Героя на Руси нарекали богатырём. И самыми главными и любимыми богатырями были трое старших – Святогор, Волх и Михайло Потык, и троица младших – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович.

Но сильнее всех былинных богатырей оказался простой пахарь-оратай Микула Селянинович. А узналось это впервой вот как.

Жил на высоких горах богатырь чудный, могучий Святогор. И сила его была немереной. Поехал он по Святой Руси силу свою испытать. Головой небо чертит, сам косая сажень в плечах, а конь богатырский, будто лютый зверь, пламя из ноздрей.

Едет Святогор в поле, потешается. Бросит палицу булатную выше леса стоячего, ниже облака ходячего.

Улетает палица высоко в поднебесье, а когда спускается, он легко одной рукой её подхватывает.

Скачет навстречу Святогору русский богатырь Илья Муромец. Увидал его Святогор, подхватил за жёлтые кудри да положил себе в карман вместе с конём богатырским и поехал дальше.

Едет он день до вечера, скачет тёмную ночку до утра светлого, и второй день едет до вечера, скачет тёмной ночкой до утра, а на третий день конь его стал спотыкаться.

– Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! – рассердился Святогор. – Ты почему спотыкаешься?

Отвечает ему конь:

– Прости меня, хозяин, третьи сутки скачу без передышки, ног не останавливая. Вожу я на себе не одного, а двух богатырей, да ещё и коня богатырского впридачу.

Вспомнил тут Святогор-богатырь, что в кармане у него Илья Муромец. Поставил он Илью вместе с конём на сыру землю и спрашивает:

– Скажи, добрый молодец, какой ты земли?

Если ты – богатырь русский, то поедем в чистое поле, попробуем силу богатырскую. Покажу я тебе свою.

Поехали они широкой дорогою, путём неблизким. Сила Святогора по жилочкам переливается, но не с кем ему силушкой той померяться.

– Найти бы мне тягу, так всю землю поднял бы, – похвалялся Святогор-богатырь.

Вдруг видит, идёт впереди прохожий, лаптями пыль метёт. Подхлестнул богатырь своего доброго коня, ан никак догнать не может. Шагом ли едет, припустит ли коня рысью – прохожий знай себе шагает впереди.

– Эй, прохожий человек, приостановись! Не могу я тебя нагнать на добром коне! – громовым голосом закричал Святогор-богатырь.

Приостановился прохожий, скинул с плеча суму перемётную^*, пеньковой верёвкой перетянутую.

– Что у тебя в сумочке? – спрашивает Святогор.

– А вот подыми с земли, увидишь, – спокойно отвечает прохожий в сером армячке^*.

Сошёл Святогор-богатырь с коня, поддел сумочку перстом, она даже не ворохнулась. Захватил он её рукой, как прилипла к земле сумочка. Взялся за неё обеими руками богатырь, жилы у него напряглись, натянулись, лишь на волос оторвал сумочку от земли.

Удивился Святогор-богатырь:

– Много годов я по свету езживал, а такого чуда не видывал, дива такого не знавал. Маленькая сума перемётная, простой пеньковой верёвкой перетянутая, а с места не сдвинется, не поддастся, не подымется!

Упёрся ногами в землю Святогор-богатырь, изогнулся, спина у него колесом, голова котлом. Стал снова поднимать неприметную суму перемётную. Сам по колено в землю ушёл, а ничего поделать не может.

Тогда спрашивает он во второй раз:

– Что у тебя в сумочке? Силы мне не занимать, а сдвинуть её не могу.

– В сумочке у меня тяга земная, – просто промолвил прохожий.

Ещё больше удивился Святогор-богатырь:

– Да кто ж ты есть и как тебя зовут?

– Я Микула Селянинович, поле пашу, пшеницу сею, – сказал так, вскинул на плечо суму свою перемётную и дальше пошёл.

Усмехнулся Илья Муромец и ничего не сказал. А Святогор-богатырь только головою покачал, вскочил на доброго коня и поехал судьбу пытать. И силушкой своей больше не стал бахвалиться.

Богатырь Михайло Потык своим удальством славился на всю Русь. Всё ему удавалось, всё в руках ладилось. Поехал он как-то в чистое поле. Скачет – только пыль столбом. Доехал до самого синего моря. Отыскал тихие заводи, чтобы настрелять гусей, белых лебедей и малых перелётных уточек.

Затаился Михайло Потык и увидел лебедь белую. Была она через перо золотая, голова увита серебряной нитью, а шея усажена скатным жемчугом^*. Поднял Потык свой тугой лук, выхватил из колчана калёную стрелу, наложил её на шёлковую тетиву. Зазвенела тетива, заскрипели рога лука тугого. Услыхала лебедь белая и вдруг заговорила человечьим голосом:

– Русский богатырь Михайло Потык, не стреляй ты меня, лебедь белую.

Вышла она на крутой берег и обернулась душой – красной девицей. Михайло Потык воткнул копьё в сырую землю и привязал к нему коня. Подошёл он к лебеди – красной девице, взял её за руки и спросил:

– Как зовут тебя, лебёдушка белая?

– Кличут меня Авдотьюшкой.

– Будь мне женой, Авдотьюшка.

А она ему в ответ:

– Стану я твоей женой, если дашь клятву крепкую исполнить моё желание.

Поклялся Михайло Потык, а девица красная ему и говорит:

– Условие моё такое. Быть нам неразлучными при жизни, но не расставаться и после смерти. Кто из нас прежде умрёт, второму за ним живому во гроб идти.

Согласился богатырь Михайло Потык и поехал домой на добром коне. Авдотьюшка снова обернулась белой лебедью и следом полетела. Привёл он жену молодую к своим батюшке и матушке.

И стали они жить-поживать в любви и согласии.

Авдотьюшка не лежала, не ленилась, дом украшала.

Но немного им счастливого житья было отпущено.

Через год захворала Адотьюшка Лебедь Белая. С вечера расхворалась, к полуночи разболелась, а к утру и преставилась.

Выкопали могилу широкую и погребли Авдотьюшку. Михайло Потык, исполняя клятву, взял запас великий хлеба и воды. Велел ковать себе клещи железные, приготовил три прута, один оловянный, второй железный, третий медный. И отправился в сырую землю с конём и ратной сбруей. Опустился он в могилу, накатали сверху дубовые брёвна, засыпали жёлтым песком. Только протянули вверх верёвку к звонкогудящей колотушке.

Добыл огня Михайло Потык и шёл с полудня до полуночи. А как раз в пору полуночную собрались к нему все гады змеиные, приползла самая большая змея. Пышет она пламенем огненным, слепит дымом едучим. Но не испугался богатырь. Захватил он змею железными клещами и ну сечь прутьями. Погнулся оловянный, он берёт железный, сломался железный, он медным работает.

Взмолилась змея:

– Великий богатырь Михайло Потык, сын Дунаевич, не убивай меня, открою тебе, как оживить Авдотьюшку. Достану живой и мёртвой воды.

Не поверил ей Михайло Потык.

– Ты, – говорит, – змея лукавая. Давай мне в залог своего змеёныша. Тогда и отпущу.

Покорилась змея. Уползла, а вскоре принесла живой и мёртвой воды. Михайло Потык разрубил змеёныша на мелкие части и смочил мёртвой водой.

Сползлись, срослись разрубленные куски. Побрызгал Михайло Потык живой водой, ожил змеёныш и уполз, извиваясь. Тогда богатырь смело опрыскал мёртвой и живой водой Авдотьюшку. И один раз, и другой, и третий. Первый раз она вздрогнула. Другой – зашевелилась. А на третий раз открыла глаза и проговорила:

– Фу, фу, фу, долго же я спала!

– Кабы не я, спать бы тебе век, – откликнулся Михайло Потык, богатырь русский.

Дёрнул он за верёвку. Ударило било медное. Собрался народ. Отгребли жёлтый песок, откатили дубовые брёвна – могильный потолок. Опустили длинные лестницы и вынули Михайло Потыка с молодой женой да добрым конём. С той поры они и верно не разлучались.

Родом Добрыня Никитич был из славного города Рязани. Смолоду он пел-играл на гуслях яровчатых^* и стрелу в цель посылал без промаха, хоть была бы та цель сокрыта чёрной тучей. Как взрастила его матушка до полного возраста, наставляла она сына своего:

– Не езди на гору Сорочинскую, не топчи там малых змеёнышей. А тем паче не купайся в Пучай-реке. Та река свирепая, сердитая, змеем обжитая. Из первой струйки огонь сечёт, из другой искры сыплются, из третьей дым столбом валит.

Но прослышал молодой Добрыня Никитич, что сокрыт за горами Сорочинскими полон русский. Не слушал он матушки, ездил на гору Сорочинскую, топтал малых змеёнышей. А потом и в Пучай-реке захотел искупаться. Не успел войти он в быструю воду, как издалека-издалече не гром гремит, а Змей Горыныч летит. О трёх головах, о двенадцати хвостах.

Взревел Змей Горыныч:

– Ах ты, молодой Добрыня Никитич, захочу целиком тебя проглочу, захочу хвостом замету, а захочу и в полон снесу!

– Не хвались, Змей проклятый! – отвечал богатырь. – Не в твоих ещё лапах Добрыня!

Нырнул он ко дну Пучай-реки и выплыл на другом берегу. Но нету у него ни копья острого, ни меча булатного^*. На том берегу остались. А Змей сыплет на Добрыню искрами, жжёт пламенем, душит дымом. Огляделся Добрыня Никитич и увидел высокий курган^*. Своротил он шапку кургана, поднял над головой ком тридцати пудов весу и ударил Змея разом по всем трём головам.

Пал Змей Горыныч на сыру землю в ковыль-траву.

Вскочил на него Добрыня, хочет свернуть все три головы. Тут Змеище и взмолился:

– Не губи, Добрыня Никитич, даю клятву великую не летать на Русь, не жечь города, не брать полону русского.

Поверил богатырь лукавому слову змеиному, отпустил Змея Горыныча. Поднялся тот вверх и скрылся за облаком. Но полетел не в нору змеиную, а к городу Рязани. Летел Змей Горыныч над городом и случилось ему увидеть молодую Купавну, невесту Добрыни Никитича. Схватил он её и унес в нору глубокую.

Возвратился Добрыня, узнал, какая беда на него свалилась, и поехал Змея искать. А матушке сказал:

– Ожидай меня три года. Если же в три года не буду, то жди ещё три. Как пройдёт шесть лет, и не вернусь я домой, почитай меня, Добрыню, убитым.

День за днём идёт, как дождь дождит. Неделя за неделей, как трава растёт. Год за годом, как река бежит. День ехал Добрыня Никитич под красным солнышком, ночь ехал под ясным месяцем. И вот выехал он в чистое поле. Посмотрел на все четыре стороны. В одной стороне леса стоят тёмные. В другой, северной, высятся горы ледяные. В третьей, позади, город его родной. А в четвёртой – норы Змея Горыныча.

Ударил Добрыня Никитич коня плёткой шёлковой, и понёсся конь богатырский по чисту полю.

Целые вёрсты перемахивает, копытом комья земли с копну выворачивает, за три полёта стрелы камешки с дороги откидывает. Подъехал к норам змеиным.

Сошёл с коня Добрыня, взял в руки саблю острую, копьё долгое, на плечо вскинул палицу булатную, а под кушак засунул топор калёный.

Видит, стоит перед норами богатырь на добром коне, но в женском платье. Что такое? Тут и разглядел Добрыня злую великаншу Поляницу. Заслонила она вход в норы змеиные, не шелохнётся. Ударил её богатырь палицей. Сидит в седле Поляница, не пошевелится.

«Знать, повыбился я из сил, Змея побивая да дорогу длинную одолевая, – подумал Добрыня. – Растерял силу прежнюю».

Наехал на дуб в обхват человеческий, ударил палицей и расщепил надвое.

«Э, нет, – думает, – сохранилась ещё во мне сила богатырская!»

Снова наехал на Поляницу и как ахнет по голове, только звон по округе пошёл, а великанша сидит на коне, не ворохнётся.

«Видно, сила у меня всё же не та, что была», – сокрушается Добрыня Никитич.

Увидел дуб в два обхвата человеческих. Ударил он дуб и расшиб в щепки. Разогнался тут он на коне богатырском, ухнул Поляницу, что есть мочи. Наконец оглянулась Поляница:

– Думала я, комарики покусывают, а то русский богатырь пощёлкивает!

Ухватила Добрыню, сдёрнула с коня, опустила в глубокий кожаный мешок и поехала прочь. Но полоснул саблей ловкий богатырь Добрыня изнутри кожаный мешок и выскользнул на землю.

Конь его – тут как тут. Вскочил на коня Добрыня и в один скок вернулся к норам змеиным. А норы затворены медными затворами, подпёрты подпорами железными. Он подпоры откинул, затворы отодвинул.

Вошёл и видит, в норах много-множество народу сидит – полон русский. Выпустил Добрыня Никитич бояр-князей да торговых людей:

– Выходите-ка из нор змеиных, ступайте по своим местам да по своим домам.

Дошёл он до глубинной норы Змея Горыныча, а там сидит Купавна.

– Вставай, Купавна, – говорит Добрыня, – за тобой я странствовал далёко-далече по чистым полям, по густым лесам, по высоким горам, ходил по норам змеиным.

Тут и Змей Горыныч приполз.

– Не отдам, – шипит, – тебе Купавну без бою, без драки-кровопролития. Потоптал ты змеёнышей малых, выпустил полон русский. А теперь и девицу хочешь увезти!

Дрались они три дня и три ночи. И не мог Добрыня Змея одолеть. Бился он ещё три часа и победил Змея проклятого. Кровь Горыныча землю затопила.

Тогда взял Добрыня копьё и ударил тупым концом о сыру землю, приговаривая:

– Расступись, мать сыра земля! На четыре расступись четверти, пропусти всю кровь змеиную!

Повторил три раза, и через три часа расступилась земля, вобрала в себя всю кровь змеиную. Сел на коня Добрыня, посадил сзади Купавну и поехал в чистое поле.

Ехали они, ехали. Притомился Добрыня Никитич.

– Лягу, – говорит, – отдохну.

Только лёг, тут же и уснул. Три дня и три ночи спал. Наехал на них лихой человек^*, увидел спящего богатыря и Купавну. Перекинул её через седло и увёз.

Явился он в город Рязань и сказал матушке Добрыни, что спас Купавну от Змея, а Добрыня погиб и лежит в чистом поле. Но не поверила матушка:

– Три года прошло, три ещё подождём.

Ждут они, ждут. Опали сады. С дерев осыпались листья зелёные. Леса оголились. Лежит наверное Добрыня в чистом поле головой в ракитов куст, ясные очи вороны выклевали, сквозь белую грудь трава проросла.

День за днём спешит, как дождь дождит, неделя за неделей встаёт, как трава растёт, год за годом летит, как река бежит. Проснулся Добрыня.

Припал он к матушке сырой земле и слышит – стонет земля. Вскочил богатырь на коня, ударил его плёткой между ушей и понёсся напрямик. Реки да озёра перескакивал. Не в ворота въехал, а через городскую стену перепрыгнул.

А в городе Рязани к свадебному пиру готовятся.

Переоделся Добрыня в скоморошье платье и пришёл на пир свадебный. Стоят столы белодубовые, вёдра с зелёным вином, угощения богатые. Сунулся молодой Добрыня к столу, а ему и говорят:

– Твоё место скоморошье – на печке да на запечке!

Вскочил он на печку муравленую^*, заиграл в гусельки яровчатые и запел:

– Шёл детинка по лужочку, Он не в шубе, не в кафтане,В белом балахоне.Несёт гусли под полою, Под полою правою.Ой вы, гусли, поиграйте Да хозяев позабавьте!

Смеются гости, а матушка глянула и узнала сына своего Добрыню Никитича. Тут и Купавна его признала. Изгнали лихого человека, а молодого богатыря Добрынюшку за стол сажали, вином угощали и великой честью чествовали.

Зародился светел месяц в небе, а на земле, в славном городе Ростове родился русский богатырь Алёша Попович. Стал он скоро ходить, как сокол летать. Громко говорить, как в трубу трубить. Копьём он играл, будто прутиком, а стрелу пускал в цель за семь вёрст. И собрался он по свету побродить, людей посмотреть, себя показать. И напутствовала его матушка такими словами:

– Не хвались, Алёша, со двора едучи, а похвались, ко двору приезжаючи.

Был у них дома конь. На сухом корму питался. Хороший конь. Вывел Алёша коня из конюшни, сел на него, тот и пал на колени.

– Этот конь не для меня, – сказал Алёша и пошёл пешим.

Долго ли, коротко ли шёл, привелось ему ночевать под дубом в лесу. Прилетел ворон, сел на дуб и закаркал.

– Что ты каркаешь, ворон? Говори по-человечьи! – приказал Алёша.

И говорит ворон:

– Найди, богатырь, на пригорке берёзу. Под той берёзой во мху дверь. Открой эту дверь, там конь тебе будет.

Утром проснулся Алёша Попович и не знает, наяву это было или во сне привиделось? Однако встал и пошёл, куда указал ему ворон. И верно, под берёзой за дверью во мху открылась тайная конюшня. Вывел коня богатырь, а он худой, рёбра на коже рисуются.

Пустил его Алёша на луг, дал воды ключевой, и стал конь гладким и крепким. Настоящий богатырский конь!

Поехал Алёша Попович в чистое поле поохотиться. Ездил-гулял по чистому полю, ничего не увидел: ни птицы перелётной, ни зверя прыскучего^*. Только наехал на три широкие дороги. Между тех дорог лежит горюч-камень. На камне написано: первая дорога во Муром, другая дорога в Чернигов-град, третья в места непроезжие.

И поехал храбрый Алёша Попович по третьей дороге. Доехал до Сафат-реки. Раскинул белый шатёр.

Коня стреножил и пустил в зелёный луг. И лёг в шатёр опочивать. Прошла ночь осенняя, встал Алёша рано-ранёшенько. Утренней зарей умывается, белым туманом утирается.

Тут явился перед ним калика перехожий.

– Видел я Тугарина Змеевича, – говорит калика перехожий. – В вышину он с дуб кряжистый, в плечах косая сажень, между глаз калёная стрела уместится. Конь под ним лютый зверь, из ноздрей пламень пышет, из ушей дым столбом стоит. Ищет Тугарин Алёшу Поповича.

И сказал тогда Алёша Попович:

– Добрый человек, калика перехожий, дай мне твоё платье худое, каличье и возьми моё богатырское.

Нарядился Алёша каликою перехожим. Взял посох дорожный весом в пятьдесят пудов, сунул за пояс кинжал булатный и пошёл к Сафат-реке.

Завидел его Тугарин, заревел зычным голосом.

Дрогнула от его рёва зелёная дубрава, изогнулись, заскрипели деревья, прилегла к земле трава.

– Гой еси, калика перехожий! – вскричал Тугарин Змеевич. – Не слыхал ли, не видал ли молодого Алёшу Поповича? Я бы Алешу конём потоптал, я бы Поповича копьём заколол, я бы богатыря русского огнём спалил!

Алёша Попович руку к уху приложил и говорит старческим голосом:

– Ох, ты гой еси, Тугарин Змеевич! Подъезжай поближе ко мне, не слышу я, что молвишь.

Подъехал к нему Тугарин Змеевич, а Алёша Попович хлестнул его по голове посохом булатным. Упал Тугарин на сыру землю. Тут только и догадался:

– Не ты ли, хитрый калика перехожий, и есть Алёша Попович? Только он и мог меня осилить. Давай с тобою побратаемся.

Не поверил Алёша врагу коварному, привязал его к коню, а платье его дорогое на себя надел.

Едет он по берегу Сафат-реки, победе своей радуется.

Прослышал богатырь Илья Муромец, что Тугарин-Змей хочет расправиться с Алёшей Поповичем, и выехал ему навстречу. Увидел он Алёшу Поповича в платье змеином и решил, что едет Тугарин-Змей.

Выдернул Илья боевую палицу в тридцать пудов и бросил её со всего маху. Угодила палица в грудь Алёше Поповичу и вышибла его из седла.

Соскочил с коня Илья Муромец, хотел уже голову Змею отсечь, дак узнал в лицо Алёшу Поповича, младшего брата своего названого.

– Убил я брата любимого! – горевал он.

А Тугарин-Змей в ту пору от пут освободился, расправил крылья и взмыл в небо. Тут и очнулся Алёша. Увидел улетающего Тугарина и взмолился небу:

– Собери тучу грозную с градом, с дождём!

Налетела тёмная туча, стеной стал ливень проливной. Намокли крылья Тугарина. Грохнулся он на землю. Не стал медлить Алёша Попович, вскочил врагу на чёрную грудь и отсёк ему голову. Так и пропал злой Тугарин Змеевич.

В славном Новеграде жил Садко. Не был он богатырём, зато слыл великим гусельщиком. Ходил Садко по честным пирам, потешал купцов да бояр. Пошёл он на Ильмень-озеро, сел на синь-горюч камень и начал играть в гусли яровчатые. Волшебные то были гусельки, всякого плясать заставляли. И от песни Садко ноги сами в пляс пускались:

Играл Садко весь день с утра до вечера. А к вечеру озеро расходилось, волна с песком смешалась. И тут вышел из озера Царь Морской. Борода зелёная, с неё вода струится. Кудри волнами на плечи ложатся. Голос гулкий. И говорит Царь Морской:

– Благодарю тебя, Садко Новгородский! Потешил меня. Был у нас в подводном царстве пир честной, развеселил ты моих любезных гостей. За то пожалую тебя благодарностью. Завтра как позовут на пир или свадебку, как станут вино пить да похваляться, ты и скажи: «Знаю я, что есть в Ильмень-озере рыба – золотое перо». Закладывай свою голову против лавки в Гостином Двору^*.

Сказал и сгинул. Только круги по воде пошли.

А Садко так и сделал по слову Царя Морского. Заспорил с купцами, и заложили они лавки с дорогими товарами. Сплёл Садко невод шёлковый, закинул его в озеро и добыл рыбку – золотое перо. Нечего делать, отдали купцы проспоренное. И стал Садко богатым гостем.

Ездил теперь он торговать по разным местам, сёлам и городам. Выстроил себе палаты белокаменные, изукрасил их изразцами муравлёными. Потолок, словно синее небо: днём по нему солнышко ходит, ночью месяц светит да звёздочки мерцают. Насыпал он доверху бочки сороковые^* золотом, драгоценными каменьями да крупным скатным жемчугом. Потом построил тридцать кораблей и отправился торговать за сине-море.

Вышел он в сине-море, а тут поднялся ветер. Паруса рвёт. Волна корабли захлёстывает, мачты ломает.

И вдруг посреди моря в разгар бури стали корабли на месте, будто приклеенные. Не идут, не движутся.

И тут догадался Садко, что с ними приключилось.

– Сколько по морю ни ходили, а Морскому Царю дани не плачивали, – сказал он.

Бросили они жемчуг скатный. Градом сыпался жемчуг в волны морские. Не помогло. Золото выбросили.

Проглотила волна золотые слитки. И опять не хочет смириться сине-море. Бьёт и бьёт волной. Паруса гудят, а корабли с места не двинутся. Тогда приказал Садко спустить на воду доску дубовую. Лёг он на неё и поплыл в открытое море. Никакого богатства не взял с собой, а только любимые гусли яровчатые.

Тут же море успокоилось. Уплыли корабли. Волна Садко легонько укачивает, ветерок овевает, солнышко печёт. Он и заснул. А как проснулся, видит, оказался он на самом дне Океан-моря. Перед ним палаты белокаменные. Он и вошёл. А там сидит Морской Царь и говорит такие слова:

– Здравствуй, Садко Новгородский, купец богатый. Сколько по морю ты плавал, а дани не платил. Теперь сам пришёл мне в подарочек. Помню я, ты мастер играть на гусельках. Сыграй-ка мне.

Делать нечего, положил Садко гусли на колени, тронул струны и заиграл, запел:

Заплясал царь Морской. Заколебалось сине-море, расходилась на нём волна высокая. Играл Садко день, и другой, и третий. Пляшет Царь Морской, бородой зелёной трясет. Буря на море совсем разгулялась.

Вспенились волны, с жёлтым песком смешались.

И неделю играл Садко, и другую, и третью. Ходит волна морская горами. Ревёт ветер. Стало корабли разбивать. А Садко играет. А Царь Морской всё пляшет. Притомился Садко. Мочи уж нет. Тогда решил он схитрить. Порвал струны шёлковые, повыломал шпинёчки дубовые и говорит:

– Струны у меня порвались, шпинёчки повыскакивали. Не могу играть. Отпусти домой за новыми гуслями.

Царь Морской подумал-подумал и отвечает:

– Отпущу тебя, Садко Новгородский. Но сначала женись на моей, Царя Морского и Царицы Белорыбицы дочери. Так верней будет, что вернёшься. А зовут дочь мою младшую любимую Чернавкою.

И теперь делать нечего. Согласился Садко. Сыграли свадьбу. На пиру кого только не было. И водяной на соме верхом прикатил. И русалки с зелёными волосами, струившимися по воде. И щука, рыба вещая. И кит чудесный. Задарили Садко раковинами жемчужными, водорослями шёлковыми, песком золотым. Отгуляли. Отпраздновали. И лёг спать Садко с молодой женой Чернавкой. Не успел он её коснуться, как заснул мёртвым сном.

Проснулся Садко, огляделся и удивился. Лежит он на крутом бережку речки Чернавки. А к берегу подходят его корабли. Долго дивовались корабельщики чуду. Ведь оставили они Садко посреди моря синего, а встретили здесь, у родного Нова-города.

Ничего не рассказал Садко, но уж больше в море не выходил. А ходил он иногда на берег малой речки Чернавки, трогал струны гусель своих волшебных и пел:

– Плывёт утка-селезенка, Плывёт утка-селезенка Тихою водою, тихою водою…

И тиха была речка Чернавка, лишь грустно плескала волной о берег песчаный. То ли спал в то время Царь Морской. То ли не до пляски было ему, когда любимая младшая дочь Чернавка печалится о муже своём Садко и слабо вздыхает, будто волна речная.

Да и Садко невесело. Наигрывает он на гусельках волшебных и поёт:

– Она много матка-Волга в себя рек побрала,Побольше того она ручьёв выпила.Давала плёсы она долинские,А горы-долы сорочинские.Устьев пустила она ровно семьдесят,Широк перевоз да под Новым-градом…

Он был маленький, щуплый. Рубаха, оттянутая ветром, билась на спине белым крылом. Казалось, вот-вот унесёт его со стены. Но он цепко стоял, уперев босые ноги в тёплый от солнца бревенчатый настил. И глаз у него был цепкий, острый. Соколиный. Его так и прозывали – Соколиком.

Плотно обложили Киев печенеги^*. Обжились у стен его, на берегу быстрой Лыбеди^*. Который день уже не могут прорваться гонцы к своему князю Святославу, что стоит, ничего пока не ведая, с дружиной на Дунае. А в городе уж ни крошки хлеба, ни жбана^* воды.

Соколик видит печенежский стан. Телеги, крытые вытертыми бычьими шкурами. Коптящие костры. Вот кривоногий печенег с трудом волочит по земле тушу освежёванного телёнка. Тянется за ним широкая кровавая полоса. И кожаная куртка забрызгана кровью.

Бритая голова, похожая на тыкву с усами, лоснится, блестит на солнце. Он смешно раскрывает рот, выпучивает глаза – кричит что-то, а слов не слышно. Наконец, дотащил тушу, кинул у костра. Другой печенежин коротко махнул кривой саблей, отхватил лоскут мяса.

Соколик сглотнул слюну. Но вдруг громко рассмеялся. Печенежин вместо того, чтобы сунуть мясо в угли костра, затолкал его под седло своей каурой лошадки. Бедняжка вздрогнула, заплясала. Печенежин одним махом вскочил в седло и понёсся меж телег, костров, кожаных кибиток. Он высоко подпрыгивал в седле и дико взвизгивал. Наконец, взмыленная лошадь остановилась. Печенежин выхватил из-под седла дымящееся от горячего лошадиного пота мясо и стал жадно раздирать его зубами. Потом схватил пузатую кожаную баклагу, запрокинул голову, и струя белого пенистого кумыса^* ударила ему прямо в горло. Соколик даже видел, как лопались кумысные пузырьки на кончиках его повисших усов.

Не мог больше Соколик смотреть на еду. У него кружилась от голода голова, всё его тощее тело била дрожь. И он поскорей перевёл взгляд на тот, низкий берег, где в сизой дымке расплывались пятна берёзовых колков и дубовых рощиц, и заваливались за горизонт летучие купы облаков.

Но что это?.. Не берёзовый ли перелесок сдвинулся с места? Нет! Острый глаз мальчика ухватил еле заметное движение. Густая поросль пик. Серебряными лепестками вспыхивают вдали стальные шлемы.

Моховыми лоскутами опадают на шеи коней гривы.

Движется рать! Неужто князь Святослав? Заждались его в Киеве. Все глаза проглядели. А он его увидел.

Первый. И Соколик кубарем скатился со стены.

Он громко бил босыми ногами по укатанной глинистой дороге, красная пыль прыскала в стороны. Степенные старики укоризненно качали головами вслед беспечному озорнику. Из окна чьей-то избы вылетел скорбный девичий плач:

«Опять кто-то умер», – подумал Соколик.

Но он не остановился. И попривык уже за время осады к смертям, да и торопился к тому же. Надо старейшин упредить!

Однако старейшины уже знали, что это не княжеская дружина, а воевода Претич. Рать у него мала, потому он и не думает сам нападать на печенегов, а послал гонцов к Святославу. Да когда же они поспеют, коли мор в Киеве неслыханный? И некому скоро будет на стенах стоять, оборонять город. Кабы ударить на печенегов с двух сторон разом – от городских ворот да с того берега реки. Но сговориться с воеводой Претичем никак нельзя. Не пройдут вестники через лагерь печенегов, не проскользнут мимо стражей, не проползут сквозь кольцо телег и кибиток.

– А я? – вдруг неожиданно для себя вмешался Соколик. – Я смогу. Ужом проползу, лисицей проскользну. Я маленький, увёртливый.

С каждым словом он становился всё уверенней, напористей. Все молчали. Но он слышал в этом молчании недоверие, сомнение. Ну как мальца посылать на такое дело?

– Можно мне? Можно? Я и язык печенежский знаю. Вот. Слушайте! – Соколик вытянул шею и гортанно, будто птица степная, прокричал: – Тягри!

– Это что ж такое? – удивились старейшины.

– На их языке значит «бог». А вот ещё. Кок! Это небо. И етмяк – это хлеб. Ну? Пустите?

Старейшины молчали. Но теперь в их молчании было, казалось, и одобрение, и надежда.

– А и вправду послать его? Ишь, какой шустрый.

– Жаль отрока. Попадётся – живым его ироды не выпустят.

– Сдадим город – никто живым не уйдёт. Только разве в полон.

И встал самый старший, сивобородый израненный в былых ратях дружинник Пересвет.

– Иди, отрок, – промолвил он глухо. – Спасай Киев, да будет с тобою Даждьбог – бог солнца, да поможет тебе Стрибог – бог ветра, да поразит поганых громом и молнией беспощадный громовержец Перун!

На заре, когда тяжёлый туман медленно оседал в лощинах и балках, Соколик белкой скользнул со стены. Лагерь печенежский спал. Только дозорные, сидя у потухающих костров, зябко поёживались и коротко перекликались от скуки.

Тенью промелькнул Соколик, но его заметили.

Что-то крикнули вслед. Не останавливаясь, Соколик выкрикнул:

– Етмяк!

В ответ послышались гортанные клокочущие слова. Один из дозорных вынул из-за пазухи лепёшку и швырнул её в Соколика. Остальные засмеялись.

В сумеречном тумане они приняли его за своего, сорванца, выскочившего из ближней кибитки.

– Кок! – крикнул Соколик и показал рукой вверх.

Печенеги непонимающе уставились в небо. В этот момент и нырнул Соколик в прибрежный тростник. Острые стебли резанули по лицу. Тут дозорные всполошились. Окликнули. Соколик затаился. Тогда в тростник полетели стрелы. Они мышами шуршали вокруг, сламывая хрупкие тростинки. Не обращая больше на них внимания, Соколик ринулся к реке.

Утренняя вода обняла его своими прохладными струями, скрыла с головой.

Поутру к воеводе привели мокрого, дрожащего глазастого мальчишку. Белая рубаха облепила худенькое тело с проступающей клеточкой рёбер. Претич хмуро поглядел на него из-под нависших бровей.

– Откуда такой? Уж не водяной ли?

– Из Киева я. Мор у нас, глад. Не чаем, как спастись, – зачастил Соколик. – Обручь^* с тобой, воевода, хотят киевляне выступить. Знак тебе будет – гуднут в турий рог со стены. Торопись, воевода, дружину поднимать. Уж солнце всходит. Спасай город, воевода. Ударь вместе с нами по поганым.

Ни слова не ответил суровый воевода Претич.

Грузно встал, насунул на плечи мелкокованную кольчугу, пристегнул тяжёлый меч.

Загудели длинные берестяные трубы. Тревожно ударили бубны. Дружина ровными рядами спускалась к реке. И тут над киевскими стенами взлетел густой, протяжный голос турьего рога.

Печенежский лагерь всколыхнулся. Заржали кони. Замычали коровы. Засуетились женщины, увязывая скарб на телегах. Из уст в уста по рядам печенегов пролетело грозное имя – Святослав! Решили они, что подоспел киевский князь Святослав со своей непобедимой дружиной. Бросились врассыпную.

Мелькают короткие конские хвосты, согнутые спины всадников. Катят телеги, громыхая колесами, повизгивая несмазанными осями. Рассыпаются по дорогам покинутые стада. Скрываются в поднятой пыли убегающие печенежские орды.

Хохочет вслед им суровый воевода Претич. Грохочут дружинники. Звонко заливается счастливый Соколик.

Годы миновали. И снова, в который уже раз налетели печенеги на Русскую землю. Всё на своём пути палили, рушили, убивали, грабили. Дошли до маленького городка на Киевской земле – Белгорода. Тут и стали.

Не могут одолеть дубовых стен, не под силу им своротить окованные железом ворота. Не покорить им защитников. Решили взять Белгород измором.

И день стоят вокруг города, и неделю, и месяц. Ни зверь в город не проскользнёт – на бегу изловят. Ни птица не залетит – на лету подстрелят. Дальнозорки печенеги. Всё заметят глаза их степные. «На день пути вперёд видят!» – говорят про них в народе.

Как тут из города выскользнешь воды и пищи добыть? Отчаялись совсем белгородцы. Сдавать город надумали. Скликали вече. Собрался весь народ, какой живой остался. Шум многоголосый не утихает.

Одни кричат:

– Отворяй ворота! Всё одно помрём с голоду. Пусть уж печенеги входят. Может, кто живой останется.

Другие ни в какую:

– Не бывало на Руси, чтобы сами себя в полон отдавали. Голову под саблю поганую подставляли. Выстоять надо.

А третьи и вовсе в бой рвутся:

– Коли открыть ворота, так всей силой на печенегов выйти. Биться будем. А там уж как выйдет: или прогоним их, или поляжем в поле все до единого!

Только тех, кто биться ещё в силах, совсем мало осталось. Устали белгородцы. Но тут протолкался вперёд маленький старичишко. Лапти стоптаны. Рубаха в цветных латках.

– Стойте, – толкует, – ишь, раскричались, что сороки неуёмные. Говорите гладко, да слушать гадко!

Глянули люди на старичка и узнали его. Это же Пересмех! Всё-то он балагурит, всех осмеивает, ошучивает.

– Уйди, – кричат, – Пересмех! Тут дело нешуточное. А ты, небось, снова скоморошить почнёшь. Не до смеху нам.

– А чего же не посмеяться? – гнёт своё Пере-смех. – Только посмеёмся мы над поганым печенежином.

– Это как же мы посмеёмся над ним, когда у него сила несметная, а наши ратники с голоду так ослабли, что и тетиву натянуть не смогут?

– Долой Пересмеха! – вопят.

– Нечего слушать этого смехослова!

– Дело давай решать!

– А я дело и предлагаю, – спокойно перебивает крикунов Пересмех. – Слушайте, чего делать надобно.

И говорит, говорит Пересмех. Но его уж не перебивают. Даже самые рьяные его гонители не робщут. Перешёптывание в толпе началось. Тут и там смешки раздались. Глядишь, хохочет народ, будто и нет за стенами городскими дикой печенежской орды.

И порешило вече дать Пересмеху три дня на его затею. Вот уже маленький старичок ходит по городу, распоряжается. Самых сильных отрядил рыть колодцы. Один прямо здесь, на площади. Другой – у самой стены, на окраине. Вырыли колодцы. Вкатили в них огромные деревянные кади. Землёй присыпали, чтобы краёв кадей не видно было.

Пошёл Пересмех от дома к дому. В правой руке лукошко берестяное у него, а в левой – глиняная корчага^*. Идёт, в каждую дверь стучит:

– Эгей, хозяева! Есть ли горстка пшеницы? Нет? Овса или отрубей дайте.

Так по горстке, по зёрнышку целое лукошко набрал. Люди по всем сусекам^*, по всем полкам скребли, ничего не жалели. В глиняную корчагу мёду ему нацедили. По капле, по ложечке, а со всего города набралось с верхом.

Теперь позвал Пересмех женщин. Самые искусные стряпухи пришли. Одна болтушку^* делает из отрубей и пшеницы. Другая из мёда пресладкую сыту^* готовит. Дух стоит над тем местом такой вкусный, что люди и подойти боятся: как бы ненароком не отпить глоточек сытной болтушки, не подцепить пальцем капельку мёду. Нельзя. Последнее по дворам собрали. От этого мёда и от той болтушки, может, их жизнь и воля вольная зависят. Вот уж всё и готово.

И велит Пересмех заливать болтушку в ту кадь^*, что зарыта на площади. А сыту медвяную, не жалея, выплеснул в кадь у городской стены.

– Ну, – говорит, – зовите теперь печенегов.

Увидели печенеги, что вышел из города к ним посланец, обрадовались. «Эге, – думают, – наконец-то эти упрямые белгородцы смекнули, что дело их плохо. Сдавать город решили».

А посланец подошёл к самому рву и кричит:

– Эй! Кто там у вас самый мудрый и самый главный? Зовём мы его в город посмотреть, какая у нас жизнь и как мы вашу осаду перетерпливаем. Не бойтесь. Придёт, посмотрит и живым назад вернётся. Всем расскажет, что видел.

Посоветовались печенеги и послали в Белгород своих ведунов^*. Входят ведуны в город. Ворота за ними захлопнулись. Они со страху поёживаются, но виду не подают.

– Показывайте, – требуют, – то, за чем звали. Мы посмотрим и скорей обратно пойдём. Некогда нам по городу расхаживать. Вот возьмём его измором, тогда и погуляем на славу.

Вышел к ведунам печенежским Пересмех. Кланяется, а сам лукаво своим подмигивает.

– А пойдёмте, – толкует вежливо, – гости дорогие, на нашу вечевую площадь. Угостить вас хотим. Такой уж у нас обычай хлебосольный.

Повёл он их на площадь, к колодцу с припрятанной кадью. Зачерпнул ковшом прямо из колодца болтушки и велит стряпухам кисель скорей сварить.

Схватили стряпухи глиняные крутоверхие сковороды-латки^* и вмиг наварили пахучего киселя. Да такого, что у всех от одного запаха слюнки потекли.

Попробовали ведуны кисель и молча смотрят на Пересмеха. Ничего не понимают. А тот уже к стене их ведёт, где колодец со сладкой сытой приготовлен. Зачерпнул он им и сыты. Отпили они, крякнули. И опять молчат. Ждут, что им ещё покажут.

Пересмех оглядел народ, что вокруг толпился, приосанился, бороду ладонью разгладил и снова лукаво подмигнул своим.

– Вот, – говорит, – гости дорогие, так мы и живём. Где колодец выроем, там и кисель черпаем. Где другой выкопаем, там и сыту пьём. Земля русская нас кормит и поит. И вовек не иссякнет. Так что и не думайте нас голодом уморить.

Опешили ведуны. В колодец заглядывают, головами качают. Всему поверили.

Вернулись они поскорей в свой лагерь печенежский и всё, как есть, выложили. Что оставалось печенегам? Приступом взять город Белгород не удалось. Голодом, ясно, его тоже не возьмёшь, коли сама земля людей кормит. Пришлось им сниматься и двигаться от этого удивительного города подальше.

Так и ушли восвояси. Не солоно хлебавши. Впрочем, киселю и сыты Пересмеховой попробовали.

Но не успокоились печенеги. Всё казалось им, что повоюют они Русскую землю, сожгут города, разорят сёла, превратят цветущие княжества в пустынное пепелище. Они сами кочевники, им города и дома не нужны. Будут кочевать по просторам Руси и всюду дань собирать – меха и мёд, рукоделия и золото.

И вот пришло их множество на Русскую землю. А княжил тогда, в 1036 году в Киеве Ярослав по прозвищу Мудрый. Очень он любил книги. Читал их днём и ночью. И собрал очень большую и редкую библиотеку.

Наверное, решили дикие печенеги, что с князем-книжником им справиться будет нетрудно. Он, небось, и меч как следует держать не умеет. Но жестоко ошиблись они.

Позвал Ярослав Мудрый своего сына Владимира с дружиной из Новгорода. И сам собрал рать невидимую. Смело вышел из города навстречу врагу и выстроил свои полки. Сам во главе киевлян стал на правом крыле, а новгородцев поставил на левом.

И сошлись полки русские с печенегами. Оказался князь-книжник храбрым витязем. Рубил направо и налево. Так и летели головы печенегов, будто перезрелые яблоки.

А с другой стороны навалился на врагов молодой Ярославич вместе с новгородцами. Рядом с ним бился воевода его отца, Иван Творимирич^*. Оберегал юного князя. Грозно взмахивал кованой булавой – тяжёлым сверкающим шестопёром^*. Печенеги и близко к нему боялись подступиться. Только он сам их настигал.

И бились так до самых сумерек. Не выдержали печенеги. Побежали. Но не знали, куда и бежать. Всюду их встречали русские воины. И в лучах вечернего солнца блистал шлем князя-книжника Ярослава и наводил ещё больший ужас на печенегов. Они бросались в реку, тонули. И ещё долго плыли по реке Сутомле их шапки-остроухи, будто перевёрнутые лодчонки.

С тех пор исчезли печенеги из Дикой степи. И не только в Русской земле их не видели, но и в других местах о них слыхом не слыхивали.

А Ярослав Мудрый на месте памятной битвы построил церковь святой Софии, перенёс туда библиотеку и продолжал до самой смерти читать, переводить и переписывать книги. И это ему нисколько не мешало защищать свою землю от врагов.

Время было тогда такое, что рядом с книгой приходилось класть острый меч.

Дым натекал в овраг сизыми струйками. Воздух, наполненный гарью, обжигал иссушенное горло. Инок^* Евстратий закрыл глаза, тяжело привалился к песчаному откосу. Саднили руки, натёртые волосяным арканом. Кровоточила спина, исполосованная бичом. В прикрытых глазах жёлтым пятном всё ещё расплывался круп вёрткого половецкого коня, за которым его связанным тащили три дня. Молодое, ещё недавно крепкое тело юноши обмякло. Евстратий забылся.

Очнулся он от чьего-то прикосновения. Вздрогнул. Хотел вырваться. Бежать.

– Не рвись, богатырь, дай раны перевязать, – услышал он мягкий женский голос и открыл глаза, огляделся.

Он лежал на моховой подстилке в низкой полутёмной землянке. Сухая сосновая лучина^*, воткнутая прямо в глиняную стену, озаряла лица окружающих его людей. Женщина, не то старуха, не то молодуха в повязанном по самые брови чёрном платке. Суровый старик с розовым, едва зажившим шрамом, змеившимся под самым глазом. Русые ребятишки, похожие один на другого, как опята.

– Где я? – слабо вымолвил Евстратий.

– А слыхал такой городок Неятин? – просипел старик. – Вот он самый и есть. Две землянки да народу, что в горсти мёду. Пожгли всё, порушили, порубили проклятые. Ты-то сам откуда?

– Из полона я. Взяли нас по многим селам, по большим городам и малым. Гнали, что твой скот. Ни пить, ни есть не давали. Даже мёртвых на арканах^* за конями волокли, не отвязывали. Я, может, один из всего полона и жив остался. Зубами аркан перегрыз. Конский волос, он, как железо. Все зубы стёр. Как старик теперь.

И Евстратий улыбнулся щербатым ртом.

– Ой, беда на землю нашу пришла. Беда неизбывная, – запричитала женщина. – Никак от неё не схоронишься, не спрячешься.

– Прятаться нам не пристало, – оборвал её старик. – Не хорониться по щелям надо, а всем миром на ворога навалиться. И Киеву. И Чернигову. И Владимиру. Всей землёй Русской. Кабы князья плечом к плечу вместе встали, давно бы половцы шелудивые побиты были.

Старик крепко стукнул клюкой об пол. Шрам его, бегущий ото лба под белую бороду, побагровел.

– Вот что, инок, – сказал старик, – иди в Киев. Надо народ собирать.

Евстратий послушно поднялся. Опёрся рукой о стену.

– Стой, и я с тобой пойду. Слаб ты ещё. Да и слово твоё не такое крепкое.

В Киеве на торгу^* гомонило вече^*. Тесно стояли здесь кузнецы и медники^*, гончары и бондари^*, плотники и тележники. Всякий слово хотел сказать, свою правду выкрикнуть.

– Половцев, что деревьев в лесу! Разве их одолеешь?

– Полчища несметные. Может, данью откупимся?

– А и нас немало.

– Что ж мы, смерды^* да простой люд можем? На то дружина есть.

– А каждый князь свою дружину в своей земле держит.

– Все князья один на другого ходят, усобицы сеют. А нас на погибель, на полон оставляют. Вон глядите, инок от половцев утёк. Что с ним поганые сделали.

Евстратия вытолкнули вперёд. Он растерянно озирался, ссутулился. Сквозь рваную рубаху проглядывало почерневшее от побоев и запекшейся крови тело.

– Скажи, скажи, инок!

Евстратий хотел что-то сказать, но вдруг махнул рукой и затрясся в беззвучном плаче. Тогда старик, что стоял с ним, отстранил Евстратия своей тяжёлой клюкой, вступил на широкую мясницкую колоду^*, стоявшую тут же, на торгу.

– Смотри, – громко прошептал кто-то, – лицо иссечено.

– Да, шрам кривой. Небось от половецкой сабли след, – откликнулся сосед.

Старик медленно оглядел вече.

– Братья, – сипло сказал он, но голос его в тишине долетел до самых дальних. – Братья киевляне, беда на землю нашу пришла. До одних докатилась уже. Над другими чёрной тучей нависла. Половцы, что саранча, в одном месте людей побьют, города пожгут, в другое налетят. Никому спасенья не будет. Всю Русь скликать надо на поганых. Коли у князей дружины недостанет, мы, смерды, встанем. С кольём и рогатиной.

Тут зашумело вече. Люди, не сговариваясь, повалили с торга. Гудящая толпа надвинулась на княжеские хоромы.

Вышел к народу Святополк, князь киевский. И услышал:

– Рассеялись половцы по нашей земле!

– Ай, не ведаешь, князь?

– Биться надо с ними, княже!

– Дай нам, князь, оружия и коней!

– Дай нам, княже!..

– Биться будем!..

Заря уронила в чёрную воду Стугны^* кровавые блики. Святополк^* со своими двоюродными братьями Владимиром Мономахом и юным Ростиславом всматривались в дальний берег реки, размытый росным туманом.

– Искать броды надо, – сказал Святополк. – Высоко поднялась вешняя вода.

Владимир Мономах повернулся к Святополку.

– А, может, мир заключим, брате, пока река нам заслоном? Перед этой грозой силы наши малы. Собрать бы под наши стяги и других князей русских. Тогда и на сечу идти.

– Биться! Биться будем! – горячо прервал его Ростислав.

За Святополком, как за старшим, последнее слово. Он и порешил – переходить реку. Выстроив дружины, двинулись. Святополк по правую руку. Владимир – по левую. В середине – Ростислав.

С воем и визгом выскочили из тумана половцы. Наткнулись на передовую дружину Святополка и, стремительно повернув коней, понеслись обратно. Рванулись за ними воины Святополка, расстроили свои ряды. И тут же с боков, с тыла налетели на них свежие силы половцев. Засада! Засвистели арканы. Сверкнули кривые сабли. Посыпались летучим роем стрелы. Всё произошло так быстро, что и не успел Святополк взмахнуть своим обоюдоострым мечом.

Смяли половцы дружину Святополка, кинулись на Владимира Мономаха. Бьются русские ратники. Один против десяти. Падают, задушенные арканами, скошенные саблями. Ринулся горячий Ростислав на помощь. Но уже попятилась дружина Владимира Мономаха. Прижали половцы русское войско к реке. Не удерживаются кони на осклизлых берегах, скатываются в воду.

Увидел Владимир Мономах, что и любимый младший брат Ростислав тонет. Прорубился к берегу. В кольчуге да в шлеме прямо из седла кинулся в тёмную воду. Но было поздно. Мелькнула русая голова Ростислава и скрылась. Только мутная струя со дна поднялась.

Стоит на Киеве плач. Голосят вдовы. Причитают старухи. Оплакивают мужей, братьев, сыновей. Из гулкого полумрака собора Святой Софии доносится плач княгини, матери юного Ростислава:

Опустил голову Владимир Мономах. Тяжко ему. Не сумел оборонить землю родную от злого нашествия. Да ещё и брата любимого не уберёг. И клянётся себе Владимир Мономах, что соберёт рать со всей Руси и отомстит ворогу за всё горе людское.

Только не один год прошёл, прежде чем смог сдержать своё слово Владимир Мономах. И не два. А все десять.

Осаждает Рязань хан заморский Бахмет.

За тёплыми морями, за высокими горами жил царь Огненный Щит. Скакал царь на восьминогом коне. На голове у всесильного царя была корона золотая, в одной руке у него круглый щит, испускающий, подобно солнцу, во все стороны огненные лучи, а в другой – копьё. На острие царского копья горело неугасающее пламя. Никто не мог победить и осилить царя Огненный Щит.

А в русской земле жил славный богатырь Еруслан. Случилось, что Еруслан уехал из дома на войну, а в то время на его родную землю напал враг. Разорил он города. Взял большой полон. А отца Еруслана и двенадцать его братьев ослепил и посадил в темницу. Узнал о такой беде русский богатырь Еруслан и поехал за тихие воды, за тёплые моря к царю Огненному Щиту и Пламенному Копью. Знал богатырь, что царь тот ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Испускает он из себя пламя жаркое и пожигает всех своих врагов. На пути достал себе Еруслан славный богатырский меч-кладенец^*.

Вышел он на бой с вольным царём Огненный Щит и рассёк его надвое волшебным мечом. Вынул Еруслан из развёрстой груди царя желчь и вернулся домой. Помазал богатырь этой желчью глаза отцу своему и двенадцати названым братьям. И прозрели они.

Сказка эта родилась из мифа о грозном боге-громовике. Пламенное его копьё – молния. Огненный его щит – солнце. Но свет солнца, его жёлто-золотое сияние врачует, как желчь сказочного царя. Тучи закрывали дневное светило и погружали мир во тьму, словно ослепляли его. Разбить тучи, освободить солнце, дарующее животворный свет земле, было под силу только мифическому богатырю, вооружённому волшебным мечом-кладенцом.

Скоро бабушка блины печёт, да не скоро опара поднимается. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Долго ли, мало ли служил на конюшне Бова королевич, про то не ведаем. Но известно, что работа у него ладилась. Кони всегда сыты-здоровы, подковы не сбиты, сбруя кожи новой, скрипящей, украшения серебряные блеском блестят, колокольчики мелким звоном рассыпаются, рессоры каретные^* – что тебе подушки пуховые, упруги, да мягко ехать, колёса не скрипят – смазаны дёгтем. Исправлял он должность свою хорошо. За то его и князь, и конюхи на конюшне, и кони ездовые любили и привечали.

Однажды дочь Зензевея Андроновича – прекрасная Дружневна Зензевеевна выглянула из окошка своей светлицы, увидала Бову королевича и, хоть был он одет в простой казакин^* да грубые сапоги, тут же и пленилась его красотой. Стала она расспрашивать нянюшек и мамушек, кто это такой. Они побежали, разузнали да и доложили ей:

– Это Коровятник, батюшки твоего конюх. Сирота безродная, низкого звания, роду незнатного. Негоже тебе с ним и знаться.

Но у княжны и норов княжеский. Пошла она к батюшке своему и просит:

– Отдай мне, государь мой батюшка, Коровятника в услужение.

А князь Зензевей ни в чём не мог отказать любимой дочери, да и приятно ему было, что по душе пришёлся ей его найдёныш. Послали немедленно за Бовою и объявили ему волю княжескую: оставить конюшню и жить с этих пор в палатах, прислуживать княжне Дружневне за столом да во всём ей угождать, чего бы ни потребовалось исполнить.

Стал служить у княжны Дружневны Бова королевич. Одели его в новое ливрейное платье^*, шитое золотыми галунами^*, причесали, и предстал он в таком обличье перед Дружневной.

Она поглядела на него и недоверчиво покачала головой.

– Нет, – сказала она, – птицу узнают по полёту. Не похож ты на простого Коровятника. Должно быть ты всё же происхождения знатного.

Зарделся Бова королевич, что красна девица, но ничего не ответил. Не стала княжна больше его расспрашивать, а велела прислуживать сегодня на большом пиру, куда съедутся из разных стран, царств и княжеств к ним знатные молодые люди искать её руки.

И верно, вскоре стали подъезжать ко дворцу всадники один прекраснее и богаче другого. У того перья на шлеме от хвоста райской птицы. У другого грива коня увита невиданными цветами. У третьего и подавно копьё из китайского ароматного дерева^* и прочности необыкновенной. А придворных да прислужников с ними столько, что и не счесть. И всех напои, накорми, спать уложи. Сущий переполох поднялся во дворце князя Зензевея Андроновича. Все суетятся, веселятся, шныряют туда-сюда. Только княжна Дружневна печальна. Не желает она идти замуж ни за принца заморского, ни за пышного султана, ни за царя всемогущего. А мил ей прислужник её Коровятник. Но как скажешь о том отцу? Ни за что не отдаст он свою дочь за простого конюха, юношу рода незнатного, звания низкого.

А Зензевей Андронович тем временем распорядился устроить пир для званых гостей. В самой большой зале средь колонн каменных расставлены были столы обильные. Изюмы турецкие. Сыры немецкие. Квасы душистые русские. Вина искристые французские. Окорока копчёные. Яблоки мочёные. Пироги подовые^*. Пряники медовые. Огурчики зелёные, а грибки солёные. Лещи, уточки да щи суточные^*. А самым главным, царским блюдом был лебедь жареный, травами-укропами украшенный. И внёс его самолично Бова королевич в ливрейном своём галунами шитом камзоле.

Все разом загляделись на него, так он был хорош да пригож. Но злобно глянул на Бову один из главных женихов, князь Мракобрун из города Бурунды. Он заметил, какими глазами смотрит на простого слугу княжна Дружневна и решил поскорей добиться её руки.

Не медля ни часа, подошёл он к Зензевею Андроновичу и с поклоном посватался за прекрасную Дружневну Зензевеевну. Князь поведал дочери о просьбе Мракобруна, но та наотрез отказалась. Оскорблённый таким отказом, гордый и сильный князь Мракобрун взъярился и уехал с пира, ни с кем не попрощавшись.

Вернулся он в свой город Бурунду и стал готовиться к войне, желая отомстить князю Зензевею и взять в жёны его дочь силою.

Беда не приходит одна. Пока спал беспробудным богатырским сном Бова королевич на соломенной подстилке на конюшне, подступил к стенам города салтан Лукопёр с несметным войском. Страшного вида был этот воин. Силы немыслимой – сто пудов одной рукой поднимал. Росту огромного, голова была с большой пивной котёл, в плечах косая сажень, а между глаз ладонь лежмя укладывалась. И прозывался он по своей силе и огромности Толстобрюхом.

Был тот Лукопёр Толстобрюх одним из женихов княжны Дружневны. Добром не получил он её руки, так решил силой завоевать. Стал он угрожать Зензевею Андроновичу город спалить, жителей его в полон увести, а самого князя вместе с укрывшимся за стенами Мракобруном заковать в кандалы. Стал князь Зензевей думать думу крепкую. Подумал, подумал, да и решился. Собрали они вместе с Мракобруном, зятем его наречённым, всё войско, какое нашлось в городе, и выступили за ворота. Но малой горсткой казалось войско Зензевея перед несметными тучами воинов лукопёровых. Да и сам Толстобрюх целого войска стоил. Не стал он выдвигать вперёд отборные свои отряды, а вышел на бой один. Смеясь над ничтожными силами своих неприятелей, салтан Лукопёр не удостоил даже сражаться с ними как следует, а обратил копьё своё тупым концом и принялся поражать целые тысячи. Не выдержали такого напора воины князей Зензевея и Мракобруна, показали грозному противнику свои спины и хвосты коней и бегством спаслись за крепкими стенами города. А самих князей Лукопёр Толстобрюх вышиб из седла, и повалились они на землю, как два снопа. Заковали их в цепи и бросили в пустой шатёр.

Стал под городом Лукопёр, решил взять его осадой. А Бова королевич всё спит сном непробудным, ни шума битвы, ни конского ржанья, ни плача жён городских не слышит. Пришла тогда на конюшню сама княжна Дружневна, ласково погладила Бову королевича по волосам, тот разом и проснулся.

– Долго ты спишь, Коровятник, – сказала ему печальная княжна, – не знаешь, какое несчастие, какая беда свалилась на нас. Под город подступил страшный богатырь Лукопёр. Побил он множество нашего войска, а батюшку моего – твоего господина князя Зензевея Андроновича в полон взял. Хочет этот противный Толстобрюх на мне жениться.

Как прослышал те последние слова княжны Бова королевич, так и вскочил на ноги. Глаза его горели гневом, брови грозой сошлись, пальцы сами в кулаки сжались.

– Государыня, прекрасная княжна Дружневна! – воскликнул он. – Дозволь мне выехать в поле ратное, побиться и померяться силами с Лукопёром. Отобью я у этого Толстобрюха охоту приходить к нам в другой раз, обижать моего благодетеля князя Зензевея Андроновича, за тебя, княжна, свататься.

Попыталась Дружневна отговорить его от безрассудного боя, пугая и силой, и несокрушимостью Лукопёра, но стоял на своем Бова королевич, мол, решился он выручить из беды её батюшку или положить за него голову свою. Нечего делать, согласилась княжна.

– В кладовых отца моего, – сказала она, – много лежит доспехов богатырских и мечей острых. И ещё есть в конюшне дивный конь. Стоит он по колена в земле, заперт за дверьми железными с запорами чугунными. Никто до сих пор не осмеливался объездить этого коня. Дожидается он руки богатырской, посвиста молодецкого. Сможешь его позвать – будет служить тебе верой и правдой. А зовут того коня Чёрный Вихорь. Есть в наших кладовых и заколдованный меч-кладенец. И зовётся он Меч-Голова-С-Плеч. И нет на белом свете меча лучше этого.

Связавши так, приказала княжна отомкнуть княжескую кладовую и принесла Бове королевичу доспехи. Двенадцать человек несли богатырские латы. Двенадцать человек несли шлем пернатый. Двенадцать дюжин человек несли меч-кладенец. Одной рукой, словно пёрышко, поднял этот меч Бова королевич, надел шлем пернатый, облёкся в богатырские латы. Потом вышел на середину двора и свистнул посвистом молодецким. Услышал тот посвист неукротимый конь Чёрный Вихорь, ударил грудью в двери железные, сломал запоры чугунные и встал перед Бовой, как лист перед травой. Бова королевич стал охорашивать коня, погладил его по спине, по крутой шее. Заржал весело Чёрный Вихорь, засверкал глазами, затряс своею волнистой гривой. Почувствовал он руку богатырскую. А Бова королевич оседлал его и уж было собрался ехать в поле ратное, да прекрасная Дружневна взяла коня за повод и остановила Бову.

– Едешь ты на дело ратное, на побоище смертное, – молвила она, – и не известно со щитом вернёшься или на щите^*. Вдруг сложишь там голову, а я про тебя правды так и не узнаю. Скажи, какого ты роду, звания, как твоё имя. Не верю я, что прозываешься ты, богатырь славный, Коровятником.

– Ладно, – согласился Бова, – расскажу я тебе, княжна, всю правду-истину, но прошу тайны этой до поры до времени не открывать никому. Зовут меня Бова королевич, а роду я княжеского, отец мой славный князь Гвидон, а матушка – прекрасная Милиса Вездевуловна. И стольный град мой – Антон.

– Ах, – воскликнула княжна Дружневна, – не обманули меня мои догадки!

Потом она застыдилась, закраснелась и, потупив

очи, молвила:

– За твоё признание, милый Бова королевич, заплачу и я словами безыскусными. Не посмейся надо мной, храбрый витязь, но люблю я тебя всем моим девичьим сердцем. И не соглашусь выйти замуж ни за кого, кроме тебя. Если, конечно, ты сам того пожелаешь, – добавила она и вздохнула трепетно.

Склонил голову Бова королевич и отвечал ей почтительно:

– Красота твоя, княжна, несказанная, нельзя не любить тебя. Я не смею и мечтать о тебе. Но что будет, то и будет, а теперь я должен поспешить на помощь твоему батюшке – моему благодетелю, князю Зензевею Андроновичу.

Сказав это, Бова королевич пришпорил коня ретивого, а тот полетел с седоком своим, как стрела из лука, и, перескочив городскую стену, понёсся по полю к шатрам неприятельским.

Темница, в которую бросили Бову королевича, была когда-то кладовой оружия. Но давно уж отсырел этот подвал, а мечи, копья да булавы превратились в гору ржавого железа. А салтан ещё и распорядился завалить дверь камнями и землёй, чтобы никогда уж Бова королевич не вырвался на свободу. Осталось только маленькое затянутое паутиной оконце в потолке, через которое спускали на верёвке пленнику раз в неделю кувшин с водой да кусок хлеба.

Прошла неделя, другая, третья. Бова королевич не терял надежды. И времени не терял. Он копался в груде ржавого оружия, находил то наконечник копья не совсем заржавленный, то меч с отломанным остриём, весь покрытый ржавыми язвами. Точил он их, чистил песком, выправлял зазубрины. Из меча кинжал делал, из секиры – топорик, на древко копья насаженный, из остатков щитов латы мастерил.

Наконец вспомнил о своём пленнике Салат Лукопёрович и решил в праздничный день повеселить народ казнью богатыря. Послал он к темнице шестьдесят воинов за Бовой, а сам сел у окна и стал ждать. Воины не могли отвалить от двери громадные камни и принялись расширять отверстие в потолке. Когда дыра стала такой широкой, что в неё мог пролезть человек, опустили в темницу лестницу и стали один за другим спускаться вниз. Но на то и темница, что темно в ней, ни зги не видно^*. Слабый свет сверху только чуть разогнал тьму. А Бова королевич стал под самой лестницей и каждого, кто спускался по ней, закалывал кинжалом, рубил топориком. Так всех воинов одного за другим и перебил.

Быстро поднялся он по лестнице из душной темницы, прокрался к воротам и ушёл из города Рагиля. Но теперь подался он в другую сторону, по той дороге, что привела его к морю.

Тут Салат Лукопёрович, заждавшийся своих воинов, всполошился, обнаружил побег пленника и пустился сам во главе войска в погоню. А Бова королевич увидел у берега большой корабль и попросился к корабельщикам принять его на борт. Поразмыслили корабельщики и согласились.

Но едва корабль отплыл немного от берега, явился Салат Лукопёрович со своим войском.

– Отдайте мне моего пленника! – взревел салтан. – Не то отниму все ваши товары, корабль потоплю, а вас самих казню!

Засмеялись корабельщики. Очень уж их развеселила угроза Салата Лукопёровича.

– Сначала попробуй догнать! – крикнули они.

Ветер надул паруса, корабль птицей полетел по волнам и только и видел его разъярённый салтан. Вышли они в сине море-океан и на лёгких парусах поплыли в те земли, куда влекла их торговая доля. Плыли они, плыли, как увидели наконец вдали город. Сияли в лучах солнца его златоверхие терема, гомоном гомонила просторная гавань, скрипели снасти стоящих в ней судов, гудели и звенели медные колокола на звонницах церквей.

Стал корабль на якорь против берега. Окружили его рыбацкие лодки, стали рыбаки рыбу предлагать. Гости-корабельщики накупили рыбы, а Бова королевич принялся расспрашивать рыбаков, что это за город такой, кто в нём правит?

– Город этот, – отвечали рыбаки, – зовётся Бурунда, а княжит в нём князь Мракобрун.

– Не тот ли Мракобрун, что сватался за дочь Зензевея Андроновича? – спросил Бова.

– Тот самый, – закивали рыбаки. – И женится завтра на прекрасной Дружневне, которая только вчера прибыла сюда по воле своего батюшки.

Как услышал те слова Бова королевич, так и заторопился на берег. А севши в лодку к рыбаку, стал прощаться с корабельщиками:

– Спасибо вам, братья-товарищи корабельщики, что довезли меня. Прощайте и не поминайте лихом. А я за добро ваше добром и отплачу когда-нибудь.

Налёг рыбак на вёсла, поскакала лодка по волнам, а Бова королевич всё глядел и глядел на богатый город Бурунду, стоящий на поле-поляне, на высоком кургане.

Привела Дружневна нищего старика в свои покои, заперла дверь и продолжила прерванный разговор.

– Послушай, добрый старинушка, – взмолилась она, – ты ходишь-бродишь повсюду, во чистом поле, в широком раздолье, во тёмных лесах, во зелёных лугах, в малых сёлах да в городах весёлых – может, где встретишь Бову королевича, так дай ему знать обо мне. Пусть он придёт сюда и освободит меня от ненавистного Мракобруна, за которого иду я замуж поневоле.

Не стерпел тут Бова королевич и молвил:

– Коли мил всё ещё твоему сердцу Бова, то услышь от меня, милостивая княжна, добрую весть. Он уже здесь, в городе Бурунде.

Вскочила с места Дружневна, подбежала к старику и затеребила его радостно.

– Где, где он? – вопрошала она. – Поскорей веди меня к нему, добрый старинушка.

– Здесь он, здесь, перед тобой, – отвечал тот с улыбкой.

С сомнением глянула княжна на старика, на его седую бороду, на выцветшие потухшие глаза, на морщины, что прорезали его лицо, будто кору древесную, и сказала:

– Могу ли я тому поверить? Посмотри на себя, ты стар, чёрен и дурен собою, а он так молод, так пригож!

Тогда старик достал из своего рубища мешочек с белым зельем, насыпал его в кувшин с водой и стал умываться. Плеснул на лицо воды с волшебным зельем, и расправились морщины, а на щеках заиграл румянец. Смочил седую бороду и растаяла она. Вымыл голову, и покрылась она чёрными кудрями. Тут же и сгорбленный стан его выпрямился, вернулась осанка богатырская. Не успела княжна ахнуть, как стоял пред нею уже не хилый нищий старик, а сам Бова королевич.

Бросилась к нему на шею обрадованная княжна, плача и смеясь от неожиданного счастья.

– Ах, милый мой Бова королевич, – радовалась она, – наконец-то ты со мною! Освободи меня скорее от Мракобруна. Я вся твоя и никому не буду принадлежать, кроме тебя!

Потом она рассказала ему, как был опечален отец князь Зензевей Андронович, лишившись своего помощника и защитника. А когда узнал, что слуга его Коровятник высокого звания и прозывается Бова королевич, то тут же дал согласие на брак своей дочери с ним. Долго ждали его возвращения, а Мракобрун не медлил. Он делал страшные угрозы и настаивал на своём. А после и попросту увёз Дружневну к себе в город Бурунду, а уж оттуда послал гонца к Зензевею Андроновичу, требуя его согласия на свадьбу. Что же оставалось несчастному князю Зензевею? Силы бороться с грозным войском Мракобруна у него не было, а Бова не мог прийти на помощь. Вот и согласился он, скрепя сердце.

Гневом вскипел Бова королевич, потряс своим мечом-кладенцом. Но остыл и решил без пролития крови освободиться от коварного Мракобруна.

– Возьми этого зелёного зелья, – сказал он Дружневне, – смешай его с вином и дай выпить Мракобруну. Он заснёт и будет спать девять дней и девять ночей, а за это время мы убежим далеко.

– О, я сейчас же сотворю это! – вскричала княжна и пошла в покои Мракобруна.

Смешала она зелено вино с зелёным зельем и поднесла кубок своему ненавистному жениху с такими словами:

– Вот вино зелено, слаще мёда оно. Зелёного вина выпей чашу до дна. Пей за силу свою, за покорность мою.

До сих пор ещё не слыхивал Мракобрун ласкового слова из уст прекрасной Дружневны и так был обрадован её речами, что тут же и осушил до дна золотую чашу, поднесённую ему будущей женой. Но лишь только выпил он, как почувствовал над собою усыпительную силу волшебного зелья. Глаза его стали слипаться, рот искривился зевотою, руки и ноги налились тяжестью. И через минуту спал Мракобрун беспробудным сном.

А Бова королевич и Дружневна стали готовиться к побегу. Вывели из конюшни доброго иноходца^* для княжны, а Бова свистнул посвистом молодецким, крикнул покриком богатырским:

– Эй, конь мой ретивый со шёлковой гривой, стань передо мной, как лист перед травой!

Послышался из конюшни сильный топот и ржание конское, слышно стало, как рвутся цепи крепкие, разбиваются двери железные, падают запоры кованые. Глядь, конь его Чёрный Вихорь бежит, земля под ним дрожит, огнём он дышет, полымем пышет.

Вскочил на коня Бова королевич, меч-кладенец к поясу прицепил. Тронул богатырь удила, и полетел стрелой конь его. Следом скакала на добром своём иноходце княжна Дружневна. Понеслись они во весь опор вон из города. Так, не слезая с коней, достигли они одного глухого селения. Там в церкви совершили обряд венчания и стали мужем и женой. Из селения двинулись они далее через топи зыбучие, через пески сыпучие, под светлым месяцем, под белыми облаками, под частыми звёздами. Миновали они реки широкие, горы высокие, леса дремучие, овраги и кручи. Ехали они целый день и утомились.

Тут заметили они на пути ручей, бегущий по полю чистому, меж деревами ветвистыми. Раскинул Бова на берегу ручья белый шатёр полотняный и ввёл туда прекрасную супругу свою, а коней пустил погулять на зелёные луга. А прошло с часа их побега девять дней и девять ночей.

Спал Мракобрун ровнёшенько девять дней и девять ночей, а на десятый день открыл глаза и спросил:

– Где невеста моя княжна Дружневна и что она поделывает? Пошли её звать, да нигде не нашли. Доложили князю Мракобруну, что не могут сыскать ни княжны, ни старца нищего. От такой вести сон с него как рукой сняло. Остолбенел Мракобрун, скривился, словно гриб горький съел или корешком поперхнулся. Затрясся он весь, ногами затопал.

– Почему, – кричит, – не разбудили меня? Сыскать их немедля!

И таким он страшным, грозным голосом это закричал, что слуги его да придворные затрепетали, засуетились, бросились кто куда. И такая толкотня случилась, такая суматоха! Носятся они, лбами сталкиваются, мечутся, по углам да по задворкам шарят. И всё лишь бы князь не гневался. Сами-то они давно знали, что нету-нетушки ни Бовы королевича, ни княжны Дружневны в городе Бурунде. Давно уж они ускакали в чисто поле, за леса дремучие, за реки гремучие. О, сколько ни таи правду, она всё равно явится. Пришлось слугам да придворным идти с повинной к Мракобруну. Так, мол, и так, нету-нетушки беглецов.

– Не вели, – говорят, – князь ты наш милосердный, казнить, а позволь слово вымолвить. Будили мы твою милость всяким манером. И с боку на бок поворачивали. И пятки щекотали. И водой прыскали. И палили из пушек над самым твоим княжеским ухом. Да ты и ухом не повёл. Почивал себе, да и только.

Тут Мракобрун догадался, что опоила его Дружневна сонным зельем, а сама со стариком, который, конечно же, был никем иным, как Бовой королевичем, сбежала. Не стерпел такой обиды злобный князь и вскричал:

– Храбрые мои военачальники! Свирепые мои воины! Приказываю вам сей же час догнать беглецов и привести их ко мне живыми.

Затрубили в рога бранные. Забили в барабаны кожаные. Собралось войско несметное. Помчались всадники, только пыль следом стелется. Мракобрун дома остался ждать-поджидать да казнь лютую Бове королевичу измысливать.

А Бова тем временем, ничего не подозревая, в своём шатре посреди луга зелёного радуется радостями чистыми с любимой своей княжной Дружневной. Восходит солнце красное и приводит с собою утро ясное. Приходит тихий вечер об руку с тёмной ноченькой и уводят с собою день светлый. И опять выходит солнышко, прогоняет ноченьку, приводит зореньку румяную. А там и вечер крадётся, тени бегучие на землю нагоняет. Так пролетело девять дней и девять ночей. День за днём Бова королевич проводит с княжной, ведёт речи сладкие и не воображает, что сбирается над ним туча грозная.

И вот однажды вышел он из шатра своего и слышит гул, поле сотрясающий, топот да ржание конское, звон доспехов и оружия. Возвратился Бова в шатёр и сказал Дружневне:

– Милая моя Дружневна, слышу я топот коней, звяканье мечей. Знать, выслал Мракобрун за нами погоню.

Сказав это, взял Бова свой меч-кладенец, вскочил на коня богатырского и помчался против рати вражеской. А та была так велика, что глазом не окинешь. Воины стоят гуще травы луговой. Копья торчат чаще леса густого. Ржанье лошадиное птичий щебет заглушает. Латы железные гремят громче грома небесного. Но не устрашился грозного войска богатырь. Стремительно напал он на врагов, как сокол на добычу свою.

Загудела земля, громким эхом откликнулись леса и горы. В самую гущу неприятельского войска врезался конь богатырский Чёрный Вихорь. Молнией блистал меч-кладенец. Сколько меч порубил, столько конь потоптал копытами. Весь белый день продолжалась битва, а к вечеру дрогнули ряды мракобруновой рати. Остались от полчищ неприятельских всего десять человек. Они упали перед богатырём на колени и молили его о пощаде.

– Не стану я отнимать у вас жизни, – сказал Бова королевич. – Ступайте к вашему князю МракоВруну, и пусть он узнает, как я расправляюсь со своими недругами.

Понурые, вернулись те десять человек к своему князю в город Бурунду. Пересказали они ему всё, что случилось с его храбрым войском. А ещё не умолчали об угрозах Бовы королевича и его насмешливом прозвище князя, которого тот назвал МракоВРУНОМ.

Разъярили Мракобруна угрозы и насмешки богатыря, созвал он своих воевод и сказал:

– Соберите всё войско, какое сможете, по всему моему княжеству. Догоните беглецов и приведите ко мне. А не то прикажу вас, как трусов, расстрелять горохом.

Повесили головы воеводы. Кому же охота идти войной на Бову королевича? Думали они, гадали, что им делать. И вдруг один вспомнил:

– Пошлём Полкана-богатыря!

И они, обрадованные, толпой отправились к Мракобруну.

Выехал Мракобрун впереди войска своего на холм, натянул тугой лук и пустил в город через стену стрелу калёную. А к той стреле было привязано письмо князю Яриле. Угодила стрела в покои князя. Развернул он письмо и прочёл:

«Отдай, Ярило, мне гостей твоих: прекрасную Дружневну, невесту мою, Бову Королевича, похитителя, и Полкана-богатыря, нарушителя воли моей. А не то разорю твой город и возьму их силой.

Мракобрун»

Но высоко ценил гостеприимство князь Ярило. Решил он не выдавать гостей, а выйти на бой смертный с мракобруновым войском. Собрал рать и отворил ворота. Сошлись две тучи, два войска несметных. Разгорелась битва, что костёр в сухом лесу. И треск копий, и сверк мечей, и кусты искр от ударов железа о железо. Начали биться, когда солнце над холмами всходило, а кончили, когда луна родилась. Побил Мракобрун войско Ярилы, а его самого и двух сыновей взял в плен.

– Не послушал ты меня, Ярило, сразу, – сказал Мракобрун, – не отдал гостей своих добром. Теперь придётся тебе покориться силе. Не то казню твоих сыновей, город твой разорю, а будет всё равно по-моему. Прикажи отворить ворота, пойдёшь обратно в город с моими воинами. Они схватят, свяжут пленников. Тогда я отпущу твоих сыновей и отступлю от стен Костеля.

Побеждённый Ярило покорно согласился. Ввёл он мракобруновых воинов в город, а сам отправился жене своей рассказать обо всём, что случилось с ним.

– Беда, – говорил он, – пришла в наш город, в наш дом. Больно мне выдавать гостей своих, но ещё больнее оставить в плену родных сыновей.

В этот момент Полкан оказался рядом с покоями князя. Услышал он эти горькие речи и бросился к Бове королевичу. Стал его будить среди ночи, а Бова, по своему обыкновению, спал крепко, беспробудно. И мог спать четыре дня и четыре ночи. Требовала того его натура богатырская. Ничего не поделаешь, и решился Полкан пойти да сослужить службу своему брату названому. Сошёл он на двор княжеский. А там воинов мракобруновых видимо-невидимо. Схватил Полкан огромный железный шкворень^*, которым ворота запирались, и пошёл потчевать им незваных гостей. Всех до одного перебил, потом отправился к воротам и затворил их накрепко тем шкворнем железным.

Пробудился от звона и грома битвы Бова королевич. Ничего со сна понять не может. Но тут явился к нему Полкан-богатырь и сказал:

– Долгонько ты почивать изволишь, государь мой Бова королевич. Не ведаешь ничего, что тут творится. Ведь нас троих – тебя, прекрасную Дружневну и меня, брата твоего верного, хотели врагу выдать.

Расспросил его обо всём Бова королевич и велел принести меч-кладенец и привести коня богатырского Чёного Вихоря.

– Благодарен я тебе, Полкан-богатырь, за службу верную. Но теперь и сам хочу испробовать на врагах острие меча своего, испытать силу коня моего.

И выехали два богатыря из города Костеля на дело ратное. Бова с мечом-кладенцом в руке ехал по правую руку, а Полкан с огромным дубом по левую. Войско мракобруново никак не ожидало нападения. Отдыхали воины в шатрах своих. А сам Мракобрун готовился встретить пленников, наказать смертной казнию Бову королевича и Полкана, а прекрасную Дружневну увезти к себе в город Бурунду и жениться на ней. Сидел он в шёлковом шатре и улыбался себе, гордясь силой своей, умением и удачей.

Но молнией налетели Бова и Полкан, напали они на войско мракобруново с двух сторон. Рубил Бова мечом. Дубасил Полкан дубом. Направо валились посечённые мечом. Налево падали побитые дубовой дубиной. И часу не прошло, как осталась от несметного мракобрунова войска горсточка воинов. Сам Мракобрун едва спасся от смерти и побежал, только пятки сверкали. Бежал он и бормотал: «Заклятие даю, закажу другу-недругу, детям, внукам и правнукам своим за Бовою не гоняться, с ним не сражаться. Ничего с ним, силачом окаянным, не поделаешь. Всё равно, что на ладони блины печь, в шапке щи варить, решетом воду черпать, из песку канаты вить».

А Бова королевич освободил сыновей Ярилы, привёл их к нему и сказал:

– Вот, князь, дети твои. Возьми их, а нас прости за горе, тебе причинённое. Спасибо за хлеб-соль, за привет да ласку твою.

Князь Ярило с княгинею со слезами бросились обнимать сыновей, а гостей да избавителей своих благодарили от души, просили их оставаться в городе до скончания дней. Но Бова королевич с поклоном отказался от такой милости и хотел продолжать путь. Тогда князь Ярило приказал установить в самом просторном зале дворца длинный стол. Усадил он гостей за стол дубовый и повелел музыке играть да пир пировать. Пили, ели, веселились они ровно три дня и три ночи, а на четвёртый день гости собрались и, попрощавшись с добрыми хозяевами, отправились в дальнюю дорогу.

А что же случилось с Бовой королевичем? Не погиб он, не одолела его вражеская рать! Живой рукой управился он с несчётной силой Додона и обратил войско князя в бегство. Бросился он в догон за убегающими воинами и гнал их по дорогам, по лесам, по оврагам, через реки и через поля необъятные. А когда остановился, то понял, что сбился с пути. Не один день блуждал Бова королевич. Наконец, проплутав долгое время, отыскал шатёр свой. Но в нём уже не было ни Дружневны, ни детей. Неподалёку увидел Бова королевич двух убитых львов и мёртвого Полкана.

Печалью наполнилось сердце Бовы королевича, слёзы полились из глаз его.

– Ах! – вскричал он. – Неужто и мою дорогую Дружневну, и малых моих сыновей растерзали страшные звери?

Но слезами горю не поможешь. Похоронил он верного своего Полкана и поехал куда глаза глядят. Едет он путём-дорогою и видит: на горе большой город. Не знал Бова королевич, кто правит в этом городе, и на всякий случай хотел остаться неузнанным. Отпустил он коня своего Чёрного Вихоря пастись во луга вольные, а сам подошёл к ручью, протекавшему у самых городских ворот, умыл лицо водой пополам с чёрным зельем и стал тут же тёмным, морщинистым стариком. Стражники пропустили его в город, и отправился Бова искать работу, пищу и ночлег. Постучал он в один дом, в другой. Дверь третьего дома отворилась и на порог вышел хозяин. Вгляделся в него Бова королевич и обомлел. Стоял перед ним слуга его отца Рычар Верное Сердце.

– Кто ты, старинушка, и откуда идёшь? – спросил Рычар, не узнавший в немощном старике богатыря Бову.

– Странствую я по свету, – отвечал Бова, – ищу пристанища. Не знаешь ли, почтенный человек, где мне сыскать местечко?

Рычар Верное Сердце глянул на старика и молвил:

– Сам я не богат, но могу тебя, странник, приютить. Господин мой, славный Бова королевич тоже, верно, странствует по свету. Добрые люди, верю, помогают ему. Живи у меня. Недавно пришла ко мне одна женщина с двумя детьми малыми. И ей место нашлось. Проживём как-нибудь все вместе. А там, глядишь, явится Бова королевич, отвоюет у злого Додона свой стольный град Антон. И меня, старого слугу, не забудет.

Горько вздохнул Бова королевич, припомнив и родной свой город, и жену свою прекрасную Дружневну, и детей малых Личарду и Симбальду. Но делать нечего, вошёл он в дом и расположился на ночлег.

А на утро проснулся от звонких детских голосов.

Вышел он во двор, а там играют два мальчика. И так они похожи на детей его, что Бова не удержался, подошёл к ним и спросил:

– Как вас зовут, кто ваши мать и отец?

– Я Личарда, – ответил один.

– А я Симбальда, – сказал другой.

– Отец наш Бова королевич, – сказал Личарда, – но он погиб в битве со злым Додоном, и нам не велели никому сказывать об этом.

– А мать нашу зовут прекрасная Дружневна, – сказал Симбальда, – но только она совсем состарилась от горя.

– Дети мои дорогие! – вскричал Бова. – Вас ли я вижу?

Удивились мальчики, что какой-то старик называет их своими детьми. Тогда Бова зачерпнул из колодца воды, умылся белым зельем и стал так же молод и красив, как был прежде. Бросились дети ему на шею, а Дружневна выглянула на шум во двор, увидела Бову и застыдилась своего вида морщинистой нищенки. Скорее схватила она кувшин с водой, размешала в ней белого зелья, умылась и стала прежней прекрасной Дружневной.

Как они были счастливы увидеть друг друга – не рассказать. Но особенно возрадовался Рычар Верное Сердце. За доброту его и верность судьба наградила несказанной радостью.

– Ах, Бова королевич, – причитал он, – тебя ли я вижу? Да какой же ты могучий, прекрасный витязь, точь-в-точь каким был твой отец, мой господин, милостивый князь Гвидон. Как бы рада была видеть тебя княгиня Милиса, родная твоя матушка! Но опасно сейчас возвращаться в Антон-город.

Злодей Додон только и ждёт случая расправиться с тобой – законным наследником отцовского княжества.

Воспрянул духом Бова королевич, вспомнив свою мать и родной город, воспылал гневом на коварного Додона. Кликнул он покриком молодецким, свистнул он посвистом богатырским, и мигом предстал пред ним конь его Чёрный Вихорь. Поскакал Бова прямиком к городу Антону. Следом за ним в простой повозке ехали прекрасная Дружневна с сыновьями Личардой и Симбальдой и преданный слуга Рычар Верное Сердце.