На залитой декабрьским солнцем площадке у огромного крытого сочинского патио отдыхала разношерстная компания. Одинаково дорого и кричаще были одеты дамы, выгуливающие меховые манто на обнаженных плечах. В вечерних платьях и мехах на фоне пальм они выглядели… до безобразия эпатажно, не подозревая, как на самом деле это смешно. Мужчины были скромнее, ограничившись строгими костюмами, но непременно поблескивали брендовыми котлами на запястьях. У всех вертелись в руках тонкостенные высокие бокалы на ножках и с шипучкой. Интересно, они с прошлого раза не выпускали их из рук?

Раскованной походкой следую вдоль знакомого бассейна… Мое платье возмутительно стильно и дорого, с приличным вырезом от бедра. Фигура позволяет, ведь я чертовски похудела, как спецом готовилась! Так легче, соответствовать общей разлиновке… Патио видоизменили для зимних приемов, снабдив стеклянными дверями и уютными кожаными креслами. Дорого, кричаще, почти так, как я привыкла. Легкой походкой от бедра делаю еще пару шагов, чтобы остановиться ровно в пяти метрах от заветной троицы. Горжецкий, какой-то незнакомец и отец… Первый взгляд, конечно же, Горжецкого. Он цепляет меня, скользя по бедру и смачно «облизывает» снизу вверх.

— Ты не дашь мне передохнуть? — игриво обращаюсь к Марату, делая эффектный разворот прямо у воды.

— Не стоит! — он ловко подхватывает меня за талию, увлекая на безопасные пару метров от кромки.

Бассейн с подогревом, и сквозь легкий пар над ним пробиваются лучи подсветки, изящно скользя по моим бедрам. Не сомневаюсь, что вырез платья демонстрирует кружево чулок, и кто-то очень заносчивый и жадный до женского внимания свернет свою породистую шею! Мелодия становится динамичнее и ярче, разнося утонченный плач саксофона по округе, и мы принимаемся отрабатывать свой выход. Марат горячо прижимает меня, разводя бедра коленом, вклиниваясь, аппетитно скользя по ягодице ладонью, и тут же запускает меня в три прокрута, почти «отдавая» обалдевшей троице. Резкий рывок, и я снова кружусь к нему, жадно врезаясь в стальную грудь. Игра на грани фола захватывает по-настоящему, и сердце забывает, как биться. Уши закладывает от волнения, как в самолете на высоте.

Не улыбка, довольная ухмылка расползается по лицу, когда чувствую каждой клеточкой кожи, как распахнулись мужские глаза, готовые сожрать меня целиком, вместе со шпильками. Гламурная шобла замирает, как стервятники, наметившие жертву. Прохладный воздух искрится в глазах, но движения отработаны до последнего градуса наклона, и в уверенных руках Марата я прогибаю спину чуть ли не касаясь пола макушкой. Он медленно возвращает меня обратно, встряхивая как куклу. Глаза горят желанием, и мне передается его настрой. Кажется, мы настолько вжились в роли, что готовы сорвать друг с друга одежду и послать зрителей к чертям собачьим! Обжигающие прикосновения его ладоней, полные желания глаза, напряженные литые скулы. Думаю, женская половина этого кабака тоже капают слюнками на мыски туфель от Джимми…

С разворота ухожу в невысокий прыжок, призывно разводя колени и выполняю крутой мах ногой, обнажая крохотные полоски белья под вечерним нарядом. Марат снова принимает меня, уводя в такт самбы, раскручивая руками за талию, запуская в очередной пируэт и притягивая обратно.

— А-ах! — ухмылка заканчивается легким смехом, и моя ладонь мимо сценария ложится на высокую и мощную шею Марата.

Под подушечками пальцев бьется венка, заряжая меня ритмом и жаром. В его шоколадных глазах пляшут черти, вступившие со мной в сговор, и знакомое мятное дыхание окутывает шею. Легкий интимный поцелуй, невесомое касание, и в этот момент раздается голос актера.

— Вот вы где? Дом-то не тот! Видный Ручей пятнадцать! Опаздываем! — он тыкает пальцем в часы на руке и суетится, как и положено, вокруг нас.

Едва разорвав кольцо объятий, я смело шагаю вдоль воды, стараясь сбросить с себя наваждение. Ноги послушно цокают шпильками, неся меня, как на крыльях. Косой подол с огромным вырезом машет им в след, полыхая в случайном порыве ветра. Меня сканируют глаза мужчин, обалдевших от увиденного. Крепкая ладонь прочно держит мою, Марат рядом, а я готова растаять от нахлынувшей ярости. Бессильной, обезоруживающе реальной, с которой не поделать ничего. Подступившие слезы сдавливают горло, режут глаза, но «маска» яростно улыбается. Нас провожает молчание и обрывки стона сакса.

— Прошу прощения, господа! Ошиблись усадьбой! — актер машет всем рукой, едва поспевая за нами. Машина не заперта. Марат срывает ее с места, набирая обороты на идеально ровном спуске. Забившись у окна, дрожу, все еще видя перед собой… отца. Сознание требует ругательств последними словами, оскорблений, проклятий, но не могу… В память о маме, о моем детстве, и как же погано на сердце! Предатель! Погрязший в деньгах и долгах ублюдок! Мой папа… Непрошенные ручейки бегут по щекам, капая в декольте.

— Нельзя, Настя! Линзы! — Марат одергивает меня.

Послушно растираю слезы по щекам, жалобно глядя на него, моего спасителя и подельника, рискнувшего ради меня своей карьерой. Тело все еще подрагивает в предвкушении нашего одиночества, ожидая, когда за авто закроются ворота небольшого домика на другом конце Сочи. Еще полчаса и все будет кончено! Спектакль сыгран, и на лбах моих врагов стоят красные лазерные отметины! Почему же так хреново? Проснувшаяся совесть решила поныть? В пекло ее, продажную тварь! Видимо, позабыла, как тело корчилось от боли, истекая жизнью на серых скалах, и сердце выло, прощаясь с кровавыми каплями выскобленного малыша!

— Терпи. — глухо говорит Марат, притормаживая, чтобы выпустить актера. Он протягивает в приоткрытое окно пару купюр. — Ты исчез, смыло прибоем.

— Меня и не было. — подернув бровью, отвечает парень, разворачиваясь на пятках и семеня через дорогу.

— Терплю, — даю о себе знать шепотом, сжимая до хруста колени и кулаки на них.

Марат не смотрит на меня, видимо, понимая, как мне тошно. Его красивые пальцы сжимают руль, будоража мою фантазию. Так жадно и нетерпеливо нужно сжимать только меня! Обида рвется наружу, заглушая все нормальные мысли. Нам все же удалось совершить то, что я задумала. План изначально был рисковый, но получилось!

Петляя по частному сектору, небольшому рынку, потом по развороту эстакады, сменив машину, мы, наконец, возвращаемся в дом, где обитали какое-то время. Ворота лениво закрываются, пряча нас от посторонних глаз. Срываюсь с места, звучно бацая дверцей, и бегу внутрь.

— Настя! — Марат догоняет, перехватывая запястье и ловко разворачивая меня, заключает в кольцо рук. — Ты знала, что будет тяжело.

— Знала, черт побери! Все знала! — захлебываюсь от нервоза. — И ты знал, с кем связываешься! Я все еще там, подыхаю на камнях! Не избавиться мне от этого никогда! И то, что он сделал со мной…

— Я вытащил тебя! Не смей так говорить! Думаешь легко мне было? — резко отпускает меня, чуть не падающую с ног. — Руки дрожали, а ты вся в крови! Знаю, как помочь, а сам боюсь. Как девка дрожу, как слабак! Инструмент пальцы не держат! Не смей, поняла?!

Желая уйти и занося руку чтобы грохнуть со всей силы в стену, он хватает меня за шею, сжимая, придавливая своим телом к стене. Колено грубо врезается между бедер, как в недавнем танце, но теперь всерьез…

— Ты моя жизнь. Мой глоток победы и боли. Запомни это! Я тебя спас, вырвал у смерти, выходил и никому не позволю тебя забрать! — жадный рот впивается в мои дрожащие губы, и горячий язык принимается трахать меня внутри, пошло двигаясь во все стороны, кружа до умопомрачения, с рычанием, злобой… и нечеловеческой нежностью.

Я знаю, что ему больно за меня. Нам больно вдвоем, сейчас, помня, как мы провели дни в лесу. Ярость и забота, обида на весь мир и помощь случайному человеку возродили моего зверя к жизни, и я — та самая жизнь. Для него, ради него. Декольте трещит в жадных руках и обвисает черными кусками на талии. Марат принимается вылизывать мою грудь, покручивать зубами соски, выбивая из меня рваные стоны. Он не щадит, вжимая меня в стену, и проникает под влажное кружено своими изящными пальцами.

Узоры на моей ноющей плоти опрокидывают в чертову агонию, стягивающую нервы в один пучок. Он хочет меня… Голодный и злой до бешенства, ведь столько мужиков пялились на мои ноги! Наш танец завел меня до слез и истерики, но и его до края. Пряжка ремня жалобно бряцает о стену, и каменный член вонзается в меня, проскальзывая внутрь до основания. Не успеваю визгнуть, как меня таранит и трясет под напором мужчины. Зашкаливают ревность, боль, воспоминания. Нас словно возвращает в те дни, когда хотелось выть от безысходности и бессилия, а теперь…

— Ма-рат…

— Говори, Настя… Говори сейчас! Потом больше не будет! У нас может не быть потом!

— Хочу… остаться с тобой… Хоту тебя! Нас! Люблю!

Моим крикам отвечает только глухое рычание и стон наслаждения. Прерывая бег обезумевших тел, он оглаживает мою влагу на складочках головкой, погружаясь в лоно не полностью, дразня и растягивая удовольствие. В нетерпении вонзаюсь ногтями в предплечья, изнемогая от накала внутри, и взрываюсь сладкой болью, закрывая глаза и прерывисто втягивая воздух.

Удерживая меня стальной хваткой, Марат замирает, шумно дыша над ухом, давая передышку, и медленно выходит из меня. Разворот, и кожа на животе касается прохладной кожи дивана. Мой мужчина снова внутри, не спешно толкаясь сзади. Сильные пальцы сминают мои груди, перебираются на спину, обхватывают плечи, фиксируют почти вниз головой. Ноги едва достают до пола, но так хочет он, мой ненасытный нежный зверь… Глубоко, до основания, жестко, с выдохом Марат колотит меня, склоняясь и прикусывая кожу на шее. Жалящее возбуждение подбрасывает вверх, затягивая очередной виток пружины, что разорвется внизу живота.

Наши тела с силой шлепают друг о друга, и солнечный луч хитро подглядывает сквозь жалюзи. Запах секса, страсти и чего-то бесовского, нашего общего сумасшествия окутывает небольшую гостиную, приглушая звуки улицы. Грохочут только наши сердца, утешая безмолвный плач душ, израненных, изуродованных, преданных. Мы одни, в осеннем лесу, на ковре из пестрой листвы и над нами лишь распахнутое настежь небо, готовое простить и дать шанс.

Движения Марата становятся тверже, и спустя мгновение он грубо врезается в меня, содрогаясь, вжимая в мякоть диванной спинки. Удерживается одной рукой, чтобы не раздавить, а второй гладит плечо. Горячее дыхание и мягкие губы опаляют мою шею, разгоняя миллиарды мурашек по телу, размякшему в неге и спокойствии. Не понимаю, как он выходит из меня, подхватывая на руки и унося в спальню. Хлопаю глазами, позволяя «снять» мои линзы, и доверчиво устраиваюсь под одеялом, подтягивая ноги к груди. Неужели он готов пойти со мной до конца? С трудом, но так хочется верить, что осколки нежности, расплавленные нашей страстью, однажды соберутся в один зеркальный пруд, где мы увидим наше отражение…

Марат

Она заснула. Тревожно. Одна. Не выдерживаю и забираюсь под одеяло, хоть и чувствую, что нам стоит держать дистанцию. Меня оглушает ревность, стоит рядом с нами оказаться кому-то. Отлетают тормоза, когда ее серые льдистые глазищи жалобно и влюбленно смотрят на меня. К черту, что она так похожа на мою Настю в синих линзах. Знаю, что другая, знаю, что не вернуть. Разве можно сначала вырвать себе сердце, а потом вдруг позабыть об этом?

Ее мягкий аромат окутывает воспаленный мозг, который я использую ох, как не по назначению! Прав Гаяз, я тихо отъезжаю рядом с ней, но другого пути не вижу. Прижимаю ее к себе, и Настька сонно потягивается, выпрямляя ноги и касаясь моих своими маленькими пальчиками. Она так и не набрала вес, оставаясь измученной, с горящими тревожными глазами, но чувствуя ее у себя под боком, слыша сердцебиение и дыхание, мне легче. По нарастающей или вообще — не анализировал, банально прикипая душой к этой девчонке. Мне тридцать, ей едва двадцать. Мы оба не знаем, где будем завтра, потому что «вчера» нас покалечило и вышвырнуло за борт, «сегодня» исполнено решимостью отомстить и перешагнуть, а вот завтра…

— Мне страшно… — шепчет во сне, прижимаясь плотнее.

— И мне, — целую ее в макушку, поправляя разбросанные по подушке каштановые пряди.

К чему врать и строить из себя героя? Я реально не знаю, чем кончится наша история. Если оттолкнет, пошлет куда подальше, даже не уверен, что смогу без нее. Вдохнула жизнь, пусть тяжелую, болезненную, но без нее ведь не было никакой. Я умирал, мечась зверем по склонам у моря, не находил покой, задыхался от своей боли. Она принесла другую, притащила мне новые страдания, кровь на руках, забывающих, как держать скальпель. И задышал, почуял тот самый торжественный аромат, когда легкие приходят в движение не просто так, со смыслом. Спасти, вновь поспорить со смертью, вырвать из ее цепких лап молоденькое тело, созданное жить. Не этого ли я ждал, подспудно молясь, призывая к себе? Мой личный наркотик — вечный спор, без него я не способен чувствовать себя живым.

За окнами собирается вечер, провожая солнечный и тревожный день. Пролежав без сна пару часов, поднимаюсь и выхожу, закрывая за собой дверь. Мобильный вибрирует.

— Да. — лениво отвечаю, не ожидая ничего хорошего, после того, что мы с Настей устроили…

— Ну, вы отожгли, Марат! По городу план-перехват! Салимов на ушах стоит, и Горжецкий вместе с ним.

— Еще бы… — хмыкаю удовлетворенно, — Не каждый день встречаешь живых трупов. Ты многое сделал для меня, Гаяз. Для нас… — начинаю, подбирая слова.

— Не надо. Рано пока, Марат. Отлеживайтесь. На связи.

Покорно киваю, сбрасывая вызов. План сработал, и события развивались в нужном для нас с Настькой русле. Ухарь-Горжецкий, наверняка, окажется сообразительнее старика-Салимова и начнет расследование. По крайней мере с этого бы начал я, если бы перед глазами возник человек, пропавший без вести, а потом найденный мертвым. Конечно, от ищейки во мне, как говорится, и хвоста не будет, но мозгами-то нужно пользоваться! Думаю, эксгумация трупа, найденного в портовой зоне быстро прояснит ситуацию, и у господина Салимова начнутся настоящие неприятности. До этого времени мы с Настей должны просто лечь на дно.

— Ищет? — слышу за спиной сонный Настин голос.

— Угу, — отзываюсь, шлепая в микроволновку какое-то блюдо и нажимая «пуск». — Лежим. — оборачиваюсь, оглядывая девчонку с головы до пят.

Красивая, по-настоящему нежная и желанная… Не будучи эстетом, я считал и считаю женской красотой простые привычные черты — милое лицо, сочные губы, мягкую кожу. И пускай при всем этом даже будет капелька стервозности — не портит! Завернувшись в простыню, Настя обхватывает себя руками, и подворачивает стопу на пальцы, подойдя ко мне. Тонкие лодыжки, колени, выпирающие ключицы… Пальцы пробегают по скулам, спускаясь на шею, не в силах оторваться от нее, расслабленной и спокойной.

— Тебе надо поесть.

Кивает, упираясь лбом в мою грудь. Это ее «повинуюсь», знаю. Обнимаю за плечи, чмокая в макушку, и усаживаю за стол. Микроволновка жалобно пищит, и я раскладываю на столе еду, приборы, щелкаю кнопкой электрического чайника.

Понимаю, что надо бы поговорить, но на ум ничего не идет. В кои-то веки в голове ясно и пусто, а еще… я не знаю, чем закончится наш вояж. Горячность — она хороша для хирурга, когда счет идет на секунды и ошибка равна жизни, но в нашем деле — не уверен. Тот же самый Горжецкий, стоит ему разыскать нас первым — не будет церемониться. Получив от Салимова деньги, ему уже не интересно, пахнут они дерьмом или кровью. Живая девчонка станет проблемой, от которой он захочет избавиться. И по большому счету уверенности в этом нет, не будучи свидетелем их предыстории.

— Думаешь, как быстро нас найдут? — прерывает мои рассуждения Настя, отставляя тарелку. — Я наелась. Очень вкусно и спасибо. — тонкие пальцы аккуратно опускают приборы, скользя вниз, на колени.

— Думаю, что будет, если это произойдет. — отвечаю нехотя.

— Я не нужна Горжецкому, а отец… он не посмеет при свидетелях, да и вопросы сейчас основные к нему. Мне кажется, что я, наоборот, представляю больший интерес в плане наследования, если отец не просадил все, что было… — горестно заключает.

— И это возможно. Тебе виднее… — поднимаюсь из-за стола и убираю тарелки. — Чай будешь?

— Буду.

Повисает неловкая пауза, когда я чувствую спиной ее взгляд. Расстроенный? Сожалеющий? Что у нее в голове?

— Насть… — оборачиваюсь, видя мокрое от слез лицо.

— Что, Насть? Мне страшно до крика! Я боюсь за тебя! Одного любимого человека мне уже пришлось похоронить в своей душе! Думаешь, я наивная дурочка? Ты узнал про Юрку и молчишь, чтобы я не психовала. Он ведь погиб? Как?

Голос срывается на хрип. Бросая свою затею с чашками, в два шага оказываюсь рядом, хватая за плечи.

— Ты должна быть сильной! Ты в тысячу раз сильней меня и… тогда ты получишь настоящую свободу, продолжишь учиться, будешь распоряжаться своими деньгами! Ты заслуживаешь этого! — моя горячая тирада затухает в бесконечном зримом отрицании Насти.

Она мотает головой, беззвучно оспаривая.

— Марат, я не ты. Не знаю, каким образом я все еще не свихнулась, но боюсь, что это запросто случится.

— Тогда я буду рядом. Хочешь? — заглядываю в заплаканные глаза, полные боли и страха. — Я не решил, куда поеду и поеду ли вообще. Гаяз уговаривает остаться. Мы будем видеться, Настьк! — пытаюсь улыбнуться, но выходит тоскливо.

— Ты и так подставляешься, Марат. — вздыхает, растирая слезы. — Да! Я хочу, чтобы ты был рядом! У меня никого больше нет! — они снова бегут ручьями по бледному лицу, царапая меня изнутри.

— Ну, вот и славно, девочка. — прижимаю ее к себе, поднимая вертикально со стула вместе с коконом простыни. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Душа рвется в клочья, понимая, предаю. Предаю свою единственную любовь! Свою Настьку, русоволосую красавицу с синими как небо глазами с моим ребенком под сердцем! Подонок! Пусть меня проклянет судьба, но эта… Настька не выживет, черт бы ее побрал! Ей страшно и нет другого человека рядом, способного думать не о себе. Как только станет известно, что ей достанется хоть часть от состояния Салимова, выстроится очередь разорвать ее на куски, взять в жены, «осчастливить» своей продажной рожей! Не отдам…

Малодушно продолжаю молчать, прижимаясь губами к макушке Насти. Тошно от непонятно откуда взявшейся робости, трусости. Не пасовал, когда тащил ее несколько километров по лесу, дочищал, истекающую кровью, а сейчас словно в реальность вернулся — вот она, живая, здоровая девчонка, которая пару часов назад кричала в оргазме, что любит. А я дрожу, словно не новая жизнь у меня начинается, а прежняя все еще в лоскуты! Невозможно отмотать ленту назад, не вернуть, не поднять из могилы — повторяю себе как заклинание, понимая, что мое малодушие лишь в обычной человечьей природе. Мы не созданы жить в одиночестве. Тянет, и к Настьке меня тянет как сумасшедшего, тем более, что мазаны мы с ней одними приключениями в лесной чащобе.

Может, и был другой путь, но я пошел именно этим, спас ее, поднял на ноги, согласился помочь в ее детской авантюре. Так какого хера мне еще надо?

Кинь в мою душу нежность -

Осколки получишь в ответ.

В этом гребаном мире, реальности

И осколка красивого нет.

Кривые и кровью политые

Как резаные зеркала

Я воткну в твою нежность пушистую

Чтобы корчилась и умерла.

Солнце уже садилось в рваные сизые облака, и ветер нещадно ныл в верхушках сосен. Прибрежные, едва вцепившиеся в песок, они годами терпели его, питаясь соленой влагой моря и изнывая от жажды под палящим солнцем. Странные существа — к чему столько мук? Ради того, чтобы десятилетиями взирать на водную гладь и бушующую стихию? Я дорого бы дал, чтобы умереть, но чтобы ни делал — судьба оставляла меня в живых, показывая средний палец.

Внезапно сквозь шум беспокойных осенних волн слышу двигатель. К отрогу двигается легковая тачка, не иначе. Инстинктивно сползаю за острые камни, потому что влюбленные парочки сквозь навороченную колючку периметра не приезжают сюда полюбоваться закатом. Бандюки в очередной раз тащат жертву…

Замираю, уцепившись за покрытые черным мшаником скальные выступы, прижимая лицо к скале. Она еще теплая после дневного свидания с солнцем. Вот море ледяное. Бедолага, брошенный в воду получит судороги в первые пятнадцать минут, а может и раньше. Лучше бы ему разбиться сразу о торчащие из вулканического разрыва валуны.

— Не видно ни хера уже… Давай ее сюда. — следует грубый хрипловатый голос одного из мужчин.

Возня, сбитые шаги, они точно кого-то несут. Хлопает дверца авто, по склону катятся мелкие камушки и шуршит песок.

— Блядь, заеб*ся таскать ее сегодня. Только и делаю, что смотрю на эти ноги длинные… — противно сокрушается, говоря, словно о мешке картошки.

Первый мужик заржал, харкнув вниз.

— А ты ее трахни, чтоб снять усталость!

— Дебил что ли… После аборта в ее дырке месиво, — отвечает, гулко бросая тело.

Не сомневаюсь, что тело! Но может…

— Ну, куда? Вниз?

— Живая еще. — второй мужчина, видимо, прощупывает пульс.

— Или берем за руки-за ноги и раскачиваем, чтоб прямо на камни, или вон туда можно спустить. Все равно умрет к утру. Кровища прилично хлещет, чего пачкаться. Тут к воде не слезть, а я минералку всю вылакал с похмелья, руки сполоснуть нечем.

— Живодер ты, Соловей. — отзывается второй, переваливая тело в основание отрога, в небольшую расщелину метров в десять, где приметить его могут только чайки. Ни отрог, ни сам этот берег не отыскать за густой порослью леса. Двухсотметровую полосу с двух сторон подпирают огромные вулканические складки горы, и сам берег сплошь в камнях.

— Поехали, хорош возиться. Как там… пусть будет пухом… — снова погано усмехнулся, сплюнув.

Их шаги отдавались в ушах привычным эхом. Если прижать ухо к скале, то слышно, как небольшое насекомое скребет камень метрах в пяти-десяти. Эти животные на сегодня закончили «работу». Выбираюсь сразу же, не дожидаясь приглашения. Такие скоты точно не вернуться, чтобы убедиться в чем-то или почистить совесть. Оставить умирать в скале человека — это жестоко. Да, как я понял, еще и женщину.

Закуриваю самокрутку. У моего пристанища растет табак. Настоящий, словно кто сажал его специально. Насушил, измельчил, закатал в тонкую бумагу, что купил в ближайшем селе. Идеально успокаивает нервишки. Почему меня тянет взглянуть на тело? Во мне давно сдохли и жалость, и сострадание, и даже собственная боль, забитая в дальние углы сознания, старается не показываться. Все больше напоминаю себе зверя, скрывшегося от людей, уползшего, как побитая, но не сдохшая змея.

Лениво поднимаюсь и подходу к расщелине. На камнях капли крови. Внизу, в неестественной позе, распластавшись вниз лицом — женщина. Стройная, худенькая, с действительно длинными ногами. В отблесках последнего в этот день солнечного света вижу лишь силуэт округлых ягодиц, разорванные куски одежды. Надеюсь, я не пожалею о том, что собираюсь сделать… Протягиваю руки и вытаскиваю ее наружу, стараясь не цеплять за острые края расщелины. Закатные сумерки открывают нежное, почти девичье тело, не старше двадцати, с красивой линией бедра, тонкой костью, от чего конечности кажутся тощими. Тело красивое, а лицо? С затекшим от гематомы одним глазом и разбитыми до синевы и запекшейся корочки губами. Ухоженная девка. Взгляд падает на оголенные ноги и то, что между ними. Что там говорил первый? После аборта?

По внутренней поверхности бедер размазана кровь с частичками эндометрия. Если действительно абортировали, то коновалы. За что же ее, такую молоденькую? Ловлю себя на мысли, что склонившись над ней, щупаю пульс и оглаживаю руками тело. По привычке… Это остаточное явление. Мне бы сбросить ее со скалы и не пытаться снова бередить свое каменное нутро, но из закрытого уцелевшего глаза катится к виску слеза. Настоящая, горячая и живая… Каштановый локон, влажный, насыщенного яркого света теребит легкое дуновение ветра.

— Бля*! — матерюсь шепотом, и беру ее на руки.

Волочь на себе ее, в принципе очень легкую, не сложно, но лесом. Без сомнений еще и поцарапаю о ветки. Прижимая к себе это измученное окровавленное тело, шагаю под полог южного корявого леса. В Европе он совсем не такой, можно идти в полный рост, а тут сосны, словно карлики, не большие, кусты колючие, как спецом впиваются в руки, дерут за одежду, камни под ногами, торчащие прямо из земли — острые как бритвы.

Этот крохотный отрожек на краю леса необитаем никем, кроме меня. Когда-то давно я подробно изучал карты Крыма и Сочинского побережья, куда мечтал отправиться на свою первую практику и сразу после этого зависнуть с палатками у моря. Родители давно хотели вернуться в Россию. В архивных данных не нашел ничего в этом районе, кроме упоминания какого-то спецкорпуса психиатрической больницы, заброшенного еще в советские годы. По стечению обстоятельств за ним простирался огороженный полигон, где иногда взрывали снаряды и проводили стрельбы, а дальше — заповедник- заказник сейчас уже частный. Доступ к побережью возможен только одним путем по каменистой дороге военного назначения, опоясывающей побережье, но не касающейся того угла, где я расположился.

Дав себе передохнуть в лесу, прощупываю пульс у девушки. Жива. Если не удастся ей помочь — похороню по-человечески за корпусом. С этой мыслью вновь беру ее на руки и несу сквозь колючие лианы, продираясь в уже темной чаще. Припоминаю, что у меня просто нет света, и орудовать придется у камина-печурки. Инструмент… Я не открывал сумку с вещами уже давно, почти как пришел сюда, месяц, может два… Часы и прочую ерунду не держу. Сохранил мобильный, но он всегда выключен. В нем есть фонарик.

Добравшись, укладываю девушку на свою жесткую постель, стягивая остатки рваной и окровавленной одежды. Протерев ее наспех от подсохшей крови и грязи, приступаю к нехитрым врачебным манипуляциям, чтобы не дать ей умереть от инфицированного аборта. Уходит больше часа, может, двух. Не практикуя больше спасать чьи-то жизни, я отвык считать операционное время. От всего отвык — от помощи операционных сестер, нормального освещения, чистых простыней, лекарств. С собой у меня пара упаковок антибиотика, бинты, антисептик и еще медицинская мелочевка.

Приведя девушку в состояние, когда можно надеяться, что останется в живых, я закутываю ее стареньким одеялом, подложив между бедер свернутые лоскуты, и выхожу в темноту. Надо же… Решил уйти и сдохнуть на краю света, и тут меня нашло! Принимаюсь бродить вдоль корпуса по короткой, выжженной солнцем траве. Девушке не больше двадцати, даже младше, и комплекция почти балеринки. Здоровое красивое тело, здоровая нормальная беременность, судя по состоянию матки вполне закрепившаяся, точно больше месяца, безжалостно выскобленная на скорую руку, и ее просто выбросили на побережье. Наемные охранники, бугаи бритоголовые, без капли сожаления, человечности. С кем же жила эта глупая молодуха? Каким надо быть извергом, чтобы так поступить с едва начинающей жить девчонкой?

Ответа я боялся. Он не нравился мне с самого начала, потому что я его знал. Как врач, не должен был я думать о нем, но как человек… Этот ответ привел меня сюда, в заброшенный деревянный дом после того, как не удалось свести счеты с жизнью. Этот ответ бьется сейчас в мозгу, не давая покоя. Судьба, жизнь, карма… Кроме нас, врачей, и тех, кого зовут палачи, убийцы и остальные нелюди, есть еще что-то, распоряжающееся жизнями людей. Хочет — подарит, живи и радуйся, хочет — отберет, и никакой врач не спасет, даже если перельет литры крови и виртуозно прижжет все сосуды. Девчонке я их не прижег. Аппарата нет. Тампонировал, как мог. Выживет ли? Надо ли, чтобы выжила?

Меня даже забавляет, что возникли вопросы. Почему их не было раньше? Работал, как умел, как чувствовал, как хотелось, а хотелось, чтобы люди оставались живыми и могли иметь детей. С какого перепуга я думаю, нужна ли жизнь девчонке? Не дано мне решать, не дано!