мысли и жизни, рвут все связи:

Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,Где оскорбленному есть чувству уголок!..

А вот Чичиковы не пропадают даже в несчастье: перевернувшись, сделав кульбит, начинают приспосабливаться заново.

Самое время вспомнить одну историю о «переселении душ»: наши герои – особенные, им на роду написано умение пристраиваться и приспосабливаться. А для этого все времена хороши!

24 сентября 1922 года в московской газете «Накануне» был опубликован небольшой рассказ М. Булгакова «Похождения Чичикова». Место и время действия – Москва 1920-х годов, т. е. период нэпа, когда, по выражению Булгакова, наступил «торговый ренессанс» и оживились предприниматели самого разного свойства. Новая экономическая ситуация, конечно, позволила кое-что изменить, но и вызвала к жизни дурное, породила хищников, которые ринулись во всяческие спекуляции, заботясь лишь о собственном благополучии. По мнению Булгакова, это было подходящее поле деятельности для типов вроде Чичикова и других гоголевских персонажей, которых он и перенес в непривычную историческую обстановку. И ничего – приспособились, да еще как!

В некоем диковинном сне, что увидел автор рассказа, вся гоголевская ватага – а сюда вместе с героями «Мертвых душ» вошли действующие лица пьес «Ревизор» и «Игроки» – двинулась на Советскую Русь: «Зашевелилось мертвое царство, и потянулась из него бесконечная вереница». Последним, конечно, выждав, тронулся Павел Иванович в своей знаменитой бричке. Уже в Москве, пересев в автомобиль, он «ругательски ругал Гоголя»: «Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа показать. Ведь ежели узнают, что я – Чичиков, натурально, в два счета выкинут к чертовой матери».

Но страхи оказались напрасными. Чичиков с удивлением обнаружил, что ничего не изменилось: «куда ни плюнь, свой сидит». И тут уж развернулся Павел Иванович! Брался за все, всех очаровал, насулил огромные прибыли государству и получил несметные авансы (на трех извозчиках увез дензнаки) – одним словом, подладился и пришелся ко двору. «Уму непостижимо, – с удивлением пишет автор, – что он вытворял». Основал трест для выделки железа из деревянных опилок, накормил Москву колбасой из дохлого мяса, продал Коробочке Манеж, взял подряд на электрификацию какого-то города, «от которого в три года никуда не доскачешь». И «по Москве загудел слух, что Чичиков – трильонщик. Учреждения начали рвать его к себе нарасхват в спецы».

Конечно, афера лопнула. Ноздрев и Коробочка опять подвели нашего героя. И опять, как у Гоголя, долго ломали головы над вопросом, кто же такой Чичиков, и не смогли угадать.

«А слухи о Чичикове, – вслед за Гоголем пишет автор рассказа, – становились все хуже и хуже. Начали недоумевать, что такое за птица этот Чичиков и откуда он взялся. Появились сплетни, одна другой зловещее, одна другой чудовищнее. Беспокойство вселилось в сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания… Комиссия построения в комиссию наблюдения, комиссия наблюдения в жилотдел, жилотдел в Наркомздрав, Наркомздрав в Главкустпром, Главкустпром в Наркомпрос, Наркомпрос в Пролеткульт и т. д.»

Правда, один здравомыслящий человек, хотя «Гоголя он тоже, как и все, и в руки не брал», все же догадался: «Мошенник». Разобрались кое-как. С помощью писателя поймали-таки Чичикова и утопили.

Важная деталь. Во втором – неоконченном – томе «Мертвых душ» Чичикова, вовремя убравшегося из перепуганного города NN, все же арестовали. И собирались публично наказать. Правда, тут же появился откуда-то ушлый юрисконсульт, пообещавший за тридцать тысяч рублей все уладить. Но платить не пришлось. Благодаря заступничеству старика Муразова его отпустили. Перед отъездом он даже сшил себе новый фрак из любимого сукна «наваринского пламени с дымом». Сел в бричку и поехал, размышляя: «И зачем было предаваться так сильно сокрушению? А рвать волос не следовало бы и подавно».

В булгаковской же инсценировке «Мертвых душ» (1930–1931) Чичиков был задержан «как подозрительный человек» в самом городе сразу после смерти прокурора. Вскоре к нему в «арестное помещение» острога зашли полицмейстер Алексей Иванович и жандармский полковник Илья Ильич, которые его и схватили. Между ними произошел занимательный и прямой разговор, быстрый и без экивоков:

Полицмейстер (тихо, Чичикову). Тридцать тысяч. Тут уж всем вместе – и нашим, и полковнику, и генерал-губернаторским.

Чичиков (шепотом). И я буду оправдан?

Полицмейстер (тихо). Кругом…

Жандармский полковник (тихо, Чичикову). Убирайтесь отсюда как можно поскорее, и чем дальше – тем лучше. (Рвет крепости.)

Ничего не поделаешь! Двадцатый век на дворе – за все надо платить!

Итак, история с возрождением Павла Ивановича благополучно закончилась. Каковы ее уроки? Первый – практический: классику надо знать! Если бы ответственные лица, которых очаровал Чичиков, читали Гоголя, то и скандала бы не было. Шуткой вроде бы сказал об этом писатель, но в ней заключена большая правда. От образованности и культуры тех, кто принимает решения, особенно государственные, очень многое зависит: в «темных углах» слишком хорошо живется всякого рода мошенникам и приспособленцам. И второй – к сожалению, до сих пор теоретический. Пока есть благодатная почва для Чичиковых, они, подобно Невзорову-Ибикусу из А. Толстого, бессмертны.

Где служат лицам или ведомствам, а не общему делу, где льстят и угодничают, ища расположения начальства, где личная сиюминутная выгода важнее истинных интересов людей и государства, а желание отчитаться о выполнении директив и указов и рапортовать об успехах опережает здравый смысл и гражданскую порядочность, – там Чичиковы всегда кстати.

Не об этом ли сокрушался Гоголь в сохранившейся концовке второго тома «Мертвых душ», предвидя расползание зла? «Дело в том, – напрямую обращается он к читателям, – что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия, все оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как ни ограничивай он в действиях дурных чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников. Все будет безуспешно, покуда не почувствовал из нас всяк, что он так же, как в эпоху восстанья народ вооружался против врагов, так должен восстать против неправды».

Те времена, в которые Булгаков привел Павла Ивановича, для всего нашего семейства оказались весьма подходящими. Революция, гражданская война, голод, разруха, нэп. Одни, не щадя своего и чужого живота, смело шли в бой «за власть Советов» и свято верили, что уже завтра их ждет светлое будущее. Другие сопротивлялись новому порядку или просто выживали. Ну, а третьи приспосабливались. И весьма удачно – они хорошо знали, как это делается.

«Третьих» оказалось немало. «Вылезли, – по выражению Гоголя, – из всех нор тюрюки и байбаки» и немедленно начали врастать в переменяющуюся жизнь. Зоркие писательские глаза их очень быстро разглядели и ужаснулись. Спасать старую Россию они не собирались, строить новую – тоже, а вот жить в тепле и хлебно очень хотели. И ради этого не брезговали ничем, не останавливались ни перед какой преградой, как ржа, съедали все, что им мешало.

Именно такими персонажами заселил свои пьесы «Мандат» (1924) и «Самоубийца» (1928) Н. Эрдман. Подобно Гоголю и Щедрину, драматург не пощадил никого из собравшихся, ибо практически каждый из них оказался «ненастоящим».

Олимп Валерианович. Но вы все-таки коммунист?

Павел Сергеевич. Нет, товарищи, я вообще…

Олимп Валерианович. Как – вообще?

Павел Сергеевич. Я, товарищи, вообще такой разносторонний человек.

Олимп Валерианович Кончено. Все погибло. Все люди ненастоящие. Она ненастоящая, он ненастоящий, может быть, и мы ненастоящие?!

Автоном Сигизмундович. Что люди, когда даже мандаты ненастоящие.

В подтверждение этого один из молодых «ненастоящих» на вопрос «Вы в бога верите?» без запинки отвечает: «Дома верю, на службе нет…», а другой – постарше – готов принять революцию, если бы ее «сделали через сто лет».

Яснее всего об истинном своем и окружающих желании высказались главные персонажи пьес: мнимый коммунист Павел Сергеевич Гулячкин («Мандат») и несостоявшийся покойник Семен Семенович Подсекальников («Самоубийца»).

На вопрос матери «Как же теперь честному человеку на свете жить?» Павел Сергеевич, не задумываясь, отвечает: «Лавировать, маменька, надобно лавировать».

Поначалу все получалось. Даже картины в комнате Павел Сергеевич развесил удачно. На одной стороне полотна – «Вечер в Копенгагене» или даже «Верую, Господи, верую», а ежели перевернуть – Карл Маркс (он «у них самое высшее начальство»). Во избежание ошибки Павел Сергеевич в прихожей в матовом стекле даже дырочку проскоблил, чтобы точно знать, что за гость. Явится, к примеру, домовый председатель или из отделения милиции комиссар, – пожалуйста: Карл Маркс. А для порядочного человека можно перевернуть, и получится «Вечер в Копенгагене»: «…приди к нам хоть сам господин Сметанич, и тот скажет, что мы не революционеры какие-нибудь, а интеллигентные люди».

Узнав, что господин Сметанич, сын которого собирается жениться на Варваре Гулячкиной, в приданое «коммуниста просит», Павел Сергеевич после уговоров матери решает записаться в партию и даже покупает себе портфель. А чтобы все было как полагается, выписывает сам себе «Мандат», ибо «без бумаг коммунисты не бывают».

Правда, не зная точно, к какому берегу все-таки пристать, Павел Сергеевич в какой-то момент слегка растерялся. С одной стороны, он уверен, что «коммунисты Россию спасти не позволят», а потому надо держаться новой власти. С другой – всякое может случиться: «Если в Россию на самом деле какого-нибудь царя командируют, то меня тут же безо всяких разговоров повесят, а после доказывай, что ты не коммунист, а приданое».

Задумался Павел Сергеевич: «при старом режиме меня за приверженность к новому строю могут мучительской смерти предать» и «при новом режиме за приверженность к старому строю меня могут мучительской смерти предать». Выход есть! Надобно лавировать! И тогда он «при всяком режиме бессмертный человек». Вот еще один Ибикус!

Приободрился наш персонаж: «Вы представляете, мамаша, – увлеченно воскликнул он, – какой из меня памятник может получиться. Скажем, приедут в Москву иностранцы: „Где у вас лучшее украшение в городе?“ – „Вот, скажут, лучшее украшение в городе“. – „Уж не Петр ли это Великий?“ – „Нет, скажут, поднимай выше, это Павел Гулячкин“».

Дальше – больше. Воображение рисует совсем радужную картину: «…меня в Кремль без доклада пускать будут… санатории имени Павла Гулячкина выстроят…» А что в ответ? Вот тут-то и прорывается затаенное: «Вы думаете, товарищи, что если у меня гастрономический магазин отняли и вывеску сняли, то меня уничтожили этим? Нет, товарищи, я теперь новую вывеску вывешу и буду под ней торговать всем, что есть дорогого на свете. Всем торговать буду, всем!» Гулячкин – не Чичиков, но как же он по-семейному похож на Павла Ивановича, в начале 1920-х годов прибывшего по воле Булгакова в Москву.

А вот скромный Семен Семенович больше напоминает другого представителя нашего семейства. Его монологи в конце пьесы, которую в свое время в отличие от «Мандата» так и не опубликовали и не допустили до сцены, на удивление близки идеалам Молчалина.

«Товарищи, – обращается он к изумленной толпе, собравшейся на похороны, – я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество… Но перед лицом смерти что может быть ближе, любимей, родней своей руки, своей ноги, своего живота. Я влюблен в свой живот, товарищи. Я безумно влюблен в свой живот, товарищи».

Но это еще не все. «Разве я убежал от Октябрьской революции? – обиженно заявляет Подсекальников. – Весь Октябрь я из дому не выходил. У меня есть свидетели. Вот стою я перед вами, в массу разжалованный человек, и хочу говорить со своей революцией: что ты хочешь? Чего я не отдал тебе? Даже руку я отдал тебе, революция, правую руку свою, и она голосует теперь против меня. Что же ты мне за это дала, революция? Ничего. А другим? Посмотрите в соседние улицы – вон она им какое приданое принесла. Почему же меня обделили, товарищи?… А прошу я немногого. Все строительство ваше, все достижения, мировые пожары, завоевания – все оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь и приличное жалование».

Ну, а теперь – совсем по-молчалински: «Разве мы делаем что-нибудь против революции? С первого дня революции мы ничего не делаем. Мы только ходим друг к другу в гости и говорим, что нам трудно жить. Потому что нам легче жить, если мы говорим, что нам трудно жить. Ради бога, не отнимайте у нас последнего средства к существованию, разрешите нам говорить, что нам трудно жить. Ну хотя бы вот так, шепотом: „Нам трудно жить“. Товарищи, я прошу вас от имени миллиона людей: дайте нам право на шепот. Вы за стройкою даже его не услышите. Уверяю вас. Мы всю жизнь свою шепотом проживем». Будем «годить»! – как у Салтыкова-Щедрина.

Мы еще вернемся к такому шепоту и молчанию. Не простые это жалобы маленького человека, который готов жить скромно и порядочно. Эрдман прекрасно понимал-предчувствовал и предвидел, чем обернутся они для большинства людей в недалеком будущем.

Громче всех в те годы – «во весь голос» – выступил против новых представителей нашего семейства В. Маяковский. Он, наверное, лучше многих понял и испытал на себе, как эта плесень разъедает и великие мечты, и человеческие души. Возможно, как человек Маяковский воспринял эту угрозу очень лично, а как поэт очень остро. Многие его стихотворения конца 1920-х годов просто кричат о беде.

Феерическая комедия «Клоп» (1928–1930) с Пьером Скрипкиным (он же Присыпкин: бывший рабочий, бывший партиец, ныне жених) – об этом. И драма «Баня» (1929–1930) с товарищем Победоносиковым (главным начальником по управлению согласованием!) – о том же: «Он шипит бумажным удавом каждый раз, когда возвращается домой, беременный резолюциями». Здесь, правда, все серьезнее и острее.

Кроме многоликого «главначпупса», в этой пьесе есть свой бессмертный Ибикус – товарищ Моментальников, репортер (и Эрдман, и Маяковский явно читали «Похождения Невзорова» А. Толстого). Показателен его диалог с мадам Мезальянсовой, сотрудницей ВОКС (было такое Всесоюзное общество культурной связи с заграницей):

Мезальянсова. Мосье Моментальников, товарищ Моментальников! Сотрудник! Попутчик! Видит – Советская власть идет, – присоединился. Видит – мы идем, – зашел. Увидит – они идут, – уйдет.

Моментальников. Совершенно, совершенно верно, – сотрудник! Сотрудник дореволюционной и пореволюционной прессы. Вот только революционная у меня, понимаете, как-то выпала. Здесь белые, там красные, тут зеленые, Крым, подполье… Пришлось торговать в лавочке. Не моя, – отца или даже, кажется, просто дяди. Сам я рабочий по убеждениям. Я всегда говорил, что лучше умереть под красным знаменем, чем под забором. Под этим лозунгом можно объединить большое количество интеллигенции моего толка. Эчеленца, прикажите, – аппетит наш невелик!

Еще в стихотворении «О дряни» (1920–1921) Маяковский, словно предчувствуя будущую беду, довольно бодро резанул по «мурлу мещанина»:

Со всех необъятных российских нив,с первого дня советского рождениястеклись они,наскоро оперенья переменив,и засели во все учреждения.Намозолив от пятилетнего сидения зады,крепкие, как умывальники,живут и поныне —тише воды.Свили уютные кабинеты и спаленки.

Но тогда поэту, видимо, еще казалось, что, указав на болячку, ее сразу можно вылечить.

Маркс со стенки смотрел, смотрел…И вдругразинул рот,да как заорет:«Опутали революцию обывательщины нити.Страшнее Врангеля обывательский быт.Скорееголовы канарейкам сверните —чтоб коммунизмканарейками не был побит».

Вскоре поэт воочию убедился, что это не издержки и болячки роста. Все гораздо страшнее. Это болезнь, и проникла она слишком глубоко. И пришла она не только из «вне», но завелась «внутри» нового мира, в который он романтически поверил и которому отдал жар своего сердца и огромного таланта.

Многие стихотворения 1928 года – об этом. По нарастающей! «Трус», «Стих не про дрянь, а про дрянцо…», «Халтурщик», «Служака», «Подлиза». Поэт будто в клетке, словно опутан какой-то смрадной сетью и не может ее разорвать. Снова и снова он возвращается к больной теме. Каждая строчка – крик!

– Нам, мол,     с вами          думать неча,если думают вожди.     Блещут          знаки золотые,гордо     выпячены          груди,ходят     тихо          молодыеприспособленные люди.(«Служака»)

Надежда на лучшее все-таки остается («У нас еще не Эдем и рай – мещанская тина с цвелью. Работая, мелочи соизмеряй с огромной поставленной целью»). Но поэт понимает, что вот эти «новые» будут пострашнее «старых», ибо, перевызубривши «измы» и «вросши» в свое место, они навсегда покончили с «мыслями о коммунизме».

И стали так походить на «старых», что и не отличишь.

Ухо в метр     – никак не менее —за начальством     ходит сзади,чтоб, услышав     ихнье мнение,завтра     это же сказать им.Если ж     старший          сменит мнение,он     усвоит          мненье старшино:– Мненье —     это не именье,потерять его     не страшно.(«Трус»)

Не правда ли, повеяло чем-то до боли знакомым? А вот тут уже не просто легкий ветерок, но ураган пошлости и приспособленчества, который сметает все на своем пути.

Этот сорт народа —     тихи бесформен,     словно студень, —очень многие     из нихв наши     дни          выходят в люди…Все похвалит,     впавши          в раж,что     фантазия позволит —ваш катар,     и чин,     и стаж,вашу доблесть     и мозоли.И ему     пошли          чины,на него     в быту          равненье…Клад его —     его талант:нежный     способ          обхожденья.Лижет ногу,     лижет руку,лижет в пояс,     лижет ниже…(«Подлиза»)

Итог – страшный, но исторически понятный: награда («Где-то будто вручены чуть ли не – бразды правленья»), ибо «уважать начальство надо».

Вот тут, пожалуй, к поэту приходит горькое понимание о неистребимости этой братии в принципе. И он, в несвойственном ему стиле, бессильно завершает:

Сместь бы     всех,          кто поддались,всех,     радеющих подлизам,всех     радетельских          подлиз.

Да, многовато будет, всех не сметешь. Такой горечи не было ни у одного из разоблачителей нашего семейства. Поэты все воспринимают острее?! Накопилось очень много личного?! Или слишком велика оказалась пропасть между мечтой и реальностью?! Не зря в том же 1928 году Маяковский в названии стихотворения «Земля наша обильна» практически дословно повторил рефрен знаменитой «Истории государства российского от Гостомысла до Тимашева» А. К. Толстого, написанной ровно 60 лет назад:

Земля наша богата,Порядка в ней лишь нет…Земля, как есть, обильна,Порядка только нет…Глядишь, земля обильна,Порядка ж снова нет…

Да и само стихотворение, посвященное (на первый взгляд) впечатлениям от южного берега Крыма, завершается очень похоже:

О,     до чего же          всего у нас много,и до чего же ж     мало умеют!

Через два года Маяковского не стало. Какую роль сыграло наше семейство в его трагическом уходе? Важную! Подобных примеров и в литературе, и в истории немало. Вот один из них.

Помните, О. Табаков в интервью рассказывал, как Балалайкин уже нашего времени высмеивал мушку-дрозофилу? Ох, непростая это мушка. Когда-то наделала она много шума.

Жил да был на свете Трофим Денисович Лысенко, академик. В 40-х – начале 50-х годов прошлого века руководил он советской сельскохозяйственной и биологической наукой. Долгое время своими спекуляциями на реальных потребностях страны и прожектами волшебных превращений в сельском хозяйстве он обманывал руководителей партии и правительства.

Советская школа генетиков, занимавшая в 1930-е годы одно из ведущих мест в мире, была им и его подпевалами с санкции «верхов» просто разгромлена под лозунгами борьбы с идеализмом и «вейсманизмом-менделизмом-морганизмом». Безграмотные и антинаучные (но такие понятные и выгодные «верхам»!) теории Лысенко, подкрепленные запрещением всякой деятельности инакомыслящих, привели, как говорили позже, к установлению во многих областях советской науки «аракчеевского режима в его худшей форме».

Удивительные совпадения! Подобно Чичикову, исправно пускавшемуся после очередной неудачи в новую аферу, Лысенко, потерпев фиаско, тут же предлагал и широко рекламировал иные способы коренного улучшения сельского хозяйства, которые в свою очередь оказывались теоретически и практически несостоятельными. Причем, как свидетельствовали современники, каждое новое обещание и предложение сопровождались энергичной травлей противников и являлись способом «замаскировать провал предыдущего и избежать ответственности за него перед государством».

Как и Чичиков, Лысенко считал себя специалистом (видимо, брал пример с партийных вождей!) во всех областях. Невероятно, но факт: на лекции в МГУ весной 1955 года президент ВАСХНИЛ утверждал, что «при питании различных видов птиц мохнатыми гусеницами эти птицы откладывают яйца кукушки».

Конечно, параллели в какой-то мере условны, но механизм приспособленчества и мошенничества у литературных негодяев и их реальных «родственников» поразительно похож. Сегодня мы уже знаем немало подробностей жизни и деятельности многочисленных Загорецких, Молчалиных, Шприхов, Чичиковых и Глумовых прошлых десятилетий нашей истории. Писатели ничего не придумали. Их беспокойство совершенно обосновано.

Похоже, что и во времена Лысенко ответственные товарищи Гоголя тоже не читали! А сейчас читают?

Щедринский хамелеон – характер почти символический, развитый до предела. Опираясь на читательский опыт при создании портрета своего антигероя, писатель дает изображению пространственную широту и историческую глубину. Как тут не вспомнить Гоголя, использовавшего грибоедовский ход в развитии сплетни о Чичикове.

Давайте переведем дух и на время покинем семейство Молчалиных-Глумовых. Поговорим о явлениях другого свойства. На первый взгляд, они не имеют никакого отношения к истории похождений наших негодяев. Но только – на первый. Салтыков-Щедрин считает, что очень даже имеют. И мы в этом еще не раз убедимся.

Жил-был на свете город Глупов, летопись которого описана в программной «Истории одного города». Много он видел разных градоначальников, немало претерпел от их причудливого правления, но выстоял. А вот послали в Глупов нового – Угрюм-Бурчеева, и после недолгого его пребывания, как сказано у писателя, «история прекратила течение свое». Что же произошло?

Угрюм-Бурчеев однажды решил, что «старая жизнь безвозвратно канула в вечность», а для построения новой надо «сначала разрушить город, а потом уже приступить и к реке». Дело в том, что Глупов своей «неправильностью» не понравился градоначальнику сразу. Детальный же осмотр показал – его надо не улучшать, а создавать заново. Река тоже не вписалась в представления Угрюм-Бурчеева о правильности: «Прямая линия, отсутствие пестроты, простота, доведенная до наготы, – вот идеалы, которые он знал и к осуществлению которых стремился».

Более того, самим своим существованием река бросала вызов: «Излучистая полоса жидкой стали сверкнула ему в глаза, сверкнула и не только не исчезла, но даже не замерла под взглядом этого административного василиска. Она продолжала двигаться, колыхаться и издавать какие-то особенные, но несомненно живые звуки. Она жила». Участь реки была решена: «Уйму! я ее уйму!»

Город с помощью самих жителей – глуповцы! – был разрушен довольно быстро, а вот река никак не хотела останавливаться или менять течение. Уже и покорные обыватели надумали возроптать: «До сих пор разрушались только дела рук человеческих, теперь же очередь доходила до дела извечного, нерукотворного».

Но градоначальник был непреклонен. Да и с чего ему сомневаться? «Он, – провидчески замечает писатель, – не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою, можно покорить мир. Он ничего не знал ни о процессе образования рек, ни о законах, по которым они текут вниз, а не вверх, но был убежден, что стоит только указать: от сих мест до сих – и на протяжении отмеренного пространства наверное возникнет материк, а затем по-прежнему, и направо и налево, будет продолжать течь река».

Схватка продолжалась долго: река не давалась. Но и прохвост не отступал. Знал, что ему за это ничего не будет: ведь само высокое начальство, пославшее его в Глупов, благословило великие планы переустройства города и одобрило намерение «уловить Вселенную». Наконец все, что было под рукой, оказалось в воде, и река, замерев, стала разливаться по равнине.

«К вечеру разлив был до того велик, что не видно было пределов его, а вода между тем все еще прибывала и прибывала. Откуда-то слышался гул; казалось, что где-то рушатся целые деревни, а там раздаются вопли, стоны и проклятия. Плыли по воде стоги сена, бревна, плоты, обломки изб и, достигнув плотины, с треском сталкивались друг с другом, ныряли, опять всплывали и сбивались в кучу в одном месте. Разумеется, Угрюм-Бурчеев ничего этого не предвидел, но, взглянув на громадную массу вод, он до того просветлел, что даже получил дар слова и стал хвастаться.

– Тако да видят людие! – сказал он, думая попасть в господствующий в то время фотиевско-аракчеевский тон…»

Безумный восторг охватил преобразователя. Он уже видел, как по его рукотворному морю плавают военный и торговый флоты, первый беспрерывно бомбардирует кого-то, второй перевозит драгоценные грузы. «Нет ничего опаснее, – беспокойно и предупреждающе замечает Щедрин, – как воображение прохвоста, не сдерживаемого уздою и не угрожаемого непрерывным представлением о возможности наказания на теле. Однажды возбужденное, оно сбрасывает с себя всякое иго действительности и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые грандиозные. Погасить Солнце, провертеть в Земле дыру, через которую можно бы наблюдать за тем, что делается в аду, – вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достойными своих усилий».

Дабы не пугать читателя, подзабывшего финал щедринского повествования, скажу сразу, что и на этот раз природа выстояла: река прорвала плотину, вошла в свои берега и утопила безумные планы Угрюм-Бурчеева. Не сумев с ней совладать, он постыдно бежал прочь, уводя с собой покорных глуповцев, чтобы на новом месте построить город и назвать его Непреклонском.

В истории Глупова времен последнего градоначальника есть и еще один урок, пострашнее.

Целый день шел Угрюм-Бурчеев в поисках подходящего места для строительства нового города и к вечеру нашел. Это была ровная низина – ни бугорка, ни впадины: «Везде гладь, везде ровная скатерть, по которой можно шагать до бесконечности». Лучшего места не сыскать. И было сказано: «Здесь!»

Каким же представлялся автору проекта этот город будущего, с умилением и трепетом признанный начальством образцовым? «Посредине площадь, от которой радиусами разбегаются во все стороны улицы, или, как он мысленно называл их, роты. По мере удаления от центра роты пересекаются бульварами, которые в двух местах опоясывают город и в тоже время представляют защиту от внешних врагов. Затем форштадт, земляной вал – и темная занавесь, то есть конец свету. Ни реки, ни ручья, ни оврага, ни пригорка – словом, ничего такого, что могло бы служить препятствием для вольной ходьбы… Каждая рота имеет шесть сажен ширины – не больше и не меньше; каждый дом имеет три окна… В каждом доме живут по двое престарелых, по двое взрослых, по двое подростков и по двое малолетков… Одинаковость лет сопрягается с одинаковостью роста… В каждом доме находится по экземпляру каждого полезного животного мужеского и женского пола…»

Естественно, все бесполезное – немощные старики, не подходящие по ранжиру дети – умерщвляется. Грамотности не полагается. «Нет ни прошедшего, ни будущего, а потому летоисчисление упраздняется». Все разбиты на взводы, полки, бригады и непрестанно маршируют. Жизнь марширует по командам: работа, отдых, принятие пищи, сон. Кругом шпионы…

Сама по себе эта жуткая и неправдоподобная картина может вызвать лишь горькую улыбку. Но при чем тут мы? Ведь и писатель не настаивал, что бред Угрюм-Бурчеева станет реальностью. Да и сами глуповцы, а ныне непреклонцы, возводя новый город, стыдились своих деяний: «Груди захлестывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом при воспоминании о бесславном идиоте, который, с топором в руке, пришел неведомо отколь и с неисповедимой наглостью изрек смертный приговор прошедшему, настоящему и будущему…»

И пришло избавление: однажды небеса разверзлись, раздался треск – «и бывший прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе».

Вот и все?! Увы, не так. Отнюдь не фантастика водила пером писателя, а самая прозаическая реальность. Противоестественное желание усреднить и нивелировать человека, переселить его в «ка-за-р-мы», сделать послушной машиной, лишенной индивидуальности и выполняющей только приказы и указания – вовсе не выдумка Угрюм-Бурчеева. Крутицкого помните? То-то. А вот и другое свидетельство – из «Записок о моей жизни» литератора Н. Греча, запечатлевшего быт «военных поселений» времен Александра I и Аракчеева.

«Несколько тысяч душ крестьян превращены были в военных поселян. Старики названы инвалидами (инвалид, по Далю, – „отслуживший, заслуженный воин, неспособный к службе за увечьем, ранами, дряхлостью“ – П. С.), дети – кантонистами (кантонист, по Далю, – „солдатский сын“ – П. С.), взрослые – рядовыми. Вся жизнь их, все занятия, все обычаи поставлены были на военную ногу. Женили их по жребию, как кому выпадет, учили ружью, одевали, кормили, клали спать по форме. Вместо привольных, хотя и невзрачных, крестьянских изб возникли красивенькие домики, вовсе неудобные и холодные, в которых жильцы должны были ходить, сидеть, лежать по установленной форме. Например: „На окошке № 4 полагается занавесь, задергиваемая на то время, когда дети женского пола будут одеваться…“»

Вы думаете, что все это осталось в той жизни и литературе позапрошлого века? Ведь «История одного города» издана в далеком 1870 году. Нет, и еще раз – нет! Читайте!

«Как всегда, Музыкальный Завод всеми своими трубами пел Марш Единого Государства. Мерными рядами, по четыре, восторженно отбивая такт, шли нумера – сотни, тысячи нумеров, в голубоватых юнифах, с золотыми бляхами на груди – государственный нумер каждого и каждой». D-503, O-90, R-12, J-330, S-4711… Нет людей, нет имен. Одни нумера! «Каждое утро… в один и тот же час и в одну и ту же минуту мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час единомиллионно начинаем работу – единомиллионно кончаем. И сливаемся в единое миллионнорукое тело, в одну и ту же… секунду мы подносим ложки ко рту и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум… отходим ко сну…»

Этим систематическим бредом правит Часовая Скрижаль, отмеривающая ритм существования Единого Государства. Оберегает все Бюро Хранителей, зорко следящих, нет ли отступлений от правил. Над всем и всеми – Благодетель, заботящийся о своих подданных и решающий их судьбы. Вокруг города, разделенного на проспекты, – Зеленая Стена, за которой проистекает дикая, неупорядоченная жизнь. Туда когда-то было изгнано все бесполезное и неразумное, все частное и индивидуальное. Доступ, конечно, не разрешен, ибо в Едином Государстве благонамеренны лишь прямые линии (О, бессмертный Угрюм-Бурчеев! Похоже, он тоже Ибикус!), точные цифры, общие мнения и согласованные поступки. Нарушителям – смерть.

Думаю, щедринский прохвост одобрил бы порядки Единого Государства, описанные в сатирической утопии Е. Замятина – романе «Мы», созданном в начале 1920-х годов и впервые опубликованном у нас в 1988 году. Здесь воплотились самые сокровенные его мечты. Вплоть до некой стены – «темной занавеси», за которой начинается другая жизнь, по терминологии безумного «уловителя Вселенной» – «конец свету».

Конечно, Непреклонск и замятинское государство отличны по уровню технического развития (50 лет разницы), но по степени унижения человеческого естества они достойны друг друга во всем, даже в области регулирования интимной жизни людей. Уже в проекте будущего города, одобренном угрюм-бурчеевским начальством, поражала воображение «страшная масса исполнительности, действующая как один человек»: «Весь мир представлялся испещренным черными точками, в которых, под бой барабана, двигаются по прямой линии люди, и все идут, все идут. Эти поселенные единицы, эти взводы, роты, полки – все это, взятое вместе, не намекает ли на какую-то лучезарную даль, которая покамест задернута туманом, но со временем, когда туманы рассеются… Что же это, однако, за даль? Что скрывает она? – Ка-за-р-мы! – совершенно определительно подсказывало возбужденное до героизма воображение».

Замятинские многомиллионные нумера, мерно шагающие под Марш Единого Государства, живущие в домах-коробках на виду у Бюро Хранителей, счастливые своим «математически безошибочным счастьем», – яркое продолжение безумной эстафеты разрушения естества. Воистину, горько признается вслед за Щедриным писатель начала ХХ века, «великая, божественная, точная, мудрая прямая – мудрейшая из линий».

Одобрил бы Угрюм-Бурчеев и жизненный уклад некоего государства Океании, описанный английским писателем Джорджем Оруэллом (псевдоним Эрика Блэра) в романе «1984», который увидел свет в 1949 году, а в нашей стране опубликован только в начале 1989-го.

Здесь есть все, что мило его сердцу. И Старший Брат, царящий над всеми, безраздельно управляющий послушными согражданами. И полиция мыслей с вездесущими телеэкранами, которые неотступно присматриваются и прислушиваются ко всему, что происходит в стране. И расписание работы, быта, отдыха людей, одетых в униформу, которое должно неукоснительно соблюдаться. Не исключено, что щедринский прохвост, построив свой Непреклонск, мог бы провозгласить и три главных лозунга, по которым живет Океания: «Война – это мир. Свобода – это рабство. Незнание – сила». Отменил же он прошлое и будущее и упразднил летоисчисление. Вместе с грамотностью!

Во многом Угрюм-Бурчеев преуспел не меньше, чем его последователи. Если днем он лично руководил жизнью города, то по ночам над Непреклонском витал его дух и зорко стерег обывательский сон.

Также непогрешим и всемогущ Старший Брат: «Каждое достижение, каждый успех, вся мудрость, все счастье, вся доблесть непосредственно проистекают из его руководства и им вдохновлены» (как это поразительно похоже на реальные славословия многим «вождям» и «отцам» разных народов!). И совсем уж по угрюм-бурчеевски обходятся в Океании с прошлым: его непрерывно перекраивают и подгоняют под день сегодняшний, переписывая газеты и речи, переделывая статистику и всевозможные документы, заставляя людей забывать о том, что было, ибо «если факты говорят обратное, тогда факты надо изменить».

Этим логично занимается Министерство правды. Министерство изобилия, естественно, морит людей голодом, а Министерство любви, конечно же, проводит репрессивную и шпионскую работу. Ну, а Министерство мира, как и положено ему, ведает вопросами войны.

Духом щедринского градоначальника проникнуто и убеждение власть имущих Океании в том, что истинному патриоту «не положено иметь никаких личных чувств и никаких перерывов в энтузиазме», так как нет «иной любви, кроме любви к Старшему Брату».

Да, мрачный выстраивается ряд. Очень похожий на то, что было не в книгах…

Но причем тут все-таки, скажете вы, наше неблагородное семейство? Что значат бледные тени на страшном фоне угрюм-бурчеевых?

Многое! Они друг друга производят на свет Божий. Сон разума, считал великий испанский художник Франсиско Гойя, рождает чудовищ. Каждый раз рядом со Старшим Братом оказывается послушный и угодливый Младший Брат – они врозь не живут. Возьмите любого Фамусова или Крутицкого – рядом всегда найдете Молчалина или Глумова, которые хоть и держатся в тени начальственной спины, но тенью не являются. Они «блаженствуют» и «переползают», ни в чем не замечены и свободны «от приговоров истории и потомства».

Во многих пророческих сюжетах Салтыкова-Щедрина бессловесные Молчалины, равнодушно и бездумно выполняющие указания сверху и лично ни за что не отвечающие («Нам, мол, с вами думать неча, если думают вожди» – Маяковский!), играют роль безотказных винтиков и отлично смазанных шестеренок. Это они засели во всевозможных департаментах «Государственных Умопомрачений», «Возмездий и Воздаяний», «Преуспеяний и препон», «Устранения и порождения недоразумений» и им подобных («Комиссия построения» и «Комиссия наблюдения» – Булгаков, комиссия по «управлению согласованием» – Маяковский!). Это они выступали против любых изменений, ибо, как заметил один из щедринских Молчалиных, для нас «всякая перемена – мат!»

Новые поколения Молчалиных в процессе эволюции закрепили родовые качества и приобрели другие. Они размножились, объединились, вросли во все сферы жизнедеятельности общества и стали серьезнейшим тормозом на путях его развития. Потому-то один из самых яростных ударов щедринской сатиры направлен именно против них. Молчалины явные и тайные, названные по имени и безымянные присутствуют во многих произведениях писателя. Но наиболее полно и сочно их коллективный портрет выписан в эпопее «Господа Молчалины», части которой печатались журналом «Отечественные записки» в 1874–1876 годах, а через два года соединились в отдельном издании под заголовком «В среде умеренности и аккуратности».

Более пятидесяти лет разделяет «Горе от ума» и «Господ Молчалиных». Как изменились нравы! То время призывало пылких Чацких, бескорыстно служивших истине и бесстрашно бросавшихся в бой. Это – выдвинуло на первый план Молчалиных, которых «и современники, и потомство разумеют под темным наименованием „и другие“. То было время надежд и стремлений, это принадлежит к таким „минутам затишья в истории человеческой общественности, когда человеку ничего другого не остается желать, как тишины и безвестности“. Молчалины, по мнению писателя, как раз и являются „полнейшими выразителями“ современной действительности, которую вполне можно уподобить сумеркам. Только они „сохраняют среди этих сумерек остроту зрения, они видят и различают“ там, где „настоящий, заправский человек не может сделать шага, чтобы не раскроить себе лба“».

Что же они различают? Ту «счастливую область умеренности и аккуратности, под сению которой зиждется человеческое благополучие, скромное, но прочное, не сопровождаемое трубными звуками, ни блеском апофеоз, но взамен того вполне удовлетворившееся и успокоившееся в самом себе».

Основной – неразменный! – капитал молчалинского клана остается тем же. Вечная валюта! Вложенная в любое сомнительное предприятие, она всегда давала и дает прекрасный процент: «благополучие, до которого нет дела ни современникам, ни истории» и «свободу от приговоров истории и потомства». Общественная репутация всякого Молчалина, как и прежде, заключена в малом: «ни в чем не замечен». А это значит – «послушлив, благонадежен, исполнителен и, стало быть, может быть пристроен к какому угодно делу». Что открывает «целый мир не блестящих, но прочных благополучий… Тут все: и верный кусок пирога, и благосклонная улыбка „нужного человека“, и спокойный послеобеденный сон, и чувство обеспеченности от риска сломать себе шею…»

Разумеется, Молчалины – «не инициаторы, а только исполнители, не знающие собственных внушений». Они никогда никому не бросят слова участия, но и не вздернут никого «на дыбу». Ежели такое случится, и кого-то вздернут, то «ей-Богу, не сами собой!», а по поручению или во исполнение. Вот это – столь знакомое всем и поныне – оправдание как раз и «спасает их и от завистливых подыскиваний современников, и от строгостей истории. И потому их обеспеченность, солидность и уместность растут по мере того, как умаляется, так сказать, истаивает в них сознательность. „Изба моя с краю, ничего не знаю“ – вот девиз каждого Молчалина. И чем ярче горит этот девиз на лбу его, тем прочнее и защищеннее делается его существование».

Что же все-таки «знает» Молчалин, что его беспокоит и волнует, что дорого ему? Точка отсчета всегда и во всем одна: это «маленькое, вечно ноющее я, окрепнувшее в суровой школе угнетения», ставшее «для своего обладателя центром, к которому приурочивается жизнь целой Вселенной. Пускай кровь льется потоками, пусть человечество погрязает в пучине духовной и нравственной нищеты – ни до чего нет дела этому я до тех пор, пока привычная обстановка остается неприкосновенною, пока не затронуты те интересы, которых совокупность составляет область умеренности и аккуратности. Это интересы серенькие, но необыкновенно цепкие. Дешевизна или дороговизна квартир, съестных припасов и других незатейливых жизненных удобств, возможность или невозможность оставаться при однажды принятом образе жизни и привычках – вот обыкновенная их канва. Но в них заключено все внутреннее содержание забитого человека, и потому в его глазах они представляют единственное мерило для оценки великих и малых событий, совершающихся на всемирной арене. Для защиты их неприкосновенности считаются возможными и законными все средства: унижение, злоба, предательство, месть…»

Чувствует ли Молчалин вину перед людьми за столь эгоистическое существование? Вряд ли. Он во всем оправдывает себя, считая свою жизнь чуть ли не подвижнической, ибо должен всего добиваться сам, от всех терпеть: ни от природы, ни от родителей не получил он ничего, кроме животной тяги к благополучию и умения приспосабливаться. Значит, ни на кого не рассчитывая, он принужден сам себе искать точку жизненной опоры. Ищет, сообразно идеалам умеренности и аккуратности, и находит в «нужном человеке» – в хозяине.

Вы думаете, это легко и весело? Отнюдь. Вспомните науку послушания, открытую Алеше Молчалину еще в детстве, его житье-бытье в доме Фамусова. Или взгляните, приглашает читателя Салтыков-Щедрин, как это делается в новые времена. Возможно, вы даже пожалеете бедного Молчалина. Что ж, и взглянем.

Для начала герой наш освобождается от «некоторых признаков, составляющих принадлежность образа и подобия Божия», т. е. от всего индивидуального и необщепринятого, ибо хорошо знает, что будущий хозяин первым делом подозрительно осмотрит его с головы до ног: «нет ли в нем чего, хоть искры какой-нибудь». Не выйдет! «Молчалин уже предвидел этот осмотр и успел наскоро, одним плевком, потушить всю небольшую сумму искр, которыми обладал… Он в порядке…»

Дальше – труднее. Надо выбрать себе не какого-нибудь, а подходящего хозяина, который сам крепко стоит на ногах и от которого следует «ожидать покровительства и наибольшей суммы полезных приспособлений». Здесь, авторитетно свидетельствует писатель, многие Молчалины ошибаются, и будущее их совсем уж незавидно. Попадется какой-то вертопрах или ненадежный человек – вся наука послушания пойдет насмарку. Потому-то, замечает Щедрин, «чаще случается встречать Молчалиных, малодушно спившихся с круга, небритых, влачащих жалкое существование в вонючих, обшарпанных одеждах, нежели Молчалиных солидных, с тщательно выбритыми, лоснящимися щеками и в чистеньких вицмундирах, пиджаках и поддевках».

Но и тому, кто сделает верную ставку, еще рано надеяться на успех. Надо точно понять «базарные настроения» и предложить будущему покровителю именно то, в чем он нуждается, предстать перед ним таким, какой ему необходим (Молчалин это нутром чует, а Глумов умом понимал, но делали они одинаково!). При этом опаснее всего – не разобраться в конъюнктуре, ошибиться в политической подоплеке спроса. Бывает на рынке в ходу «так называемые либеральные настроения» (Репетилов / Городулин – П. С.), которые хоть и привлекательны, но в итоге, если не понять их настоящий смысл, всегда затянуты в жизненный омут, откуда уже не выплыть. Лучше, гласит молчалинская мудрость, ориентироваться на мнения устоявшиеся, на позиции консервативные и «раз навсегда сказать себе», что нельзя присоединяться к «настроениям скоропреходящим, не стоящим ломаного гроша».

Естественно, чтобы разобраться со всеми этими неизвестными и «угодить в надлежащую точку», требуются «большая опытность и стойкость», «замечательной остроты ум» (потому и породнились Молчалины с Глумовыми!), «труд утомительный, непосильный», «замечательное чутье». Допускается при этом «выбрать разом несколько представителей базарных запросов и всем одинаково угодить» (тут уж Глумов явно обходит Молчалина). Но сей путь – лишь для наиболее способных, ибо «это уже не просто сметка, но пронырство, предательство, почти дипломатия». Не каждый его осилит.

Теперь – новый этап: «приручение обретенного субъекта». Дело сложнейшее, унизительное, чреватое многочисленными издержками, физическими и моральными. Тут уж все идет в ход: терпение, лесть, самобичевание, хитрость. Главное, чтобы оценили – результат вознаградит за все. Состоялось.

Наконец, «мало-помалу Молчалин становится в ряды необходимой домашней челяди и делается одним из самых видных членов ее. Перед ним нет ничего заветного, постыдного и скрытного; в его глазах беззастенчиво разоблачаются все ахиллесовы пяты, все душевные убожества».

Сколько нужно иметь терпения, чтобы преодолеть тошноту, возбуждаемую видом обнаженного «субъекта». Сколько самоотверженности, чтобы быть постоянным слушателем его душевных излияний. Но Молчалин все перетерпит, все преодолеет, ибо ни на минуту не забывает об идеале умеренности и аккуратности, к которому он так долго стремился.

На этом, пожалуй, кто-то мог бы и остановиться: он нужен, его ценят. Но настоящий Молчалин – не альтруист. Ведь главная цель – «и награждения брать, и весело пожить» – еще не достигнута. А потому он, «предаваясь процессу ежеминутного оглаживания» хозяина, будет выжидать своего часа и со временем – не сомневайтесь! – «нащупает в оглаживаемом „субъекте“ такую седлистую впадину, на которую можно, с Божиею помощью, очень ловко засесть. И вот он постепенно, день за днем, начинает поднимать свою ногу, выше, выше… В одно прекрасное утро он уже там, в седле. Он до мозга костей изучил своего „субъекта“; он дошел, относительно его, до такого ясновидения, что заранее угадывает все его норовы, все душевные непредвиденности. Теперь он может ездить на нем сколько угодно и как угодно направлять его швыряния».

Есть, конечно, опасность, что «субъект» вдруг поймет свое положение или кто-то из целой массы Молчалиных, с завистью следящих за успехами сородича, ему шепнет: «А славно-таки Алексей Степаныч вас обучил под седлом ходить!» Но Молчалин начеку, он – опытный наездник, хорошо знающий, чем грозит ему падение.

А дальше? Достигнутое надо сохранять, огонь поддерживать. Хозяин требует все новых и новых знаков преданности, желая за свои благодеяния получать сполна. И получает. Молчалин неистощим. Ситуация классическая, отшлифованная не одним поколением хозяев и рабов.

«Чем больше поражается обоняние куревом фимиамов, тем больше оно их требует. Чем грубее сегодняшняя лесть, тем грубейшею должна быть лесть завтрашняя. Это бездонный сосуд, который может наполнить только такая неутомимо преданная изобретательность, какою обладает Молчалин.

– Красавец! – восклицает сегодня Молчалин в благоговейном исступлении.

– Будто?

– Полубог!

– Вот тебе двугривенный!

Назавтра этот разговор уже видоизменяется.

– Полубог! – восклицает Молчалин в том же исступлении благоговения.

– Будто?

– Юпитер!

– Вот тебе четвертак!

Сколько нужно двугривенных и четвертаков, чтобы из них составить обеспеченную тарелку щей и кусок пирога!»

Вот теперь, цепко взобравшись на лестницу, ведущую к вершинам умеренности и аккуратности, благонамеренности и благонадежности, к его вершинам благополучия, Молчалин может чуть передохнуть. Он сделал самую черную работу и должен перед новым восхождением, которое будет длиться долго, до конца дней, привести себя в порядок. Жениться, обзавестись хозяйством и домом, чтобы выглядеть достойно и солидно.

Например, таким, каким встретил его повествователь после нескольких лет разлуки: «Когда я возвратился в Петербург, Алексей Степаныч служил уже в другом ведомстве, и не экзекуторской части (т. е. не мелким чиновником, ведавшим хозяйственными делами и следившем за внешним порядком в канцелярии – П. С.), а в так называемой действующей бюрократии, которая уже признается способною писать отношения, предписания и даже соображения. Очевидно, он свое выстрадал и сумел сделаться настолько необходимым, что ему, преимущественно перед другими, поручались щекотливые дела о выеденном яйце. Он уже не мелькал, как прежде, а как-то неслышно и ловко устремлялся, скользя на камергерский манер по паркету канцелярии. Ему не кричали из-за тридевять земель: Молчалин! Но называли Алексеем Степанычем».

Все стало другим. В самой внешности Молчалина, свидетельствует рассказчик, «произошла выгодная перемена: прежде он был поджар, сутуловат и глядел понурившись; теперь – он нагулял себе изрядное брюшко и голову держал не только прямо, но почти наоборот. Даже в присутствии начальства он не сгибался в три погибели, а только почтительно вытягивал шею, как бы прислушиваясь и не желая проронить. Прежде жест у него был беспокойный, угловатый, разорванный; теперь – это был жест спокойный, плавный, круглый. Прежде он читал только афиши, и то на тот лишь случай, что, может быть, начальству угодно будет знать, что делается в балетном мире; теперь – он сам сознавался, что от времени до времени почитывает „Сына Отечества“. „Да-с, почитываем-таки!“ – прямо говорит он».

А взгляды, устремления – стали другими? Может быть, теперь, обретя некоторую независимость, как это часто бывает, Молчалин позволяет себе кое-то необщепринятое? Хотя бы – в словах?

Увы, мы его недооцениваем. Небеса бы разверзлись, ежели б Молчалин изменил своему предназначению, а внешние перемены хоть как-то затронули его нутро. Нет, все на месте: он по-прежнему «в порядке», без «искры», без признаков, «составляющих принадлежность образа и подобия Божия». Хорошо знает свое место под солнцем и не собирается выходить за пределы строго очерченного круга. Во всем и всегда Молчалин – искренний сторонник исполнения, а не инициативы, подчинения, а не рассуждения, округления, а не обострения. Его с пути не собьешь!

– Я, мой друг, – поделился он как-то с менее опытным повествователем, – всю жизнь без рассуждения прожил. Мне покойный Павел Афанасьевич (Фамусов – П. С.) раз навсегда сказал: «Ты, Молчалин, ежели захочется тебе рассуждать, перекрестись и прочитай трижды: да воскреснет Бог и расточатся врази его! – и расточатся!» С тех пор я и не рассуждаю, или, лучше сказать, рассуждаю, но в пределах. Вот изложить что-нибудь, исполнить – это мой предел!

– Однако вы – начальник отделения. В этом качестве вы мнения высказываете, заключения сочиняете!

– И все-таки в пределах, мой друг. Коли спросят – я готов. Скромненько, потихоньку да полегоньку – ну, и выскажешься. А так, что называется, зря я с мнениями выскакивать опасаюсь!

– А разве, несмотря на эту осторожность, вас не тревожили?

– Кому меня тревожить! Живу, сударь. Видишь, каким домком обзавелся… (Чуть ранее тому же собеседнику Молчалин не без невинной гордости и удовольствия заявил: «Пятнадцатый год домовладельцем и прихожанином в своем месте состою… ничего! ни в чем не замечен!» – П. С.)

– Стало быть, вообще-то говоря, рассуждать не возбраняется, но только нужно, чтоб эта способность проявлялась, во-первых, в пределах, и, во-вторых, не во вред? Так, что ли?

– Да, мой друг!

– И, стало быть, ежели не умеешь отыскать «пределов» или не можешь отличить, что вредно и что полезно, то…

– То лучше не рассуждать!

И все-таки, упрочив свое общественное и материальное положение, проникнув во все тайны спасительной философии угодничества, Молчалины готовы позволить себе одну вольность. Теперь они, в прямом согласии с веяниями эпохи, могут полиберальничать. По-своему, по-молчалински.

Кстати, в истории нашего семейства подобные примеры уже были. Припомните вертлявого Репетилова из «Горя от ума», ставшего, по версии Щедрина, случайным родителем пустозвона Балалайкина. Ведь что говорил, какие вещи рассказывал, что за взгляды излагал всем встречным и поперечным. И ничего – никого не напугал, не сверг, даже не обидел. Правда у Щедрина бдительный Загорецкий написал-таки на него донос, признанный «неосновательным». Знай, мол, наших, не путай с чужими. Это тебе не Чацкий!

Не забудьте и вездесущего Городулина из комедии «На всякого мудреца довольно простоты», который охотно произносил обличительные речи против «стариков» и мирно уживался с ними, причисляя себя к их обществу «честных людей». А незабвенный Булгарин, с поразительной ловкостью облекавший охранительные взгляды в яркую либеральную упаковку? Нет, не надо волноваться, у новых Молчалиных школа хорошая, они и здесь следуют за авторитетами, пристраиваясь к любым общественным веяниям.

Таков, к примеру, тезка Алексея Степаныча – Молчалин 2-й, журналист, издатель либеральной газеты «Чего изволите?» Он не столь опытен, как его «старший брат», а потому чувствует себя на избранном поприще не так уверенно: «День и ночь словно в котле кипит: все старается, как бы ему в мысль попасть, а кому в мысль и в какую мысль – и сам того не ведает».

Да и биография у Молчалина 2-го попроще. Воспитывался в военно-учебном заведении, там «вкус к правописанию получил», а в литературу поступил недавно – «как волю-то объявили». Прежде «табачную лавку содержал, накопил деньжонок да и всадил их в газету». Что ж, навык приходит с годами, добывается изнурительным трудом, «не просто сметкой, но пронырством, предательством, почти дипломатией».

Похоже, что этих талантов у Молчалина-литератора предостаточно, и со временем они разовьются вполне.

На глазах у изумленных читателей этот виртуоз-редактор с помощью Молчалина 1-го и повествователя складно переиначивает все сомнительные с точки зрения благонамеренности заметки очередного номера газеты так, что окончательный текст, сохраняя некоторые черты первоначального, отличается от него, как черное от белого.

До заоблачных высот доходит «либерализм по-молчалински». Темы берутся самые острые, примеры приводятся самые жгучие, выводы делаются самые радикальные. А итог выходит самый подходящий: все хорошее проистекает от мудрого и заботливого начальства, а плохое исходит «от распространителей превратных идей».

Оригинальным образом ведется в газете полемика с конкурентами из «Бреющего шила», которое в своих нападках не стесняется, видимо, в выражениях, за что и получает по заслугам – принципиальный ответ с привкусом невинного доноса.

Вот один из наиболее ярких пассажей, отредактированный Молчалиным 2-м: «Бесспорно, что принцип единоначалия непререкаем; бесспорно, что власть единоличная, коль скоро она вручается лицам просвещенным и согреваемым святою ревностью к общественному благу (а кто же, кроме бесшабашных писак „Бреющего шила“, может отрицать, что именно эти качества всегда в совершенстве характеризовали наших начальников края, в особенности тех, кои удостоились этого назначения в последнее время?), не только не приводит государств на край гибели (после этих слов в окончательный вариант по совету Молчалина 1-го на всякий случай было вписано „как думают некоторые распространители превратных идей“ – П. С.), но даже полагает основание их несокрушимости. Но это нимало не должно охлаждать наше рвение в смысле содействовательном, ибо сам закон требует от граждан содействия…»

Дальше – немного словесно запутанные, но понятные реверансы и расшаркивания: «Вот что мы имели в виду, настаивая на совместном действии принципа единоначалия с принципом любовного и почтительного народосодействия, и вот почему мы и ныне еще раз решаемся посвятить наши столбцы всестороннему обсуждению вопроса о распространении на селения империи тех прав и преимуществ полицейского надзора, которыми уже пользуются города. Мы делаем это не в видах поучения, ниже совета, а лишь в форме скромного и благопочтительного мнения, принять или не принять которое будет, конечно, зависеть от усмотрения. Примется наше мнение – мы будем польщены; не примется – мы и на это сетовать не станем!»

И так все – честно и принципиально, к полному удовольствию «либеральной» публики и к великой радости Алексея Степаныча за своего способного тезку. На прощанье он пожелал другу-редактору: «Коли газета твоя „Чего изволите?“ называется, так ты уж тово… так эту линию и веди!»

Великое множество умеренно-аккуратных и благопристойно-благонамеренных лиц вписано беспощадной кистью Салтыкова-Щедрина в групповой портрет молчалинского клана. Каждое из них отвратительно. Собранные же вместе они производят гнетущее, мертвящее впечатление. Но главная опасность все-таки в другом. Если бы под руками злодеев рода человеческого типа Угрюм-Бурчеева (этот ряд каждый легко сможет дополнить именами литературными и реальными) «не существовало бесчисленных легионов Молчалиных», их злодейство лишилось бы питательной почвы и не смогло развиться до таких фантастических размеров, когда вокруг гибнет все живое.

Безучастные ко всему на свете, кроме своего душного мирка, Молчалины слепо проходят мимо человеческих страданий, слепо исполняют чужую волю, слепо, не рассуждая, не чувствуя и не думая, казнят и милуют, если это угодно хозяину. Они не подадут голоса в защиту правого, но оказавшегося в меньшинстве; не станут проверять здравым смыслом безумный приказ начальствующего прохвоста; с готовностью осудят все, что угрожает незыблемости официальных устоев и «усмотрений».

А коли так – их телами и мертвыми душами можно произвольно манипулировать: за все проголосуют и все одобрят. Получив же за беспорочную службу свой кусок пирога и тарелку жирных щей, дружно лизнут руку дающего или пониже и тихо спросят: «Чего изволите?» И вновь те изволят – и вновь эти одобрят и исполнят.

Помните, как в рассказе Булгакова о новых похождениях Чичикова, подъезжая к Москве, Павел Иванович ругательски ругал Гоголя? Испортил, мол, всю репутацию. Интересно, что мог бы сказать Молчалин о Салтыкове-Щедрине? Ведь он не просто испортил репутацию, но вскрыл все гнойники, создал анатомический атлас молчалинства. А ничего! Промолчал бы и спокойно переполз «из одного периода истории в другой». И переполз! И прекрасно приспособился! Эрдман и Маяковский в свое время это подтвердили.

После них через сорок лет подтвердил то же самое поэт и драматург, один из родоначальников бардовской песни Александр Галич, сам премного пострадавший от молчалинства. О нем он сочинил и пропел свой страшный «Старательский вальсок»:

…И не веря ни сердцу, ни разуму,Для надежности спрятав глаза,Сколько раз мы молчали по-разному,Но не против, конечно, а за!Где теперь крикуны и печальники?Отшумели и сгинули смолода…А молчальники вышли в начальники,Потому что молчание – золото…Пусть другие кричат от отчаянья,От обиды, от боли, от голода!Мы-то знаем – доходней молчание,Потому что молчание – золото!Вот как просто попасть в богачи,Вот как просто попасть в первачи,Вот как просто попасть в палачи —Промолчи, промолчи, промолчи!

И еще одно авторитетное высказывание. Символично, что его приписывали многим талантливым и чутким людям. Ю. Фучику, Б. Ясенскому, А. де Сент-Экзюпери, Е. Шварцу, Н. Хикмету… Одна из пользователей интернета даже посчитала, что это цитата из советского фильма. Да, все они писали и говорили об этом зле, но впервые пророческие слова прозвучали еще во время войны в знаменитом «Репортаже с петлей на шее» чешского журналиста и общественного деятеля Ю. Фучика: «Не бойтесь врагов – они могут только убить; не бойтесь друзей – они могут только предать; бойтесь людей равнодушных – именно с их молчаливого согласия происходят все самые ужасные преступления на свете… Люди, я любил вас. Будьте бдительны!»

Бойтесь Молчалиных!

Судьба его сложилась драматично. Когда-то Тарелкин преуспевал. Вместе со своим начальником Варравиным он входил, по определению автора, в «Силы» чиновничьего мира. Выше находились только «Начальства», ниже – «Подчиненности». У подножья этой бюрократической пирамиды стояли всякие «Ничтожества, или Частные лица», которых беззастенчиво обирали и оскорбляли.

Тарелкин считался счастливчиком. Вот как о нем отзывались «Подчиненности»:

Как-то раз Варравин с Тарелкиным виртуозно провернули одно дельце: разорили и унизили непрактичную, но честную семью Муромских, которая ранее стала жертвой жениха-афериста Кречинского. Об этом драматург поведал в пьесе «Свадьба Кречинского» (1854), открывшей знаменитую трилогию.

Тарелкин, естественно, надеялся на солидный куш. Ведь всю подготовку «дела», всю черновую работу провел именно он. Даже в семью Муромских зачастил, обещал миром уладить неприятности, за дочерью ухаживал – словом, стал почти своим человеком (вспомните Молчалина, Чичикова, Глумова, уже прошедших этот путь!). Но, как обычно, вызнав и выведав, что надо, использовал обстоятельства против доверчивых людей. А чего стесняться? Тарелкин, как и его высокое и низкое окружение, видел в «Ничтожествах, или Частных лицах» только источник собственного благополучия, считая, что они нужны лишь для того, чтобы блаженствовали «Силы».

Но коса нашла на камень. Варравин оказался похитрее и понаглее своего подчиненного. Не желая делиться, он взял деньги просителей себе, а Тарелкин остался ни с чем. И пошел на отчаянный шаг: выкрал у начальника компрометирующие бумаги и начал его шантажировать. Схватка разгорелась смертельная – ее перипетии как раз и стали канвой пьесы «Смерть Тарелкина». Как видно уже из названия, в неравной борьбе Кандид Касторович проиграл – не оценил он вполне, с кем имел дело, не рассчитал свои силы: «Ну что делать; не удалось – ну ваша взяла…»

Правда, тут же, оставаясь верным природе, Тарелкин попытался вписаться в новую ситуацию (это у него семейное!) и обратился к почтенной публике с замечательным предложением: «Господа, вам не надо ли управляющего имением?… Имею аттестаты (показывает аттестаты); об опытности и говорить нечего: прошел огнь и воду! Насчет честности – сами видели: за правду страдал!.. Удостоверения могу представить от любого общества сельского празднословия… Но особенное чувствую влечение заняться винокуренной операцией – уж просто натура говорит… Плодопеременные вам севообороты заведу, и с каким угодно удобрением (а это уже заговорил в нем будущий „народный академик“ Трофим Лысенко! – П. С.)… все могу!.. Одно слово, введу вам прогресс… так обделаю, что только ахать будете… Право, подумайте… Харррроший случай!..»

Слышавший этот монолог Варравин не выдержал и несколько подпортил репутацию будущему управляющему: «Я тебе говорю: ступай прямо в пекло; там тебе не откажут – примут!..» Но чего не скажешь с досады: ведь дело принимало опасный оборот. Теперь же, одолев супротивника, он прощает его и перед расставанием даже слегка облагодетельствует. А как иначе? Ведь родня, хотя и стоит на другой – низшей! – ступени лестницы, ведущей к вожделенным вершинам.

Вспомним, что у начинающего Тарелкина не было «ни состояния, ни родства, а каково: Станислава хватил». Так же, много раньше, начинал и Варравин: «Состояние?! – А что, вы как думаете, – оно мне даром пришло – а? Потом да кровью пришло оно ко мне! Голого взял меня Антон Трофимыч Крек, да и мял… и долго мял, пусто ему будь. Испил я из рук его чашу горечи; все терпел, ничем не брезговал; в чулане жил, трубки набивал, бегал в лавочку – да!» В авторских пояснениях к пьесе «Дело» слова Варравина получают полное подтверждение: «Правитель дел и рабочее колесо какого ни есть ведомства, действительный статский советник, при звезде. Природа при рождении одарила его кувшинным рылом. Судьба выкормила ржаным хлебом; остальное приобрел сам».

В биографиях обоих персонажей мы без труда найдем целые главы, близкие и Молчалину, и Чичикову, и особенно щедринским представителям молчалинского клана, теоретически обосновавшим свою практическую философию. Все они, следуя семейной традиции, шли по жизни одним путем, но – что делать? – кто-то всегда оказывается изворотливее, удачливее, подлее. В этом случае первым стал Варравин: лучший кусок пирога достался ему.

Словно предчувствуя свою гражданскую смерть, незадолго до разоблачения Тарелкин устроил собственные поминки и произнес знаменитую речь, в которой живописал заслуги «усопшего» перед человечеством. Она столь величественная и характерна для всех Тарелкиных, далеких и близких, что не грех перечитать ее целиком и хорошенько запомнить. Может, пригодится для сравнения…

«Не стало рьяного деятеля – не стало воеводы передового полку. Всегда и везде Тарелкин был впереди. Едва заслышит он, бывало, шум совершающегося преобразования или треск от ломки совершенствования, как он уже тут и кричит: вперед!!..Когда несли знамя, то Тарелкин всегда шел перед знаменем; когда объявили прогресс, то он стал и пошел перед прогрессом – так, что уже Тарелкин был впереди, а прогресс сзади! – Когда пошла эмансипация женщин, то Тарелкин плакал, что он не женщина, дабы снять кринолину перед публикой и показать ей… как надо эмансипироваться. Когда объявлено было, что существует гуманность, то Тарелкин сразу так проникся ею, что перестал есть цыплят, как слабейших и, так сказать, своих меньших братий, а обратился к индейкам, гусям, как более крупным. Не стало Тарелкина, и теплейшие нуждаются в жаре; передовые остались без переду, а задние получили зад! Не стало Тарелкина, и захолодало в мире, задумался прогресс, овдовела гуманность…»

Эффектно, не правда ли? А сколько чувства, искренности, веры! Не перестаешь удивляться живучести эдаких прирожденных «носителей прогресса». Что им разные перемены и общественные сомнения! Чем больше, тем лучше – они тут как рыба в воде. Упадут, встанут, отряхнутся и опять за свое. Многие Молчалины, почуяв ветер перемен, прячутся и выжидают. Другие теряются перед напором жизненных бурь, до конца надеясь на возврат старых, добрых, теплых времен. А эти не такие. Они, уловив в паруса свежий ветер, мгновенно поворачивают свою лодку, пристраиваются к новым обстоятельствам, угадывают, что будет, кто будет, что надо делать и говорить, и начинают провозглашать противоположное тому, что говорили вчера вечером или сегодня утром. Словом, норовят оказаться впереди прогресса.

И как провозглашают – златоусты! Облепят сладкими словесами, обмажут елеем, оближут, ввинтятся в душу, нашепчут, напоют: «Красавец!», «Полубог!», «Юпитер!». И дрогнет начальственное сердце, поверив и возжелав. И откликнется: надо бы поддержать и отблагодарить. «Ну, как не порадеть родному человечку!» – повторит начальственное лицо вслед за предшественниками. И порадеет, и поддержит, и спасет, если надо, от ответственности. Если лицо служит Лицу, а не делу, то Лицо отблагодарит лицо. А при чем тут дело?!

О, этот зловещий «родной человечек», выросший из молчалинского корня! Ради него – в знак благодарности за преданность – можно забыть про совесть и честь, попрать справедливость и достоинство. Сколько блестящих идей и великих начинаний было загублено ради спокойствия и безбедного существования очередного «родного человечка». Сколько светлых голов и чистых сердец было предано порицанию и отдано на поругание. Ибо ничего так не боится «родной человечек», как чьей-то независимости, служения общему делу, ищущей мысли, свободного чувства.

Групповой портрет нашего неблагородного семейства будет неполным, если не упомянуть еще одного «родного человечка». Он вроде бы и другого корня, но, если приглядеться, оказывается по-родственному похож. Пожалуй, лучше всех описал его опять-таки Салтыков-Щедрин.

С очерками «Господа ташкентцы» читатели впервые познакомились в 1869 году, открыв № 10 журнала «Отечественные записки». Отдельной книгой эти «картины нравов» изданы в 1873 году.

Писатель сразу оговаривается, что к жителям географического Ташкента его герои никакого отношения не имеют – это «имя собирательное»: «Как термин отвлеченный, Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем. Если вы находитесь в городе, о котором в статистических таблицах сказано: жителей столько-то, приходских церквей столько-то, училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет, острог один и т. д., – вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента».

Несмотря на такой уклад городской жизни, истинный ташкентец, по Щедрину, «просветитель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни стало; и при том просветитель, свободный от наук, но не смущающийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распространения, а для стеснения просвещения. Человек науки прежде всего требует азбуки, потом складов, четырех правил арифметики, таблички умножения и т. д. „Ташкентец“ во всем этом видит неуместную придирку и прямо говорит, что останавливаться на подобных мелочах – значит спотыкаться и напрасно тратить золотое время. Он создал особенный род просветительской деятельности – просвещения безазбучного…»

Думаю, вы уже догадались, кто был духовным отцом щедринских просветителей? Конечно, фонвизинский Митрофан, знаменитый недоросль. Писатель этого не скрывает. «Митрофаны не изменились, – убежден он. – Как и во времена Фонвизина, они не хотят знать арифметики, потому что приход и расход сосчитает за них приказчик; они презирают географию, потому что кучер довезет их куда будет приказано; они небрегут историей, потому что старая нянька всякие истории на сон грядущий расскажет».

Чего же они хотят? Как и Молчалины, только одного: «Жрать!! Жрать что бы то ни было, ценою чего бы то ни было! Жгучая мысль о еде не дает покоя безазбучным; она день и ночь грызет их существование. Как добыть еду? – в этом весь вопрос. К счастию, есть штука, называемая безазбучным просвещением, которая не требует, кроме цепких рук и хорошо развитых инстинктов плотоядности, – вот в эту-то штуку они и вгрызаются всею силою своих здоровых зубов…»

Чувствуете сходство? Для Молчалина точка всеобщего отсчета – его маленький мирок с тарелкой щей и куском пирога, ради сохранения которого он сделает все. Митрофан, а за ним и все «господа ташкентцы» тоже для этого на все готовы. Но в отличие от тихих Молчалиных эти приспособленцы непоколебимо уверены в своей талантливости и непогрешимости и готовы в первую очередь на великие свершения. Только пусть прикажут. «Куда угодно, когда угодно и все что угодно» – вот их принцип. О, незабвенный Угрюм-Бурчеев!

«Кто, кроме Митрофана, этого вечно талантливого и вечно готового человека», спрашивает себя и нас писатель, имеет неистребимый вкус к любым разрушениям и искоренениям? Никто, ибо здравый смысл противится бездумным переменам и нововведениям, совершающимся ради них самих. А для Митрофана и его последователей, ни в чем не сомневающихся, «не существует даже объекта движения и исполнительности, а существует только само движение и исполнительность». Прикажут – и все будет сделано: «Налетел, нагрянул, ушиб – а что ушиб? – он даже не интересуется и узнавать об этом…»

Зачем изучать науки, если есть готовность сделать любое открытие? Зачем постигать тайны профессий, если есть уверенность, что любое дело по плечу? Наоборот, считают ташкентцы-просветители, для того чтобы во всем разобраться, нужен лишь «свежий взгляд», не замутненный ни тем, что было вчера, ни тем, что будет завтра. Для того, чтобы сказать «новое слово», ни на что не похожее, не надо, по их мнению, «никаких других условий, кроме чистоты сердца и не вполне поврежденного ума»…

Конечно, саркастически замечает писатель, «это условие потому хорошо, что оно общедоступно, а сверх того, благодаря ему все профессии делаются безразличными. Человек, видевший в шкафу свод законов, считает себя юристом; человек, изучивший форму кредитных билетов, называет себя финансистом; человек, усмотревший нагую женщину, изъявляет желание стать акушером. Все это люди, не обремененные знаниями, которые в „свежести“ почерпывают решимость для исполнения каких угодно приказаний, а в практике отыщут и средства для их осуществления».

Много таких специалистов по переменам видела наша земля, сильно она претерпела от них. Особенно в недавней истории, когда жить время от времени становилось все лучше и веселее, когда считалось, что по команде, как по-щучьему велению, должны колоситься пшеница, вариться сталь, менять русло реки, дружить народы, пугаться враги. Не успевал народ опомниться от одного нового слова и свежего взгляда, как объявлялся другой. Опять вроде бы напророчил Щедрин: придет реформатор, «старый храм разрушит, нового не возведет и, насоривши, исчезнет, чтобы дать место другому реформатору, который также придет, насорит и уйдет…»

Писатель честно предупредил нас, ибо понял, что «безазбучные» ташкентцы могут появиться всюду и во всякое время, а в переломные эпохи – скорее всего. Ведь тогда им легче кричать о прогрессе, легче выдвигать прожекты, проверка которых требует исторического времени, легче обвинять всех несогласных. Разберутся – потом, а наградят и накормят – сегодня!

Да, хранить, приумножать, созидать – работа невидная, каждодневная, черновая. Тут быстрого капитала не заработаешь. А говорить о будущем благоденствии, просвещать недалекий народ, разрушать весь мир до основания, проводить эксперименты, не представляя, чем они кончатся, – просто: нужен только особый талант, бесстрашный и не сомневающийся. Потому-то и беспощаден приговор писателя: «Человек, рассуждающий, что Вселенная есть не что иное, как выморочное пространство, существующее для того, чтоб на нем можно было плевать во все стороны, есть ташкентец…»

Зловещий образ, многозначный, пугающий. Но писатель и здесь протягивает руку своему внимательному читателю: если понять, что «явление вредное, порочное – значит наполовину предостеречь себя от него». А вторая половина? Она – в вопросе: «…Разве мы можем указать наверное, где начинаются границы нашего Ташкента и где они кончаются? не живут ли ташкентцы посреди нас? не рыскают ли стадами по весям и градам нашим? И ведь никто-то, никто не признает их за ташкентцев, а все видят лишь добродушных малых, которым до смерти хочется есть…»

Такой же замечательный вопрос задавал своему читателю и Гоголь: «Вы боитесь глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнут по всему недумающими глазами… А кто из вас, полный христианского смирения, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос: „А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?“ Да, как бы не так!»