О пути, который прошла Русь на протяжении XIII–XV веков, от политической раздробленности накануне татаро-монгольского нашествия до победы в Куликовской битве и создания централизованного Русского государства, рассказывают доктор исторических наук И. Б. Греков и писатель Ф. Ф. Шахмагонов.
Виктор Иванович Буганов — известный советский ученый, доктор исторических наук, заведующий отделом источниковедения Института истории СССР Академии наук СССР. Его перу принадлежит более 300 научных работ, в том числе пять монографий, и научно-популярные книги. В серии «Жизнь замечательных людей» у него вышли книги «Пугачев» и «Булавин».
Первую книгу, выпущенную в серии «Мир истории», — «Начальные века русской истории» написал академик Б. А. Рыбаков, вторую — «Русские земли в XIII–XV веках» — доктор исторических наук И. Б. Греков и писатель Ф. Ф. Шахмагонов.
OCR, fb2 V 1.0 — Izekbis.
XVII столетие в истории нашей страны — время примечательное, переломное, наполненное событиями бурными и героическими. Это — время, когда заканчивается эпоха средневековья, начинается эпоха… «нового периода», позднего феодализма. Смута начала века, так поразившая воображение современников и потомков, войны и народные восстания, победы и поражения, внешне незаметный повседневный труд крестьян, ремесленников и громкие подвиги Минина и Пожарского, сочетание старины ветхозаветной в хозяйстве, культуре и быту с новациями, приводившими в ужас ревнителей древнего благочестия, — все это не может не придавать истории страны в начале правления Романовых особый колорит и притягательность. К тому же это время, особенно вторая половина столетия, стало своего рода предреформенной эпохой, подготовившей и по существу начавшей преобразования Петра Первого.
Первая половина жизни великого реформатора падает именно на этот век — он родился в 1 672 году, но, вступив на престол десятилетним мальчиком, по сути дела не правил: и его самого, и его советников оттеснила от власти Софья, честолюбивая и умная сестра Петра, Да и после ее свержения и удаления в Новодевичий монастырь Петр, теперь уже 17-летний юноша, серьезно в дела государственного правления не вникал. Его влекли другие заботы: «Марсовы потехи» с преображенцами и семеновцами, плавание на первых судах по Яузе и Плещееву озеру и строительство кораблей, ставшее его страстью до конца жизни.
Русские люди и иностранцы, современники событий, понимали, что в XVII веке страна живет во многом иначе, чем раньше, скажем, при Иване Грозном или его отце и деде. А современники и потомки Петра I деятельность первого императора, его преобразования считали своего рода переворотом, революцией в истории страны.
XVII столетие в представлениях современников и потомков — важный рубеж в истории России, в ее движении от старого к новому. Подобный подход перешел в той или иной степени в историческую науку и публицистику, художественную литературу и искусство. Вспомним хотя бы Степана Разина, могучий образ которого не раз вдохновлял писателей и поэтов, художников и музыкантов; «самое поэтическое лицо русской истории», — говорил о нем великий Пушкин. А Мусоргский и Суриков с размахом и трагическим величием изобразили старую и новую Россию в «Хованщине» и «Утре стрелецкой казни».
Несмотря на пристальный и постоянный интерес к XVII веку, его серьезное исследование в исторической науке началось довольно поздно. Правда, уже историки XVIII столетия оставили нам свои суждения, но весьма общие, о веке предшествующем. Один из них, князь М. М. Щербатов, дворянский историк, идеолог российской аристократии, считал Россию XVII столетия крайне отсталой, не имевшей торговли, внутренней и внешней: «Не было ни фабрик, ни рукоделий, и простейшие вещи получали от чужестранцев», народ «не имел никакого просвещения». Щербатова привлекали в допетровской России простота и крепость нравов, в которых, по его убеждению, сила государства. Петр, по его мнению, много сделал для развития страны, ее быстрого продвижения вперед, но нравы при нем начали «повреждаться», что со всей силой проявилось при Екатерине II.
Взгляды Щербатова и других авторов XVIII века нашли поддержку и продолжение в следующем столетии. Об отсталости России писал и Н. М, Карамзин, другой дворянский историк, писатель-сентименталист. В XVII веке, считал он, происходили изменения, но «постепенно, тихо, едва заметно, как естественное возрастание, без порывов и насилия». Петр Великий «мощною рукою схватил кормило государства. Он сквозь бурю и волны устремился к своей цели, достиг, и все переменилось!». Царь, смело перестраивая Россию, заимствовал иноземные обычаи, но «искоренял древние навыки)», в чем «вредная сторона его блестящего царствования».
Линию на противопоставление Московской Руси XVII века и России Петра продолжали развивать славянофилы. По К. С. Аксакову, Петр разрушил начала самобытного развития русского народа, основанные якобы на «добровольном союзе и отношениях» земли, то есть народа, и государства — власти: царю принадлежали неограниченная власть, свобода действия и закон; народу — полная свобода жизни и духа, свобода мнения и слова. Более того, оказывается, при первом императоре «переломлен был весь строй русской жизни, переломлена была самая система»: «до Петра помещичьи и вотчинниковы крестьяне были люди свободные и полноправные», «крепостное состояние есть дело преобразованной России».
Столь идиллические представления о допетровской России, особенно о крепостничестве, встретили резкие возражения. Против них выступили А. Н. Радищев и А. С. Пушкин, декабристы и революционеры-демократы. Декабристы, в частности А. О. Корнилович, правильно отмечали, и это очень важно, что XVII столетие подготовило Петровские реформы.
С. М. Соловьев, крупнейший представитель так называемой государственной, или юридической, школы в буржуазной историографии, с полным основанием писал, что XVII столетие — это эпоха подготовки реформ Петра Великого: «При первых трех государях новой династии мы видим уже начало важнейших преобразований». Они затрагивают промышленность, торговлю, войсковое устройство, внешние сношения; в обществе осознают необходимость просвещения; «так тесно связан в нашей истории XVII век с первою половиной XVIII: разделить их нельзя». Как и другие представители этого направления (Б. Н. Чичерин, Н. Д. Кавелин, В. И. Сергеевич и другие), Соловьев считал государство главным двигателем исторического прогресса, некой надклассовой силой, подчинившей себе все классы и сословия.
От юридической школы идет известная теория закрепощения и раскрепощения сословий в XVI–XIX веках: государство с помощью законов закрепостило все сословия, заставило их служить своим интересам. Потом постепенно раскрепощало: сначала дворян (указ 1762 года о вольности дворянской), потом купечество (жалованная грамота городам 1785 года) и крестьян (указ 1861 года об отмене крепостного права). Эта схема весьма далека от действительности: феодалы, как известно, составляли со времен Киевской Руси господствующий класс, а крестьяне — класс эксплуатируемый, государство же выступало защитником интересов феодалов.
В соответствии с точкой зрения историков государственной школы, борьба классов, сословий расценивалась как проявление антигосударственного, анархического начала. Крестьяне — не главная движущая сила восстаний, а пассивная масса, способная лишь на побеги от своих господ или следование за казаками в годы многочисленных «смут», когда последние стремились пограбить, не подчиняясь организованному началу — государству.
Знаменитый В. О. Ключевский, продолжавший традиции государственной школы, придавал, в отличие от своих предшественников, гораздо большее значение экономическому развитию и классовой борьбе в России XVII столетия. Последнее он считает «эпохой народных мятежей в нашей истории». Крестьянская война второй половины 60-х-начала 70-х годов в его представлении — «мятеж Разина на поволжском юго-востоке, зародившийся среди донского казачества, но получивший чисто социальный характер, когда с ним слилось им же возбужденное движение простонародья против высших классов». Но программу реформ, сложившуюся при предшественниках Петра, историк, допуская явное преувеличение, рассматривал как более радикальную, чем реформы, разработанные и проведенные в жизнь Петром I.
Интересные, подчас спорные положения выдвигали другие крупные буржуазные ученые конца прошлого — начала нынешнего столетия. По Н. П. Павлову-Сильванскому, например, XVII век — эпоха московской сословной монархии с земскими соборами, которые, как и на Западе, были сословно-представительными учреждениями. «И там и здесь, как только власть достаточно окрепнет, она, идя к абсолютизму, отбрасывает ставшую ей ненужной подпору представительных собраний». На смену этой эпохе приходит другая — петербургского абсолютизма. Хотя, можно добавить, начало формирования абсолютной монархии в России относится ко второй половине XVII века.
Н. А. Рожков и М. Н, Покровский, представители экономического материализма, видели в XVII веке эпоху торгового капитализма, когда на смену натуральному хозяйству якобы приходит денежное; торговым классом выступает у них дворянство. Эта ошибочная схема была подвергнута впоследствии, начиная с 30-х годов нашего столетия, обоснованной критике.
Советские историки в основу изучения истории России XVII века положили мысль о ведущем значении двух факторов: развития экономики и классовой борьбы. Они исходят из ленинской концепции начала нового периода русской истории. Как отмечал В. И. Ленин применительно к экономическому развитию: «Только новый период русской истории (примерно с XVII века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств (изолированных друг от друга в эпоху феодальной раздробленности и, в известной степени, в XVI веке. — В.Б.) в одно целое. Слияние это вызвано было… усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных».
В послевоенные десятилетия опубликованы многочисленные документы по истории России XVII века, книги, статьи. Они дают представление о всех сторонах жизни страны. Большое внимание уделено развитию промышленности: от домашней крестьянской промышленности — ремесла с работой на заказ и переходом к работе на рынок, то есть к мелкому товарному производству, через простую капиталистическую кооперацию (мастерские с применением наемного труда) к мануфактуре, предшественнице крупной машинной индустрии.
В сельском хозяйстве, сохранявшем в основном рутинный натуральный характер, примитивность агротехники, тоже отмечаются, хотя и в гораздо меньшей степени, новые явления — рост товарности производства, образование хлебных рынков, втягивание отдельных феодалов в предпринимательскую деятельность, первые, еще очень слабые ростки буржуазного расслоения среди крестьян (применение вольнонаемного труда, аренда земли и др.).
8 том же XVI! веке начинается формирование всероссийского рынка. Его центром становится Москва. Налаживаются связи между областными рынками.
На развитие хозяйства, эволюцию классов и сословий существенное тормозящее влияние оказывает крепостнический режим, достигающий своего апогея именно в этом и следующем столетиях. Ужесточение эксплуатации со стороны феодалов и его государственных карательных органов вызывает усиление протеста народных низов. Недаром XVII век современники назвали «бунтешным».
Изменения, подчас весьма существенные, затронули и другие сферы жизни: государственное устройство и армию, внутреннюю и внешнюю политику, финансы и суд, взаимоотношения государства и церкви, культуру и быт. Именно в это время Россия возвращает ряд исконных древнерусских земель, утерянных в предыдущие столетия иноземных вторжений и ордынского ига. Ее территория увеличивается не только на западе, но и на востоке: наступает эпоха русских географических открытий в Сибири, продвинувших границы страны до берегов Тихого океана.
XVII столетие в истории России стало важнейшим этапом в формировании русской нации, налаживании связей русского народа с другими народами нашей страны, создании предпосылок их будущего единства и братства.
По ряду проблем истории России XVII века в советской науке ведутся споры, обсуждение носит нередко дискуссионный характер. Прежде всего это относится к вопросу об уровне социально-экономического развития страны, о генезисе капиталистических отношений. Некоторые ученые считают, что именно в XVII веке в русской промышленности отмечаются первые ростки, зачатки буржуазного уклада (появление мануфактур, применение вольнонаемного труда и др.). Есть и другие точки зрения; о начале генезиса этих отношений с XVI века, с середины XVIII века. Частью этой проблемы стали вопросы о сущности русской мануфактуры XVII века (была ли она буржуазной или феодальной по своей социальной сущности), буржуазном расслоении русского крестьянства, первоначальном накоплении и др. И здесь разные точки зрения и споры между специалистами.
История классовой борьбы в России XVII века тоже является предметом пристального внимания, по которому высказаны различные суждения. Нет единства среди историков в оценке первой и второй Крестьянских войн — их хронологических рамках, этапах, результативности, исторической роли и др. Например, одни исследователи сводят первую из них к восстанию И. И. Болотникова 1606–1607 годов, другие включают в нее и восстание Хлопка (1603 года), «голодные бунты» 1601–1603 годов, народные движения времени первого и второго самозванцев, обоих ополчений и так далее, вплоть до крестьянско-казацких восстаний 1613–1614 годов и даже 1617–1618 годов. Московские восстания 1682 и 1698 годов одни авторы, придерживаясь старой традиции, называют «реакционными бунтами», направленными против петровских преобразований (хотя последние еще не начинались), другие считают сложными, противоречивыми, но в целом антифеодальными выступлениями.
Исследования этих и других вопросов ведутся широким фронтом; это — издание источников (летописи, разрядные, посольские, боярские книги, документы по истории народных восстаний, культуры и др.), их сравнительное изучение, подготовка книг по широкому кругу проблем социально-экономического, политического, культурного развития страны в одну из переломных эпох отечественной истории.
Весь этот комплекс вопросов, тесно связанных между собой, рассматривается в предлагаемой книге. В серии глав-очерков обобщены новейшие достижения отечественной науки в изучении одной из переломных эпох истории Отечества.
Русские люди, жившие в конце века XVI и начале следующего, со страхом вспоминали правление Ивана Грозного: бедствия времен опричнины и Ливонской войны, страшное хозяйственное разорение и эпидемии, крепостнические законы и репрессии властей, нищету простых людей и их массовое бегство на окраины страны. При Иване IV произошло усиление государства, но власти довели страну до крайней степени истощения.
Правящие круги, феодалы искали выход из хозяйственных и социальных потрясений, военных неудач в усилении эксплуатации зависимого населения, ужесточении феодально-крепостнического режима. По словам англичанина Д. Флетчера, побывавшего в России, «купцы и мужики… с недавнего времени обременены большими и невыносимыми налогами». За XVI век государственные налоги выросли в 30 раз. Во второй половине столетия сильно сократилась площадь крестьянских земельных наделов, и одновременно увеличились повинности крепостных крестьян в пользу владельцев.
Последние два десятилетия XVI века — время коренных изменений в жизни зависимых людей. С 1581 года власти запретили переходы (выход) крестьян от одного владельца к другому, а посадских людей с одного посада на другой. Раньше крестьяне имели право это делать один раз в году, после окончания осенних уборочных работ, в течение двух недель; до и после Юрьева дня. Они уходили сами или их вывозили с их согласия новые владельцы. Теперь крестьяне лишались этого права. Именно в то время родилась известная горькая пословица: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»
Принцип «заповедных лет» (заповедь — запрет, запрещение) вводился не сразу и не везде, но постепенно выход запретили по всему государству. Эту «крепость» (прикрепление) крестьян феодалам юридически оформляли новые писцовые книги, которые составили в ходе общего описания всех земель в стране. Начали его в 1 581 году и закончили примерно через 10 лет. Вывезенных крестьян их старый владелец мог, подав челобитную, сыскивать и возвращать в течение пяти лет после вывоза (принцип «урочных лет»); беглых же — сначала бессрочно, потом, после указа 1597 года, тоже в течение пяти лет.
Сильно изменилось к худшему и положение холопов — в 80-90-е годы XVI века те, кто поступал в кабалу за взятые в долг деньги, потеряли право освобождения из нее после уплаты долга; они должны были оставаться в кабальном рабстве до смерти владельца.
Посадские люди, особенно низы торгово-ремесленного населения, страдали от невыносимых налогов, насилия властей, стихийных бедствий. Посадских людей тоже прикрепили к тяглу: уплате налогов, поборов, несению различных повинностей в пользу казны, феодалов. Посадская беднота («меньшие», «молодшие люди») немало терпела от эксплуатации, произвола со стороны «лучших», «прожиточных людей».
В 70-80-е годы разорение крестьян и горожан стало катастрофическим. Многие города и селения запустели, обезлюдели, их жители или вымерли, погибли, или бежали на южные и восточные окраины. По данным источников, в Великом Новгороде, Пскове, Коломне, Муроме в эти десятилетия до 84–94 процентов посадских дворов обезлюдели. То же происходило в уездах.
В 90-е годы XVI века и в начале следующего столетия положение немного улучшилось — при Федоре Ивановиче (1584–1598) и Борисе Годунове (1598–1605) власти приняли некоторые меры: объявление амнистии, снятие недоимок по налогам, попытки заменить прямые налоги косвенными, регламентировать повинности крестьян; в начале столетия правительство разрешило частичный выход крестьян от одного владельца к другому.
Но эти меры не могли сколько-нибудь серьезно улучшить положение низов и предотвратить назревавший взрыв. Принимались они уже в обстановке начинающегося социального потрясения. Народные бедствия, социальный кризис, обострение борьбы в верхах в условиях династического кризиса, нарастание классовой борьбы в деревне и городе привели к взрыву колоссальной силы, В России началась первая в ее истории Крестьянская война.
В 1600–1602 годах, в течение трех лет, по всей стране весной и летом шли проливные дожди, осенью они сменялись ранними заморозками. Неурожай привел к страшному голоду. Цены на хлеб выросли в десятки раз. Феодалы переводили крестьян с денежного оброка на натуральный (взносы натурой — хлебом и пр.) или на работу на барщине; выгоняли со дворов тысячи холопов, чтобы не кормить их.
Десятки тысяч крестьян, холопов, посадских людей погибли в эти годы от голода. В одной Москве, как сообщает келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, за два года и четыре месяца похоронили на трех кладбищах 127 тысяч человек. Во многих городах и селениях по улицам
Борис Годунов и его правительство пытались облегчить отчаянное положение народа: выдавали хлеб из казенных житниц, направляли людей на платные общественные работы, вели борьбу со спекулянтами. Но все было напрасно. Хлеба не хватало. Те, кто должен был выдавать хлеб и деньги неимущим, воровали налево и направо.
В 1601–1602 годах обнародовали указы о разрешении выхода крестьян «во всем Московском государстве». Но на самом деле они предусматривали не выход, а вывоз крестьян, причем не более одного-двух человек, и не всеми феодалами, а лишь средне- и мелкопоместными (крупные светские и все духовные не могли это делать). В Московском уезде и эти куцые положения применять не позволили. Указы с их неясностью и двусмысленностью породили недовольство, сумятицу. Крестьяне, опираясь на них, бежали от владельцев, прекращали уплату налогов, поступали в холопы к богатым феодалам. В судах шли бесчисленные тяжбы по делам о вывозе крестьян.
16 августа 1603 года власти издали указ, по которому Приказу холопьего суда разрешалось выдавать «отпускные» — об отпуске на волю тех холопов, которых владельцы, не желая кормить, выгоняли со своих дворов в голодные годы.
На окраинах страны скопились массы холопов, крестьян, посадских, «гулящих» людей, всякой голытьбы. До 20 тысяч беглых холопов собралось в южных и юго-западных уездах.
Весь этот бедный люд, который официальные документы той поры именуют «разбойниками», «лихими людьми», «ворами», организуется в отряды, вооружается чем попало. Они нападают на спекулянтов, феодалов, богачей. Подобные движения начинаются в голодные 1601–1603 годы, которые Палицын характеризует как начало «смятения во всей Русской земле», «разбойничества во всей России», продолжавшегося потом долгие годы — во времена Болотникова и его последователей.
Действия «разбойников» приобрели такие размеры, что власти направляют против них военные силы. По сообщению «Нового летописца», они «посылаша многижда…, и ничево им можаху сотворити». О самом размахе движения летопись говорит: «Бысть в то же время умножишася разбойство в земле Рустей, не токмо что по пустым местем (то есть по безлюдным, окраинным районам. — В.Б.,) проезду не бысть, ино и под Москвою быша разбои велицы».
5 сентября 1601 года карательный отряд из дворян появляется в районе Тулы. Возглавляют его Г. И. Вельяминов и Н. М. Пушкин. Они организуют здесь обыски и расправы. В следующие два года такие же отряды посылают «за разбойники» в уезды Владимирский и Коломенский, Рязанский и Пронский, Волоколамский и Вяземский, Можайский и Медынский, Малоярославецкий и Ржевский. «Разбойнические», то есть, по существу, повстанческие, отряды действуют в ближнем и дальнем Подмосковье, к западу, югу и востоку от столицы.
«Голодные бунты» 1601–1603 годов знаменуют начало народного движения, восстания, на которое в обстановке тяжких бедствий низов поднимаются многие тысячи холопов, крестьян, прежде всего беглых, собравшихся на окраинах, особенно юго-западных, служилых и посадских людей.
Тогда же из западного Подмосковья (летом — осенью 1603 года) двинулось к столице повстанческое войско Хлопка — предводителя, вышедшего, как многие его собратья по борьбе, из холопского сословия. Восстание Хлопка выросло из начавшихся в 1601 году действий отрядов «разбойников», впитало их в себя, стало их кульминацией. Повстанцы нападали на имения феодалов; годуновские отряды, высылавшиеся против них, не могли остановить их продвижение. Хлопко имел, вероятно, немалые силы.
Его успехи поднимали на борьбу многих людей; в самой Москве в это время, согласно «Новому летописцу», «богатых домы грабили и разбивали и зажигали; тех людей имаху и казняху: овых зжигали, а иных в воду метали».
Над властями, феодалами нависает серьезная угроза, и они принимают чрезвычайные меры. В августе 1603 года Борис Годунов срочно созывает Боярскую думу — высший совет при особе царя. Обсудив ситуацию, становившуюся все более грозной для господствующего класса, дума выносит решение: послать против Хлопка большое войско («многую рать») во главе с опытным и храбрым полководцем — окольничим Иваном Федоровичем Басмановым.
Два войска, повстанческое и правительственное, насчитывавшие, вероятно, многие тысячи человек, встретились к западу от Москвы, к которой двигался Хлопко. Они сблизились 9 сентября. Авангард Басманова попал под удар восставших, которые напали на него из лесной засады и наголову разгромили. Погиб и главнокомандующий.
Затем подошли основные годуновские полки. Сражение отличалось крайней ожесточенностью и кровопролитием. И те и другие несли большие потери. В конце концов царские ратники, напрягая все силы, нанесли поражение восставшим. Сам Хлопко, покрытый ранами, попал в плен и был казнен. Та же участь постигла и его соратников. Но многие спаслись, бежали на юго-западные окраины.
Восстание Хлопка, венчавшее «голодные бунты» начала века, было их кульминацией. Именно тогда, в рамках общенационального социального кризиса, возникло противостояние двух лагерей — угнетенных и угнетателей, принявшее ожесточенный характер. Цели повстанцев — борьба с феодалами и их правительством, в конечном счете — поход на Москву, столицу государства, святая святых господствующего класса, средоточие их власти и могущества. Одно это говорит о неизмеримо возросшем размахе классовой борьбы.
Состав движущих сил, их действия, стремления, маршрут движения к Москве — все это, с теми или иными особенностями, вариациями, характерно и для последующих этапов классовой борьбы начала XVII века.
Следующий ее этап связан с народными движениями времен самозванца Лжедмитрия I. Его открытое появление на политическом небосклоне в 1604 году было подготовлено задолго до этого.
В мае 1591 года в Угличе при загадочных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий — сын Ивана Грозного и Марии Нагой. Поползли разные слухи. Одни говорили о том, что его убили по приказу Годунова. Другие утверждали, что царевич спасся. Поговаривали также, что в домах князей и бояр, враждебных Годунову, видели некое лицо, которое и является-де спасшимся Дмитрием Ивановичем. Подобные разговоры начали широко распространяться с 1600 года. Вскоре претендент открыто заявил претензии на московский престол.
По официальной версии русского правительства, в роли самозванца выступает Григорий (Гришка) Отрепьев, мелкий галичский дворянин, постриженник, беглый монах, перебравшийся после скитаний по России в Речь Посполитую (Польшу). Здесь его приютили польские магнаты, которые зарились на русские земли, жаждали поживы в стране, ослабленной социальными потрясениями.
Он, как «царевич Дмитрий», говорит о своих «законных правах», и польский король Сигизмунд, папский нунций (посол) Рангони, магнаты и шляхта благословляют его, ссужают деньгами; многие «охочие люди» становятся под знамена «царевича». Все они одержимы мечтами о богатствах, которые ждут их в России, благо самозванец щедро и бездумно раздает обещания; им мерещатся новые земли и крестьяне, деньги и драгоценности.
В октябре 1604 года отряд Лжедмитрия переправился через Днепр и вступил в Россию в районе, граничащем с юго-западными уездами — местом скопления беглых, в том числе отступивших сюда после поражения Хлопка. Представители социальных низов России увидели в «истинном царевиче», пришедшем в Россию, избавителя, «доброго царя», который должен облегчить их страдания, положение угнетенных и обиженных боярами, правительством Годунова. Вера в «хорошего царя» стала знаменем, идеологической оболочкой помыслов и действий широких народных масс, поднявшихся на борьбу, вернее, продолживших ее на этом этапе Крестьянской войны.
В том же 1604 году на Рязань против «разбойников» правительство посылает карательный отряд во главе с воеводами Я. Я. Вельяминовым и И. И. Волынским. Крестьяне Околенской волости вместе с жителями Кром вели борьбу в окрестностях города Орла. Сюда, в юго-западные уезды, самозванец еще до прихода в Россию прислал своих агентов с «прелестными грамотами», призывал местное население поддержать «законного царевича», помочь ему в «возвращении престола», обещая льготы, облегчение в налогах.
И угнетенные массы переходили на его сторону, выступали против бояр и воевод Годунова. О верности ему осенью — зимой 1604/05 года заявили жители Моравска и Чернигова, Путивля и Рыльска, Севска и Комарицкой волости, Курска и Кром. Они влились в его отряд. Пополнили его и запорожские казаки. Войско Лжедмитрия, вначале немногочисленное, уже в январе 1605 года насчитывало 15 тысяч человек.
На самозванца возлагали свои надежды и представители феодального лагеря — многие дворяне, дети боярские, даже бояре. С его помощью они стремились сбросить правительство Годунова, ставшее всем ненавистным, увеличить свои привилегии, урвать что-то для себя от государственного пирога, главное же — справиться с недовольством угнетенных, их выступлениями против феодально-крепостнического гнета. И с этой целью, диаметрально противоположной тому, к чему стремились народные низы, дворяне и бояре готовы были поддержать самозванца, использовать стихию народного движения против Годунова.
Именно эта стихия выносит на гребень волны «царевича», несмотря на первоначальные неудачи и поражения.
Войско Лжедмитрия никак не могло захватить Новгород-Северский — один из важных опорных пунктов годуновских сил на юго-западе. Гарнизон оказывал упорное сопротивление самозванцу. 21 января 1605 года под Севском у села Добрыничи 20-тысячная царская армия боярина князя Ф. И. Мстиславского наголову разгромила 23-тысячное войско самозванца.
Объятый страхом, Лжедмитрий хочет бежать в Польшу. Но ему оказывают поддержку горожане, крестьяне и другие участники движения. Его войско, разбитое и рассеянное, собирается снова, еще больше увеличивается за счет крестьян и холопов, горожан и служилого люда. Все новые города и уезды переходят «под руку» «истинного царевича», а их жители изгоняют или убивают воевод и других сторонников Годунова.
По всему обширному пространству к югу от Оки, в пределах от Днепра до Волги, полыхает зарево народной войны против «боярского», «плохого» царя Бориса Годунова, за царя «хорошего», «доброго», который обещает сбросить иго Годунова и его бояр, прекратить притеснения и насилия. Огромные массы местных и беглых крестьян и холопов, посадских и «гулящих» людей, а также служилых людей по прибору (стрельцы и городовые казаки) и по отечеству (дворяне), казаков запорожских и донских включаются в борьбу. Все они едины в одном — выступлении против Годунова. Но их конечные цели отнюдь не едины. Если угнетенные мечтают сбросить или облегчить ярмо гнета феодалов, то дворяне, наоборот, стремятся к его усилению.
«Истинный царевич» обещает «вольности», «благоденственное житье». Его войска, выполняя приказ самозванца, ведут себя осмотрительно, не обижают жителей. Годуновские же отряды устраивают беспощадные погромы в городах и уездах, изменивших правительству.
В зоне восстания местное население перестало пахать на казну «десятинную пашню». Самозванец освободил за десять лет («обелил») от всех налогов Путивль и окрестные северские земли, прекратили всякие платежи и жители других областей.
Именно позиция, действия народных низов определили исход событий. 7 мая 1605 года вспыхнуло восстание в царском войске, которое долгое время осаждало восставшие Кромы. Его подняли «даточные люди» (холопы и крестьяне, сопровождавшие своих господ — дворян во время военных походов), стрельцы, казаки, часть дворян после известия о смерти Бориса Годунова. Попытка воевод привести войско к присяге его сыну Федору вызвала взрыв недовольства — служилые низы приняли сторону «истинного царя» «Дмитрия Ивановича». Это открыло самозванцу дорогу к Москве.
Войско Лжедмитрия двигалось к столице России. По пути ему присягали один за другим города и уезды, а их жители изгоняли годуновских воевод и дьяков или принуждали их переходить на сторону «царевича». 1 июня восстало население Москвы. Присягнув «Дмитрию Ивановичу», оно расправилось со многими из Годуновых и их родственников и сторонников (Сабуровыми, Вельяминовыми и др.).
20 июня самозванец вступил в Москву. Через месяц, 21 июля, он венчался в Успенском соборе на престол «прародителей своих» как царь и великий князь всея Руси Дмитрий Иванович. Около года продолжалось его правление. Он вынужден был кое-что сделать для народных низов, на гребне восстания которых пришел к власти. По указу 7 января 1606 года около четверти холопов, попавших в кабалу в начале века, получили свободу. Приговор от 1 февраля того же года освобождал от зависимости крестьян, которые бежали от владельцев или стали холопами в голодные годы. Но в основном крепостническое законодательство конца XVI века сохранило силу; только срок «урочных лет» удлинился до 5,5–6 лет. Далее, по приказу нового царя из его армии «выбили» многих холопов, крепостных крестьян, посадских людей. Казачье войско расформировали.
Иначе отнесся Лжедмитрий I к дворянам. Они, а также польские наемники, часть казаков получают большие пожалования землями и деньгами.
Царь и его приспешники обогащаются за счет казны, устраивают оргии, оскорбляют национальные чувства москвичей, всех русских (вступление правителя в католическую веру, женитьба на Марине Мнишек, оскорбительное, вызывающее поведение поляков-католиков в православных храмах и др.).
Столь же дикими и нелепыми выглядели в глазах его подданных, русских людей, попытки царя организовать большой поход против Турции, очень сильного в то время государства. Подстрекаемый иезуитами, Лжедмитрий приказывает собрать в Ельце войска и припасы для наступления против турок. Но тут же авантюрист меняет решение и подумывает направить войско против Речи Посполитой: ее король Сигизмунд III не захотел, видите ли, признать за ним титул императора. Не находил Лжедмитрий I поддержки в своих притязаниях на императорский титул и у папы римского. Только иезуиты, которые рассчитывают с его помощью окатоличить русских, величают Лжедмитрия императором, теша его самолюбие. Впрочем, продолжалось это недолго.
Все эти политические акты и практические действия воочию показали, на чьей стороне симпатии «истинного царя», в чьих интересах проводит он те или иные меры. И 17 мая 1606 года вспыхивает восстание недовольных москвичей, на этот раз — против самозванца, обманувшего надежды простого народа на «доброго царя», против его клевретов из русских изменников и иноземных притеснителей. Польский автор-современник сообщает, что в восстании приняло участие «много простого народа». Наряду с дворами иноземцев восставшие, по данным «Нового летописца», «многие дворы разграбиша и русских людей».
Действия повстанцев сыграли решающую роль в падении самозванца, его правительства. Но плодами восстания воспользовались бояре: два дня спустя, 19 мая, они «выкрикнули» на Красной площади в цари своего ставленника князя В. И. Шуйского, старого честолюбца и интригана.
Шуйский и его сторонники проводили курс на восстановление старых порядков. Но с этим не собирались мириться простые люди, народные низы. В южных и юго-западных городах и уездах в июне 1606 года снова поднялись на борьбу крестьяне, холопы, посадские и приборные служилые люди. Они не хотели признавать воевод Шуйского, расправлялись с ними и прочими боярами — сторонниками нового царя. Имущество «прожиточных», то есть богатых, людей восставшие делили между собой.
Новый вал движения, поднимавшийся на юго-западе страны, снова проходил под лозунгом «хорошего царя». Несмотря на гибель «Дмитрия Ивановича», распространились слухи о его будто бы чудесном «спасении», планах улучшения жизни народа, осуществлению которых мешают-де «плохие» бояре и их «плохой царь» Шуйский, Против «плохих» правителей и поднялись на борьбу угнетенные.
Инициатива снова принадлежит юго-западным уездам. Главную роль начинает играть Путивль, где после майских событий в столице оказался один из приспешников самозванца — князь Г. П. Шаховской. Потерявший с гибелью патрона власть и влияние и понимавший, что не вернет ни то, ни другое с приходом к власти Шуйского, используя, как многие его собратья по классу, силу народного недовольства, он пытается снова выплыть наверх. И с этой целью уверяет всех, что «царь Дмитрий» в мае не погиб, а спасся и скрывается до поры до времени. Шаховской действует от его имени.
Роль спасшегося царя играет другой приближенный покойного Лжедмитрия I — дворянин Михаил Молчанов. Чувствуя шаткость своего положения, Молчанов вскоре перебирается в Речь Посполитую, там безопаснее… Шаховской же остается в Путивле, где играет роль своего рода главы правительства «законного царя».
И на новом этапе движущие силы — социальные низы. Вскоре у них появился выдающийся предводитель — Иван Исаевич Болотников. Он был холопом богатого и знатного боярина князя А. А.Телятевского. Вместе с ним ходил в военные походы. Во время одного из них попал в плен к крымским татарам, и те продали его в Турцию. Там он оказался на галере, закованный, как и другие гребцы, в кандалы. В открытом море на галеру напал немецкий корабль и освободил пленников, в том числе и Болотникова. Его доставили на немецкое подворье в Венеции, оттуда он переехал в Венгрию, а потом в Германию. Став с годами опытным воином, возглавил 10-тысячный отряд запорожцев. Вскоре перебрался в Речь Посполитую. Здесь он встретился с «царем Дмитрием» — М. Молчановым. Получил от него письмо и прибыл с ним в Путивль к Шаховскому.
Вскоре Болотников становится, по существу, главным предводителем широкого движения, разгорающегося в юго-западных и южных уездах. Убежденный царист, он выступает как полководец царя Дмитрия. Иностранцы, побывавшие в это бурное время в России, не могли скрыть свое уважение к нему, восхищение его военными талантами и свидетельствовали о его честности и благородстве, прямодушии и стойкости.
На юго-западе положение с приходом к власти Шуйского отнюдь не улучшилось. Более того, местные жители, опасаясь, и не без основания, что новые власти будут их преследовать за помощь первому Лжедмитрию, не признают новых воевод, выгоняют их, расправляются с ними. Снова крестьяне и городская беднота, вступив в ряды восставших, готовы посадить на престол «царя Дмитрия» и свергнуть «незаконного» царя Василия.
Летом 1606 года десятки городов присягают «царю Дмитрию», отказываясь подчиняться Шуйскому. Так поступают, по сообщению голландца И, Массы, находившегося в Москве, Путивль, Елец, Тула, Кромы, Рыльск и многие другие города. Активнейшую роль в восстании по-прежнему играют крестьяне, холопы, казаки, служилые люди по прибору. Все они входят в войско И. И.Болотникова, которое быстро увеличивается. Болотников с войском идет от Путивля через Комарицкую волость на Кромы.
Воеводы Шуйского князья Ю. Н.Трубецкой и Б. М. Лыков осадили город-крепость. Вскоре, в конце августа, здесь появился Болотников со своей ратью. Кровопролитное сражение принесло ему полную победу — воеводы потеряли до 8 тысяч воинов и панически бежали на север. По дороге они не могли нигде закрепиться и прийти в себя: города и уезды включились в восстание. Болотников же продолжал наступление. Силы его росли день ото дня.
Другое войско восставших действовало в районе Ельца, восточнее Кром. В него входила, наряду с простолюдинами, некоторая часть дворян и детей боярских. Возглавил его Истома Пашков, мелкий дворянин из города Венева. В августе он разгромил под Ельцом царское войско князя И. М. Воротынского, остатки которого тоже бежали к Москве.
Болотников и Пашков двигались
По мере продвижения повстанческих армий к реке Оке ширилось народное движение. На его сторону перешли все города и уезды, многие их жители влились в ряды повстанцев. Характерно, что помещики — рязанские во главе с П. Ляпуновым и тульские во главе с Г. Сумбуловым — присоединились к армии Пашкова, а не Болотникова.
Шуйский и его советники собрали остатки армий, разбитых под Кромами и Ельцом, и пополнили их людьми и припасами. Новое войско царя поспешило к Калуге. Но ее жители, успевшие установить связи с повстанцами, закрыли перед ним ворота. Вскоре сюда же подошли восставшие, и обе армии встретились подле устья реки Угры, в 7 километрах к западу от Калуги. Царские воеводы отступили. Болотников, преследуя их, захватил Алексин, Серпухов, На реке Лопасне, к северу от Серпухова, он вступил в сражение с войском князя В. В. Кольцова-Мосальского и заставил его отойти.
Повстанцы приближались к Москве. На реке Пахре в новом сражении, крайне ожесточенном, столкнулись войска Болотникова и князя М. В. Скопина-Шуйского. Оба понесли большие потери. Между тем с юго-востока к столице двигалась другая повстанческая армия. Не пройдя и половины пути от Коломны, она 25 октября 1606 года наголову разгромила войско Шуйского у села Троицкого.
В конце октября (возможно, 28 октября) восставшие подошли к Москве. Болотников и Пашков объединили свои силы. В их армии насчитывалось несколько десятков тысяч человек: крестьян, холопов, казаков, посадских, служилых людей по прибору. Дворян, составлявших в войске независимые отряды, было сравнительно немного (по нескольку сот человек у Пашкова, Ляпунова, Сумбулова). Восставшие начали осаду столицы. Действовали они также к югу, юго-западу и юго-востоку от нее; к западу боролись повстанческие отряды атаманов Ф. Берсеня, Соломы, В. Шестакова и др.
Численный перевес социальных низов в повстанческой армии под Москвой, их решительная классовая позиция в борьбе с царскими воеводами и феодалами предопределили выдвижение Болотникова на первый план. Пашков должен был занять второе место. Он затаил обиду.
Болотников направил в Москву «прелестные письма» — прокламации, обращенные к ее жителям. Их призывали к расправам со своими господами — феодалами, богатыми купцами, овладению их имуществом, что не могло не встретить сочувствия у простого народа. Но одновременно Болотников сильно ослаблял позиции повстанцев, сообщая в «листах» о спасении «царя Дмитрия», ратуя за восстановление его на троне. Конечно, москвичи, прекрасно помнившие недавние майские события, гибель самозванца, не очень-то верили подобным утверждениям. А те, кто хотел зерить, желали увидеть «спасшегося» Дмитрия Ивановича. С этой целью делегация москвичей приезжала в стан к Болотникову, но уехала обратно ни с чем…
Положение Василия Шуйского поначалу было нелегким. Не хватало ратников, денежных средств, продовольствия. Народные низы волновались. Многие бояре и дворяне покидали город: одни уезжали в свои имения, другие перебегали к восставшим, которые держали в постоянном напряжении осажденных, наносили им ощутимые удары.
Но постепенно власти сумели организовать отпор, опираясь на те немалые возможности, которые у них имелись, — на государственный аппарат, армию, поддержку церкви и пр. Используя то обстоятельство, что блокада Москвы была неполной, Шуйский собирает ратников и деньги к северу и северо-востоку, западу и юго-востоку от нее. Вскоре в столицу прибывают дворянские и стрелецкие полки из Смоленска, Тулы, городов и уездов по Двине и других районов.
В ходе сражений за Яузой, у Даниловского монастыря и в других местах восставшие терпят несколько поражений, несут большие потери. Расстройство вносят и измены дворян — «попутчиков», несмотря на сравнительную малочисленность последних. Конечно, и военного опыта у большинства повстанцев не хватало.
2 декабря войско Болотникова и армия во главе с И. И. Шуйским, братом царя, и М. В. Скопиным-Шуйским, его племянником, сошлись у деревни Котлы, на пути из Москвы в село Коломенское. Ожесточенное сражение закончилось отступлением восставших в лагерь (обоз, острог), располагавшийся в Коломенском, Здесь болотниковцы загодя вырыли «шанцы» — земляные укрепления, окружили их несколькими рядами саней, набитых сеном и соломой и политых водой; все «смерзлось, как камень».
Повстанцы укрылись в лагере. Осада длилась три дня. Во время обстрела из пушек восставшие скрывались в шанцах. Но зажигательные ядра в конце концов разбили «обоз», и осаждавшие ворвались в него. Они захватили тысячи пленных. Многих казнили (убивали дубинами и опускали под лед на Москве-реке), сослали. Но значительная часть восставших спаслась и перебралась в Калугу и Тулу, чтобы продолжить борьбу.
Царь Василий Шуйский и его воеводы торжествовали победу, которая казалась им чуть ли не решающей: оставалось, по их убеждению, только добить восставших, в первую очередь в Калуге, где собралось большинство из них. Город не имел сильных укреплений, и Д. И. Шуйский, другой брат царя, потерпевший в октябре позорное поражение у села Троицкого, надеялся взять реванш. С несколькими десятками тысяч воинов он попытался с ходу ворваться в город. Но ничего не получилось.
Болотников до прихода врага быстро и энергично взялся за дело: по его приказу вокруг Калуги возвели частокол с земляными насыпями и рвами с обеих его сторон. Блокада города была неполной, и Болотников послал за помощью в соседние города. Она пришла. На царское войско с двух сторон обрушились подкрепления и вышедшие из Калуги повстанцы. Кровопролитное сражение, разыгравшееся 11–12 декабря под стенами города, закончилось сокрушительным разгромом Д. И. Шуйского. По сообщению современника, он потерял на поле боя до 14 тысяч человек. Остальные в панике бежали. Но у Серпухова их настигли повстанцы и опять разбили.
Через неделю под Калугу пришло новое войско — во главе с И. И. Шуйским. Осада продолжалась. Во время стычек, вылазок восставшие не раз громили и этого воеводу, столь же бездарного, как его брат.
Царь шлет ему подкрепления — ратников, артиллерию. Осада затягивается. Бои становятся все более ожесточенными, Болотниковцев терзают обстрелы, голод, штурмы. Но, несмотря ни на что, они держатся, отвечают контрударами.
Царские воеводы пошли на решительные меры — по их указанию воины набросали много дров к стенам крепости и с помощью такого «примета» хотели зажечь острог, разгромить его защитников. Но те тоже не дремали. Выполняя строжайший приказ своего предводителя, они тайно сделали земляной подкоп под деревянную гору и положили в него большое количество пороха. Выждав момент, когда на горе находилось много врагов, подожгли фитиль. Огромной силы взрыв разметал примет и царских ратников, В тот же миг в лагерь Шуйского, охваченный паникой, ворвались повстанцы. Они наголову разгромили врага, захватили всю артиллерию, много другого оружия и припасов.
Это была блистательная победа Болотникова. Некоторые современники отмечали, что если бы восставшие организовали преследование разгромленного врага, то ворвались бы в столицу, в которой войск было мало. Но и у Болотникова их не хватало: его воины ослабли от штурмов и голода. Они не смогли даже преследовать разбитого противника. Осада Калуги вскоре возобновилась; власти располагали резервами и средствами, которые могли собирать с большой территории, не охваченной народным движением.
Восстание продолжалось в районах к югу, юго-западу и юго-востоку от Москвы. Вторым главным очагом движения стала Тула. Здесь находилась часть болотниковцев. Сюда же прибыли отряды восставших во главе с новым предводителем — «царевичем Петром», выходцем из посадских людей города Мурома Ильей Ивановичем Горчаковым. Тяжелая, неустроенная жизнь сделала его бездомным, гулящим человеком. Служил он наемником на судах по Волге и Каме, бывал в Москве и Астрахани, бродяжил, в Терках (Терском городке) стал холопом Григория Елагина. В правление Лжедмитрия I терские казаки, человек с 300, обедневшие и оскудевшие до крайности, решили идти к нему за жалованьем. Одновременно они провозгласили И. И. Горчакова, или, как иначе его называли, Илейку Муромца, царевичем Петром, якобы сыном покойного царя Федора Ивановича. Они, несомненно, рассчитывали, что «сын» царя Ивана Грозного Лжедмитрий I хорошо примет «племянника», «сына» Федора Ивановича, и поможет ему и его терским доброхотам.
Начиная движение на Волгу и на Москву, казаки Илейки Муромца не скрывали своих намерений расправиться с лихими боярами, которые мешают хорошему царю делать добрые дела. Они послали письмо в Москву «царю Дмитрию».
Происходило все это ранней весной 1606 года, когда самозванец уже почувствовал шаткость своего положения. Он готов был принять помощь от «царевича Петра» и его сторонников, направил им ответное послание, которое казаки получили уже на Волге, у Самары. Лжедмитрий звал их в Москву. Те заспешили. Но у Свияжска узнали о его гибели.
К Шуйскому идти они, конечно, не захотели. Повернули вниз по Волге, доплыли до Царицына. Здесь перебрались на Дон и вскоре оказались в Путивле, в ставке правительства «царя Дмитрия». Узнав, что тот спасся, идет походом на Москву, «царевич Петр» и его соратники активно включаются в движение. Более того, Илейка Муромец возглавляет действия повстанцев на юге и юго-западе. Его войско, выросшее
«Царевич Петр» посылает помощь Болотникову, и его отряды вместе с калужскими сидельцами громят Д. И. Шуйского. А. А. Телятевский, князь, боярин, воевода «царевиче Петра», а в свое время — владелец холопа Болотникова, одерживает победы над царскими войсками под Веневом и Тулой.
В феврале на реке Вырке под Калугой большое войско князя В. В. Кольцова-Мосальского, посланное «царевичем Петром Федоровичем», сходится с царской ратью. С обеих сторон ожесточенно сражаются десятки тысяч воинов. Бой длится целые сутки и заканчивается победой врага. То же происходит в следующем месяце под Серебряными Прудами. Это ободряет царя, и он, в надежде на окончательную победу, посылает новые подкрепления под Калугу. Сюда приходит армия князя И. М. Воротынского, в ней против восставших воюет изменник И. Пашков. Но под стенами города они терпят сокрушительное поражение от того же Телятевского. Царские воеводы спасаются бегством. Полный разгром терпит и другое царское войско — под Дедиловом.
На помощь Болотникову приходит Телятевский. На реке Пчельне под Калугой в мае последовал новый страшный разгром войска В. И. Шуйского, гибель его командующих. Тысячи ратников перешли во время сражения на сторону восставших (в том числе 4 тысячи казаков, попавших в плен к царским воеводам в начале декабря 1606 года, во время сражения в селе Коломенском и его окрестностях). На следующий день Болотников и его воины смело и решительно ворвались в лагерь врага под Калугой, где собрались остатки тех, кто потерпел поражение на Пчельне, и снова их разгромили. Болотников и Телятевский со своими армиями пошли в Тулу и соединились здесь с «царевичем Петром».
Правительство собирает новые силы, средства, занимает деньги у монастырей и купцов, жалует землями дворян. Царь Василий Шуйский становится сам во главе нового большого войска, вышедшего 21 мая из Москвы.
Навстречу врагу вышла из Тулы армия Болотникова и Телятевского. В ней насчитывалось до 30–40 тысяч человек. 5 июня 1607 года на реке Восме, под Каширой, царское войско одержало победу. Через неделю то же произошло под Тулой. 30 июня В. И. Шуйский подошел к стенам города, и началась осада, продолжавшаяся четыре месяца. Осажденные имели до 20 тысяч воинов, царь — гораздо больше, многие десятки тысяч человек.
Осада сопровождалась штурмами. Повстанцы устраивали вылазки и не раз одерживали верх над противником.
Летом на Западе объявляется новый самозванец — Лжедмитрий II. Под знамена «царя Дмитрия» вновь встают массы народа, и движение разгорается с новой силой.
Между тем закончилось лето, началась осень. Осада затягивалась, и конца ее не было видно. Приближалась зима, дворяне мечтали о возвращении к своим очагам. Царю и воеводам помог случай: муромский дворянин И. С, Кровков предложил затопить Тулу, построив плотину на реке Упе. Ее возвели ниже города, и началось наводнение. Свирепствовал голод. Предводители вынуждены были пойти на переговоры с В. И. Шуйским. По договору с ним Тула 10 октября открыла ворота. Царь обещал сохранить всем жизнь, но не сдержал слова: «царевича Петра» вскоре повесили под Москвой, у Даниловского монастыря, а Болотникова в Каргополе сначала ослепили, потом утопили.
Восстание Болотникова — кульминация первой Крестьянской войны. Помимо действий повстанческих армий под стенами столицы, Калуги и Тулы, восставшие вели борьбу в ближнем и дальнем Подмосковье, к югу от Оки, в Среднем и Нижнем Поволжве (осада Нижнего Новгорода, «смута великая» в Астрахани и др.), в Пермской и Вятской земле, на Северной Двине и во Пскове.
Капитуляция восставших в Туле, гибель их главных предводителей отнюдь не означали конец Крестьянской войны. В 1608 году борьба продолжалась в тех же районах. Даже после ухода Болотникова в Тулу жители Калуги не пускали к себе воевод Шуйского, сидели в осаде. Их примеру следовали Псков, Астрахань, Зарайск, Михайлов, Ряжск, Пронск и многие другие города.
Южные и юго-западные уезды активно включились в движение, вспыхнувшее в связи с походом Лжедмитрия II — нового ставленника магнатов и шляхты Речи Посполитой. Последний, как и его предшественник, первый самозванец, в своих грамотах обещал вольность крестьянам и холопам, всякие льготы и милости всем жителям городов и селений. Представители низов, в том числе и бывшие болотниковцы, присоединились к нему, стали казаками, то есть людьми вольными, борцами за «царя Дмитрия». Они расправлялись с господами; многие бояре и дворяне, спасаясь от их мести, бежали в уездные города, в Москву, под защиту крепостных стен и гарнизонов. Власть Лжедмитрия II — «законного царя» признавали повсюду, отказываясь от подчинения В. И. Шуйскому. Верными ему остались лишь Сибирь и некоторые города Европейской России (Смоленск, Рязань, Коломна, Нижний Новгород, Казань).
Подойдя к Москве, Лжедмитрий I! расположился лагерем в селе Тушине. Войска самозванца, действовавшие под ее стенами и по всей стране, насчитывали десятки тысяч человек. В них включились многие отряды русских крестьян и холопов, посадских и служилых людей. Присоединились и донские казаки с атаманом Иваном Заруцким. На сторону самозванца перешло немало бояр, дворян, недовольных по разным причинам В. И. Шуйским. Но насилия и грабежи иноземцев, приспешников самозванца оттолкнули от него народные низы. Они начали борьбу с Лжедмитрием II и его иноземными помощниками.
Классовая борьба, продолжавшаяся и в последующие годы, все больше переплеталась с национально-освободительной борьбой против польско-литовских и шведских феодалов. Еще в 1608 году к Лжедмитрию 11 в Тушино пришли отряды польских магнатов Лисовского и Ружинского.
Его «признала» Марина Мнишек. Прибыв в Тушино, она тайно с ним обвенчалась.
Снова самозванца поддерживают папа римский, католики, надеясь провести в России церковную унию. Польские и литовские паны захватывают русские города и уезды, грабят население. Ведут они себя в России как завоеватели, интервенты. В Тушинский лагерь прибывает с войском Ян Сапега, крупнейший магнат из Литвы. Все эти магнаты и шляхтичи планируют подчинить русскую православную церковь, а с ее помощью — население России власти папы римского; даже перенести столицу государства из Москвы в другой город.
Интервенты захватывали северные и центральные уезды. Их жителей облагали большими налогами, изымали ценности. С Ярославля, например, взяли 30 тысяч рублей; на постой к его жителям и за их счет направили тысячу конных воинов. Взяв Ростов, они врывались в дома, грабили их обитателей. То же самое творилось по многим другим городам и уездам. Особенно бесчинствовали захватчики по богатым северным областям, которые были меньше центральных и южных затронуты разорением предшествующих лет.
Чтобы закрепить свои позиции к северу от Москвы, польско-литовские паны с войском уже в сентябре 1608 года осадили Троице-Сергиев монастырь. Осада длилась 16 месяцев. Сапега и Лисовский имели от 15 до 30 тысяч воинов. Но ни штурмы, ни кольцо блокады не смогли сломить героического сопротивления защитников обители — монастырских служек и монахов, стрельцов и окрестных крестьян. Они отбивали жестокие приступы врага, наносили ему немалый урон. Интервенты опустошали окрестные деревни и села, грабили жителей.
С конца 1608 года посадские люди, крестьяне, холопы и служилые люди выступают против насилий и грабежей непрошеных пришельцев. Сильное движение разворачивается по Среднему Поволжью и соседним уездам. Дворцовые, боярские, монастырские крестьяне собираются в отряды, дают отпор интервентам и русским тушинцам. Один из таких отрядов возглавляет Семен Свистов — холоп князей Шуйских. Посадские люди и крестьяне выбирают руководителей-воевод для ведения военных действий. В Юрьевце-на-Волге им стал стрелецкий сотник Федор Красный, в Решме — крестьянин Григорий Лапша.
В Устюжне Железнопольской смело выступают против захватчиков местные ремесленники, обработчики металла. Из одного города в другой жители сообщают друг другу о враге, договариваются о совместных действиях.
Царь Шуйский пытается использовать народное движение против польско-литовских войск. В августе того же 1608 года он посылает племянника — князя М. В. Скопина-Шуйского с отрядом в Новгород Великий. Тот ведет переговоры со шведами и 28 февраля следующего года заключает договор с королем. По его условиям Россия получает помощь — 15-тысячный корпус Якова Делагарди, но вынуждена уступить Швеции город Корелу с уездом.
В мае отряды Скопина-Шуйского и Делагарди двинулись из Новгорода в Москву. По дороге, в Торжке, соединились с ополчением из Смоленска. Под Тверью они нанесли поражение войску тушинцев. Скопин-Шуйский пошел дальше, занял Калязин и тем самым закрыл тушинцам путь на север. Приближаясь к столице, Скопин-Шуйский громил тушинцев, занимал города и уезды, жители которых еще до его появления вели борьбу с интервентами, облегчая тем самым освобождение северных районов страны.
В Александровой слободе войско Скопина усилилось за счет ополчения из поволжских городов. Оно подошло к Троице, и защитники обители наконец-то освободились от вражеской осады. 1 2 марта торжественно, под перезвон колоколов и радостные крики москвичей, Скопин и его рать вступили в столицу.
Победа русского войска и ополчения стала сигналом к распаду Тушинского лагеря — самозванец с остатками войска бежал в Калугу. Но часть тушинских бояр, отошедших от самозванца, предприняла новый маневр — предложила Сигизмунду III, польскому королю, чтобы русским царем стал его сын Владислав.
В Москве, где царила обстановка празднества, неожиданно умер Скопин-Шуйский, герой победы над тушинцами. В отравлении на пиру юноши-князя (ему было в ту пору чуть более 20 лет), прославившегося как «великий ратоборец», москвичи обвинили жену одного из братьев царя.
Трагические события при царском дворе, развал лагеря в Тушине, появление шведского войска — все эти события дали повод, стимулировали активизацию захватнических действий правителей Речи Посполитой. Осенью 1609 года началась открытая интервенция: армия Сигизмунда III приступила к осаде Смоленска. К городу направлялось русское войско, но гетман Жол кевский наголову разгромил его под Клушином. К столице снова подошел Лжедмитрий II.
В июле 1610 года началось правление московских бояр во главе с князем Ф. И. Мстиславским. Новое правительство, по числу его членов прозванное «семибоярщиной», направило к королю посольство для переговоров о вступлении на русский престол польского королевича Владислава. А тем временем по приглашению тех же бояр интервенты Жолкевского вошли в Москву. Самозванец снова бежал в Калугу, где вскоре погиб от руки Урусова, одного из служивших ему татарских князей.
Всеми делами в государстве стали вершить интервенты во главе с Гонсевским и русские изменники боярин Салтыков и купец Андронов.
4 февраля 1610 года бояре заключают под Смоленском договор с Сигизмундом — московским царем должен стать Владислав, который будет править вместе с Земским собором и Боярской думой, судить всех по правде, не наказывать без суда, сохранит в неприкосновенности православную веру. Крестьяне и холопы остаются в прежнем состоянии, то есть в зависимости от господ; переходов от одного владельца к другому, никакой вольности не будет. Правда, ссылаясь на молодость сына, король не отпустил его в Москву. Потребовал передать ему Смоленск.
Обстановка снова осложняется. Хотя в Москве присягают Владиславу, как русскому царю (в июле того же года свергли с престола В. И. Шуйского и постригли его в монахи), в других городах делать то же самое не спешат.
В стране снова поднимается народное движение против интервентов. Города списываются друг с другом, договариваются вместе бороться с захватчиками.
Во главе встает Рязань, местный дворянин Прокопий Ляпунов возглавляет первое ополчение. В его ряды становятся дворяне, посадские люди, казаки южных городов и уездов. К ним присоединяются остатки тушинцев во главе с князем Д. Т. Трубецким и И. М. Заруцким, тоже «тушинским боярином». Эти три руководителя составляют временное правительство — «Совет всея земли». Его признают многие города и уезды.
Ополчение двинулось к Москве. Еще до его прихода весной 1611 года вспыхнуло восстание жителей столицы против поляков. Интервенты несли немалые потери. В боях на Сретенке отличился стольник князь Д. М. Пожарский. Раненного в сражении, его отвезли в Суздальский уезд, где находилась княжеская родовая вотчина.
Каратели Гонсевского во время восстания убили в Китай-городе до 7 тысяч москвичей, его участников. Затем, по совету купца Ф. Андронова, одного из изменников, служивших интервенту, зажгли русскую столицу, и она выгорела дотла. По всей России, как сообщает современник, «плакали о такой беде все люди».
Вскоре к Москве подошли отряды первого ополчения. Расположились по юго-восточным, восточным и северным окраинам, от Яузских до Тверских ворот. Интервенты, попавшие в «тесноту великую», с трудом добывали съестные припасы. Под стенами Китай-города и Кремля ополченцы завязывали бои с врагом, наносили ему урон.
Руководители ополчения восстанавливали власть, старые порядки на освобожденных от интервентов землях. Это нашло отражение в приговоре 30 июня 1611 года — постановлении, которое говорило о функциях приказов как органов центрального управления и «Совета всея земли» во главе с Трубецким, Заруцким и Ляпуновым. Приговор подтверждал сословные привилегии дворян, их права на землю и крестьян. Говорил и о казаках: им полагалось давать землю и поместья, но без крестьян, или жалованье деньгами и хлебом. Но казаки и их атаманы были недовольны пунктом приговора 30 июня, запрещавшим назначать их на прибыльные должности приставов в городах, дворцовых и черных волостях (в них жили дворцовые и черносошные, то есть государственные, незакрепощенные, крестьяне). Туда приговор приказывал посылать «дворян добрых».
Еще большее возмущение вызвало постановление о выдаче помещикам бежавших от них крестьян и холопов, многие из которых стали в Смутное время казаками. Ко всему сказанному добавилась и борьба за власть между Заруцким и Ляпуновым. Вызванный на казацкий круг (общую сходку), главный вождь Первого ополчения Прокопий Ляпунов погиб под саблями его участников.
Положение в стране стало катастрофическим. Отряды ополченцев разошлись по своим городам. Под Москвой остались только казаки Заруцкого, не доверявшие дворянам. После более чем 20-месячной (с 16 сентября 1609 года) героической обороны пал Смоленск: несмотря на бесстрашие стрельцов и посадских людей, воеводы М. Б, Шеина, большие потери польско-литовских интервентов, 3 июня 1611 года захватчики ворвались в город через пролом в крепостной стене. Из 80 тысяч защитников Смоленска в живых осталось восемь. Сигизмунд, воодушевленный успехом, порвал условия договора 1610 года и заявил, что сам будет царем в России.
Почти одновременно, в середине июля, шведы Делагарди захватили Новгород и Новгородскую землю. Исидор, митрополит новгородский, и воевода князь И. Н. Одоевский заключили договор со Швецией, по которому признали зависимость от шведской короны Новгородской земли, которая, по сути дела, отделилась от России. Шла в нем речь и об избрании в русские цари одного из шведских королевичей.
Над Россией нависла реальная угроза потери национальной независимости. Судьбу Отечества в этой тяжелейшей обстановке снова взял в свои руки народ, посадские люди Нижнего Новгорода, большого и богатого города-крепости на Волге. Один из них, «говядарь» (торговец мясом) Кузьма Минин, ставший в 1611 году земским старостой, главой посадского управления, призвал своих сограждан встать на защиту разоренной и раздираемой чужеземцами на части Русской земли. Его патриотический призыв не пожалеть для организации ополчения своего имущества и жизни вызвал общий порыв нижегородцев. Минин, а за ним и другие горожане отдавали на общее и святое дело деньги, ценности и свое имущество. Их поддержали в городах и уездах Поволжья, других мест России.
Минин, обратившийся к народу в Нижегородском кремле, был уверен в успехе предпринимаемого ополчения:
— Ведь я хорошо знаю, что если мы начнем, многие города помогут нам. Не пощадите себя, и жен, и детей своих, а не только своего имущества!
Народ поддержал Минина, который и стал организатором Второго, или Нижегородского, ополчения. Он и его помощники, не ограничиваясь добровольными — пожертвованиями, ввели сбор «пятой деньги» (20 процентов со всех доходов торгово-ремесленного населения). На средства, сосредоточенные у Минина, начали: собирать ратников. Первыми пришли смоляне, вяземцы, дорогобужцы, оказавшиеся здесь после падения Смоленска. За ними потянулись люди из многих городов и уездов. Минин по-хозяйски, деловито организовал снабжение, снаряжение ратных людей.
К Пожарскому, лечившемуся от ран в селе Мугрееве Суздальского уезда, поехала делегация нижегородцев, и в конце октября князь, уже в Нижнем Новгороде, принял командование над формирующимся ополчением. Выходец из некогда знатного, но захудавшего рода суздальских князей, в глазах тогдашних сановных вельмож занимал на служебной местнической лестнице положение невысокое — был стольником. Но события мартовского восстания 1611 года в Москве показали его храбрость и выдающиеся качества военачальника.
Пожарский и Минин стали руководителями Второго ополчения, первый — военным, второй — хозяйственным. Их стараниями численность ополчения, сначала состоявшего из двух-трех тысяч воинов, начала быстро увеличиваться. К общему делу примкнули многие города, и вскоре, в марте 1612 года, ополчение выступило вверх по Волге, к Костроме и Ярославлю. Его базой были поволжские и поморские города, не так затронутые нападениями интервентов, как центральные.
В Ярославле, куда ополченцы вступили в начале апреля, был создан «Совет всея земли» — временное правительство из представителей духовенства и Боярской думы, выборных дворян и посадских людей. Во главе его встали Пожарский и Минин. Начали действовать также приказы. Численность ополчения к этому времени составила уже 10 тысяч человек: дворян, стрельцов, крестьян, посадских людей и прочих. Вошли в него и татарские отряды из Касимова и Темникова, Алатыря и Кадома.
В июле, получив сведения о походе к Москве гетмана Ходкевича с войском, Пожарский и Минин покинули Ярославль. Их первые отряды через Ростов, Переславль и Троицу подошли в конце месяца к северной окраине Москвы. Остановились у Тверских ворот.
Казаки и дворяне Заруцкого и Трубецкого тоже стояли под стенами столицы. Но ополченцы Пожарского и Минина предпочитали не объединяться с ними. К тому же Заруцкий вскоре ушел с несколькими тысячами своих людей к Коломне, а оттуда через Михайлов к Астрахани. Остались под Москьой отряды Трубецкого, всего до 5–6 тысяч человек.
В августе к Москве подошли основные силы второго ополчения. Пожарский разбил свой лагерь у Яузы и окружил укреплениями (острожками) Кремль, в котором засели польско-литовские интервенты.
22 августа войско Ходкевича переправилось у Новодевичьего монастыря через Москву-реку и подошло к Чертольским воротам, к западу от Боровицких ворот Кремля. Здесь гетман сделал попытку прорваться на помощь осажденным в цитадели полякам. Но конные сотни ополченцев, поддержанные казацкими отрядами Трубецкого, отбросили врага с большими для него потерями. На следующий день то же повторилось в районе Донского монастыря, причем в исходе сражения заметную роль сыграли действия отряда во главе с Кузьмой Мининым и тех же казаков. Снова Ходкевич потерпел немалый урон в людях и потерял 400 возов с провиантом.
Поняв безнадежность своих попыток, гетман ушел от Москвы, бросив на произвол судьбы своих земляков, запертых в Кремле, как птица в клетке. Через два месяца, 22 октября, ополченцы с боем взяли Китай-город. А через четыре дня интервенты капитулировали.
Москва, сердце всей России, была освобождена усилиями народа, который, как нередко бывало в истории Отечества, проявил в эти трудные времена мужество, терпение и выдержку, спас государство от распада, национальной катастрофы, от иноземного ига. Подвиг ополченцев Минина и Пожарского встал в один ряд с героизмом ратников Александра Невского и Дмитрия Донского.
В январе 1613 года собрались на Земский собор члены освященного собора (высшее духовенство) и Боярской думы, выборные представители дворян, посадских людей и черносошных крестьян. После долгих обсуждений они избрали нового царя: 16-летнего Михаила Романова, сына тушинского патриарха Филарета, в миру — боярина Федора Никитича Романова, который в это время был в польском плену.
Избрание царем представителя русской боярской фамилии, находившейся в родстве, правда, по женской линии, с Иваном Грозным и Федором Ивановичем, имело в ту пору большое национальное значение. Народ России, его представители на соборе отвергли кандидатуры чужеземцев. А это означало сохранение, ограждение государственного суверенитета, национальной самостоятельности и самобытности.
Важной задачей было окончательное изгнание интервентов, польско-литовских и шведских, из Русской земли, общее замирение и успокоение от бедствий Смутной поры, И в этом плане все народы земли Русской были заинтересованы в национальном освобождении и возведении на «превысочайший престол» русского царя, а не чужеземного королевича. Выразительно показал это подвиг Ивана Сусанина, костромского крестьянина, который, спасая Михаила Романова (он находился в это время в костромском Ипатьевском монастыре), завел в дебри и погубил отряд польских интервентов, но и сам погиб под их саблями.
Выступления низов против феодалов не прекращались и в годы самого сильного обострения борьбы с интервентами (1609–1612 годы). Восставшие в центральных уездах громили имения бояр и дворян, речные суда богатых купцов. Крестьяне северных и северо-восточных монастырей не вносили платежей, не работали на духовных феодалов. То же происходило в Поволжье, где повстанцы осаждали Нижний Новгород и Казань, захватили Чебоксары, Цивильск, Санчурск и другие города. На северо-востоке в руки восставших перешел Вятский уезд, город Котельнич.
Острая социальная борьба продолжалась многие годы в Астрахани и Пскове, их округах. Астрахань долго, но безуспешно осаждало царское войско Ф. И. Шереметева. Во Пскове ожесточенные схватки между богатыми и бедняками привели к тому, что фактическим главой местной власти в 1609 году стал ремесленник, трепальщик льна Тимофей Кудекуша Трепец. В ходе классовой борьбы верх брали то богатые и знатные, то бедные псковичи. В 1610 году вновь установилось «смердов самовластье», а воеводы и бояре не пользовались никаким влиянием.
Правительство М. Ф. Романова, пришедшее к власти в 1613 году, после освобождения Москвы от интервентов, начало массовую раздачу дворянам и богатым казакам земель, в первую очередь принадлежавших крестьянам, черносошным и дворцовым, проживавшим к северу от Москвы. Их самих превращали, таким образом, в крепостных. А среди них было много тех, кто участвовал в борьбе с интервентами, перешел в казаки во времена самозванцев, Болотникова, «царевича Петра» и др. Власти организовали сыск и возврат беглых крестьян, карали их за непослушание. Восстанавливались старые крепостнические порядки, нарушенные или ослабленные в предшествующие годы Крестьянской войны.
Крестьяне многих уездов к северу, северо-западу, северо-востоку от Москвы с оружием в руках поднимаются в 1614 году в защиту своих прав. На их стороне действуют казаки из бывших крестьян и др. Они собираются в отряды, ведут борьбу с царскими войсками, которые высылают против них московские власти, В Новгородском, Каргопольском и Белозерском уездах отряды восставших насчитывают до 30–40 тысяч человек. Появляются отряды и в других уездах.
Восставшие изгоняют новых помещиков из дворян и казачьих атаманов, убивают их. Многие районы Замосковья, Поморья переходят под контроль повстанцев, которые расправляются с царскими воеводами. В казну перестают поступать налоги из этих уездов. Но власти посылают в районы движения крупные отряды ратников. Поражения восставших в 1615 году под Москвой и в Ярославском уезде кладут конец этому движению и первой Крестьянской войне в целом. Правда, ее отголоски слышатся и через два-три года, когда казаки и крестьяне снова поднимаются против дворян в центральных уездах России.
Отряды польско-литовских и шведских интервентов по-прежнему разоряли русские города и селения. Уходить из России они не хотели. Более того, Густав-Адольф, шведский король, планировал захват Псковской земли. Но осада Пскова окончилась отступлением шведов, и они согласились на переговоры. 27 февраля 1617 года Россия и Швеция заключили Столбовский мирный договор: Новгородскую землю шведы возвратили русским, но оставили за собой земли по Финскому заливу: Иван-город, Ям, Копорье, Орешек. Россия потеряла выход к Балтийскому морю, за который потом вела долгую и изнурительную борьбу.
Не отказывались от своих претензий польские правящие круги. Подросший королевич Владислав осенью 1618 года привел войско к Москве. Но его отбили с большими для врага потерями. Королевич отступил. Вскоре, 1 декабря 1618 года, по перемирию, заключенному
Бурные и трагические годы, названные современниками «Смутой», «литовским разорением», отходили в прошлое. Они оставили тяжелые шрамы: разграбленные и разрушенные интервентами города и селения, захваченные ими земли; экономически и политически ослабили государство. Но это же время стало началом героической эпохи крестьянских войн, когда в борьбу против социальной несправедливости, гнета и произвола феодалов, властей втянулись большие массы людей, народные низы. В выступлениях против угнетателей и интервентов как никогда весомо и зримо выявилась решающая роль народа в истории, в судьбах государства Российского.
Смутное время стало в истории России, сознании ее жителей важнейшим рубежом. Долгие годы и десятилетия потрясения, поражения и победы той поры, героической и трагической, будоражили современников и их потомков. Оно породило большое число откликов — в летописных сводах, повестях и сказаниях.
Несколько десятилетий ушло на восстановление хозяйства, сильно пострадавшего в годы «разорения» начала века. Но и тогда оставалось немало незаживших ран, нерешенных проблем. Некоторые из них, имевшие общенациональное значение, правительство попыталось решить уже в первой половине 30-х годов, каких-нибудь полтора десятилетия спустя после Деулинского перемирия с Польшей. Речь шла о возвращении древнерусской Смоленской земли, включенной в состав России еще в начале XVI века, при великом князе Василии III (поход 1514 года), и утерянной в годы Смуты.
Вернувшийся из польского плена в 1619 году Филарет энергично взялся за внешнеполитические дела. Отец царя и патриарх, он, по существу, возглавил правительство, направлял его действия в отношениях с зарубежными странами. Главное место в них, помимо Польско-Литовского государства, занимали Швеция и Турция.
Речь Посполитая входила в то время в коалицию католических государств во главе с Габсбургами — правителями Священной Римской империи. Швеция и Турция, члены антигабсбургской коалиции, втягивали в нее Россию. Обе они в начале 20-х годов вели войну против Польши. Но турок разгромили на Днестре польские войска и запорожские казаки. А шведы, захватившие Ригу, пошли на перемирие с врагом. Россия склонялась было к союзу с Швецией, и в 1621 году Земский собор принял соответствующее решение, но страна была еще слаба в экономическом и военном плане, и дело ограничилось одними переговорами, словесными демонстрациями.
Польские правящие круги не оставляли планов нового похода на Москву. Они надеялись на помощь венского двора. Но Габсбурги ничем не могли помочь: им пришлось в это время подавлять начавшееся в 1618 году восстание в Чехии, которую Австрия пыталась полностью подчинить.
В том же году с Габсбургами развязали войну германские князья. В нее вступили Англия, Голландия, Дания, Франция, Швеция и другие государства Европы, боровшиеся против имперских притязаний австрийских Габсбургов, на стороне которых воевали испанские Габсбурги, пытавшиеся сломить буржуазную республику северных провинций Нидерландов.
В ходе Тридцатилетней войны, продолжавшейся до 1648 года, Россия оказывала экономическую помощь антигабсбургской лиге, снабжала хлебом Данию и Швецию, вела переговоры о союзе против империи Габсбургов и Речи Посполитой с шведским королем, турецким султаном, трансильванским князем.
Одновременно правительство готовилось к войне: Пушкарский приказ резко увеличил производство оружия и припасов, делались большие закупки за границей. Приводили в порядок крепости по западному пограничью. В начале 30-х годов появляются полки нового строя: пехотные (солдатские) и конные (рейтарские, драгунские). Офицерами в них назначали иностранцев; рядовых набирали из вольных людей — дворян, казаков, татар. Все они получали от казны жалованье и оружие. Появились в русской армии и наемники.
По всей стране собирали хлеб для служилых людей, увеличивали налоги — прямые и чрезвычайные (запросные деньги с феодалов — добровольный заем; пятинные деньги с посадских людей и черносошных крестьян — пятая часть, то есть 20 процентов стоимости доходов).
В апреле 1632 года в Речи Посполитой умер король Сигизмунд III, и разгорелась обычная для времени бескоролевья борьба за власть. В июне Земский собор в Москве решил начать войну с Польшей за Смоленск. Туда в конце лета двинулось русское войско боярина М. Б. Шеина. В середине октября он захватил Дорогобуж, где устроил склады продовольствия и боеприпасов. В декабре войско вышло к Смоленску, Готовилась ко вторжению в Польшу и шведская армия.
В ноябре Густав-Адольф, шведский король, громит при Люцене австрийскую армию, но сам погибает. В Стокгольме приходит к власти новое правительство, место сторонников союза с Россией занимают его противники. Турецкий султан не в состоянии оказать помощь в войне с Речью Посполитой: его армия завязла в действиях против персидского шаха. России приходится воевать против Польши в одиночестве. К тому же там избирают королем давнего претендента на московский престол Владислава — сына Сигизмунда III. Он энергично готовится к борьбе на востоке.
В середине декабря Шеин подошел с 30-тысячной армией к Смоленску и осадил город. Весной начал обстрелы, штурмы. Но они не принесли удачи. К лету 1633 года началось дезертирство — бежали дворяне из южных уездов, донские казаки, так как на их землю все чаще нападали крымские татары. Несмотря на запреты султана, подстрекаемые поляками крымцы громили южные русские земли, доходили до Московского уезда. Польско-литовские магнаты не скрывали своей радости; один из них, Христофор Радзивилл, литовский гетман, признавал:
— Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо.
К тому же армию Шеина покидали солдаты и рейтары, они присоединялись к шишам, партизанам из крестьян, посадских людей окрестных уездов, казаков. И асе вместе громили местных дворян. Эта классовая борьба осложнила положение властей, напугала их.
В конце августа к Смоленску пришел Владислав с 15-тысячным войском. Часть своих сил ему удалось провести в осажденный город, и на этот раз в окружении оказалось войско Шеина. Русский командующий тщетно ждал подкреплений. Склады в Дорогобуже разгромил польский отряд. В начале 1634 года король предложил начать переговоры, и Шеин вынужден был согласиться. Вскоре заключили перемирие: по его условиям Шеин вывел из окружения остатки своей армии, всего восемь тысяч человек; артиллерию и запасы оставил королю.
Вскоре Владислав пытался взять крепость Белую. Но ее гарнизон, всего тысяча человек, бесстрашно сопротивлялся, и все штурмы врага были отбиты. К тому же перешел в наступление против поляков султан, и король вынужден был заключить мирный договор с Россией в Поляновке (июнь 1634 года). Он отказался от претензий на русский престол. Но Польше возвращались все города и земли, захваченные в ходе войны русскими. Она же получала 20 тысяч рублей. Лишь город Серпейск Москве удалось сохранить из всего завоеванного. Смоленская война окончилась неудачно. Россия еще была слаба, чтобы вернуть утерянные земли. С этим пришлось смириться — борьба за Смоленск и другие земли была еще впереди.
В 30-е и позднее, в 40-е годы правящие круги проводят энергичные меры по укреплению южных границ от нападений крымских и ногайских ханов. А. А.Новосельский, изучивший вопрос о борьбе с ними России в первой Головине столетия, выяснил, что Крымское ханство, один из преемников Золотой Орды, захватило за это время в плен до 200 тысяч русских людей, ставших рабами крымских, турецких и прочих владельцев. В виде «поминок» (подарков) хану и его приближенным Москва истратила огромные средства — до одного миллиона рублей.
Захватчики разоряли, сжигали города и селения, угоняли скот, увозили имущество. Страна периодически несла колоссальный, урон. Чтобы снять эту угрозу, власти укрепляют Тульскую засечную черту, строят южнее старой новую — Белгородскую. Возводят до трех десятков городов: Ефремов, Козлов, Коротояк, Тамбов, Чугуев, Яблонов и другие, В этих местах селились русские люди, но дворянам приобретать здесь земли не разрешалось. Так с помощью вольных людей, засек, городов удалось укрепить этот край, обезопасить от кочевников.
Войско Донское, находившееся рядом с южными уездами, активизировало борьбу с крымцами, ногайцами и другими кочевниками и перешло к прямым действиям против владений Османской Турции. В устье воспетого казаками Тихого Дона Ивановича стояла сильная турецкая крепость Азов. Турки называли ее Садд-уль-ислам — Оплот ислама.
В 1637 году храбрые рыцари степей взяли ее штурмом. Они воспользовались конфликтом между султаном Мурадом IV и крымским ханом Инайет-Гиреем. Хан захватил Кафу (Феодосию), турецкую крепость в Крыму, и султан низложил его. Именно в этот момент отряд атамана Михаила Татаринова из нескольких тысяч человек с четырьмя пушками и захватил грозную твердыню, на башнях которой стояло до 200 пушек. Успех пришел к ним после взрыва из подкопа крепостной стены и смелого штурма.
Пять лет продолжалось знаменитое «Азовское сидение», воспетое в песнях и легендах, повестях и сказаниях. Новый султан Ибрагим I прислал к Азову огромную армию и флот, всего до 200 тысяч человек, сто стенобитных орудий, С турками прибыли специалисты по осадному делу из Западной Европы. В Азове же сидело менее 5 тысяч казаков. Возглавлял их атаман Осип Петров.
Летом 1641 года началась осада. Обстрелы перемежались яростными штурмами янычар. Казаки, укрываясь в шанцах, отбивали атаку за атакой, всего 24 приступа. Делали подкопы под земляные валы, которые турки насыпали около крепостных стен, и взрывали их, Паша Гусейн, руководивший осадой, то требовал у султана новых подкреплений, то предлагал перенести решительный штурм крепости на следующий год. Султан, престиж которого сильно пострадал из-за неудач под Азовом, был непреклонен.
Турки потеряли здесь до 30 тысяч человек. Наступала зима, янычарам грозил голод, а они сами были готовы к бунту. Правда, погибло до половины казаков, но они стойко держались. Гусейн-паша все-таки прекратил осаду. А казаки послали в Москву своих представителей, просили включить Азов в число русских владений и прислать войско.
Царь Михаил созвал Боярскую думу, потом Земский собор. Вопрос об Азове — это вопрос об отношениях с Турцией: взять его под «государеву руку» означало войну с могущественным противником. Нужны ратники, запасы, деньги, и все это — в очень большом количестве. Недавний афронт под Смоленском был свеж в памяти. Главное же: тяготы возможного похода церковники, дворяне, посадские люди не хотели брать на себя, перекладывали на других. А дворяне и посадские верхи вновь, в который уже раз, не упустили случая заявить о своих нуждах.
Правительство поняло, что в этой обстановке удержать Азов будет невозможно, и приказало казакам оставить его, что они и сделали. Московские власти уладили конфликт с Турцией, Внутренние же неурядицы уладить не удалось, и они вскоре дали о себе знать.
Надолго запомнилась современникам Смута начала столетия и своими потрясениями от самозванцев, интервентов, и борьбой народных низов с притеснителями, и хозяйственным разорением, которое удалось изжить лишь спустя немалое время.
С конца 10-х — начала 20-х годов, после Столбовского мира и Деулинского перемирия, изгнания шаек мародеров-интервентов, окончания действии повстанческих отрядов, русские люди приступают к восстановлению нормальной хозяйственной жизни. Очищают и распахивают заросшие и заглохшие поля, лесные поляны. Оживает Замосковный край — центр Европейской России, уезды вокруг русской столицы, на западе и северо-западе, северо-востоке и востоке. Русский крестьянин продвигается на окраины — к югу от реки Оки, в Поволжье и Приуралье, в Западную Сибирь. Здесь возникают новые поселения. Крестьяне, бежавшие сюда из центра от своих владельцев — помещиков и вотчинников, монастырей и дворцового ведомства или переведенные в эти места, осваивают новые земельные массивы, вступают в хозяйственные, брачные, бытовые контакты с местным населением. Налаживается взаимный обмен опытом хозяйствования: местные жители перенимают у русских паровую систему земледелия, сенокошение, пасечное пчеловодство, соху и прочие приспособления; русские, в свою очередь, узнают от местных жителей о способе долгого хранения необмолоченного хлеба и многое другое.
Сельское хозяйство восстанавливалось не скоро, причинами того были маломощность мелких крестьянских хозяйств, низкая урожайность, стихийные бедствия, недороды, В целом развитие этой отрасли хозяйства носило экстенсивный характер. К тому же его сильно и долго тормозили последствия «литовского разорения», как в ту пору русские люди именовали интервенцию с ее грабежами и убийствами.
Об этом говорят писцовые книги — поземельные описи того времени. Так, на 1622 год в трех уездах к югу от Оки — Белевском, Мценском и Елецком — у местных дворян сидело на землях 1187 крестьян и 2563 бобыля, то есть безземельных или совсем маломощных бобылей было вдвое больше собственно крестьян. Земледелие, испытавшее крайний упадок в начале столетия, приходило в прежнее состояние очень медленно.
Это отражалось на экономическом положении дворян, их служебной пригодности. В ряде южных уездов многие из них не имели земли и крестьян (однодворцы), а то и усадеб. Некоторые же из-за бедности становились казаками, холопами у богатых бояр, монастырскими служками или, по словам тогдашних документов, валялись по кабакам. Правительство повышало денежное жалованье таким обедневшим дворянам, для чего увеличивало налоги с крестьян. А они, чтобы избежать их, уменьшали сбою запашку (тягло несли с пахотной земли), что тормозило подъем земледелия.
К середине столетия в Замосковном крае около половины земель, местами и более половины, писцы относят к категории «живущей», а не пустой пашни.
Главный путь развития сельского хозяйства этого времени — экстенсивный: в хозяйственный оборот земледельцы включают все большее количество новых территорий. Быстрыми темпами идет народная колонизация окраин. По мере ослабления натиска крымцев русские и украинские крестьяне тянутся к югу. К середине века они доходят до Белгородской засечной черты. Потом переходят ее, и их поселения появляются по рекам Хопру, Медведице и в других местах.
С конца 50-х-60-х годов переселенцы во многом числе идут в Поволжье, Башкирию, Сибирь. С их приходом земледелием начинают заниматься в тех местах, где его раньше не было, например в Сибири. Здесь возникло несколько очагов земледелия: Верхотурско-Тобольский, Томско-Кузнецкий, Енисейско-Красноярский, Илимско-Ангарский, Нерчинский. К концу века в Сибири возделывалось до 100 тысяч десятин пашни, с которых собирали до 4 миллионов пудов зерна.
В Европейской России господствующей системой земледелия было трехполье. Но в лесных районах Замосковного края, Поморья, да и в северных районах южной окраины применялись подсека, перелог, двухполье, пестрополье. В Сибири на смену перелогу во второй половине века постепенно пришло трехполье.
Больше всего сеяли рожь и овес. Далее шли ячмень и пшеница, яровая рожь (ярица) и просо, гречиха и полба, горох и конопля. То же в Сибири. На юге пшеницы сеяли больше, чем на севере. В огородах разводили репу и огурцы, капусту и морковь, редьку и свеклу, лук и чеснок, даже арбузы и тыкву. В садах — вишню, красную смородину, крыжовник (крыж-берсень), малину, клубнику, яблони, груши, сливы.
Урожайность была невысокой. Часто повторялись неурожаи, недороды, голод. Причины лежали в крепостническом характере хозяйства, климатических особенностях (вымерзание и вымокание посевов в центре и на севере страны, засуха и нашествия саранчи на юге).
Основой развития животноводства являлось крестьянское хозяйство. Из него феодалы получали тяглых лошадей для работы на своих полях и столовые запасы: мясо, живую и битую птицу, яйца, масло и прочее. Среди крестьян имелись, с одной стороны, многолошадные, многокоровные; с другой — лишенные какого-либо скота. Скотоводство особенно развивалось в Поморье, на Ярославщине, в южных уездах.
Рыбу ловили везде, но особенно в Поморье. В северных районах, Белом и Баренцевом морях ловили треску и палтуса, сельдь и семгу; промышляли тюленей, моржей, китов. На Волге и Яике особую ценность представляли красная рыба, икра.
В натуральном сельском хозяйстве господствовало мелкое производство. Отсюда — плохая обеспеченность крестьянина продовольствием, хронические голодовки. Но уже тогда рост общественного разделения труда, хозяйственная специализация отдельных районов страны способствовали увеличению товарного обращения. Избыток хлеба, поступавшего на рынок, давали южные и поволжские уезды.
В ряде случаев бояре, дворяне, монастыри расширяли собственную запашку, занимались наряду с этим предпринимательской деятельностью и торговлей. К примеру, боярин Б. И. Морозов, свояк царя Алексея Михайловича, продавал десятки тысяч четвертей хлеба, производившегося в его огромных владениях. Не гнушался скупать зерно у других владельцев и с выгодой перепродавал его, используя благоприятную рыночную конъюнктуру. В его нижегородских и арзамасских вотчинах крестьяне изготовляли поташ, и боярин наживал на нем немалые деньги за границей. Доходы шли также с винокурен, «руден» и железоделательного завода, мельниц и квасниц. Один из современников-иностранцев пишет, что Морозов выручал десятки тысяч рублей в год (сотни тысяч по курсу конца XIX века); его отличала «такая же жажда к золоту, как обыкновенно жажда пить».
Такую же хозяйственную деятельность разворачивали в своих вотчинах царь Алексей Михайлович, князья Я. К. Черкасский, Н. И. Одоевский, Ю. И. Ромодановский, тесть царя боярин И. Д, Милославский и другие крупные феодалы.
В отличие от сельского хозяйства с его в основном экстенсивным путем развития (распространение земледелия на новые территории), промышленное производство продвинулось вперед более заметно. Самое широкое распространение получила домашняя промышленность: по всей стране крестьяне производили холсты и сермяжное сукно, веревки и канаты, обувь валяную и кожаную, разнообразную одежду и посуду, вышивки и полотенца, лапти и мочало, деготь и смолу, сани и рогожи, топленое сало и щетину, многое другое. Через скупщиков эти изделия, особенно холсты, попадали на рынок. Постепенно крестьянская промышленность перерастает домашние рамки, превращается в мелкое товарное производство. По этому пути идут мастера по изготовлению ярославских холстов, важских сукон, решминских рогож, белозерских ложек, вяземских саней и т. д.
Среди ремесленников наиболее многочисленную группу составляли тяглые — ремесленники городских посадов и черносошных волостей. Они выполняли частные заказы или работали на рынок. Дворцовые ремесленники обслуживали нужды царского двора; казенные и записные работали по заказам казны (строительные работы, заготовка материалов и др.); частновладельческие — из крестьян, бобылей и холопов — изготовляли все необходимое для помещиков и вотчинников. Ремесло в довольно больших размерах перерастало, прежде всего у тяглецов, в товарное производство. Но в разных отраслях это протекало по-разному.
Издавна существовавшая в стране металлообработка была основана на добыче болотных руд, дававших низкосортное железо. В сыродутных горнах мастера выделывали полуфабрикат — кричное железо. В кузнице его перековывали в более мягкое «опарошное» железо, которое шло на выделку сошников, гвоздей и др. Повторная перековка и закалка превращали «опарошное» железо в уклад — низкосортную сталь.
Центры металлургии издавна сложились в уездах к югу от Москвы: Серпуховском, Каширском, Тульском, Дедиловском, Алексинском. По всей стране расходились тульское железо и серпуховский уклад; местные мастера, работавшие на казну, в частности изготовлявшие оружие для царской Оружейной палаты, в то же время давали много изделий для продажи на рынке.
Другой центр — уезды к северо-западу от Москвы: Устюжна Железнопольская, Тихвин, Заонежье. Устюженские сошники, сковороды, гвозди и другие предметы домашнего обихода расходились не только в близлежащих селениях и городах, но и в отдаленных, например в Москве, Смоленске, Ярославле. Среди тихвинских кузнецов выделились, с одной стороны, богатые мастера, скупщики; с другой — мелкие, потерявшие свои кузницы и промышлявшие наемной работой. Мастера Кижского погоста в Заонежье славились ножами, которые делали из местного железа; Святозерской и Куштозерской волостей — топорами; Обжанской волости — лемехами и сошниками. Заонежские кузнецы работали на рынок и на заказ. То же можно сказать о мастерах Нижнего Новгорода, Галича и их окрестностей.
Квалифицированных кузнецов власти не раз вызывали в Москву; они же выполняли на месте заказы из столицы. Когда в 1689 году построили новый Каменный мост на Москве-реке, из Нижнего вызвали кузнеца Дмитрия Молодого «для дела к мосту резцов железных».
Поморские мастера Устюга Великого, Тотьмы, Соли Вычегодской, помимо сельскохозяйственных и бытовых изделий, изготовляли все нужное для судостроения и солеварения. Наконец, крупным центром металлообработки выступала Москва — еще в начале 40-х годов здесь насчитывалось более полутора сотен кузниц.
В столице работали лучшие в России мастера по золоту и серебру. Центрами серебряного производства были Устюг Великий, Нижний Новгород, Великий Новгород, Тихвин и др. Обработкой меди и других цветных металлов занимались в Москве, Поморье (изготовление котлов, колоколов, посуды с расписной эмалью, чеканкой и др.).
Металлообработка в значительной степени превращается в товарное производство, причем не только на городских посадах, но и в деревне, черносошной и частновладельческой.
Кузнечное дело обнаруживает тенденции к укрупнению производства, применению наемного труда. Особенно это характерно для Тулы, Устюжны, Тихвина, Устюга Великого. Из тульских кузнецов вышли крупнейшие металлозаводчики XVIII века Демидовы и Баташовы, Мосоловы и Лугинины. Разбогатевшие кузнецы, имевшие по нескольку кузниц, эксплуатировали наймитов-молотобойцев и др., занимались торговлей железными и иными товарами.
Аналогичные явления, хотя и в меньшей степени, отмечаются в деревообработке. По всей стране плотники работали в основном на заказ-строили дома, речные и морские суда. Особым мастерством отличались плотники из Поморья. Изделия из дерева, мочало, рогожи, смола, даже дома и мелкие суда продавались на рынке. Славились среди покупателей решминские рогожи, калужская деревянная посуда, вятские и калужские ложки, вяземские сани, козьмодемьянские сундуки.
Во многих уездах северо-запада Европейской России (Псков, Новгород Великий и др.) специальностью местного населения стали посев и переработка льна и конопли. Помимо холстов, делали канаты и прочие судовые снасти, крашенину.
Крупнейшим центром кожевенной промышленности был Ярославль, куда из многих уездов страны поступало сырье для выделки кожаных изделий. Здесь работало большое число мелких «заводов» — ремесленных мастерских. Хорошие дубленые кожи выделывали в Вологде, кожи и сафьяны — в Казани. Обработкой кожи занимались мастера из Калуги и Нижнего Новгорода. «Завод» для «кожевного промыслу» в Нижнем, принадлежавший известным московским купцам Семену Задорину и Василию Шорину, имел «4 избы кожевные, в длину 26 сажен, на них сушило, изба жилая, против ее клеть, меж ими сени; 2 анбара дубничных, изба зольная да поварня». Ярославские мастера-кожевники эксплуатировали наемный труд; некоторые «заводы» перерастали в предприятия мануфактурного типа со значительным разделением труда (дуботолки, гладильщики, подошевники, строгальники и другие узкие специалисты).
Скорняки, обрабатывавшие дорогие меха (соболя, бобра, куницы, белки, песца и др.), выполняли, как правило, заказы. Те же, кто работал с дешевым сырьем (овчинники и др.), выходили на рынок. Наибольшее количество скорняков трудилось в Москве (центром промысла была Панкратьевская слобода). Большим количеством мехов владела казна (они поступали в виде налога, ясака, — с нерусских народов, десятинного сбора с соболиного и других меховых промыслов). Крупные торговцы — гости, организовывали артели охотников для добычи зверя, особенно в Сибири. В скорняжном деле тоже начали применять наемный труд, выделялись предприниматели.
В немалом числе поступали на рынок изделия из шерсти: сермяжные сукна и валяная обувь, колпаки и плащи (епанчи). Производились они и в городе, и в деревне, распространялись по всей стране. Крупным центром валяных изделий выступал Углич.
Сальными свечами славилась Вологда, мылом — Кострома и Ярославль.
Дворцовые ремесленники проживали почти только в одной Москве. Оружейное, золотое, серебряное, полотняное производства переросли из ремесла в мануфактуру. На царский двор и казну работали многочисленные оружейники и бронники, литейщики и колокольники, портные и сапожники, хлебники и калачники, повара и сытники и т. д. Получали жалованье деньгами и хлебом, время от времени — сукна на кафтаны, а иногда, на время выполнения работ, и поденный корм, обычно по 8-10 копеек в день. Иногда давали жалованье сверх положенного («в приказ»), нечто вроде премиальных.
Казенные ремесленники подчинялись Пушкарскому приказу (плотники, кузнецы), Конюшенному (плотники, каретники и колымажники), Сибирскому (скорняки). Кузнецов и плотников дополнительно брали с посадов. Все они тоже получали денежное и хлебное жалованье, как и дворцовые; их оклады превышали заработок рядового ремесленника.
Мастер как самостоятельный производитель-ремесленник имел учеников. По «житейской записи» последние рядились на учебу и работу у мастера лет на пять-восемь. Ученик жил у хозяина, ел и пил у него, получал одежду, выполнял всякую работу: не только по ремеслу, но и по хозяйству. За провинность мастер мог наказывать — «смирять по делу смотря». Когда ученье заканчивалось, мастер должен был ученика одеть и обуть, «как в людях ведется», дать нужные инструменты для обзаведения собственной мастерской. Иногда ученик получал «пожилое» — вознаграждение, поскольку не один год трудился на хозяина.
По окончании обучения они какой-то срок отрабатывали у мастера, иногда «из найма». Ученики, которые приобрели необходимый и значительный опыт или прошли испытание у специалистов, сами становились мастерами.
Пополнение корпуса ремесленников производилось и за счет вызова посадских людей из других городов в Москву на постоянную или временную работу. Для нужд казны, дворца из других городов высылали в столицу оружейников и иконописцев, серебряников, каменщиков и плотников. В 20-е годы для установления на Фроловской (Спасской) башне московского Кремля часов, сделанных по проекту англичанина Христофора Галовея, вызвали из Комарицкого стана Устюжского уезда кузнецов из крестьян: Ждана, Шумила Жданова и Алексея Шумилова Вирачевых.
Позднее, в 60-е — 70-е годы, для строительных работ во дворцах Москвы и села Коломенского приказали прибыть плотникам, живописцам и другим мастерам. Известно, что иконописцы из Устюга Великого Афанасий Петров, Иван Семенов, Иван Никитин и Петр Ильин в августе 1667 года получили царское жалованье «в приказ за их многие иконописные и стенные дела по 2 рубли человеку». После страшной чумы 1 654 года, которая опустошила Москву, Казенный приказ затребовал из всех городов скорняков, какие ни есть на любом посаде, и лучших портных.
Приказ каменных дел ведал казенными каменщиками, кирпичниками, подвязчиками (они ставили «подвязи» — леса при возведении зданий). Жили они в особых слободах Москвы и городов Замосковья. Среди них имелись «каменных дел подмастерья» — производители, руководители работ, архитекторы; рядовые каменщики и ярыжные (чернорабочие).
Из подмастерьев, по существу архитекторов XVII столетия, получили известность Антип Константинов — строитель Золотой, Казенной и Проходной палат Патриаршего двора в столичном Кремле; О. М. Старцев, возводивший митрополичьи палаты (в том числе «Крутицкий теремок») на Крутицком подворье. Кондрат и Михаил Мымрины, два брата-подмастерья, получили 13 ноября 1686 года 12 рублей, большие деньги по тому времени, «в приказ» (сверх обычного жалованья) за тонкую резную работу по камню; «они в Чудове монастыре (стоял в Кремле. — 8. Б.) у новых каменных трех церквей вырезали в церковной стене на камени летопись тому церковному строению».
Особенно высоко ценился труд обжигальщиков. Они руководили работой рядовых кирпичников и ярыжных в казенных кирпичных сараях: хамовнических и даниловских, в Крутицах и у Калужских ворот.
О прочности и красоте московских каменных зданий свидетельствуют современники. Один из них, архидиакон Павел Алеппский, сопровождавший антиохийского патриарха Макария (побывал в русской столице в 1655–1656 годах), не скрывает своего восхищения: «Мы дивились на их красоту, украшения, прочность, архитектуру, изящество».
Особо говорит он о прекрасном качестве строительства: «Смочив кирпич водой, погружают его в известковый раствор (из извести, просеянного песка и воды. — В. Б.). Когда сложат обе стороны стены на некоторую высоту, заполняют [промежуток] битым кирпичом, на который наливают этот раствор, пока не наполнится; не проходит часа, как все сплочивается друг с другом и становится одним куском».
Заметный рост русского ремесла в XVII веке, превращение значительной его части в мелкое товарное производство, укрупнение, использование наемного труда, специализация отдельных районов страны, появление рынка рабочей силы создали условия для развития мануфактурного производства.
Увеличилось число мануфактур — крупных предприятий, основанных на разделении труда, остающегося по преимуществу ручным, и применении механизмов, приводимых в движение водой. Это свидетельствует о начале перехода к раннекапиталистическому промышленному производству, сильно еще опутанному крепостническими отношениями.
В это время расширяли старые мануфактуры, например, Пушечный двор — построили «кузнечную мельницу», чтоб «железо ковать водою», каменные здания (вместо старых деревянных). В Москве же появились две казенные пороховые мельницы. Продолжали работать мастерские Оружейной, Золотой и Серебряной палат, швейные мануфактуры — Царская и Царицина мастерские палаты. Появились ткацкая мануфактура — Хамовный двор в Кадашевской слободе (Замоскворечье), шелковая — Бархатный двор (довольно быстро заглохла).
Эти мануфактуры были казенными или дворцовыми. На них применялся принудительный труд. Связей с рынком они не имели.
Другая группа мануфактур — купеческие: канатные дворы в Вологде, Холмогорах (возникли в XVI веке), в Архангельске (в XVII веке). Это были сравнительно крупные предприятия: только на Вологодском работало около 400 наемных рабочих из русских людей. Холмогорский двор давал столько канатов, что ими можно было оснастить четвертую часть кораблей английского флота, одного из самых крупных в тогдашнем мире.
Под Москвой появился Духанинский стекольный завод Е. Койета, выходца из Швеции. Его посуда шла во дворец и на продажу. Наиболее важные районы мануфактурного производства складываются на Урале, в Тульско-Каширском, Олонецком краях.
Уже в 20-е годы казна пыталась строить небольшие заводы по обработке металлов на Урале, в районе Томска. Но отсутствие дешевой рабочей силы помешало этому.
В следующем десятилетии, после открытия медных руд в районе Соликамска, построили Пыскорский медеплавильный завод, первый в России. В плавильне установили мехи, которые приводились в движение от мельничных водяных колес. Завод давал несколько сот пудов меди в год; квалифицированных рабочих для него присылали из Москвы и других городов (в том числе мастеров с московского Денежного двора, чеканившего монету для казны), подсобных нанимали на месте. Предприятие существовало до конца 40-х годов: его закрыли после истощения рудных запасов и пожара. Правда, мастер-плавильщик Александр Тумашев с сыновьями Иваном и Дмитрием еще лет двенадцать продолжали здесь добывать медь, сдавали ее в казну, но в 1660 году «от медного дела отказали, что руд медных в том месте не стало». В середине тех же 60-х годов прекратил работу, и тоже из-за истощения запасов, медеплавильный завод в Казани.
Первые медеплавильные заводы, построенные казной в Онежском крае, получили в эксплуатацию иностранцы. Но вместо выплавки меди, которую наладить не удалось, они перешли на изготовление железа. Используя опыт местных мастеров, по наследству занимавшихся подобным промыслом, хозяева организовали три вододействующих железоделательных завода.
Под Тулой три таких же завода построил в 1637 году А. Д. Виниус, голландский купец. Он замыслил завести в России мануфактуры капиталистического типа. Мельничные колеса, действовавшие на воде, приводили в движение мехи у домны (у «большого плавильного горна с трубой»), многопудовый «боевой» кузнечный молот, сверлильные инструменты. Квалифицированных мастеров и подмастерьев хозяин выписал из-за рубежа.
Большие расходы заставили Виниуса принять в компанию датчанина П. Марселиса и голландца Ф. Акему, которые вскоре захватили дело в свои руки и отстранили основателя завода.
Они укрупнили и реконструировали Тульские заводы, построили четыре новых в Каширском уезде. На Тульских делали чугун и железные полуфабрикаты, на Каширских перерабатывали их в готовые изделия.
В 60-е годы на всех Тульско-Каширских заводах трудились 56 иноземцев и 63 русских мастера и подмастерья; все они, за единичным исключением, работали по найму. Подсобные же черные работы — добычу руды, заготовку угля, доставку их к заводам — исполняли крестьяне Соломенской дворцовой волости, которую попросту приписали к тульским предприятиям, то есть поступили старым феодальным способом: принудительно заставляли крестьян работать на заводы в порядке исполнения повинности. К каширским заводам тоже приписали волость с крестьянами.
Таким образом, на этих заводах, а в конце столетия на металлургических заводах А. Бутенанта в Олонецком крае использовался вольнонаемный и принудительный труд. Появление таких заводов — значительный шаг вперед в истории русской промышленности: и в плане увеличения производства (на заводах Тулы и Каширы выплавляли несколько десятков тысяч пудов чугуна и железа в год), и широкого разделения труда (изготовление, к примеру, карабина или мушкета проходило ряд производственных процессов у мастеров различных специальностей), и применения механизмов, использовавших силу падающей воды.
По примеру заводов Виниуса — Акемы стали заводить подобные предприятия русские феодалы (бояре И. Д. Милославский, Б. И. Морозов в Оболенском, Звенигородском, Нижегородском уездах), применявшие труд крепостных. Возникали другие заводы, чугуноплавильные и железоделательные, принадлежавшие купцам, разбогатевшим мастерам (например, Никите Демидову в Туле и др.). Они использовали наемный труд.
Мануфактурам принадлежала ведущая роль в производстве оружия. В изготовлении же сельскохозяйственных орудий, предметов бытового обихода с ними успешно конкурировали мелкие крестьянские промыслы и городские ремесленники. Нужды государства в укреплении обороноспособности исполнял Пушечный двор, на котором отливались пищали (орудия для прицельной стрельбы), мортиры (для навесного огня), тюфяки дробовые (для стрельбы картечью), «органы» (многоствольные орудия небольшого калибра для стрельбы залпом). Здесь с 20-х годов использовали силу падающей воды при изготовлении железных поковок, Там же отливали набатные или вестовые колокола для крепостей, большие и малые колокола для монастырей и церквей.
В 30-е годы на Пушечном дворе трудились более 100 человек: мастеров-плавильщиков, пушечных и колокольных литцов, паникадильных мастеров; вспомогательных работников — паяльщиков и кузнецов, пильников и накатчиков, плотников и извозчиков. Среди работников существовало мануфактурное разделение труда. Мастера имели учеников, иногда до 5–6 человек каждый. Обучение шло долго, подчас более 20 лет.
Огнестрельное и холодное оружие делали в Московской Оружейной палате — мануфактуре рассеянного типа в отличие от Пушечного двора — мануфактуре централизованного типа. Мастера-оружейники работали в специальных мастерских при палате и (еще больше) на дому, в своих кузницах и оружейных мастерских. В оружейном деле существовало много специальностей: самопальники и мушкетники, ствольники и замочники, бронники и сабельники, столяры и резчики, станочники и плотники, токари и ольстренники (ольстры — кожаные кобуры для пистолетов), живописцы и резчики по кости, мастера золотого и серебряного дела. В начале 80-х годов числилось более 300 мастеров по оружейному делу. Кроме того, заказы Оружейной палаты выполняли тульские мастера.
В Золотой и Серебряной палате делали драгоценные вещи, главным образом для царского обихода, затем — для богатых феодалов, светских и духовных. Многие мастера тоже работали дома.
Денежные дворы относились к типу централизованных мануфактур. Помимо денежных мастеров, здесь трудились чеканщики и подметчики, резальщики и тянульщики, отжигальщики и другие, набираемые из «вольных и ис торговых людей, кто похочет». Чеканили серебряную монету — из иностранных монет и серебряного лома, а в 1654–1663 годах и медные деньги. На новом Денежном дворе изготовлением медной монеты было занято до 500 человек.
В текстильной промышленности организатором мануфактур тоже выступал государев «дворец» — управление царским дворцовым хозяйством. Так, Кадашевская дворцовая слобода готовила бельевые ткани на государев обиход. Полотно поставляли дворцовая Тверская Константиновская слобода в Хамовниках под Москвой, дворцовые села Брейтово и Черкасове в Ярославском уезде. Отдельные сорта тканей изготовляли на дому. Разделение труда было очень дробное: прядильщицы, ткачихи; пряхи делились на «основиц», «утошниц», «белениц» и др. Насчитывалось почти десять разновидностей ткацких станов.
В XVII столетии возникло до шести десятков различных мануфактур; не все они оказались жизнеспособными — до петровского времени дожили едва ли не меньше половины. Неудивительно применение здесь крепостного труда. Более показательно постепенное расширение труда вольнонаемного, как на мануфактурах, так и на водном транспорте (Волжский, Сухоно-Двинский и другие пути), соляных промыслах Тотьмы, Соли Вычегодской и Соли Камской (в последней к концу века насчитывалось более 200 варниц, добывавших ежегодно до 7 миллионов пудов соли), рыбных и соляных промыслах Нижней Волги (в конце века в Астрахани и около нее — несколько десятков тысяч наемных рабочих только в летнее время).
В наймиты шли посадские люди, черносошные и частновладельческие крестьяне, холопы, в том числе и беглые, всякий вольный, гулящий люд. Крестьяне, как правило, отходили на временные заработки, возвращались к своему хозяйству. Среди других немалое число людей кормилось только работой по найму; из них уже тогда начала формироваться категория более или менее постоянных наемных работников, своего рода российский предпролетариат.
К XVII веку, таким образом, относится начальный этап мануфактурного производства, первоначального накопления, формирования предпролетариата и предбуржуазии: «капиталистов-купцов». Из крупных купцов вырастают предприниматели, занимающиеся, например, солеварением: Г. А. Никитников и Н, А. Светешников, В. Г. Шорин и Я. С. Патокин, О. И. Филатьев и Д. Г. Панкратьев, братья Шустовы и другие. С XVI века набирали силы Строгановы, с конца XVII — Демидовы.
XVII век — важнейший этап в развитии рыночных торговых связей, начало формирования всероссийского национального рынка. В торговле хлебом в роли важных центров выступали на севере Вологда, Вятка, Великий Устюг, Кунгурский уезд; южные города — Орел и Воронеж, Острогожск и Коротояк, Елец и Белгород; в центре — Нижний Новгород. К концу столетия хлебный рынок появился в Сибири. Соляными рынками были та же Вологда, Соль Камская, Нижняя Волга; Нижний Новгород служил перевалочно-распределительным пунктом.
В пушной торговле большую роль играли Соль Вычегодская, лежавшая на дороге из Сибири, Москва, Архангельск, Свенская ярмарка под Брянском, Астрахань; в последней трети века — Нижний Новгород и Макарьевская ярмарка, Ирбит (Ирбитская ярмарка) на границе с Сибирью.
Лен и пеньку сбывали через Псков и Новгород, Тихвин и Смоленск; те же товары и холсты — через Архангельский порт. Кожами, салом, мясом торговали в больших размерах Казань и Вологда, Ярославль и Кунгур, железными изделиями — Устюжна Железнопольская и Тихвин. Ряд городов, прежде всего, конечно, Москва, имели торговые связи со всеми или многими областями страны. Немало торговцев, составлявших особый «купецкий чин», вели свои дела, не занимаясь ничем иным. Зарождался класс купечества, буржуазии.
Господствующее положение в торговле занимали посадские люди, прежде всего гости и члены Гостиной и Суконной сотен. Крупные торговцы выходили из зажиточных ремесленников, крестьян. В торговом мире выдающуюся роль играли гости из ярославцев — Григорий Никитников, Надея Светешников, Михайло Гурьев, москвичи Василий Шорин и Евстафий Филатьев, дединовцы братья Василий и Григорий Шустовы (из села Дединова Коломенского уезда), устюжане Василий Федотов-Гусельников, Усовы-Грудцыны, Босые, Ревякины и другие из разных городов России.
Они торговали разными товарами и во многих местах; торговая специализация была развита слабо, капитал обращался медленно, свободные средства и кредит отсутствовали, ростовщичество еще не стало профессиональным занятием; разбросанность торговли требовала много агентов и посредников. Только к концу века появляется такая специализация; например, новгородцы Кошкины вывозили в Швецию пеньку, а оттуда ввозили металлы.
Большие размеры приняла в городах розничная мелкая торговля (в торговых рядах и шалашах, с лотков, скамей и вразнос). Посадские торговцы ходили по уездам с кузовом, наполненным различными товарами (коробейники); продав их, покупали у крестьян холсты, сукна, меха и прочее. Из коробейников вырастали скупщики, которые связывали крестьян с рынком.
Крупные торговцы, например Босые, вели операции на десятки тысяч рублей. На них работали до двух с половиной десятков приказчиков, в том числе ближних и дальних родственников; кроме того, многие лавочные сидельцы, агенты для «бережения» — сопровождения торговых караванов, обозов из 30–40 возов и более. Сфера торговой деятельности Босых охватывала огромные территории: от Архангельска на севере до Астрахани на юге, от Новгорода на западе до Якутска на востоке.
Внешнеторговые операции с западными странами велись через Архангельск, Новгород, Псков, Смоленск, Путивль, Свенскую ярмарку. Вывозили кожи и зерно, сало и поташ, пеньку и меха, мясо и икру, полотно — щетину, смолу и деготь, воск и рогожи и др. Ввозили сукна и металлы, порох и оружие, жемчуг и драгоценные камни, пряности и благовония, вина и лимоны, краски и химические товары (купорос, квасцы, нашатырь, мышьяк и др.), шелковые и хлопчатобумажные ткани, писчую бумагу и кружева и т. д. Таким образом, экспортировали сырье и полуфабрикаты, импортировали изделия западноевропейской мануфактурной промышленности и колониальные товары.
75 процентов внешнеторгового оборота давал Архангельск — единственный и к тому же неудобный порт, связывавший Россию с Западной Европой. Обычно приходило до 20–30, потом до 40–50, а иногда и до 80 иностранных кораблей. Здесь в первой половине XVII века собирали до 40 тысяч, во второй половине — до 80 тысяч рублей таможенной пошлиньь За русский рынок боролись купцы Нидерландов, Англии, Швеции.
В восточной торговле первенствующую роль играла Астрахань. За нею шли сибирские города Тобольск, Тюмень и Тара. Казна и частные торговцы вели операции со странами Средней Азии и Кавказа, Персией и империей Великих Моголов в Индии. С конца XVII века, особенно после заключения Нерчинского договора (1689 год), развиваются торговые связи с Китаем.
Конкуренция иностранных купцов вызывала коллективные протесты русских торговцев. Они подавали в 20-е — 40-е годы многие челобитные, жаловались, что от своих промыслов «отбыли и оттого оскудели и одолжали великими долги». Требовали ограничить операции иноземцев, которые, несмотря на запреты русских властей, вели розничную торговлю, выслать нарушителей из страны.
Наконец, в 1649 году английским купцам запретили торговлю внутри страны, потом всех их выслали. Причину в указе объяснили просто и бесхитростно: англичане «государя своего Карлуса короля убили до смерти». В Англии произошла революция, и ее участники во главе с Оливером Кромвелем казнили своего монарха, что в глазах русского двора было проступком явно предосудительным и непростительным.
В целях накопления денежного капитала власти усиленно старались развивать внешнюю торговлю. Их стремление достичь активного внешнеторгового баланса могло привести к успеху при условии поступления на рынок большой массы товаров, высоко ценившихся за границей. Отсюда меры властей по введению монополии во внешней торговле, покровительство отечественным промышленникам и купцам. В том же направлении шло и взимание пошлин с иностранцев в иноземной же монете и протекционистские меры в таможенном обложении.
По Таможенному уставу 1653 года в стране ликвидировали многие мелкие таможенные пошлины, оставшиеся с времен феодальной раздробленности. Взамен ввели единую рублевую пошлину — по 10 денег с рубля, то есть 5 процентов с покупной цены товара (рубль=200 деньгам). С иноземцев брали больше, чем с русских купцов. А Новоторговый устав 1667 года еще более усилил протекционистские тенденции в интересах русского торгово-промышленного сословия.
Среди всех классов и сословий господствующее место безусловно принадлежало феодалам. В их интересах государственная власть проводила меры по укреплению собственности бояр и дворян на землю и крестьян, по сплочению прослоек класса феодалов, его «одворянению». Служилые люди по отечеству оформились в XVII веке в сложную и четкую иерархию чинов, обязанных государству службой по военному, гражданскому, придворному ведомствам в обмен на право владеть землей и крестьянами. Они делились на чины думные (бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки), московские (стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы) и городовые (дворяне выборные, дворяне и дети боярские дворовые, дворяне и дети боярские городовые). По заслугам, по службе и знатности происхождения феодалы переходили из одного чина в другой. Не исключался доступ в служилые люди по отечеству выходцев из тяглых слоев и, наоборот, уход феодала в тяглецы. Постепенно эти переходы власти начинают ограничивать, например, из феодалов в холопы (указ 1642 года, Уложение 1649 года), потом — в феодалы из приборных служилых людей: стрельцов, пушкарей и прочих «мужиков»; из крестьян, холопов, посадских людей (указ 1675 года). Дворянство, таким образом, отмежевывалось от других слоев населения, превращалось в замкнутый класс — сословие.
Столь же строго и последовательно власти стремились сохранить в руках дворян их поместья и вотчины. Цель этих и других мер — придать классу феодалов строгое «чиновное» средневековое деление, сохранить в неприкосновенности уездные (городовые) корпорации служилых людей. Правительство проводило последовательно продворянскую политику.
Но этот курс в ряде моментов терпел неудачи. Прежде всего невозможно было «детей боярских испомещивать в одних городах, кто откуда служит»: на земли совершались сделки купли и продажи, и они непрерывно переходили из рук в руки. Этой перетасовке среди служилых людей способствовали внутренняя диффузия, борьба между прослойками феодалов, замена поместного войска полками нового строя — солдатскими, рейтарскими и др.
Требования дворян и меры властей привели к тому, что к концу века свели разницу между поместьем и вотчиной к минимуму. Если в первой его половине в Замосковском крае, историческом центре государства, поместная форма землевладения сильно преобладала над вотчинной, то во второй половине они поменялись местами.
В течение всего столетия правительства, с одной стороны, раздавали феодалам огромные массивы земель; с другой — часть владений, более или менее значительную, перевели из поместья в вотчину. Причин для подобных пожалований находилось немало: то «за осадное сиденье» в Москве во время Смуты и самозванцев, то за подавление восстаний «черни», то в связи с заключением очередного мира или победами над неприятелем. Получали новые земли, прежде всего из дворцового фонда и черных волостей, бояре и другие столичные служилые люди, рядовые дворяне и казаки. Шли в раздачу земли Замосковного края, уездов к югу от Оки и в других местах.
Много досталось родственникам и фаворитам царствующих особ: Милославским и Морозовым, Нарышкиным и Лопухиным, Голицыным и Апраксиным, Салтыковым и Стрешневым; они и многие другие получили во второй половине века десятки тысяч крестьянских дворов. Их натиск, в частности в южных уездах, вызывал недовольство живших здесь служилых людей по прибору, осевших здесь же беглых крестьян и холопов. Власти до поры до времени сдерживали аппетиты столичных феодалов-крепостников, чтобы не нарушать оборонительную систему южного пограничья, котория держалась на приборных и беглых людях. Но с 70-80-х годов крепостническое землевладение быстрыми темпами захватывает здесь господствующие позиции.
Переписные книги 1678 года насчитали по стране 888 тысяч тяглых дворов, из них около 90 процентов находилось в крепостной зависимости. Дворцу принадлежало 83 тысячи дворов, или 9,3 процента; церкви — 118 тысяч, 13,3 процента; боярам — 88 тысяч, 10 процентов; более же всего дворянам — 507 тысяч дворов, или 57 процентов.
В XVII веке замкнутость верхних и низших групп феодалов постепенно уходит в прошлое. Господствующий класс заметно «одворянивается». Верхи уездного дворянства проникают в среду столичных чинов. Например, провинциальные выборные дворяне становятся дворянами московскими, а столичные жильцы и московские дворяне, даже стряпчие и стольники, наоборот, оседают в уездных городах. Реорганизация поместного войска, создание полков нового строя нанесли еще один сильный удар старому «чиновному» делению, которое во второй половине века все более становится анахронизмом.
Дворянство, среднее и мелкое, сплоченно отстаивает свои интересы в земельных делах — в борьбе с «мочными и сильными людьми» из московских вельмож, начальников. Добившись окончательного закрепощения крестьян, оно требует от властей помощи в сыске беглых. Столь же решительно ратует за «справедливый» (для себя, конечно) суд, за прекращение волокиты и мздоимства московских приказных людей.
Дворянство же сыграло решающую роль в провале «боярской попытки» (конец 1681 года) разделить государство на наместничества во главе с «вечными» (бессрочными) наместниками из «великородных людей». Не в интересах средних и мелких дворян было возвышение надменных столичных аристократов. И потому последние потерпели поражение. А недолгое время спустя — новый для них афронт: 12 января 1682 года Боярская дума под нажимом тех же дворян отменила местничество.
В XVII веке немалое число худородных дворян проникли в столичные сферы — по родству с царем, фавору, заслугам на бюрократическом поприще. Как тогда стали говорить люди незнатные, но удачливые, «всяк велик и мал живет государевым жалованьем». Дворяне входили в среду думских чинов и приказных судей, военных и посольских руководителей. Иные из них стали богатейшими людьми. Б, И. Морозов, имевший в начале карьеры, в 20-е годы, всего 151 крестьянский двор, к началу 60-х стал владельцем 9,1 тысячи дворов. Многие тысячи дворов получили в конце столетия Нарышкины.
Бурный и неспокойный XVII век во многом потеснил старую аристократию. Один из ее представителей, князь И. М. Воротынский, с тоской вспоминал (дело было при первом царе из Романовых):
«Бывали на нас опалы от прежних государей, но правительства с нас не снимали; во всем государстве справа всякая была на нас, а худыми людьми нас не бесчестили».
При том же Михаиле Федоровиче и сыне его Алексее около царского трона не было уже представителей многих старинных и знатных фамилий: князей Курбских и Холмских, Микулинских и Пенковых, а из некняжеских родов — Тучковых, Челядниных, Годуновых, Сабуровых и прочих. Вскоре сошли со сцены Мстиславские и Шуйские. А в XVI столетии они блистали на военном поприще, в государственном управлении, имели политический вес и навыки. Им на смену пришли худородные: помимо названных выше, Боборыкины и Языковы, Толстые и Хитрые, Чаадаевы и Чириковы, из князей — Долгорукие и Мосальские, Прозоровские и Урусовы. Они пробились вверх по чиновной лестнице, вплоть до Боярской думы; иные входили даже в ближнюю, или тайную, думу при «превысочайшей особе».
Уже тогда становятся влиятельными в государстве лица, которых в XVIII веке назовут фаворитами, людьми «в случае».
Большие земельные владения с крестьянами принадлежали духовным феодалам: патриарху Московскому и всея Руси и митрополитам (назначались в наиболее крупных городах), архиепископам, черному духовенству (монашеству). Большинство их было по происхождению боярами и дворянами. Белое духовенство (городские и сельские священники, дьяконы) пополнялось из собственной среды, а также из крестьян и посадских людей. Но тоже жило за счет эксплуатации трудовых людей — своей паствы.
В XVII веке власти продолжали курс своих предшественников на ограничение церковного землевладения, Уложение 1649 года, например, запретило духовенству приобретать новые земли. «Посадское строение» середины столетия лишило его многих белых слобод и дворов в Москве и других городах, приносивших немалые доходы. Ограничивались привилегии церкви в делах суда и управления. Сохранил их только патриарх. По тому же Уложению суд и управление в церковных и монастырских владениях передали специально созданному учреждению — Монастырскому приказу во главе с царскими (не патриаршими!) окольничими и дьяками.
Но церковь не сдавала свои позиции — в 60-е и 70-е годы она добилась лишения Монастырского приказа судебных функций, а затем его упразднения.
В отличие от феодалов, особенно дворянства, положение крестьян и холопов в XVII столетии существенно ухудшилось. Из частновладельческих получше жилось крестьянам дворцовым, хуже всех — крестьянам светских феодалов, особенно мелких.
Крестьяне работали в пользу феодалов на барщине («изделье»), вносили натуральный и денежный оброки. Обычный размер «изделья» — от двух до четырех дней в неделю, в зависимости от размеров барского хозяйства, состоятельности крепостных (богатые и «семьянистые» крестьяне работали больше дней в неделю, «скудные» и «одинокие» — меньше), количества у них земли. Крестьяне пахали пашню и косили сено для господ, обрабатывали их огороды и сады, вывозили навоз на поля и строили мельницы и плотины, чистили пруды, делали «езы», «заколы» для ловли рыбы, многое другое. Самой горячей порой были «згонные» (общие) работы во время сева и жатвы, сенокосе и починки плотин, когда «жили на работе сколько доведетца».
«Столовые запасы» — хлеб и мясо, овощи и фрукты, сено и дрова, грибы и ягоды — возили на дворы к владельцам те же крестьяне. Плотников и каменщиков, кирпичников и живописцев, других мастеров дворяне и бояре брали из своих сел и деревень. Крестьяне работали на первых фабриках и заводах, принадлежавших феодалам или казне, изготовляли на дому сукна и холсты и т. д. и т. п.
Все необходимое для повседневной жизни в городе бояре и дворяне брали в виде оброка с крестьян. Стольник А. И. Безобразов в 60-70-е годы требовал из белевских вотчин в год 18 ведер вина, 7 пудов мяса свиными окороками и молодыми поросятами, 16 баранов, 16 аршин холста, 15 аршин сукна, 16 кур, 16 «обувей лаптей», по двое шлей, вожжей, гужей, тяжей и «ужищ». Везде владельцы получали «короваи» масла и сало, сыр, творог и сметану; в иных местах — орехи и ягоды, хрен и грибы. Брали изделия деревенских мастеров из железа и дерева, кожи и рогожи, рыбу и мед и т. д.; все это, как говорили тогда, и счесть и знать не уметь. Исполнялись и разные прихоти: тот же Б. И. Морозов пожелал однажды «у ково есть у охотников скворцы, собрать у всех», доставить к нему в Москву в большой клетке, «чтоб их, до Москвы везучи, не поморить; и не тесно б им было».
Владельцы сочетали все три вида эксплуатации крестьян. Но постепенно, особенно во второй половине века, в Замосковном крае увеличивается доля оброка, особенно денежного, а в южных уездах и под Москвой — барщинных работ.
Крепостные, помимо работ и платежей в пользу феодалов, несли повинности в пользу казны. В целом их обложение, повинности были тяжелее, чем у дворцовых и черносошных. Положение зависимых от феодалов крестьян усугублялось и тем, что владельцы распоряжались не только их трудом. Суд и расправа бояр и их приказчиков сопровождались неприкрытыми насилиями, издевательствами, унижением человеческого достоинства. Дело доходило, и довольно часто, до батогов и кнута, пытки огнем и дыбой, заковывания в кандалы и заключения в тюрьму. Жалобы крестьян на помещиков силы не имели. За их убийство владелец не отвечал. Дворяне вмешивались в семейные разделы крестьян, заключение браков.
После 1649 года широкие размеры принял сыск беглых крестьян. Тысячи их хватали и возвращали владельцам. В крепостную зависимость включали незакрепощенные группы сельского населения: так называемых «вольных» или «гулящих людей», детей и родственников крестьян, не попавших в писцовые книги, отпущенных на волю кабальных холопов, освободившихся из плена сельских жителей; покинувших тягло или службу и осевших в деревне посадских и приборных людей и др. Немало среди них было беглых крестьян и холопов. Вольные и гулящие обычно приходили к помещику «душею да телом», о таких говорили: «гол, как сокол». Они брали ссуду у феодала и, согласно «ссудной записи» или «порядной», обязывались жить «вечно», «безвыходно», «никуда вон не выйти и впредь жить неподвижно», «жить во крестьянстве вечно», платить подати и оброки.
Многие крестьяне не могли, ввиду крайней нужды, нести повинности, и на помощь феодалам и властям приходил «смертный» правеж с нещадными наказаниями, продажей за бесценок «животишек» (имущества) и «последних кляченок». После этого что делать? Ложись да помирай! Или остается «по миру ходить с кольем». Даже приказчики, выбивавшие с крестьян подати и сборы, видели, что с них взять нечего. Один из них жаловался своему владельцу (1674 год):
«И всегды, государь, мне от них быть биту, потому что они скудны и бедны. Станешь править, а им взять негде, а хлеб не родился, а денег взять не на чем».
Владельцы и приказчики давали крестьянам, дошедшим до нищеты, особенно в весеннее время, ссуды хлебом «на семена и на емена». Приказчик стольника Безобразова объясняет цель подобных ссуд:
«Хлеб даем потому: чтобы ваша работа всякая не стала. А не дать хлеба — и работать будет некому».
Чтобы прожить, крестьяне шли в отход, в «батраки», на заработки. Нанимались на работу артелями. Обедневшие крестьяне переходили в категорию бобылей. Особенно много появилось их в годы Смуты: крестьяне, не в силах нести тягло, просили владельцев разрешить «на время пожить в бобылях». Одни бобыли пахали свою землю, работали на боярской пашне, но не вносили подати и платежи. Другие не могли и этого делать, не имели даже двора, «кормились меж крестьян работою», как «захребетники», «соседи и подсоседники» у других крестьян. Постепенно, по мере улучшения положения бобылей, их снова заставляли нести тягло в половинном или меньшем размере, а в конце концов и в полном объеме. По указу о подворной подати (1679 год) их приравняли к крестьянам. Но и после этого бобыли, как социальная категория сельского населения, продолжали существовать.
На севере Европейской России существовала категория половников, обычно из черносошных крестьян. За подмогу, ссуду они трудились в хозяйствах монастырей и зажиточных крестьян, отдавая им половину, две пятых, треть урожая.
Феодалы, особенно крупные, имели много холопов, иногда по нескольку сот человек (например, у бояр Н. И. Романова, Б. И. Морозова было по 300–400 человек). Это — приказчики и слуги для посылок, конюхи и портные, сторожа и сапожники, сокольники и «певчие ребята». Самостоятельного хозяйства они не вели, их полностью содержал владелец. Некоторые дворяне начали переводить своих холопов на землю, наделяли инвентарем, а те платили им оброк, исполняли барщинные работы, но в отличие от крестьян не несли государственного тягла. Однако податная реформа 1678–1681 годов уравняла тех и других. К концу века, по существу, произошло слияние холопства с крестьянством.
Средний уровень благосостояния русского крепостного крестьянства в XVII веке снизился. Сократилась, например, крестьянская запашка: в Замосковном крае на 20–25 процентов. Одни крестьяне имели полдесятины, около десятины земли, у других и того не было. А у зажиточных случалось по нескольку десятков десятин. У стольника Безобразова в кашинском владении были, с одной стороны, крестьяне безлошадные, не имевшие даже куренка; с другой — староста Ф. Опарин с братьями, владевший девятью лошадьми, двумя жеребятами, 1 2 коровами и другой скотиной. За особый оброк этот богатый крестьянин снимал у барина три пустоши и сенокос.
Зажиточные крестьяне довольно часто арендовали землю. А в качестве старост, приказчиков добивались привилегированного положения, прижимали односельчан, «подмеривали под себя» лучшие земли, перекладывали на бедняков тяжелые повинности. Они же брали на откуп господские винокурни, мельницы и др. Выходили в торговцы и промышленники, подчас весьма крупные. Из крепостных Б. И. Морозова вышли, например, ставшие подрядчиками-судовладельцами, а затем крупными солеторговцами и рыбопромышленниками Антроповы. А Глотовы, крестьяне князя Ю. Я. Сулешева из села Карачарова Муромского уезда, стали богатейшими купцами первой половины столетия.
Лучше жилось государственным, или черносошным, крестьянам. Над ними не тяготел дамоклов меч непосредственного подчинения частному владельцу. Но они зависели от феодального государства: в его пользу вносили налоги, несли разные повинности. Поскольку крепостническое землевладение охватило весь основной массив земель в центре и на юге Европейской России, черные земли остались только на севере с его малоплодородными угодьями.
Крестьяне в поисках денег на уплату податей, покупку промышленных изделий продавали хлеб. Их хозяйство тем самым устанавливало связи с рынком. Особенно это характерно для богатых сельских жителей. Например, в Поморье (север Европейской России) многие черносошные (незакрепощенные, государственные) крестьяне из русских, коми и др. продавали хлеб и другие продукты в городах, на торжищах, вели торговлю с Сибирью и заграницей. Эти сельские богатеи арендовали землю, эксплуатировали половников — обедневших, разорившихся односельчан, использовали труд наемных работников.
В уездах Нечерноземного Центра многие крестьяне, по отзывам иностранных купцов, промышляли выращиванием и продажей льна. Другие наживались на изделиях промыслов. Некоторые села становились, по существу, торгово-ремесленными центрами, городами. А богатые крестьяне выходили в купцы, промышленники. Таковы, например, Федотовы-Гусельниковы — черносошные крестьяне Устюжского уезда; Осколковы и Шангины из Коми-края. Все они разбогатели на торговых операциях с Сибирью. И таких было немало. Феодалы и казна получали с них большие доходы.
Процесс восстановления, возрождения затронул после Смуты и ремесло, промышленность, торговлю в городах. Здесь тоже начались сдвиги, не очень крупные и решительные по масштабам, но весьма все же заметные.
К середине столетия в стране числилось более двух с половиной сотен городов, а дворов в них, по неполным, правда, данным, — более 40 тысяч. Из них в Москве 27 тысяч дворов. Принадлежали они ремесленникам и торговцам (8,5 тысячи дворов), стрельцам (10 тысяч), боярам и дворянам, церковникам и гостям (богатым купцам).
Крупные города располагались на важных торговых путях по Волге (Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Казань, Астрахань), Двине и Сухоне (Архангельск, Холмогоры, Соль Вычегодская, Устюг Великий, Вологда, Тотьма), к югу от Москвы (Тула, Калуга), на северо-западе (Новгород Великий, Псков), северо-востоке (Соль Камская). В них насчитывалось более 500 дворов в каждом.
Многие средние и мелкие города были, по существу, крепостями (в южных, поволжских уездах), но и в них постепенно появились посады — предместья, населенные торгово-ремесленным людом.
Население городов в первой половине столетия выросло более чем в полтора раза. Несмотря на скромную долю торговцев и ремесленников в общем количестве жителей России, они играли весьма существенную роль в ее хозяйственной жизни. Среди посадских людей мы видим русских и украинцев, белорусов и татар, мордву и чувашей и т. д.
Ведущий центр ремесленного, промышленного производства, торговых операций — Москва. Здесь в 40-е годы работали мастера металлообработки (в 128 кузницах), мехового дела (примерно 100 мастеров), изготовления различной еды (около 600 человек), кож и кожаных изделий, одежды и головных уборов, многого другого — всего, что нужно большому многолюдному городу. Центрами металлообработки, помимо Москвы, были Тула, Ярославль, Тихвин, Устюжна Железнопольская, Устюг Великий, Холмогоры, Соль Вычегодская; кожевенного дела — Ярославль, Кострома, Вологда, Нижний Новгород, Казань.
В меньшей, но достаточно заметной степени ремесло развивалось и в других городах России. Значительная часть ремесленников работала на государство, казну. Часть ремесленников обслуживала нужды дворца (дворцовые) и живших в Москве и других городах феодалов (вотчинные ремесленники). Остальные входили в посадские общины городов, несли (тянули, как тогда говорили) различные повинности и платили налоги, совокупность которых называлась тяглом. Ремесленники из посадских тяглецов от работы по заказу потребителя зачастую переходили к работе на рынок, и ремесло, таким образом, перерастало в товарное производство. Появилась и простая капиталистическая кооперация, применялся наемный труд. В наемники к разбогатевшим кузнецам, котельникам, хлебникам и другим шли бедные посадские люди, крестьяне. То же происходило на транспорте, речном и гужевом.
Развитие ремесленного производства, его профессиональной, территориальной специализации вносит большое оживление в хозяйственную жизнь городов, торговые связи между ними и их округами. Именно к XVII веку относится начало концентрации местных рынков, складывания на их основе всероссийского рынка. «Так как, — писал В. И. Ленин, — руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных».
Гости и другие богатые купцы появлялись со своими товарами во всех концах страны и за ее рубежами. В годы Смуты и после нее они не раз ссужали власти деньгами. Правительство созывало совещания с участием купцов для решения насущных хозяйственных, финансовых проблем. Они же становились депутатами земских соборов. Им поручали сбор налогов и пошлин — таможенных, кабацких, соляной и прочих.
Царь Михаил освободил гостей и торговых людей Гостиной и Суконной сотен, числом более 325 человек, от посадского тягла, постоя, уплаты мыта и мостовщины (проездных пошлин). А судить их с семьями могли в это время только царь и его казначей, а не приказы и воеводы. По поручению властей купцы торговали указными казенными товарами, то есть реализовывали монополию государства в этой области, возглавляли казенные предприятия, таможни, кабаки. Имели право торговать с зарубежными странами. Наконец, что очень характерно для феодального строя, могли владеть вотчинами. Купцы стремились приблизиться к дворянству, вступить в его ряды.
Те же богатеи из купцов, ремесленников, промышленников заправляли всем в посадских общинах. Перекладывали главную тяжесть сборов и повинностей на посадскую бедноту — мелких ремесленников и торговцев. Имущественное неравенство приводило к социальному; рознь между «лучшими» и «меньшими» посадскими людьми не раз давала о себе знать в повседневной жизни городов, особенно во время городских восстаний и крестьянских войн «бунташного» века.
Активизация торгово-ремесленной, промышленной жизни городов не могла не отразиться на посадских жителях. Их представители, прежде всего из числа посадской верхушки, выполняли важные поручения правительства, заседали в земских соборах. Все посадские люди отстаивали в челобитных, в ходе судебных разбирательств, городских восстаний свои общесословные праса и в первую очередь — на занятие ремеслами и торговлей.
В городах издавна проживали на дворах и в слободах, принадлежавших боярам, патриарху и прочим иерархам, монастырям, их крестьяне, холопы, ремесленники и прочие. Занимались они, помимо обслуживания владельцев, и торговлей, ремеслами. Причем, в отличие от посадских тяглецов, подати не платили и повинности в пользу государства не несли. Это освобождало принадлежавших боярам и монастырям людей, в данном случае — ремесленников и торговцев, от тягла, «обеляло» их, по тогдашней терминологии.
Многие посадские тяглецы из черных слобод и сотен, чтобы «избыть тягло», а оно при царе Михаиле стало для них бедствием, «закладывались» к крупным феодалам — владельцам «беломестных» слобод и дворов, становились феодально-зависимыми от них людьми, работали на них: занимались ремеслом и торговлей как раньше, но тягла уже не несли. Феодалы таким путем увеличивали доходы. Казна не страдала, страдали оставшиеся в общине посадские люди: они должны были, по принципу круговой поруки, вносить прежнюю сумму податей, теперь и за «закладчиков». Так что возрастали объем тягла, давившего на них, и конкуренция в ремесленных и торговых занятиях со стороны «беломестцев».
Посадские люди на земских соборах, в челобитных требовали вернуть закладчиков, всех людей, занимающихся ремеслом и торговлей, в посадские общины, к посадскому тяглу. Но власти, защищая интересы феодалов, не внимали подобным просьбам, тянули время, ограничивались полумерами. Например, заставляли беломестцев перенести свои дворы с посадской земли в «белые» слободы и дворы. Организовали одно время Сыскной приказ во главе с боярином князем Ю. Я. Сулешевым. Но ничего не получилось из сыска закладчиков у бояр и иерархов.
В 30-е годы после смерти энергичного и сурового патриарха Филарета, отца царя Михаила, московские посадские люди усилили нажим на правительство. Как и дворяне, они подавали челобитные о своих нуждах и требовали возврата закладчиков, открыто выступали против церковников, захватывавших земли у посадского мира. Боярская дума снова создала Сыскной приказ, во главе его поставили князя Б. А. Репнина, человека энергичного, жестокого. Но закладчиков в посад не вернули, хотя в начале 40-х годов посадскую верхушку поддержали в этом дворяне.
Накапливавшееся недовольство посада прорвалось в конце концов и привело к решению проблемы «беломестцев». Это произошло в ходе посадской реформы 1649–1652 годов. А тридцать лет спустя, при проведении налоговой реформы 1678–1681 годов, посадские люди добились некоторого снижения налоговых ставок. Все эти уступки посадскому миру отразили ту более активную роль, которую торгово-ремесленное население стало играть в XVII веке в экономической и политической жизни страны. Они же способствовали известному успокоению в их среде к концу столетия.
XVI! столетие внесло немало изменений в хозяйственную жизнь страны, ее сословно-классовое деление, подготовило новый и бурный подъем во всех областях жизни в эпоху петровских преобразований.
Внутриполитическое развитие России, отмеченное заметным усилением позиций феодалов, ужесточением крепостнического режима, давившего на социальные низы, имеет свои вехи, «верстовые столбы». Это прежде всего мощные народные движения «бунташного» века: первая Крестьянская война начала столетия, городские восстания середины века в Москве и других центрах, вторая Крестьянская война во второй половине 60-х — начале 70-х годов, московские восстания конца столетия, Эти движения оказали существенное влияние на расстановку политических сил в правящих верхах и проведение ими мер для укрепления диктатуры господствующего класса.
Центральные задачи внутренней политики самодержавия — распределение земли между членами общества, усиление закрепощения крестьян, подавление их протеста. Все правительства решали их в пользу феодалов — своей главной социальной опоры. В соответствии с этим меры правящих кругов в области верховного, центрального и местного управления, законодательства и судебной практики, финансов и строительства вооруженных сил носили продворянский характер.
Преодолевая сопротивление эксплуатируемых, власть имущие бояре и дворяне, церковники и верхушка посадского мира, несмотря на имевшиеся между ними разногласия, проводили курс на увеличение привилегий и упрочение собственного положения; иногда лавировали, делали уступки недовольным, но гораздо чаще беспощадно карали, запугивали, надеясь на беспрекословное повиновение законам и повелениям господ. Диктатура феодалов усилилась, ужесточилась: сословно-представительная монархия начала перерастать в абсолютную, власть самодержца становилась неограниченной. Соответствующим образом снизилась роль учреждений и лиц из князей и бояр, иерархов и «третьего чина», вершивших дела вместе с монаршей особой. Возросли роль бюрократов, полностью послушных царской воле, и политический вес дворянства.
Во всей внутриполитической жизни России XVII века нарастают явления, которые дают основание считать последнюю его четверть эпохой предреформенной, временем подготовки и в какой-то степени начала петровских преобразований. Нет никаких оснований считать время Петра Великого, как это делали и делают многие историки и публицисты дооктябрьского периода и их приверженцы в современной буржуазной науке на Западе, своего рода революцией на троне, положившей начало качественно новому периоду в истории России — петровской Руси. На самом деле эпоха реформ Петра — прямое продолжение и развитие того, что замышлялось и проводилось в жизнь, пусть еще робко и непоследовательно, при его деде, отце и брате.
…В студеную пору начала 1613 года Москва, недавно освобожденная от интервентов, была взбудоражена многолюдьем и слухами: отовсюду сюда съезжались бояре и дворяне, иерархи и посадские люди, даже сельские обыватели из черносошных крестьян. Они откликнулись на грамоты князей Д. М. Пожарского и Д. Т. Трубецкого — руководителей ополченцев, очистивших столицу России и теперь созывавших в нее представителей служилых верхов, «освященного чина» и выборных «всей земли» для земского совета и избрания царя, для устроения государства, разоренного после многих лет Смуты, «литовского разорения».
Чтобы начать дело с чистой совестью и праведными помыслами, Земский собор объявил трехдневный пост. Потом, считая, что очистились от грехов, за которые господь так сильно покарал Русскую землю, приступили к избранию царя. Перво-наперво порешили:
«Ни польского королевича, ни шведского, ни иных немецих вер и ни из каких неправославных государств на Московское государство не выбирать и Маринкина (Марины Мнишек. — В. 6.) сына не хотеть».
Но единой кандидатуры не оказалось. Назывались имена из великородных фамилий — Голицыных, Мстиславских, Воротынских, Трубецких, Романовых. Наконец выборные из дворян, казаков и богатых купцов своими «писаниями» — письменными мнениями склонили депутатов Земского собора к кандидатуре 1 6-летнего Михаила Романова, не отличавшегося никакими талантами. Но он был сыном боярина Федора Романова, человека энергичного и неуемно честолюбивого, к тому же двоюродного брата царя Федора Ивановича по матери, «тушинского патриарха» (Лжедмитрий II назначил его главой церкви), угодного многим дворянам и казакам, служившим в свое время «тушинскому вору» — Лжедмитрию II. Тем самым Михаил, избранный царем, приходился двоюродным племянником последнему царю из династии Калиты, что дало Михаилу Федоровичу основание называть Ивана Грозного своим дедом. Эту родственную связь отметил один из современников: Михаила Романова избрали «его ради соуза царских искр».
Другие современники передавали слух: царь-де Федор Иванович, отходя сего света, завещал престол, правда, только устно, Федору Никитичу Романову, Последнего в народе знали как доброго и ласкового боярина, человека любознательного и щеголеватого.
Михаила Романова считали подходящим в цари и знатные бояре. Федор Иванович Шереметев писал о том одному из князей Голицыных: «Миша Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Бояре полагали, что новый государь, даже когда войдет в возраст, будет добрым и кротким, поскольку, как и царь Федор, отличается умственной и физической слабостью. «Хотели, — по словам В. О. Ключевского, — выбрать не способнейшего, а удобнейшего».
Хотя Романов стал царем по воле Земского собора — органа сословного представительства, его, как и предшественников, быстро начали рассматривать как «богоизбранного» государя, получившего власть от «прародителей своих» — представителей династии Рюриковичей. Избрание первого Романова стали выдавать за проявление божественной воли. Так прямо говорили специально изготовленная при дворе «Грамота утвержденная об избрании на российский престол царем и самодержцем Михаила Федоровича Романова» и «Новый летописец» — памятник официального летописания той поры, Во всем этом традиционная феодально-монархическая идеология XVII века полностью продолжала традиции предшествующих столетий.
Те же мысли продолжают развивать в официальных актах и летописных сводах, публицистических и исторических сочинениях в течение всего столетия. В «Истории о царях и великих князьях земли Русской» (60-е годы) дьяк Федор Грибоедов, предок поэта — современника Пушкина, пишет о преемственной связи Романовых с Рюриковичами, о царе Грозном — «прадеде» Алексея Михайловича. Тем самым Романовы в его изложении — представители непрерывной династической линии, идущей от Владимира 1 Святославича, великого князя киевского, «сродника Августа, кесаря римского». Сам царь Алексей, сын Михаила Федоровича, был убежден в божественной природе своей власти: «Бог благословил и предал нам, государю, — писал он боярину князю Г. Г. Ромодановскому, — правити и разсуждати люди своя на востоке и на западе, и на юге, и на севере вправду. И мы божия дела и наши, государевы, на всех странах полагаем, смотря по человеку».
В тех редких случаях, когда царь являлся народу, он поражал тех, кто это видел, своим великолепием — богатыми одеждами и каретами, разодетой свитой и многочисленной охраной. Иностранных дипломатов, которых царь принимал в Грановитой палате Кремля, удивляли торжественный и таинственный московский церемониал, великолепие и богатство помещения с его роскошным убранством, важность и строгость обычаев; больше же всего — личность царя, неподвижного и недосягаемого, аки бог в горних пределах, его пышный нескончаемый титул, который полагалось произносить полностью, без малейшего пропуска, чтобы (не дай бог!) не допустить умаления чести государевой и тем самым государственной, российской.
Согласно закону преступление против личности государя, «государевой чести», словом или делом — это преступление против государства. И то и другое принадлежало к категории «государева слова и дела» — наиболее тяжкого вида преступления, которое каралось самым беспощадным образом. Если кто-либо по забывчивости или небрежности появлялся на царском дворе с пищалью или луком, его наказывали батогами и на неделю сажали в тюрьму. Если же обнажал это оружие в присутствии царя-батюшки, виновному отсекали руку. Наконец, за убийство или ранение человека в присутствии высочайшей особы ослушника лишали жизни. За «поносные слова» в адрес государя, «бунтовские замыслы» и прочее следовали столь же устрашающие, жестокие кары.
Считалось, что царь правит страной вместе с Боярской думой. В нее входили представители четырех думных чинов: бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки. В первый чин, самый важный и престижный, назначались царями лица из представителей более двух десятков наиболее знатных фамилий — Рюриковичей и Гедиминовичей, то есть потомков правящих домов Древней Руси (Воротынские, Мстиславские и др.) и Великого княжества Литовского (Голицыны, Куракины и др.), а также старых московских боярских родов (Романовы, Морозовы, Салтыковы, Шереметевы, Шеины и др.). Княжеские фамилии давали почти четыре пятых членов Боярской думы. Среди окольничих насчитывалось до половины князей, другую половину составляли потомки московских бояр. Все они были выходцами из почти шестидесяти наиболее древних и знатных фамилий.
В думных дворянах не было ни одного князя; в основном этот чин получали рядовые дворяне, выбившиеся «в люди» благодаря личным заслугам, долгой и верной службе государю. Иногда, но очень редко, в среду думного дворянства входили и представители «третьего сословия», например, знаменитый Кузьма Минин, нижегородский торговец мясом («говядарь») и земский староста, один из организаторов Второго ополчения и спасителей Отечества в лихую годину иноземного разорения. Думными дворянами в XVII столетии стали представители 85 фамилий мелкого российского дворянства. Они составляли, так сказать, дворянско-«демократический» элемент Боярской думы, обладавший административным опытом и преданный престолу.
То же, но в еще большей степени, можно сказать о думных дьяках, выслужившихся из простых приказных дьяков, а то и подьячих. Эти дельцы-бюрократы, несмотря на малочисленность (три-четыре человека при царе Михаиле, впоследствии — до 13 человек одновременно), играли большую роль в делах управления. Некоторые из них дослуживались до чинов думного дворянина, даже окольничего и боярина. Они обычно докладывали в Думе различные дела, формулировали ее решения.
Представителей наиболее знатных фамилий царь жаловал сразу в бояре, других — в окольничие и т. д., потом переводил из низшего чина в более высокий; иногда — минуя одну или несколько ступеней. Князя Д. М. Пожарского, одного из освободителей Москвы и России, царь Михаил пожаловал из стольников, недумного чина, сразу в бояре, то есть минуя три думных чина. Но, как и в случае с Мининым, причиной тому были исключительные заслуги Дмитрия Михайловича перед страной и династией Романовых. Другие достигали служебных высот благодаря долголетней службе. Дьяки Л. Т. Голосов, И. А. Гавренев, С. И. Заборовский и другие шли вверх по служебной лестнице медленно, но верно, стали сначала думными дьяками, потом получили чины думного дворянина (первый из них), окольничего (второй) и даже боярина (третий).
В XVII веке немалое число людей вошло в состав Думы благодаря родству с царями по женской линии: Стрешневы при царе Михаиле, Милославские и Нарышкины при его сыне и внуках. Такую же роль играл фавор при дворе — так возвысились, например, при царе Алексее Михайловиче А. С, Матвеев и А. Л. Ордин-Нащокин.
Число членов Боярской думы менялось. В конце 70-х годов в ней было 97: 42 боярина, 27 окольничих, 19 думных дворян и 9 думных дьяков. Аристократический характер Думы сохранялся, но все же не оставался неизменным — в Думу попадало все большее количество дворян и дьяков (думные дворяне и думные дьяки), а в среду бояр — родственники царей «по кике» (по жене) и их же фавориты из незнатных людей. Кроме того, царь мог долгие годы не пускать в Думу неугодных ему лиц из знати, а то и вовсе закрыть им туда дорогу. Например, некоторые из князей Прозоровских после десятков лет службы в воеводах оставались в стольниках, не получали думного чина; с тем и сходили со сцены, уходили из жизни.
Пожалования в чин князья ждали по 10-15 лет. В то же время родственники цариц получали его в считанные годы. Кирилл Полуектович Нарышкин, из мелкого дворянского рода, отец второй жены царя Алексея, быстро стал думным дворянином, через год — окольничим, еще через год — боярином. Один из его сыновей, Иван Кириллович, получил боярский чин в 22 года.
Царь заседал с Думой во дворце или, в случае отъезда в подмосковные села и монастыри, вне столицы, поскольку думные чины его сопровождали. Обычно Дума собиралась не в полном составе: кто-то служил воеводами в городах и полках, кто-то выезжал в составе посольства за рубеж. Думское сидение начиналось с восходом (летом) или до восхода (зимой) солнца и с перерывами продолжалась иногда до позднего вечера. Обычно по указанию царя обсуждали и решали наиболее важные государственные дела: объявление войны, заключение мира, сбор чрезвычайных налогов, принятие нового закона и т. д., спорные или сложные вопросы по представлению приказов — министерств XV] I столетия, по жалобам отдельных лиц. Решение Думы становилось законом или его разъяснением. Но она выступала в роли не только законодательного, но и распорядительного, контрольного учреждения, причем рассматривала дела и действительно очень важные, и не очень значительные, а подчас и просто мелкие, вплоть до приказных расходов на дрова, свечи и чернила.
Председательствовали в Думе царь, а в его отсутствие кто-либо из знатных бояр по его поручению. Для первого случая решение Думы начиналось словами:
«Царь указал и бояре приговорили».
«Царь, слушав с бояры, указал».
Во втором случае формула решения была иной:
«По указу великого государя бояре приговорили».
«Бояре приговорили: что государь укажет».
Как правило, приговор Думы в отсутствие царя носил характер проекта, который утверждался им окончательно. Лишь иногда, по личному распоряжению монарха, Дума выносила окончательное решение. В целом же соблюдалось неукоснительное правило: «Самовольством, без государева ведома никаких дел не ведати».
Особое значение в думской практике придавалось делам дипломатическим и военным. В Думе обсуждались вопросы, связанные с отношениями со странами Запада и Востока; она контролировала дипломатическую переписку, создавала временные «ответные» комиссии из бояр и прочих лиц для переговоров с иностранными послами, заслушивала отчеты об их ходе. А дьяк, возглавлявший Посольский приказ, исполнял обязанности секретаря Думы по внешним связям.
Постепенно роль Боярской думы уменьшается. Наряду с ней существует при царе так называемая «ближняя» или «тайная дума». В нее царь включал не «всех бояр», а лишь некоторых по своему личному усмотрению, иногда и не членов «большой» Думы. Они составляли узкий круг особо доверенных лиц, подававших советы верховному правителю. Во второй половине XVII века царь все чаще их жалует в «комнату», то есть вводит в число особо приближенных вельмож.
Боярская дума создавала из своих членов временные комиссии для управления текущими делами на случай выезда царя из столицы. Они слушали отписки воевод из полков и городов, решали мелкие дела. А по более существенным посылали запросы «в поход» — к царю. С 1681 по 1694 год существовала при Боярской думе из 11 и более членов Расправная палата. Она в качестве высшей инстанции рассматривала спорные гражданские дела по запросам из приказов и жалобам тяжущихся сторон.
Несмотря на уменьшение роли Думы в государстве во второй половине столетия, она по-прежнему вместе с царем руководила страной в интересах феодалов. Окончательное ее падение относится ко времени правления Петра I.
В еще большей мере изменилась роль земских соборов. Они стали органом представительства дворян и посадских людей. В начале века в условиях социальных потрясений, иностранных вторжений, ослабления государственной власти их значение сильно возросло. Когда началось народное движение против иноземных захватчиков, в городах появились «советы» — руководящие органы из «разных чинов людей Московского государства». Города в лице своих местных воевод и выборных представителей переписывались между собой, призывали друг друга «быти со всею землею в любви и в совете и в соединенье и против врагов…, польских и литовских людей, со всею землею стояти заодинь».
В «Совет всея земли» времен Первого и Второго ополчения входили представители боярства и дворянства, священного чина и посадских людей. На избирательный собор 1613 года пригласили наряду с ними представителей дворцовых и черносошных крестьян.
Соборные депутаты получали от избирателей «полные и крепкие достаточные приказы», то есть наказы, представляли интересы своих сословий, своего «мира» и могли говорить об их нуждах «вольно и бесстрашно», как об этом пишет призывная грамота Пожарского и Трубецкого.
И в годы Смуты, и в начале правления царя Михаила центральная власть, сильно ослабленная, остро нуждалась в поддержке «всей земли», и земские соборы, по существу, превратились в орган распорядительной власти, в котором большую, даже решающую роль играли представители дворянства и посадских людей.
В. О. Ключевский в связи с этим полагает, что «Смута создала условия, которые дали выборному элементу решительное преобладание над должностным и тем сообщили земскому собору характер настоящего представительного собрания». В то время, по его же наблюдению, людьми овладели «новые понятия», дотоле неведомые: «совет всея земли», «общий земский совет», «всенародное собрание», «крепкая дума миром». Собор 1613 года «можно признать первым достоверным опытом действительного народного представительства», писал В. О. Ключевский.
Впрочем, собор свои функции, такие важные и нужные для страны, выполнял с соизволения и по указаниям верховной власти, которая была сильно озабочена тем, чтобы после страшного разорения побыстрее «земля устроить». Для этого и собирали в столицу выборных людей, «которые б умели разсказать обиды и насильства, и разоренье», наметить меры для общего устроения дел в государстве, «чтобы во всем поправить, как лучше».
Земские соборы при Михаиле созывали часто, чуть ли не ежегодно. Первое время они по-своему выражали волю «всей земли». Но позднее, когда возвратился из польского плена патриарх Филарет, отец царя, когда образовалось постоянное правительство, роль соборных депутатов стала сводиться к возбуждению ходатайств перед верховной властью, которая принимала соответствующие решения, становившиеся законодательными нормами.
Созывали соборы прежде всего, когда назревала опасность новой войны, требовались средства и воинские люди, когда нужно было залатать бреши в бюджете, согласовать доходы с расходами. В одних случаях съезжались выборные с мест; в других, более спешных, — только члены Освященного собора, Боярской думы, служилые люди московского чина (стольники, стряпчие и др.), а из городовых (провинциальных) — лишь те, кто в то время был в столице; наконец, — представители гостей, Гостиной и Суконной сотен, тяглецов столичных черных сотен и слобод. Эти наспех собранные наличные депутаты и составляли очередное собрание земцев. Таким образом, правильная организация земского представительства отсутствовала, как, впрочем, и законодательные акты на случай созыва соборов. Все зависело от воли царя и бояр.
Некоторые русские люди, умевшие наблюдать и думать, уже тогда мечтали о совершенствовании этого выборного представительства. Стряпчий Иван Бутурлин, к примеру, составил в 1634 году любопытный проект преобразования Земского собора. Он предложил, чтобы все депутаты были выборными, в том числе и люди московского чина. Срок их полномочий он хотел ограничить годом, не более, или же отдать этот вопрос на усмотрение избирателей («как городом выберут»). Сам собор должен был, по его убеждению, функционировать постоянно. Бутурлинский проект, отмеченный довольно высоким уровнем политической мысли, предусматривал превращение Земского собора в своего рода постоянный парламент. Замыслы автора не прошли, конечно; высшая власть не хотела иметь под рукой такой беспокойный (постоянный!) орган. Она, наоборот, шла по пути ограничений функций, роли собора. Хотя время от времени созывала его, даже вводила иногда принцип выборности среди московских чинов.
Земский собор с самого начала был обречен на прозябание, на роль послушного орудия в руках самодержавия. Во-первых, большая часть крестьянства была отстранена от представительства на соборах. Во-вторых, созывались они, лишь когда в них нуждалась верховная власть. Более или менее активное их функционирование в первой половине столетия, даже определенный вес в государственных делах связаны прежде всего с выполнением насущных задач в интересах центральной власти, класса феодалов; другое их предназначение — выдвижение сословных нужд и требований российского дворянства и посадских людей, которые в конце концов и добились своего на Земском соборе 1648–1649 годов: окончательного закрепощения крестьян и «посадского строения» в городах.
Земские соборы в России как орган сословного представительства не стали законодательным учреждением и имели, по словам Ключевского, «только совещательное или осведомительное значение»: депутаты высказывали мнение, а решение, носившее законодательный характер, принимали царь и Боярская дума. Лишь иногда Земский собор составлял приговор, который имел силу закона, и только в том случае, если в его работе принимала участие Боярская дума во главе с царем. В этом смысле тот же историк прав, когда пишет о «политической непрочности соборного представительства»: «Законодательный авторитет падал на собор заимствованным светом, не был ничем обеспечен, служил не признанием народной воли как политической силы, а только милостивым и временным расширением власти на подданных, не умалявшим ее полноты, да, кстати, и ослаблявшим ее ответственность в случае неудачи. Это была подачка, а не уступка».
Собор был орудием в руках правительства. Когда его нужно было использовать, власти объявляли сбор делегатов. Когда же страна оправилась от потрясений и разрухи, царь и Дума все чаще старались обходиться без их помощи. На местах наблюдается все большее равнодушие к выборам представителей на собор.
В первой половине века земские соборы рассматривали вопросы войны и мира, сбора экстренных налогов и отношений с соседними странами. После 1653 года, когда Земский собор вынес решение о принятии Левобережной Украины и Киева в российское подданство, деятельность этого сословно-представительного учреждения, по сути дела, прекращается. Правительство иногда созывает выборных от какого-либо одного сословия, и подобные комиссии рассматривают по его поручению различные вопросы: о медных деньгах и хозяйственном кризисе (совещания 1660, 1661/62 годов с гостями и выборными тяглецами), об армянской торговле шелком (с гостями, 1672 и 1676 год), об организации военных сил (1681/82 год — со служилыми людьми), податном обложении (тогда же — с посадскими людьми), о заключении «вечного мира» с Польшей (1683/84 год — со служилыми людьми). Формирующаяся абсолютная монархия уже не нуждается в подобном органе управления. Главной ее опорой выступают бюрократия и армия.
В области управления правительство шло до пути бюрократической централизации. В XVII веке приказная система стала гораздо более разветвленной и громоздкой, чем в предыдущем столетии. С расширением территории, усложнением и оживлением государственной, хозяйственной жизни число центральных ведомств быстро росло. В XVII веке существовало до 80 приказов, но постоянных — вдвое меньше; остальные возникали по мере надобности и, просуществовав год-другой, исчезали.
Между приказами отсутствовало четкое разделение функций. Одни ведали какой-либо отраслью управления в масштабе всей страны. Другие могли заниматься теми же делами на определенной территории. Чересполосица, запутанность в приказном управлении сильно мешали делу.
Приказы, с одной стороны, полностью подчинялись царю и Боярской думе, не имели никакой самостоятельности в решении дел; с другой — давили, как пресс, на органы местного, в том числе и особенно выборного управления. Воеводы с мест, всякие челобитчики, направляя отписки или прошения в приказы, адресовали их «великому государю царю и великому князю… всеа Великая и Малыя и Белыя России самодержцу». Считалось, что царь вершит все дела в приказах, руководит ими, а приказные начальники только исполняют его волю. Хотя, конечно, реально все дела и бумаги рассматривали и решали судьи и дьяки соответствующих приказов, исключая дела особой важности, сложности и спорности; их «вносили вверх», к государю и боярам в Думе.
Приказная система, сильно разросшаяся, была послушным орудием власти с ее курсом на централизацию, упразднение остатков феодальной раздробленности в административно-территориальном устройстве (ликвидация последних уделов, пережитков особого статуса отдельных областей, например Новгородской земли, которая еще в начале XVII зека, в Смутное время, заняла особую позицию и, по существу, стала полуотделившимся образованием под шведским протекторатом).
Ряд приказов имел общегосударственную компетенцию. Это в первую очередь группа административных учреждений.
Первое место среди них принадлежало Разрядному приказу, или Разряду. Он разряжал, или наряжал, то есть распределял, назначал служилых людей по отечеству — дворян и детей боярских — на службу по военному, гражданскому и придворному ведомствам. Вел списки всех дворян по городам с уездами, так называемые десятни. Службу дворяне начинали с 15 лет, именно в таком возрасте молодой дворянин — недоросль — «поспевал в службу», и его «верстали» — определяли его служебную пригодность, назначали жалованье, земельное (поместье) и денежное.
Время от времени на местах представители Разряда «разбирали» служилых людей: знакомились с их материальным положением, качеством и количеством вооружения и снаряжения служилого человека и его слуг. Результаты «разбора», заносившиеся в особые «разборные десятни» (списки), показывали: сколько служилых людей могут и должны явиться на службу «людно, конно и оружно».
Определение места службы, количества ратников производилось Разрядным приказом. Он направлял их в полки на фронты военных действий, в южные города для обороны границы от нападений крымцев. Кстати говоря, эти южные города (к югу от Оки) полностью подчинялись Разряду: приказ получал с них все доходы, решал там административные дела и вершил суд.
Поместный приказ ведал поместными и вотчинными землями центра Европейской России, где располагались земельные владения феодалов — поместья, которыми они владели на условном праве (после прекращения дворянином службы эта земля возвращалась в царскую казну), и вотчины (безусловные, наследственные владения).
Если Разряд определял поместный «оклад» дворянина — размер его земельного владения, то Поместный приказ выделял реальную «дачу» из наличного земельного фонда. Обычно вторая существенно отличалась от первого: помещик получал меньше положенного оклада, а потом добивался от властей «придачи», за участие в походах и подавлении «бунтов», за «кровь и раны» и т. д.
Поместный приказ контролировал сделки на поместные земли и крестьян («мены», «сдачи» и др.), перевод, по указаниям верховной власти, части поместной земли в вотчину, изменения в самом вотчинном землевладении. Разбирал все спорные судебные дела между служилыми людьми по отечеству.
Это учреждение организовывало опись земель. Его результатом было составление писцовых и переписных книг с их сведениями о землях, угодьях, населении, его хозяйственных занятиях. По ним с тяглых людей исчисляли и взимали налоги. Они же служили свидетельством «крепости» крестьян своим помещикам и вотчинникам, основанием для их окончательного закрепощения по Соборному уложению 1649 года и сыска беглых крестьян после его принятия. Приказ создавал и посылал в разные места отряды во главе с сыщиками, и они кнутом и дубьем добивались возвращения владельцам многих тысяч беглых.
Ямской приказ обеспечивал организацию ямской гоньбы — почтовой связи для нужд государства. Ему подчинялись ямские слободы с ямщиками, которые обслуживали подводами и лошадьми казенных гонцов. Ямщики за свою службу получали жалованье и прогонные деньги. В приказ шли ямские деньги: один из налогов, собиравшихся с тяглого населения.
Казенным каменным строительством, заготовкой для него материалов занимался Приказ Каменных дел. Он ведал записными ремесленниками — каменщиками, обжигальщиками, кирпичниками, подвязчиками.
Монастырский приказ, созданный в 1650 году, управлял хозяйственными делами монастырей и церковных иерархов (митрополитов, архиепископов, епископов), собирал налоги с населения их многочисленных владений, разбирал спорные судебные дела. Это учреждение получило подобные функции по Соборному уложению; до него они находились в Приказе Большого дворца. Монастырское ведомство, появление которого связано с общим курсом светской власти на подчинение себе церковного управления в интересах дворянства, существовало только при жизни царя Алексея: в 1677 году приказ упразднили, но в 1701 году, с началом церковной реформы Петра I и частичной секуляризации владений духовных феодалов, его восстановили.
Три приказа ведали финансами. Приказ Большого прихода собирал через своих представителей на местах таможенные доходы, наблюдал за мерами длины и веса. Правда, в 1665 году таможни южных городов передали Разрядному приказу.
Приказ Новой четверти, или Новая четь, ведал кабацкими сборами в Москве и южных городах, вел борьбу с незаконной продажей вина и табака.
Приказ Большой казны имел широкие полномочия: в его подчинении была казенная промышленность и торговля, сами торговцы — гости, торговые люди Гостиной и Суконной сотен; наконец, Денежный двор, то есть чеканка монеты. Указом от 22 октября 1680 года ему передали таможенные и кабацкие сборы, изъяв их из ведения других приказов.
Некоторые приказы ведали судебными делами. Разбойный, занимающийся уголовным делопроизводством, разбирал дела об убийствах, разбоях, кражах по всей стране, кроме Москвы; Земский ведал уголовными делами, а также осуществлял полицейские функции в столице. Но, помимо этих двух, суд над отдельными группами населения или на определенной территории вершили другие приказы, Политические, должностные преступления тоже разбирались в разных учреждениях. Согласно Соборному уложению, по судебным делам каждому челобитчику следовало обращаться в соответствующий приказ, «кто в котором приказе ведом».
Для бояр и дворян создали Владимирский и Московский судный приказы. Делами о несвободных людях, холопах, принадлежавших тем же феодалам, занимался Приказ Холопьего суда (закабалением свободных людей боярами и дворянами, спорами о холопах, сыском беглых холопов, подавлением их протеста). Всякие записи, служилые кабалы на холопство проверялись и регистрировались в приказе. В случае несостоятельности должника кредитор получал его «в зажив головою до искупу» (до отработки долга), и акт об этом тоже записывался в Приказе Холопьего суда.
В Челобитенном приказе судились начальники, дьяки, подьячие, сторожа самих приказов. Он же выступал в роли высшей апелляционной инстанции по судебным делам всех остальных приказов. Приказ как бы стоял над другими учреждениями. Сходные, но более широкие функции имел Приказ тайных дел, контролировавший деятельность всех государственных учреждений, послов, воевод; ему же подчинялось все хозяйство царской фамилии. Существовал он, правда, недолго: с 1654 года до смерти Алексея Михайловича (1 676 год).
Компетенция нескольких приказов носила областной характер. Пять из них, так называемые четверти; Владимирская, Галицкая, Костромская, Новгородская (Нижегородская) и Устюжская — собирали налоги, осуществляли управление и суд на определенной территории. Собранные деньги эти приказы расходовали на общегосударственные нужды, например, платили жалованье служилым людям. Поскольку последние получали его из четвертей, их называли четвертчиками. В распределении городов по четвертям царила чересполосица: Можайск и Руза подчинялись Устюжской четверти, Боровск и Калуга — Владимирской, Алексин и Малоярославец — Костромской и т. д.
Всем Поволжьем, землями бывших Казанского и Астраханского ханств управлял Приказ Казанского дворца. Он же ведал землями Сибири, присоединение которой началось с конца XVI века и продолжалось в следующем столетии. В 1637 году для управления Сибирью учредили специальный Сибирский приказ. В него поступал ясак. Денежные же сборы расходовались на месте — в Поволжье, Башкирии, Сибири. Оба приказа ведали служилыми людьми местных городов.
Земский приказ тоже имел областную компетенцию: управлял населением столицы, собирал с него налоги, судил москвичей, в том числе и по уголовным делам, следил за порядком, благоустройством, санитарным состоянием города.
Для исполнения неожиданно возникавших поручений создавались временные приказы, например сыскные. Они сыскивали беглых крестьян и холопов; закладчиков, которые, «избывая тягла», закладывались, то есть поступали в зависимость к богатым и знатным феодалам. Другие учреждения подобного типа пересматривали жалованные грамоты, производили отписку частновладельческих («белых») слобод в посады, расследовали политические преступления и т. д.
В 1621 году возник Приказ счетных дел, который проверял доходы и расходы всех приказов, их приходно-расходные книги, финансовые отчеты должностных лиц из приказов, послов, воевод, земских целовальников. Это учреждение, как и приказы Тайный, Челобитенный, осуществляло надзор, контроль за другими приказами. В этом проявлялось стремление верховной власти как-то объединить, собрать воедино слишком разросшееся и раздробленное центральное управление.
Особое место занимала группа дворцовых приказов, ведавших обслуживанием царского семейства и двора. Приказ Большого дворца управлял дворцовым хозяйством в столице, дворцовыми волостями и селами по всему государству. Одно время часть его функций перешла к Тайному приказу, но после кончины царя Алексея все вернулось к старому порядку. Население дворцовых учреждений и вотчин подчинялось приказу в делах административных, финансовых, судебных. Все доходы шли на содержание царской семьи и двора: на них работали Хлебный, Кормовой, Житенный и Сытенный дворы, которыми ведал приказ.
В Казенном приказе (дворе) хранилась вещевая казна монарха. Сюда поступали меха для «поминок» (подарков) крымскому хану и его приближенным. В Конюшенном приказе наблюдали за царскими конюшнями и мастерскими, изготовлявшими кареты, сани, упряжь для царских выездов. Приказ собирал по всей стране конские пошлины при продаже и покупке лошадей.
Аптекарский приказ занимался охраной здоровья царя, членов его семьи, а также, по его благоволению, и вельмож. Для того имелись аптека, иноземные лекари и ученики из русских. Во второй половине столетия приказ сыграл немалую роль в налаживании военно-медицинской службы.
Царская мастерская палата и Царицына мастерская палата (или Постельный приказ) имели штат мастеров и мастериц, которые шили платье и белье для царской семьи.
Внешнеполитические функции были прерогативой Посольского приказа. Он ведал сношениями с иностранными государствами, отправлял туда посольства, принимал иностранные посольства, вел дела с иностранными купцами, в том числе и судебные. Он же собирал со всей страны налоги на выкуп пленных: полоняничные деньги. Ему подчинялись донские казаки, служилые татары, перешедшие на русскую службу после присоединения Поволжья, Приуралья и Сибири и получившие поместные владения в центре Европейской России (например, в районе городов Романова-Борисоглебска, Касимова и Елатьмы, которые и подчинялись Посольскому приказу). Поскольку в приказе хранились большая и малая государственные печати, которыми заверялись грамоты к иностранным государям и акты по внутреннему управлению, его служители собирали печатные пошлины. Впрочем, иногда эти функции исполнял Печатный приказ.
Посольскому приказу подчинялись учреждения, которые власти создавали для управления присоединенными к России землями, приказы Малороссийский, Великия России, княжества Смоленского.
Обороной государства, а это тоже функция внешнеполитического характера, занималась группа военных приказов, одновременно имевших и некоторые внутриполитические функции. Разрядный приказ, главный из них, руководил военными операциями. Другие приказы — Стрелецкий, Пушкарский, Иноземский, Рейтарский и Казачий — ведали специальными родами войск. Одновременно исполняли другие функции: Стрелецкий приказ, например, распределял один из главных налогов — стрелецкий хлеб и стрелецкие деньги — на содержание стрелецкого войска; собирали его четвертные приказы (исключая 1672–1683 годы, когда это делал сам Стрелецкий приказ). Он же участвовал, вместе с Земским приказом, в организации полицейской службы в Москве (охрана порядка и спокойствия, подавление «мятежей» и др.).
Пушкарский приказ ведал производством артиллерии, пороха, имел в своем подчинении Пушечный двор, мастеров литейного и зелейного (порохового) дела, пушкарей и затинщиков (они обслуживали затинные пищали, расположенные на крепостных стенах, за тынами), кузнецов и плотников. В Оружейной палате изготовляли ручное огнестрельное, холодное оружие.
Как видим, единства в распределении дел между приказами не существовало. Вся эта громоздкая махина с трудом поддавалась контролю верховной власти. Выход она искала в организации приказов, поставленных над всеми другими приказами: Счетного, Тайного, Челобитенного; в передаче управления рядом приказов (например, Посольского и соединенными с ним учреждениями и т. д.) в руки одного начальника, обычно боярина.
Во главе приказов стояли судьи («начальные люди») из числа думных, московских чинов и дьяков. Кроме того, служили в них рядовые дьяки, подьячие, приставы (исполнявшие полицейские обязанности), сторожа. Наиболее важные приказы — Посольский, Разряд, Поместный — обычно возглавляли думные дьяки, Лишь в последней трети столетия во главе внешнеполитического ведомства назначали бояр: А. Л. Ордина-Нащокина, А. С. Матвеева, князя В. В. Голицына.
Как правило, боярин или окольничий стояли во главе более крупных и важных приказов; в других сидели судьями думные дворяне или лица из недумных чинов — стольники, дворяне московские. Финансовыми приказами ведали дьяки.
При рассмотрении дел в приказах бесспорные решались единолично судьей или дьяком. По спорным делам проводили обсуждение и выносили коллективное решение судей и дьяков. По наиболее запутанным, важным вопросам обращались к царю и Боярской думе, которые выносили окончательный вердикт.
Судьями s приказах сидели, как уже говорилось, выходцы из класса феодалов, бояр и дворян московского чина. В дьяки, помимо детей московских и провинциальных дворян, принимали отпрысков лиц духовного звания и купеческого сословия. Некоторые выходцы из торговых людей дослуживались до высокого положения в приказной иерархии: Назарий и Аникей Чистые, Аверкий Кириллов, Кузьма Борин, служившие в Приказе Большого дворца; Григорий Панкратьев, Алмаз Иванов и другие — по ведомству Казенного двора, Посольского приказа.
Обычно карьера дьяков начиналась с работы в приказных подьячих, подчас весьма длительной. Некоторые из них становились руководителями, дипломатами, например, выдающиеся деятели внешнеполитической службы второй половины столетия Прокофий Богданович Возницын и Емельян Иванович Украинцев. Они вели важные переговоры с иностранными представителями, заключали от имени России трактаты, мирные договоры.
Подьячие делились на старых и молодых. Первые ведали отделами («столами») в приказах — по признаку функциональному (например, денежный стол и др.) или территориальному (столы Белгородский, Севский и другие в Разряде; столы по группам городов в четвертях). Молодые помогали старым; переписывали, например, черновики документов, составленных старыми подьячими. Дьяки и подьячие накапливали и передавали преемникам административный опыт, навыки управления; среди них встречались весьма способные и даровитые, талантливые и образованные люди. Одним из них, Алмазом (Ерофеем) Ивановым, возглавлявшим в 1653–1667 годах Посольский приказ, восхищался голштинский посол Адам Олеарий, образованнейший человек: «Алмаз Иванович в молодости своей побывал в Персии и Турции и в короткое время так изучил языки этих стран, что теперь может говорить с людьми этих наций без переводчика».
Многие дьяки и подьячие сделали немаловажный вклад в развитие научной и технической мысли: они составляли географические описания и карты, им принадлежат исторические, публицистические, литературные сочинения. Язык многих приказных документов, посольских отчетов поражает красочностью описаний, живыми разговорными оборотами, интонациями.
Темные стороны приказного строя — неразбериха и чересполосица в компетенции, мелочная опека сверху и столь же мелочное давление самих приказов на местные органы управления, знаменитая московская волокита и взяточничество — вызывали нарекания подданных, нередко поднимавших восстания, направленные, среди прочего, и против приказных злоупотреблений. Верховная власть принимала кое-какие меры для упорядочения работы бюрократической махины При царе Михаиле боярину князю И. Б. Черкасскому поручили управление приказами Большой казны, Аптекарским, Стрелецким и Иноземским. Когда он умер, а это случилось в начале 40-х годов, место первенствующего лица в правительстве занял боярин Ф. И. Шереметев, ему дали те же приказы да еще прибавили Новую четь (четверть). При царе Алексее все эти приказы перешли в ведение боярина Б. И. Морозова. Впоследствии, при царях Алексее и его сыновьях Федоре, Петре I, подобную же роль в делах управления поочередно играли бояре И. Д. и И. М. Милославские, князь В. В. Голицын и Л. К. Нарышкин.
В последней четверти столетия стало почти обычаем объединять приказы в группы. Одну из них составляли Посольский, Новгородский, Владимирский, Галицкий, Устюжский, Малороссийский, Великия России и Смоленский. В другую входили Большой приход, Большая казна и Новая четь. В третью — Костромская четь и Стрелецкий. В четвертую — Пушкарский и Рейтарский. Это были опыты, попытки какого-то не очень удачного упрощения громоздкой приказной машины. Они подготовили реформу центрального управления, проведенную при Петре.
Основной территориально-административной единицей был уезд. Его формирование восходит к временам окончания феодальной раздробленности, когда в единое государство включались отдельные княжества и их уделы. Из них и выросли уезды, различавшиеся и размерами и численностью населения. Они делились на стань! и волости; последние в одних уездах были равнозначны друг другу, в других волости были частью станов. Особое деление сохранил Новгородский уезд, огромный по размерам: он состоял из пятин — Шелонской, Деревской, Бежецкой, Водской, Обонежской; каждая из них делилась на две половины; в пятинах имелись более мелкие — погосты. Соседние Псковский и Новоторжский уезды делились на губы. А в северных поморских уездах царила полная пестрота: одни делились на погосты, другие — на волости, третьи — на станы и волости, четвертые — на погосты и волости и т. д. Сибирские уезды состояли из слобод и ясачных волостей.
Еще за полстолетие до Смуты на местах, в уездах вместо наместников и волостелей появились земские избы во главе с земскими старостами. Их местные тяглецы — крестьяне и посадские люди — избирали из своей среды, и старосты управляли посадами и волостями, собирали налоги, вели суд по гражданским делам. Уголовные дела рассматривали губные старосты, сидевшие в губных избах; их избирали из своей среды местные дворяне. Они вершили в интересах своего класса и государства суд по наиболее важным, прежде всего политическим, преступлениям.
В дворцовых селах и волостях по всей стране административная и судебная власть находилась в руках дворцовых приказчиков. Подчинялись они Приказу Большого дворца.
Уже к концу XVI века в ряде пограничных городов и уездов, где требовалась сильная власть, появились воеводы, и не только в роли военачальника, водителя воев, ратников, полков, но и главного администратора и судьи как по гражданским, так и по уголовным делам. Он отвечал за поступление всех сборов, выполнение казенных служб, всяких повинностей; имел полицейские функции. С начала XVII века воеводская власть постепенно и довольно быстро распространяется на всю страну. Она охватывала все слои и все дела уездного общества и означала, по словам Ключевского, «решительный поворот от земского начала, положенного в основу местных учреждений царя Ивана, к бюрократическому порядку местного управления».
Хотя воеводы были представителями центральной, коронной власти, не наместниками, которые получали уезды в управление и для собственного кормления, однако реально психология этих людей, сыновей и внуков наместников предыдущего столетия, ничем не отличалась от родительской и дедовской: в челобитных они просили отпустить их на воеводство «покормиться», за счет местного населения, разумеется.
Широта полномочий, неопределенность прав и обязанностей приводили, и довольно часто, к превышению первых и пренебрежению вторыми. Фигура сребролюбивого и бездеятельного воеводы нередко встает со страниц документов XVII столетия. Это, конечно, не значит, что все они были такими, — дела требовали решений, центральная власть следила за ними, за ходом управления, исполнением своих приказов. Из воевод вышли многие крупные деятели, выдающиеся администраторы XVII века — князь Ю. Я. Сулешев и П. И. Годунов, князья И. С. Прозоровский и Г. Г. Ромодановский и др.
Центр воеводского управления в уездном городе — съежая или приказная изба помещалась в городской крепости, кремле; здесь же располагалась губная изба. Земская изба стояла на посаде. Воеводская власть постепенно подчинила себе, более того, подавила земские выборные органы, которые по всей России, за исключением Поморья, утратили свое прежнее значение. Очень выразительно характеризуют положение земской избы и земского старость! расходные книги: изо дня в день выборный человек ходит на двор к воеводе, носит «в почесть» мясо и рыбу, калачи и деньги «в бумажке» ему и его жене, детям и родственникам, слугам и приживалкам, служителям съезжей избы и т. д., вплоть до юродивого, обитавшего на воеводском подворье.
В помощь воеводам выделяли товарищей, тоже воевод (в крупные города) или дьяков, подьячих с приписью (с правом подписи документов) и просто подьячих. Все дела они решали «сообща». Делопроизводство лежало на дьяке или подьячем с приписью. В их же обязанность, негласную, конечно, входило наблюдение за воеводами, донесение в Москву о непорядках. Осуществление этой деликатной миссии вызывало, естественно, недоразумения, свары, конфликты.
Съезжую избу, в которой воевода творил суд и расправу, в крупных городах (например, в Астрахани и др.) называли приказной палатой. В ней, как и в московских приказах, имелись разные «столы», которые вели делопроизводство (денежный стол, хлебный, ясачный и др.). В распоряжении воевод и дьяков были рассыльщики, недельщики (дежурили по неделям). При очень широкой компетенции воеводской власти их исполнительный аппарат отличался малочисленностью и слабостью.
Надзор из центра, со стороны приказов, был мелочным и бдительным, хотя и не очень действенным. Для проверок и наведения порядка приказы посылали «сыщиков» на места, поощряли взаимную слежку и доносы воевод их товарищей, дьяков. Это приводило к открытым столкновениям. В Мангазее, например, доносы и стычки между воеводами Г. И. Кокоревым и А. Ф. Палицыным закончились форменным побоищем: в военные действия вступили ратные люди местного гарнизона, торговцы и промышленники.
Воеводы нередко попадали под следствие. Но злоупотребления не прекращались. Воевод довольно часто сменяли, но и это не помогало. Во многие города, особенно небольшие, для управления посылали служилых людей, престарелых, израненных, малоспособных или же попросту неграмотных. Все это сильно снижало эффективность местного управления.
Выборные учреждения и лица действовали под контролем воевод и их помощников. В Поморье черносошные крестьяне и посадские люди выбирали городового и всеуездного старосту, земских судеек, целовальников и прочих. Эти представители местного выборного управления осуществляли «развод» (распределение) общей суммы повинностей, служб, падавших на уезд с городом.
Далее, в посадских и волостных общинах всем «миром» во главе с выборными лицами делали «разруб» (разверстку) тех же повинностей и служб между отдельными тяглецами; выборные окладчики или разрубные целовальники собирали налоги, следили за исполнением повинностей. В ходе «развода» и «разруба» богатые, «лучшие» люди из крестьянских и посадских общин, нередко при поддержке воевод, перекладывали главную тяжесть обложения на средние и бедные слои населения. На этой почве возникали конфликты, вспыхивали восстания.
Соперничество и борьба шли и среди «лучших» людей посадского и крестьянского «мира», между выборными. И воеводы, не церемонясь, отменяли выборы: своей властью назначали выборных лиц, наказывали их батогами, сажали в тюрьму.
В других районах России отсутствовали и подобные, весьма скромные, элементы самоуправления. Так было, например, в южных и юго-восточных городах и уездах с преобладанием приборных служилых людей (стрельцы, пушкари, городовые казаки и др.) и мелкопоместных детей боярских. В них воеводы имели очень большую власть, вплоть до права набора и верстания служилых людей; воеводы эксплуатировали служилых людей в своих хозяйствах, оскорбляли их достоинство и т. д. В Поволжье и Сибири они же грабили нерусские народы.
Управление огромной страной с ее более чем 250 уездами, а в восточных районах их размеры были очень велики, представляло большие трудности. Этим вызвано формирование более крупных территориально-административных единиц, так называемых разрядов. Уже в предыдущем столетие формируются группы городов, где ставились гарнизоны и полки для защиты пограничных областей от нападений воинственных соседей. Прежде всего это «Береговой разряд», линия городов-крепостей по берегу реки Оки, на которые опирались войска для борьбы с нашествиями крымских и ногайских татар.
Центром береговой линии был Серпухов. Потом, по мере продвижения населения к югу от Оки, ослабления опасности набегов линия обороны тоже отодвинулась к югу, в «поле», ее центром стала Тула, «Города от польской украины» — так называли эту линию. Здесь сложился Украинный, или Тульский, разряд — своего рода пограничный военно-административный округ. Воеводы Тульского округа-разряда мобилизовывали военные ресурсы городов и уездов, им подчинявшихся, для организациии обороны страны с южной стороны. Собирали средства для содержания войск, управляли массой служилых людей. Тульский воевода направлял деятельность всех полковых и городовых воевод разряда.
Поскольку граница отодвигалась все дальше на юг, значение Тульского разряда постепенно падало. Центром южной обороны стала Белгородская засечная черта с центром в Белгороде. Здесь в 1663 году возник Белгородский разряд, или Белгородский полк, которому подчинялись несколько десятков городов и уездов. Белгородский воевода должен был «к Белгороду… ведать городы и в них воевод и ратных полковых и осадных всяких чинов людей службою и судом, и денежными и хлебными всякими доходы». Два года спустя власти организовали Севский разряд для защиты юго-западного пограничья, от Крыма и Речи Посполитой.
Охрана западной границы лежала на Смоленском разряде (организован после взятия Смоленска в 1654 году), северо-западной границы — на Новгородском (упоминается в источниках с 1656 года). К концу столетия появляются разряды Московский, Владимирский, Тамбовский, Рязанский, Казанский (с центром в Симбирске); Сибирские: Тобольский, Томский, Енисейский, Ленский (центр — Якутск); главным из них был Тобольский, а сам Тобольск считался «стольным градом» всей Сибири.
Разряды-округа, несмотря на то, что их воеводы имели разную компетенцию, а ряд внутренних округов (Московский и другие) был ликвидирован, сыграли существенную роль в организации пограничной обороны, в улучшении административного управления на местах. По сути дела, разряды подготовили появление петровских губерний — промежуточного звена между центральным и уездным звеньями управления.
Активизировалась после Смуты законодательная деятельность. Это и неудивительно — события начала столетия до того подорвали все учреждения и установления, что с воцарением Михаила Федоровича многое нужно было восстанавливать, переделывать или делать заново. Один современник в связи с этим довольно точно заметил: «Царство внове строитися начат».
Это оживление, помимо работы земских соборов и Боярской думы, приказов и воевод, коснулось и законодательной работы, осуществлявшейся первыми двумя учреждениями во главе с царем. Принятые ими решения, постановления, приговоры существенно дополнили «новоуказные статьи» второй половины XVI века, накопившиеся после Судебника 1550 года. Этот обширный материал, почти за столетие, отразился и в указных книгах разных приказов: дьяки регулярно записывали относившиеся к их компетенции указы и приговоры высших властей. И когда в ходе Московского восстания 1648 года дворяне и посадская верхушка поставили вопрос об упорядочении управления, в том числе и о составлении нового свода законов, в распоряжении властей, согласившихся с этим требованием, оказался обширный материал из «новоуказных статей».
Составление свода поручили комиссии из пяти человек — бояр князей Одоевского (глава комиссии) и Прозоровского, окольничего князя Волконского, дьяков Грибоедова и Леонтьева. Они должны были руководствоваться приговором царя, Боярской думы и Освященного собора 16 июля 1648 года: выбрать «пристойные государственным и земским делам статьи» из правил апостолов и святых отцов, законов греческих царей, собрать указы царей и приговоры бояр, «справить» их со старыми судебниками; в случае необходимости (не все же отражено в старых законах) — написать новые статьи. И «общим советом», с помощью приказов, дававших нужные материалы, сделать все, чтобы подготовить новый кодекс законов.
«Приказ князя Одоевского» и составил Соборное уложение. С начала октября его текст читали членам Земского собора: высшему духовенству, думным и выборным людям. В январе следующего года Уложение утвердили на соборе, потом отпечатали в московской типографии и разослали по учреждениям всей страны.
Помимо русских судебников, новоуказных статей, приказных указных книг, использовали византийскую Кормчую («законы греческих царей»), Литовский статут 1588 года. Составители Уложения и выборные Земского собора в ходе подготовки, чтения и обсуждения кодекса предлагали новые статьи.
Важно отметить, что в законодательной деятельности во время обсуждения текста свода участвовали выборные люди, а их было около 300 человек. По желанию служилых и посадских людей, подавших две отдельные челобитные в комиссию Одоевского, последняя сделала несколько докладов в Боярской думе, заслушала разные справки и, наконец, внесла в Уложение статьи о возвращении в посад всех беломестцев, закладчиков, принадлежавших феодалам, светским и духовным, и не плативших налоги. Эти статьи составили главу XIX Уложения — «О посадских людех».
В главу XVII (о вотчинах) после совета царя с Освященным собором, думными людьми и выборными дворянами внесли статью о запрете отчуждения вотчин в пользу церкви (об этом били челом выборные всех чинов). Царь с Боярской думой и теми же выборными служилыми людьми, по челобитью последних, решили отменить «урочные лета» — срок давности для сыска беглых крестьян, и приговор о том вошел в первые статьи главы XI (о крестьянах).
Глава VIII Уложения («О искуплении пленных») основана на соборном приговоре царя, Думы и всех выборных людей, которые и в этом случае участвовали в законодательном творчестве.
Готовил текст Уложения Приказ князя Одоевского, в чем соборные выборные принимали в основном совещательное и лишь иногда, вместе с царем, священным чином и думными, законодательное участие. Функции ревизии и окончательного законодательного решения принадлежали царю и Боярской думе.
Соборное уложение разработали и приняли в большой спешке «боязни ради, — как потом писал патриарх Никон, — и междоусобия от всех черных людей, а не истинные правды ради». Действительно, угроза летнего «соляного бунта» у всех стояла перед глазами; как раз в эти дни и месяцы чтения на Соборе Уложения поговаривали, что вот-вот грянет новый мятеж. И власти спешили, как могли: за какие-то полгода подготовили свод из 25 глав и 967 статей!
Его подписали все участники Земского собора, в том числе Никон, бывший в ту пору, правда, не патриархом, а архимандритом Новоспасского монастыря… Только позднее, уже облеченный саном высшего иерарха русской церкви, он начнет ругать Уложение, называть его «проклятой книгой, дьявольским законом». Еще бы! Оно ограничивало возможности церкви по части приобретательства, причем в важнейшей сфере — земельной!
Несмотря на все недостатки и несовершенства, Соборное уложение 1649 года — заметный шаг вперед в развитии отечественного законодательства. Прежде всего оно говорит о дворянстве, защищает его интересы; трактует и вопросы, связанные с положением других классов и сословий: крестьян, посадских людей, холопов, стрельцов, казаков и прочих.
Уложение — кодекс феодального права. Он удовлетворяет требования дворянства и верхушки посадского мира. Глава XI — «Суд о крестьянех» — детально трактует вопрос о крестьянской крепости по писцовым, переписным, отдельным и отказным книгам. Среди ее постановлений — отмена «урочных лет», штраф за укрывательство беглых; право помещика и вотчинника на имущество крестьянина, которое шло на уплату долгов несостоятельных владельцев; право дворян на «сделочные записи» — фактически на куплю и продажу крестьян, на их перевод из одного имения в другое, но из вотчины в вотчину и из поместья в поместье, а не из поместья в вотчину; причем разрешается разлучать родителей с детьми.
Свод устанавливает нормы поместных дач для служилых людей по отечеству, допускает наследование их поместий женами и детьми «на прожиток», то есть, по существу, размывает грань между поместьем и вотчиной; подробно говорит о «родовых», «выслуженных», и «купленных» вотчинах (главы XVI и XVII — «О поместных землях» и «О вотчинах»), которые церковным иерархам и монастырям запрещалось покупать, «в заклад имати», брать на помин души у бояр и дворян.
Уложение исходит из монопольного сословного права феодалов на землю и крестьян. Но предусматривает и их обязанность служить с поместий и вотчин; за уклонение от службы грозит конфискация половины поместья, битье кнутом, за измену — смертная казнь и полная конфискация имущества (глава VII «О службе всяких ратных людей Московского государства»).
Глава XIX «О посадских людех» узаконивает конфискацию белых слобод и мест на посадах, возвращение в тягло посадских людей-закладчиков («на старые их посадские места, где кто живал напредь сого, безлетно и бесповоротно»), И на будущее: «А впредь, опричь государевых слобод, ничьим слободам в Москве и в городех не быти».
Важное место в Уложении заняли вопросы охраны чести и здоровья царя, царской власти, представителей «государева двора» и церкви. Оно вводит в связи с этим понятие государственного преступления. Об этом сказано в главах I–III.
Ряд глав предусматривает порядок рассмотрения судебных дел, систему наказания за служебные преступления с целью, как провозглашает закон, устранения злоупотреблений приказных деятелей, воевод и их помощников. За «посулы» и «поминки» от тяжущихся виновным судьям грозили разные кары: лишение чести для думных людей, «торговая казнь» и увольнение от службы для недумных людей, В то же время Уложение преследует тех, кто подает на судей напрасные челобитья, бесчестит их. Тем, «кто учнет какие письма воровством же наряжати и приказные письма переправливати мимо государева указа», полагалась смертная казнь.
В целом Соборное уложение стояло на защите интересов самодержавной монархии, господствующего класса феодалов, узаконив окончательное оформление крепостничества и тенденции перехода к абсолютизму в государственно-политической жизни России.
После Соборного уложения появляются новые законодательные акты: «Новоуказные статьи о разбойных и убийственных делах» (1669 года), «О поместьях» (1676 года), «О поместьях и вотчинах» (1677 года), «Писцовый наказ» (1684 год), а также «Уставная таможенная грамота» (1653 год), «Новоторговый устав» (1667 год) с их статьями в области гражданского права.
Русское законодательство XVII века, как и в предыдущие столетия, выражало волю феодалов и их правительства, защищало феодальную собственность, «законность» крепостного права, сословные привилегии бояр, дворян, церкви. И Соборное уложение, и другие акты опирались на взгляды и требования тех, чьи интересы они отражали. Законодатели-феодалы во главе с царем, главным феодалом России, имели перед глазами практику своих предшественников, дворянские челобитные, которые формулировали волю набиравшего силу сословия.
В одной из них оно предельно четко и ясно сказало о главном, что волновало помещиков и вотчинников: «Чтоб в предние лета твой государев крепостной устав в сем деле вовеки был неподвижен и никому б неповадно было божия даяния да вашего государского давнего и вечного жалования силою и величеством, богатством и граблением, и всяким лукавством, и пронырством чужого имения восхищати и неправедным прибытком богатеть. И чтоб в твоей государевой державе вси люди божии и твои, государевы, коиждо от великих четырех чинов — освященный и служивый, и торговый, и земледельный — в своем уставе и в твоем царском повелении твердо и непоколебимо стояли и ни един ни от единого ничим же обидим был». В этих словах — вся суть представлений российского дворянства о правах и обязанностях сословий. Посему и уделяют законодатели такое внимание земельной собственности Феодалов, в первую очередь царя и царской семьи — дворцовым землям; бояр и дворян — частновладельческим землям, поместьям и вотчинам, Вотчины были родовые — полученные по наследству, выслуженные — пожалованные за службу (их приравняли к родовым по указу 1628 года) и купленные (если купленная вотчина переходила по наследству, она становилась родовой). При продаже родовой вотчины боковые родственники, если их согласие не было получено, могли ее выкупить в течение 40 лет.
Купленной вотчиной владелец, если отсутствовали препятствия вроде названного, мог распоряжаться по своему усмотрению: продавать, закладывать, дарить, завещать другому лицу, но обязательно феодалу. К концу столетия поместные и вотчинные земли фактически слились друг с другом, и петровский указ о единонаследии (1714 год) оформил такое слияние юридически и окончательно.
Верховная собственность на все земли, в том числе и вотчины, принадлежала царю. Она распространялась и на черносошные, или государственные, земли, которыми пользовались незакрепощенные, то есть черносошные, крестьяне.
Посягательство на жизнь и имущество феодалов, в первую голову — на землю, закон карал жестоко и беспощадно. Конечно, право должно было обеспечивать порядок во всем государстве, среди всех слоев населения, и в этом плане оно наказывало и отдельных феодалов за противоправные деяния. Но острие законодательства было направлено против социальных низов. Законы должны были, по замыслу властей, устрашить чернь крайней жестокостью наказаний. Примерно в трех с половиной десятках случаев Уложение назначает за преступления смертную казнь, во многих других — членовредительные, болезненные наказания: отрубание рук, ног, обрезание носа, ушей, вырезание языка, клеймение, битье батогами, кнутом, плетьми.
Казни производились публично, нередко под звон колоколов, чтобы все видели и ужасались и «чтобы другим, на то смотря, неповадно было». Особо жестоко расправлялись с восставшими. Их тысячами убивали, казнили на месте выступлений. Лишение свободы — тюремное заключение, ссылка — применялось меньше.
Высшими судебными инстанциями были царь и Боярская дума. Основная масса судебных дел решалась в приказах, а также воеводами, церковниками, помещиками и вотчинниками. Характерно, что органы государственной власти и управления ведали и судом. Суд отличался самовластием приказных, местных начальников, волокитой и мздоимством. Наряду с состязательным процессом (выслушивание показаний истца и ответчика), все большее распространение получал сыскной, инквизиционный с его доносами и арестами, очными ставками и пытками. В целом судебная система отличалась, с одной стороны, всевластием судей, тех же феодалов; с другой — бесправием народа.
Сугубо классовый характер имела и финансовая, налоговая система. Основная тяжесть податей и повинностей лежала на народных низах. Главной статьей дохода для казны были прямые налоги с тяглого населения. Это — данные деньги (в свое время дань с жителей княжеств в эпоху феодальной раздробленности), ямские, пищальные и полоняничные деньги — на ямскую гоньбу, приобретение оружия, выкуп пленных. При первом Романове, когда казна оказалась пустой, брали, кроме того, запросные деньги (запрос — призыв к добровольному займу) с крупных монастырей, купцов, со служилых людей; пятинные деньги («пятая деньга» — 1/5, 20 процентов от движимого имущества, доходов) с посадских людей и черносошных крестьян. И позднее, помимо пятой деньги, брали десятую, двадцатую деньгу — 10,5 процента движимого имущества и доходов.
При царе Михаиле повысили оклад ямских денег. Ввели сбор хлебных запасов для служилых людей, прежде всего стрельцов; постепенно его стали переводить на деньги (стрелецкие деньги).
Исчисляли налоги по «сошному письму»: определенный оклад брался с фискальной единицы — «сохи». В нее входило то или иное количество земли: у служилых людей — 800 четвертей (четверть-0,5 десятины) «доброй» (хорошей) земли в одном поле; 1000 четвертей «середней» и 1200 четвертей «худой»; у церковников и монастырей — соответственно 600, 700 и 800; у дворцовых и черносошных крестьян — 500, 600 и 700. В трех полях количество земли соответственно утраивалось.
Классовое неравенство в феодальном обществе выражалось, таким образом, и в размерах налогообложения — светские феодалы платили меньше, чем духовные, и еще меньше, чем дворцовые и черносошные крестьяне.
С посадов налоги исчисляли по количеству дворов и земли, если наряду с торговлей и ремеслами жители занимались земледелием.
Для упорядочения сбора налогов власти время от времени проводили описи земель, угодий, строений, занятий населения, самих жителей. Организовывали «дозоры» — проверку тяжести, посильности обложения, вносили поправки в сошные оклады, подчас снижали их ввиду уменьшения населения, запустения пашен и др. В 20-е годы, например, ввели так называемую «живущую четверть» из определенного количества крестьянских и бобыльских дворов, с которых можно было получать подати.
В 1678–1679 годах перешли от сошной к подворной системе обложения. Она позволила включить в число налогоплательщиков владельцев дворов, которые не имели земли, угодий и по сошному письму подати не вносили. Все налоговые сборы, большие и мелкие, объединили в один: стрелецкие деньги. Как и ранее, налог собирался по принципу коллективной ответственности и мирской раскладки.
К числу косвенных налогов относились таможенные пошлины, питейные доходы. Их сбор отдавали на откуп или «на веру». В первом случае откупщики вносили в казну определенную сумму, которую потом, естественно, с придачей, собирали с города или уезда. Во втором — пошлины и доходы в порядке государственной службы собирали выборные представители тяглого населения — посадских людей, черносошных и дворцовых крестьян: таможенные и кабацкие головы, их помощники целовальники. Их избирали на год, в течение которого обязывали «безотступно быть у государева дела», «за своими торгами и промыслами не ходить».
Доходы казне давали также перечеканка монеты, казенная промышленность и торговля.
Большим недостатком финансовой системы было отсутствие единого финансового управления. Местные воеводы и приказы составляли и бюджеты — сметные списки и приходные окладные книги. Государственная роспись доходов и расходов на 1679/80 год предусматривала первые в размере 1,22 миллиона рублей, вторые — 1,125 миллиона. Более 62 процентов расходов шло на армию.
Русское войско формировалось из служилых людей по отечеству (феодалы из думных, московских чинов городовых дворян и детей боярских), служилых людей по прибору (стрельцы, городовые казаки, пушкари, затинщики), нерусских народов — башкир, татар и др. Дворяне являлись на службу в города и полки дважды в году или в военные походы вместе со своими вооруженными слугами. Приборные комплектовались из вольных, охочих людей, родственников самих стрельцов и др.
В военное время из тяглецов собирали даточных и посошных людей для вспомогательных работ в войске и участия в военных действиях.
Общая численность ратников, к концу XVI века составлявшая 1 00 тысяч человек, в годы Смуты и после нее сильно уменьшилась; ее удалось восстановить только к началу 30-х годов.
С 1630 года началось создание полков регулярного строя — солдатских, рейтарских и драгунских; два десятилетия спустя для этого стали проводить наборы из крестьян и посадских людей. Постепенно росла численность солдат и стрельцов, а роль поместной конницы падала. Так, если в 1651 году дворян и детей боярских было 37,5 тысячи человек, то в 1680 году — 15,8 тысячи; численность солдат резко возросла.
Вооружение полков стало единообразным: мушкеты и карабины вместо тяжелых пищалей; ручные гранаты, полковая артиллерия; нарезное и многоствольное оружие, пушечные гранаты.
Эволюция Российского государства, его внутренней и внешней политики в XVII веке, проведение реформаторских начинаний позволили стране, ее правящим кругам вступить на исходе столетия на путь решительных преобразований. Россия вплотную подошла к установлению абсолютной монархии.
Примерно полтора столетия, с образования в конце XV века единого Российского государства, отношения светской и духовной власти, государства и церкви, хотя они, естественно, поддерживали друг друга, не раз омрачались противоречиями, а то и взрывами открытой вражды.
Большие богатства, накопленные иерархами, церквами и монастырями: земли и тысячи крестьян, промыслы и деньги, огромное идеологическое влияние в обществе обусловили рост политических притязаний церкви. Ее руководители нередко вмешивались в решение вопросов внутренней и внешней политики страны. Не только подавали советы великим князьям и царям, но пытались оспаривать их указы и распоряжения.
Крепнущее русское самодержавие, особенно в эпоху складывания абсолютизма (вторая половина XVII столетия), не могло с этим мириться. Отсюда идут разногласия, стремление светской власти ограничить рост монастырского землевладения, а также судебные и фискальные иммунитеты духовных пастырей.
В этом были заинтересованы и власти с их курсом на централизацию, и феодалы, зарившиеся на богатые земельные владения белого и черного духовенства, с неодобрением следившие за их увеличением К тому же толкали потребности унификации церквей, их богословской системы и обрядовой практики в России и на Украине в связи с воссоединением.
К середине XVII века выяснилось, что в русских богослужебных книгах, которые переписывались из столетия в столетие, накопилось много описок, искажений, изменений. Это и неудивительно: переписчики, используя тексты ветхих рукописей, не все могли прочитать в испорченных текстах, кое-что дописывали по памяти, домысливали, поправляли и тем самым нередко искажали слова, смысл переписанного.
То же происходило в церковных обрядах. Многие знающие литургию люди осуждали многогласие во время церковных служб. Последние шли долго и утомительно согласно церковному уставу, и священники пошли по пути весьма своеобразному: читали сами свою молитву, и не возбранялось, чтобы в это же время дьячок читал свою, а хор пел псалмы. Одновременное чтение и пение наполняли церковь шумом, разноголосицей. Прихожане не могли ничего разобрать, выражали недовольство. А иные, пользуясь сумятицей, переговаривались о мирских делах и заботах, перемигивались, и всякое благочиние шло насмарку.
Обычай креститься двумя перстами, шедший от отцов и дедов, согласно утверждению многих прихожан тоже был ошибочным, греховным: нужно де класть крест тремя перстами. Все сие не к лицу русской православной церкви, Москве — «третьему Риму», хранительнице высочайших духовных ценностей восточного православия.
Одни говорили, что нужно исправить богослужебные книги и обряды, примеряясь к старым, древнерусским образцам, решениям Стоглавого собора, утвердившего в середине прошлого столетия незыблемость обрядов русской церкви. Другие считали, что в самих старинных русских рукописях много описок и ошибок, посему образцами могут служить только греческие оригиналы, с которых давно, во времена Древней Руси, делались русские переводы.
Справщики (редакторы) Печатного двора в Москве, на Никольской улице, знатоки богослужебных текстов, тонкостей церковной службы, доказывали, что исправление книг по греческим подлинникам — дело непростое, не всякому доступное. Его нужно поручить очень образованным людям, сведущим в богословии, знатокам греческого и славянского языков, например, из Киевской Могилянской коллегии. С ними соглашались молодой царь Алексей Михайлович, патриарх Иосиф и некоторые видные бояре.
На исходе четвертого десятилетия из Киева прибыли в столицу ученые монахи Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский и Дамаскин Птицкий. Посмотрели русские книги, «ужасошася» и засели за благое дело — исправление книг, смущающих людей православных, вводящих их во искушение и грех.
Тогда же сложился в Москве кружок «ревнителей древлего благочестия». Они тоже кручинились по поводу неисправностей книг и обрядов, а также разгульной и пьяной жизни монашеской братии. Возмущали их и сохранившиеся от древности языческие суеверия: бесовские игрища, к которым был зело охотен простой народ российский. Авторитет церкви и ее служителей от того страдает, что не может не сказаться на мыслях и настроениях прихожан, которые питают от рук своих духовных пастырей и тех, кто ведает управой во гражданстве.
Кружок ревнителей возглавил Стефан Вонифатьев — царский духовник, протопоп Благовещенского собора, что стоит в Кремле рядом с царскими чертогами. В кружок входили окольничий Федор Михайлович Ртищев — царский любимец, человек ласковый и тихий, умный и просвещенный; Никон — к тому времени архимандрит столичного Новоспасского монастыря; Иван Неронов — протопоп Казанского собора, земляк Никона; дьякон того же Благовещенского собора Федор. И провинциальные пастыри, протопопы — Аввакум из Юрьевца Поволжского, Даниил из Костромы, Лазарь из Романова, Логгин из Мурома и прочие.
Портрет патриарха Никона. Художник И. Детерсон. Ранее 1658 года.
Все они — люди незаурядные, энергичные; Никон, Неронов, Аввакум — прирожденные ораторы, послушать их проповеди стекались не только толпы простых прихожан, но и знатные люди, бояре, даже сам царь-батюшка. Большинство ревнителей считало, что богослужебные книги и обряды надо исправлять по старым русским рукописям и решениям Стоглавого собора. Только Вонифатьев и Ртищев соглашались привлечь греческие рукописи.
Ревнители свои идеи проводили в проповедях, красноречивых и поражающих воображение. Ратовали за единогласие в церковной службе. Но патриарх Иосиф и созванный им церковный собор (февраль 1649 года) их не поддержали. Они же, нкчтоже сумняшеся, явочным порядком ввели у себя на службах единогласие. Тишайший, как звали царя, сочувствовал им, поддерживал. Но не во всем, поскольку убежден был, что исправлять книги следует по греческим образцам.
Ревнители благочестия, стоявшие за древнерусские образцы, знали, конечно, что они переведены с греческих книг. Но сделано-де это было давно, во времена Древней Руси и политически самостоятельной Византии. После же ее падения и захвата турками (1453 год) книги, которые продолжали печатать греки, их вера исказились; в отличие от России «их книги все растленны суть и римских ересей (от католичества. — В. Б.) наполнены».
«Их православие пестро стало от насилия турскаго Магмета (турецкого султана Магомета. — В. Б.)».
«В нашей России у благочестивых князей и царей все было православие чисто и непорочно и церковь немятежна».
Но при изучении древнерусских рукописных книг выяснилось, что в них нет одинаковых текстов; тоже немало описок, ошибок, исправлений малопонятных слов, терминов. Власти решили пойти на поклон к греческим оригиналам и ученым монахам.
Всю работу возглавил Никон, член кружка ревнителей, в свое время никому не известный крестьянин, потом священник Нижегородского уезда, монах Соловецкого монастыря, игумен Кожеозерского монастыря в Поморье. Фанатическая вера, большой ум, решительный характер, слава оратора, проповедника, впадавшего в состояние экстаза, вдохновения, к тому же — «чудотворца», провидца и целителя сделали его имя известным, и не только в церковных кругах. На него обратил внимание Алексей Михайлович.
В 1646 году Никон приехал в Москву, Состоялась встреча с царем, после нее началось стремительное возвышение: тогда же он стал архимандритом Новоспасского монастыря, служившего усыпальницей Романовых, через два года — митрополитом Великого Новгорода, еще через четыре, после смерти Иосифа, — патриархом Московским и всея Руси.
Избрание на высший пост в русской православной церкви выглядело необычно торжественно, пышно, величаво: сам царь, стоя на коленях, в присутствии высших сановников государства, светских и духовных, со слезами на глазах умолял его принять высший сан.
Алексей Михайлович, возложивший надежды на сильного духом и телом Никона, поручил ему проведение реформы в церкви, которая, как он не без оснований полагал, не всем придется по нраву.
Никон быстро забыл своих друзей из кружка ревнителей, их, и свое в том числе, недоверие к ученым грекам и киевлянам и перешел на грекофильские позиции. Спустя полгода с небольшим новый патриарх разослал память по всем церквам: отныне земные поклоны заменить поясными, а двоеперстие — троеперстием.
Тем временем ученые богословы заново перевели с греческого богослужебные книги. От старых книг, по которым служили в середине века, они отличались немногими уточнениями, исправлениями. Например, вместо «певцы» в новых стояло слово «песнопевцы», «вечного» — «бесконечного», «молюся» — «прошу» и так далее. Ничего существенного новые книги, которые по повелению Никона отпечатали и рассылали по церквам, не вносили; основы православия, догматы религии остались неприкосновенными. Вводились только уточнения, единообразие, унификация в церковные книги и молитвы, по ним читавшиеся.
С отступлениями от обрядов тоже оказалось не так, как думали ревнители благочестия: они исходили не от русской, а от греческой церкви.
Проведение реформы началось, и Никон вложил в это свои недюжинные способности, железную волю, фанатизм, нетерпимость к инакомыслящим. Но столкнулся с противником, равным себе. Против него выступили бывшие соратники и друзья по кружку ревнителей «древлего благочестия». Возглавил их протопоп Аввакум, во всем похожий на Никона, — человек страстный и горячий, фанатичный и нетерпимый.
«Мы же, — говорит протопоп о первой реакции членов кружка на меры Никона, — задумалися, сошедшеся между собою: видим, яко зима хощет быти; сердце озябло и ноги задрожали».
Ревнители пишут царю, возражая против реформы. Но их не слушают. Свои проповеди и призывы сохранить «древлее благочестие», взбудоражившие Москву и страну в начале 50-х годов, они не прекращают; наоборот, усиливают их, обращают к широким слоям верующих столицы, а потом и других городов, уездов. Аввакум, глава ревнителей, яростно спорит с Никоном, обличает во весь голос его сторонников — никониан: «А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един день. Перво бы Никона — того собаку разсекли бы начетверо, а потом бы никониян тех».
Никон, столь же неуживчивый, непреклонный и беспощадный, в отличие от Аввакума, получил власть. Да и какую! Необъятную! Не довольствуясь положением духовного владыки, что давало ему в руки почти неограниченные возможности по духовному ведомству, он властно вмешивался в дела мирские: во время отлучек царя возглавлял все правительственные дела, указывал боярам, игнорировал и оскорблял их.
Своих оппонентов — Аввакума, Неронова, Федора и прочих — он отправил в ссылку или отдал «под начал» в монастыри. Весной 1654 года созвал церковный собор, на котором держал речь: нынешняя русская церковь отступила от древних чинов и обрядов, в богослужебных книгах и церковных службах появились ошибки в сравнении с древними образцами. По требованию Никона собор одобрил принятые им меры.
Затем последовали другие: слово «аллилуйя» по его велению стали произносить не дважды, а трижды; двигаться вокруг аналоя стали не по солнцу (посолонь), а против солнца. Внес он изменения в церковную и монашескую одежду.
Собор одобрил реформу, но с условием: привести нынешние обряды в соответствие с древней церковной практикой, греческой и русской. Он исходил из того, что и в греческой церкви не все осталось таким, как в древности; изменения коснулись и ее, прошло ведь много столетий.
Никон вскоре после собора в письме к Паисию, патриарху констатинопольскому, просил его высказать мнение о спорных обрядовых делах. Тот прислал ответ, но ждать пришлось довольно долго. А до его получения Никон, человек нетерпеливый, горячий, успел принять приехавшего в Москву за милостыней Макария, патриарха антиохийского, и провести новый церковный собор (1655 год).
Приезжий владыка в расчете на богатые дары, а Никон на них не скупился, одобрил все его реформаторские меры и сам кое-что предложил. Московский патриарх все быстро претворял в дело, менял русские церковные обряды. На соборе Макарий и несколько греческих епископов прокляли приверженцев двое персти я.
Вскоре после собора пришло письмо из Константинополя, Паисий осторожно и уклончиво пояснял: важно следить за ошибками в вероучении, исправлять их; а обряды не столь уже существенны, их можно не трогать. Мудрый совет одного из «вселенских патриархов» не остановил Никона; в следующем году на очередном соборе всех сторонников старых русских обрядов отлучили от церкви.
Споры ревнителей древнего благочестия и никониан носили схоластический характер, касались обрядовой, внешней стороны церковной жизни, не затрагивая сути православного вероучения. Но фанатизм спорящих, их неуступчивость делали свое дело — с обеих сторон сыпались обвинения и проклятия, брань и угрозы.
В глазах ревнителей Никон — «волк в овечьей коже», «собака», «диавол», «враг церковный и еретик», «злый вожь», «адов пес» и т. д. Никониане отвечали тем же. Лазаря, одного из ревнителей, назвали «волком», «треокаянным Лазарем», «клеветником и мятежником», а его сочинения — «прелестным писанием» (от «прельщать» — смущать, призывать, обманывать), ложным и богомерзким.
Сторону ревнителей принимали многие знатные и богатые бояре, церковные иерархи, крестьяне и посадские люди. Первые опасались крайнего усиления власти царя и патриарха, ущемления своих прав и привилегий. Вторые видели в ревнителях людей, протестующих против власть имущих, от которых шло угнетение простого народа, социальных низов; под ((религиозной оболочкой, здесь, как это нередко бывало, скрывался антифеодальный протест, выражались оппозиционные настроения.
Именно в низших, средних слоях сельского и городского населения приверженцы ревнителей распространяли послания, письма Аввакума, Лазаря, Федора и иных проповедников старой веры. Консервативность их исходных позиций, призывы к «старине» в церковных делах, враждебность к новым обычаям, шедшим из Западной Европы, способствовали популярности антиникониан в широких массах народа, поскольку их взгляды, призывы и действия сливались с его борьбой против властей и феодалов, гнета и насилий, от них исходивших и церковью, патриархами освящавшихся.
Ведь это было время, когда власти обнародовали Соборное уложение, которое окончательно закрепощало крестьян. Вскоре началась война с Польшей из-за Украины, которая вызвала медную реформу и дороговизну, спекуляцию и голод. Тогда же разразилась чума, унесшая жизни тысяч людей. Замучили неурожаи.
Аввакум и прочие ревнители на чем свет стоит ругали и проклинали Никона, «носатого и брюхатого, борзого кобеля, отступника и еретика». Столь же живописно, выпукло изображал Аввакум и последователей ненавистного патриарха: «Посмотри-тко на рожу-то и на брюхо-то, никониян окаянный, — толст ведь ты! Как в дверь небесную вместитися хочешь?»
Одно время ревнители надеялись, что их поддержит Алексей Михайлович. Он поначалу стоял в стороне от реформы, проводимой Никоном. Но сочувствовал ей, поддерживал патриарха, и Аввакум в нем разочаровался, перестал считать «благочестивейшим и православнейшим» царем.
Проповеди и действия ревнителей постепенно приобрели социальный оттенок, особенно после церковного собора 1666–1667 годов, К этому времени произошли важные и драматические события, столкновение Никона с царем Алексеем Михайловичем. За этим спором и его развязкой скрывалось иное, более серьезное противостояние церковной и светской власти.
Русская церковь в XVII веке продолжала удерживать привилегии, которых давно лишились светские феодалы — князья и бояре: право производить суд над жителями своих владений, иметь своих служилых людей — бояр, дворян и др., свои учреждения — приказы. Никон в полной мере использовал власть не только в духовных, но и в светских, мирских делах.
Когда царь уезжал на театр военных действий (шла война с Речью Посполитой), он решал все дела, и начало записи приговоров Боярской думы достаточно ясно говорит о степени его влияния: «Святейший патриарх указал, а бояре приговорили».
Это заменяло обычную формулу: «Царь указал, а бояре приговорили».
Соборное уложение 1649 года запретило патриарху и прочим высшим иерархам приобретать новые земли. Но Никону, как говорится, и указ не в указ: по его просьбе царь приписал многие земли и крестьян к трем новым монастырям. Основал их патриарх, ставший владельцем всех трех обителей, хотя полагалось, чтобы они были собственностью патриаршей кафедры.
Вместе с царем Никон титуловался «великим государем». Непомерные гордость и властолюбие столкнули его не только с вельможами, светскими и духовными, которыми он помыкал, но и с царем. Еще когда его избирали в патриархи и Алексей Михайлович стоял перед ним на коленях, Никон, давая согласие, поучал царя, чтобы он не забывал его, патриарха, «послушати во всем, яко начальника и пастыря и отца краснейшего». Он всю жизнь был убежден, что духовная власть, священство выше светской власти, царства: «Яко же месяц емлет себе свет от солнца, такожде и царь поемлет посвящение, помазание и венчание от архиереа».
Но светская власть русского государя шла по пути усиления централизации, бюрократизации, и ее носитель не мог долго сносить патриаршие претензии, выходки второго «великого государя», к тому же претендовавшего на политическое первенство. Недовольство царя нарастало. Он перестал посещать службы, которые вел патриарх, приглашать его на приемы во дворце.
Обидчивый и гневливый Никон не выдержал — не) одном из богослужений в Успенском соборе отказался от патриаршества и покинул столицу. Уехал в один из построенных им монастырей — Воскресенский Новоиерусалимский под Искрой, к западу от Москвы. Никон ждал, что царь будет умолять его вернуться в Кремль. Но тот и не думал это делать. Обрадованный таким поворотом событий, отдал приказание подыскать нового кандидата в патриархи, более сговорчивого. Вокруг засуетились. Но не тут-то было. Никон к тому времени стал фигурой весьма известной, и не только в России, но и далеко за ее пределами, его считали одним из вселенских патриархов, а не только московским и всея Руси. К тому же Никон, сгоряча сказавший однажды, что готов благословить того, кто придет ему на смену, теперь, после происшедшего, не спешил давать согласие на уход, со сладким бременем власти ему расставаться не хотелось. И так продолжалось ни много ни мало восемь лет!
Церковный собор (1660 года) лишил Никона патриаршего сана. Но тот и в ус не дует. Епифаний Славинецкий, один из ученых богословов, с мнением которого считались, сомневается в обоснованности соборного решения. А власти, сам царь боятся его реализовать: что-де скажут восточные патриархи?
Стали их звать в Москву для суда над Никоном, но те не торопились: большинство их сочувствовало взглядам русского владыки. Только в 1666 году явились два патриарха, а два других прислали своих представителей. Начался суд, на который под охраной стрельцов привезли и Никона. Сам Алексей Михайлович говорил о его тяжкой вине: «Самовольно и без нашего царского величества повеления церковь оставил и патриаршества отрекся».
Патриархи поддержали русского царя, сказались, вероятно, старые традиции византийской церкви, подчинявшейся императорской власти, зависимость патриархов, живших под гнетом турецких султанов, от московской «милостыни», присущая им осторожность в отношениях с мирскими владыками. Их вывод звучал недвусмысленно: «Чтоб впредь он (Никон. — В. Б.) патриархом не именовался и не писался, а именовался бы и писался простым монахом Никоном и жил бы в монастыре тихо и немятежно».
Свергнутого патриарха сослали в Ферапонтов монастырь, потом перевели в Кирилло-Белозерскую обитель, где он и скончался в 1681 году.
В этом же году окончил свой земной путь и Аввакум, его фанатичный противник. Церковный собор 1666–1667 годов проклял всех противников реформы, начатой Никоном и продолженной никонианами, в том числе и царем Алексеем. Тот же собор приговорил отдать сторонников Аввакума в руки «градских властей», то есть мирских начальников, и судить их по Уложению. А согласно его нормам того, «кто возложит хулу на господа бога», полагалось сжечь на костре. Неумолимый закон привел в огонь и Аввакума, и других подвижников древнего благочестия, и многих их сторонников и последователей, которых с того памятного собора стали именовать расколоучителями, раскольниками.
Собор 1666–1667 годов и положил начало расколу в русской православной церкви. Старообрядцы, противники церковной реформы, тянули к старине, выступали против любых нововведний в церковно-обрядовой, литургической сфере. Они были консервативны, звали к прошлому. Но в глазах обиженных, угнетенных, среди которых были распространены подобные взгляды, решающее значение имело противостояние расколоучителей властям, не только церковным, но и мирским, гражданским, их выступление против государства.
Поддерживали раскол и представители знатных, богатых фамилий. Самые известные из них: боярыня Ф. П. Морозова, прославленная В. И. Суриковым, ее сестра княгиня Е. П. Урусова (обе умерли от голода и пыток в Боровской земляной тюрьме), князья Хованский и Мышецкий, представители других фамилий — Стрешнев, Соковнин, Потемкин и т. д.
Радикальные позиции раскольников из низов выявились в ходе восстаний второй половины столетия. Немногое время спустя после собора, положившего начало расколу, восстали монахи далекого северного монастыря на Соловках. Началось восстание как чисто религиозное движение. Местные монахи отказались принять новонапечатанные «никонианские» книги. Объясняли свою позицию откровенно и простодушно: «Как и прежние игумены исстари служили, повыкли и мы божественные литоргии служить по старым служебникам. А по новым служебникам для своей старости учитца не сможем же, да и некогда. Которое и учено было, и того мало видим».
В Соловецкой обители, богатой и обширной, помимо монахов, проживало много бельцов — работников, не получивших монашеского послуха. И монахи и бельцы на угрозы властей — заменить их настоятелей и т. д. — ответили посланцам царя решительно и непреклонно:
«Готовы мы единодушно все пострадать, а новые веры и учения и книг отнюдь все не приемлем».
В конце 1667 года правительство приняло строгие меры, распорядилось конфисковать все вотчины, имущество монастыря, закрыть пути снабжения всякими припасами:
«Того Соловецкого монастыря вотчинные села и деревни и соляные и всякие промыслы, и на Москве и в городех дворы со всякими заводы и запасы, и соль отписать на нас, великого государя.
Всяких запасов и соли, и всяких покупок с Москвы и из городов в тот монастырь не пропускать».
Со следующего года подошедшие сюда царские полки приступили к осаде монастыря. Но изолировать его не удалось: окрестные жители тайком снабжали монахов и трудников всем необходимым. Да и в самой обители, этой мощной крепости, хранилось большое количество всяких запасов. Осада продолжалась долгие восемь лет.
Под влиянием мирских людей, бельцов и разинцев, прибежавших в эти края после поражения, движение из чисто религиозного превратилось в антиправительственное, политическое. На шестой год восстания его участники настояли на том, чтобы собор монастырских старцев вынес решение: «Чтоб за великого государя богомолье отставить».
Столь же решительный тон отличает и другое его постановление: «Крест целовать, чтоб стоять и биться против государевых людей до смерти».
В ходе восстания черные старцы, основная масса монахов, выступали против монастырской верхушки — соборных старцев, требовали равных прав в управлении всеми делами обители. Они находили поддержку у служилых и черных людей — среди мирских низов.
Черные старцы и их сторонники посылали в Москву челобитные о старой вере, жалобы на архимандрита Варфоломея, которым были недовольны, требовали его сменить. В столице созвали специальный собор, который рассматривал эти челобитные и жалобы. Постановил послать на Соловки для сыска Сергия, архимандрита Ярославского Спасского монастыря. Тот прибыл осенью в сопровождении московских стрельцов. Но встретили его с открытой враждебностью, и архимандрит несолоно хлебавши поспешил покинуть негостеприимный кров.
Поморские жители открыто сочувствовали «отцам и страдальцам соловецкими», помогали им — присылали людей и съестное.
Лишь с помощью монаха-перебежчика, который показал осаждавшим потайной ход, стрельцам удалось ворваться в обитель и сломить сопротивление восставших. Случилось это 27 января 1676 года. В осаде в это время сидело до полутысячи человек, и они ожесточенно сопротивлялись. Почти все погибли в схватке, в живых осталось не более шестидесяти человек.
После подавления Соловецкого восстания усилились гонения на раскольников: последовали ссылки, сожжения на кострах видных его вождей во главе с Аввакумом.
Наряду с активной борьбой против феодальнокрепостнического режима, расколоучители и рядовые раскольники, особенно после поражений разинского и соловецкого движений, все больше становились на реакционный в своей основе путь пассивного непротивления злу, христианского послушания, ухода из мира и жизни. Они устраивали массовые запощевания (голодную смерть) и самосожжения (гари).
Проповеди и призывы расколоучителей делали свое дело; тому же способствовало разочарование бедных и угнетенных после кровавых погромов 70-х годов. «Гари» следовали одна за другой; за двадцать лет, с 1675 по 1695 год, их было около сорока; в огне погибли до двадцати тысяч старообрядцев.
Русские люди еще в XVII веке говорили о Сибири как о стране «человецев незнаемых», хотя начало контактов с ее обитателями относится к временам незапамятным. Несколько тысячелетий назад, когда народы не только восточной, но и западной части нашей страны находились на стадии первобытно-общинного строя, их связывал так называемый «нефритовый путь»: прибайкальские изделия из нефрита доходили до поселений Восточной Европы.
Позднее восточные славяне Поднепровья непосредственно испытали вторжение восточных степняков-кочевников: киммерийцев и скифов, сарматов и аланов, гуннов и авар, хазар и богар, печенегов и половцев. Все они, как и последовавшие за ними татаро-монголы, выходили из степей и лесов Заволжья и Средней Азии, южной Сибири и Прибайкалья, соседних районов. Эти бесконечные пространства пересекали русские люди (князья и бояре, послы и торговцы, пленники и прочие люди), когда ездили в Каракорум — ханскую ставку: во времена феодальной раздробленности Русь входила в число вассальных владений Золотой Орды, одного из четырех огромных улусов Монгольской империи.
Окончательное свержение ига Орды означало для русских начало борьбы с ее наследниками на востоке и юге. Уже в конце XV века, за сто лет до Ермака, первые русские отряды перешли «за Камень» — за Уральские горы, подчинили некоторых князьков угро-финских племен хантов и манси, которых тогда называли остяками и вогулами. Они находились в вассальной зависимости от Сибирского ханства — одного из осколков Золотой Орды, распавшейся еще в 1430-1460-е годы.
Промышленники и торговцы из России, появившись в низовьях Оби, перебирались потом к Енисею, доходили до его низовьев. Брали дань с местных жителей, сами добывали пушнину. Но надолго здесь не задерживались, что, впрочем, не помешало в середине следующего столетия включить в титул первого царя Ивана IV Грозного весьма важное добавление: «Обдорский, Кондинский и всех сибирских земель повелитель». А в конце правления Ивана Васильевича началось в полном смысле присоединение к России Сибири — обширного и малонаселенного края, по размерам в несколько раз превышающего европейскую территорию Русского государства.
Необъятные сибирские земли протянулись от Урала до Тихого океана на 8500 километров, а жило здесь всего 200 тысяч человек с небольшим, один человек на 75 квадратных километров. По языку они делились на несколько групп. В уральскую входили угро-финноязычные ханты и макси; ненцы, селькупы и другие с самодиискими языками; в алтайскую группу — тюркоязычные татары, киргизы, якуты и другие, монголоязычные буряты, дауры и др., тунгусо-маньчжуроязычные эвенки, нанайцы и др.; в палеоазиатскую группу — чукчи (луораветланы), коряки (нымыланы), ительмены (камчадалы) и др. Особое место занимали эскимосы, кеты и айны.
Северную, тундровую часть Западной Сибири населяли самодийцы, которых русские именовали самоедами: ненцы, жившие и к западу от Уральских гор, вплоть до Мезени, энцы и нганасаны. Прирожденные оленеводы, они также охотились на дикого оленя, а в низовьях Оби, Таза, Енисея и прибрежных водах Ледовитого океана — Дышучего моря кормились «от промыслов и от рыбных ловель».
Промышляли они песца, водоплавающую дичь. Пушниной торговали с русскими и хантами, вносили ясак, давали калым за девушек, которых брали в жены. В ход шли шкурки соболя, песца, горностая и других зверей, изделия из оленьих шкур.
У ненцев существовали патриархальные роды, делившиеся на большие и малые семьи. В большую семью входили родственники по крови (агнаты), а также по свойству (шурьи, зятья), вскормленники — воспитанники, жившие «в одном чуме» с главой семьи; рабы — военнопленные, прежде всего из женщин и детей.
Самый старший по возрасту становился и главой большой семьи; после смерти — его брат, следующий по возрасту, или, ввиду отсутствия братьев, сын.
Несколько родов могли объединиться в племя из нескольких сот человек. Одно такое племенное объединение, о котором сообщают русские источники, находилось в Березовском уезде, в низовьях Оби. «Большие Карачейские земли князец лучший Пось Хулеев кочевал со всем своим родом и с братьями и с кочевыми людишками».
Среди них долго сохранялась кровная месть, но уже появилась головщина — выкуп за убитого. Мужчины могли быть многоженцами, новых жен покупали. Было здесь и имущественное неравенство: наряду с «прожиточными людьми», которые имели большие табуны оленей, имелись «бедные», «худые», вплоть до безоленных, пасших оленей у богатых сородичей, живших в чужих чумах на положении захребетников.
Глава рода, которого русские звали князцом, имел полноту власти над жизнью и смертью «родовиков».
Об одном из них, энецком князце Итилиде, сообщают наблюдатели из русских: «Велел убить своего племянника Совку за ево воровство, что он из руской тюрьмы ушел и сторожа зарезал. И его самоядь (самоеды, самодийцы. — В. 6.), два человека, того же часу при нем, перед Итилидом, удавили ременьем и бросили под гору».
Отдельные роды и племена враждовали между собой — грабили кочевья, брали пленных. Религиозный культ носил родовой характер: глава рода, старейший по возрасту выступает в роли жреца. Появились и специалисты по общению с духами — шаманы.
Ненцы выплачивали России ясак песцами и соболями, впрочем небольшой, «без окладу» и без списков. Энцы вносили гораздо больше: от одного до четырех песцов в год с человека. Таймырские нганасаны давали сначала шкурки соболей, потом — замшевые оленьи кожи (ровдуги), по три-четыре ровдуги в год.
Южнее ненцев жили ханты и манси. У первых основным занятием было рыболовство, затем — охота на зверей и птиц; в районе Обской губы они имели оленьи стада. Манси занимались охотой, бортничеством; на Туре и Тавде — примитивным земледелием («наездом»), скотоводством. У обоих народов до прихода русских появились первые признаки разложения родового строя. Они сохранили тотемистические представления: в их культе зверей и птиц, предполагаемых родоначальников, особо почетное место занимал медведь.
Они делились на племена (волости), или, по определению русских, княжества; у хантов — Обдорское на нижней Оби, Кодское, Казымское и др., у манси — Кондинское и Пелымское. Влияние племенных князцов, военной знати — «служилых остяков», «мурз и сотников» — постепенно усиливалось. Русские власти привлекали их к управлению, сбору ясака.
Некоторые из них, чтобы упрочить свои позиции, принимали христианскую веру, например, потомки кодского князя Алача, владения которого располагались по реке Оби выше Березова. Правда, их притеснения вызвали в 1636 году возмущение местных хантов, их жалобы в Москву. Через семь лет князя Дмитрия Алачева с семьей вызвали ко двору, сделали московским дворянином, наделили жалованьем, поместным и денежным, и он не вернулся в родные места, умер вдали от них. С тех пор кодские ханты стали платить ясак не князьям, а в казну государеву.
Восточнее хантов и манси лежали земли селькупов; это — Нарымский, Кетский уезды и часть Сургутского, Томского уездов. Селькупы по языку — самодийцы, русские называли их остяками (из-за сходства их материальной культуры с хантской) и Пегой Ордой. Жили они по среднему течению Оби и ее притокам, ловили рыбу, охотились на пушных зверей, лосей, диких оленей, боровую и водоплавающую дичь. Платили самый высокий в Сибири ясак: по 10–12 соболей в год. Из-за промысловых угодий враждовали с энцами и прочими соседями. В их волостях, называвшихся по прозваниям князцов, рек, жило по 10–60 взрослых мужчин-охотников. Всего на 1629 год среди них числилось 606 ясачных людей.
Дальше на восток в Енисейском и Мангазейском уездах жили кеты (енисейские остяки); в Красноярском уезде, южнее кетов, располагались котты, арины и другие народы, родственные им по языку, отличному от языков уральской и алтайской семей. Их основными занятиями были охота и рыболовство, некоторые добывали железо из руды, а изделия из него использовали сами и продавали соседям. На 1629 год числилось 333 ясачных кета. Кеты объединялись в роды, были шаманистами.
Южнее манси, селькупов и кетов, в Тобольском, Туринском, Тюменском и Тарском уездах, располагались тюркоязычные сибирские татары. «Зверовые добычи и рыбные ловли» давали им пропитание, одежду. Собирали хмель. В Барабинской степи было развито скотоводство. Еще до прихода русских татары пахали землю, впрочем, в небольшом размере (обычно от 0,5 до 2 десятин на человека), наездом.
Под влиянием русских земледелие у татар понемногу расширялось. Существовала домашняя промышленность: изготовление кож, войлоков, холодного оружия, выделка мехов. Внутренняя торговля была развита слабо. Но татары выступали посредниками в транзитной торговле между Москвой и Средней Азией.
На базе патриархально-феодальных отношений расширяет свои земельные владения местная татарски знать — потомки мурз и беков хана Кучума, с ко рым воевал еще Ермак. Они, как и богатые русские, эксплуатируют бедных татар, попадавших к ним в кабалу. Об этом говорит, в частности, челобитная тюменских татар (1689 год): «А иным за скудностью для ясачного промысла вдаль ехать не на чем, потому что нужны (от „нужды“. — В. Б.) и бедны, жен и детей, и ружья, и платья, и дворов, и всяких угодий нет; работают у русских людей и у татар для корму. Да иные скитаются у города Тюмени в подгородных юртах у служилых татар и у захребетных татар, и в острожках, и в слободах, и в деревнях у русских людей. И от того многого разоренья стали нужны и бедны».
Захребетные татары, которых упоминает челобитная, сами зависели от знатных, богатых соплеменников: сторожили их дома, когда те находились на «государеве службе», пахали, вероятно, их землю. Но были согласно той же челобитной еще более бедные, чем захребетники, татары. На самом низу социальной лестницы располагались рабы, трудившиеся на знатных и богатых служилых татар.
Эта знать — «юртовские служилые татары» — насчитывала до 250 человек в Тобольске, от 75 до 100 — в Тюмени, от 40 до 60 — в Таре. Свое название они сохраняли по наследству. Служили царю в военных походах, «проезжих станицах и отъезжих караулах» и т. д. Юртовские татары каждого города составляли отряд во главе с «татарским головой», которого назначало правительство. Ямскую гоньбу, которую их обязали нести, они перекладывали на своих захребетников и родственников из тех, кто помоложе. Служили в роли толмачей-переводчиков. Власти постепенно переводили их в служилые люди по прибору. Лишь некоторые сохранили свое положение крупных землевладельцев или торговцев.
Тюркоязычными были и племена по верхней Оби и ее притокам, горного Алтая — шорцы, кумандинцы, кубалары, челканцы, еуштинцы (юшта). Оседлые люди, они занимались охотой, сбором орехов, съедобных кореньев (сарана, кандык, черемша). Выплавляли железо из руды, изготовляли из него оружие и прочие изделия. Русские люди отмечали их умение: «И в тех горах емлют кузнецкие (в районе Кузнецкого острога на нижней Томи, правом притоке нижней Оби. — В. Б.) есачные люди каменье, да то каменье разжигают на дровах и розбивают молотами намелко. А, розбив, сеют решетом. А, просеев, сыплют понемногу в горн. И в том (в горне. — В. Б.) сливаетца железо, и в том железе делают пансыри, бехтерцы, шеломы, копьи, рогатины и сабли, и всякое железное, опричь пищалей. И все те кузнецкие люди горазды делать всякое кузнецкое дело».
Эти «кузнецкие татары», как русские именовали шорцев, обменивали железные изделия у соседей на другие товары, платили ими же и мехами дань (алман) джунгарским правителям из Монголии.
Телесы, телеуты (тенгуты) и прочие жители южного Алтая были кочевниками-скотоводами, кое-где пахали землю (по рекам Чуе, Чулымшану). Восточнее, в верховьях Енисея, обитали тюркоязычные качинцы, кашинцы (предки кызыльцев, одной из составных частей хакасской народности), кетоязычные котты, асаны, арины, байкотовцы и др.; наконец, самодийцы-камасинцы, карагасы, кангаты, эудинцы и кайсоты. Их занятия — скотоводство, оленеводство, охота, рыбная ловля, мотыжное земледелие, сбор дикорастущих кореньев — давали средства существования и возможность вносить ясак тюркоязычным киргизам и тубинцам, монголоязычным бурятам и собственно монголам, которые эксплуатировали их как кыштымов (зависимых, ясачных людей, данников).
Киргизы, жившие между верховьями Оби и Енисея, занимались скотоводством, охотой, ловлей рыбы, земледелия не знали. Они делились на три племени или княжества: Алтысарское («нижние киргизы»), Алтырское («верхние киргизы»), Исарское, или Езерское («средние киргизы»), Тубинское было четвертым. Многочисленным князцам подчинялись человек по 40 ясачных людей (некоторым — по нескольку сот), которые платили ясак по 10 соболей с человека. Собирали ясак князцы без пощады: «Правят ясак с кыштымов, привязав к дереву, и стреляют по них из луков».
Старейший из князцов был главой Киргизской земли. Общий совет, созываемый из князцов и лучших улусных людей, решал важнейшие вопросы жизни киргизов.
Соседние монгольские правители — алтынханы и джунгарские хун-тайджи — время от времени подчиняли себе племена верхнего Енисея, которые давали им пушнину, лошадей, рогатый скот в качестве ясака или «запросов», поставляли воинов и подводы для послов. Карательные набеги, захват аманатов (заложников) тяготили местные народы, и они отдавались под русское покровительство. К этому вели и межплеменные столкновения, разорявшие местных жителей. В то же время киргизы и русские нередко нападали друг на друга.
Огромную территорию от Енисея до Охотского моря, от северной тундры до Приамурья и Монголии населяли эвенкийские (тунгусские) племена: «оленные тунгусы», «конные», или «скотные», и «пешие» (оседлые рыболовы, охотники на морского зверя). Главными их промыслами были охота на лосей, диких оленей, медведей и ловля рыбы; оленеводство выступало в роли подсобного занятия. Пользовались орудиями из железа (обменивали у соседей), кости и камня.
Жили родами, которые делились на патриархальные семьи. Главы родов и их родственники имели рабов, которые добывались в ходе межродовых и межплеменных столкновений. Их отдавали в заклад, продавали за соболиные шкурки, посылали «промышлять с собаченки на соболиный промысел». Большинство эвенков — «худые мужики»; но выделются и «лутчие люди», «добрые мужики».
Каждый род «по старине» владел определенной территорией, пользуясь «старыми зверовьями», «вековыми жирами». Во главе родов и племен стояли вожди: князья, князцы. Большую роль играло родовое или племенное собрание. Кровавые войны между родами и племенами прекратились у эвенков только с приходом русских. Почитали эвенки шаманов, способных, по их убеждению, причинять смерть «диавольскою силой».
Якуты, до прихода русских жившие по средней Лене и верхней Яне, с середины XVII века расселяются на запад, по реке Оленек, и на восток, по Яне, Индигирке, Алазее и Колыме. Разводили скот, лошадей. Богатые якуты имели по нескольку сот голов коров, быков, лошадей; бедные — несколько голов; были и бесскотные люди.
На зиму заготовляли сено. Подсобные промыслы — ловля рыбы, охота на зверя и птицу — особенно выручали бедняков. Еще до прихода русских якуты делали оружие из металла. Искусно плели сети из конского волоса, ремни и утварь из кожи.
Способы передвижения якутов зимой. Гравюра из книги Н.-К. Витзена. 1692 год.
Во главе племени или рода, по-якутски «джон», стоял тойон-князец, военный вождь. Родовая месть уступала место головщине — штрафу за убитого. Внедрялось и укреплялось право частной собственности на скот, покосы, рыбные ловли — их продавали и покупали, передавали по наследству, в аренду. Рядом с богатыми жили бедняки, которые «кормились рыбою и сосною» (истолченной сосновой корой — «заболокой»). Многие жили в работниках, вскормленниках — приемных детях, работавших на хозяев. Были и рабы, их приобретали в ходе войн, покупали. Родовой строй разлагался, и на смену ему шли патриархально-феодальные отношения.
Наряду с шаманизмом сохранялись тотемистические представления: каждый род имел своего предка-покровителя — жеребца, орла, гуся, лебедя, ворона и т. д. Особо почитались божества — покровители скота.
Как и у других народов, после вхождения в состав России якутские родовые и племенные объединения стали волостями. Их население вносило ясак мехами. Под влиянием русских якуты заводили земледелие, ускорился процесс феодализации.
Буряты, которых русские звали «братами», «братскими людьми», располагались к западу и востоку от Байкала. Круглый год на подножном корму пасся их скот. Атаман Перфильев говорил (1627 год) о главном их богатстве: «А коней и коров, и овец, и верблюдов у них бесчисленно».
В лесах устраивали облавную охоту. Кое-где пахали землю, сеяли просо, гречиху, ячмень, которые быстро созревали. Но земледелие, как и собирательство, служило подсобным занятием. Прибайкальские буряты ловили рыбу в озере. Некоторые добывали железо, соль. Скот, меха знатные люди обменивали на русские, китайские, бухарские товары.
Родовой строй постепенно уступал место феодальному, Князцы-шуленги возглавляли роды и племена. В Забайкалье, наряду с ними, в знать входили нойоны, тайши, зайсанги, даруги (названия все — монгольские). У них и у «лутчих людей» сосредоточивались богатства: скот, меха, земли. На них работали «улусные люди», или «ясачнме мужики», рабы (барлаг). Знатные управляли всем в племени или роду, несмотря на существование общинных сходов.
Бурятские князцы, с одной стороны, имели кыштымов (зависимых людей) в соседних племенах (у эвенков и др.); с другой — сами ппатили ясак монгольским правителям. Будучи шаманистами, буряты создали сложную иерархическую систему божеств, которым приносили жертвы.
Палеоазиаты крайнего северо-востока Азии — юкагиры, коряки, чукчи и ительмены — жили в условиях каменного века. Использовали каменные и костяные орудия, добывали рыбу и морского зверя, собирали корни растений, травы и ягоды. Охотились на оленей, соболей, лисиц, птиц. Обмен имел форму взаимного отдаривания. Были анимистами: верили в духов, весьма многочисленных, добрых и злых. С приходом русских от неолита перешли в век металла, от них переняли одежду, избы.
По Амуру и его притокам располагались селения дауров, дючеров, натков, гиляков (нивхов). На Сахалине наряду с гиляками жили айны. Дауры издавна знали земледелие, жили оседло, имели жилища маньчжурского типа (дым и тепло шли по трубам под нарами и через высокую деревянную трубу выходили вверх). С полей получали много зерна, овощей. Имели скот, занимались также рыболовством и охотой. Много торговали с окрестными племенами, китайцами и маньчжурами. Отношения у них были патриархальнофеодальные — с князцами, «лутчими» и «младшими», патриархальным рабством, эксплуатацией соплеменников. Князцы жили в укрепленных городках, временами платили дань китайскому богдыхану, потом — ясак.
Сходную жизнь вели дючеры. Натки и гиляки ловили рыбу, охотились на таежного и морского зверя. В отличие от дауров и дючеров не платили дань богдыхану. Жили они родовым строем.
В эту пеструю среду племен и народов, языков и вер, обычаев и культур русские люди пришли в XVII столетии.
Межродовые и межплеменные раздоры и войны, грабежи, превращение пленников в рабов, нападения правителей соседних государств и племен, превращение ряда племен в кыштымов (данников) постоянно нарушали обычное течение жизни коренных обитателей Сибири. Поэтому они нередко отдавались под покровительство России.
Их переход в российское подданство произошел довольно быстро, в течение всего одного столетия. Это немного, учитывая огромные расстояния, трудности передвижения (от Урала до Тихого океана по рекам и волокам тогда добирались за три-четыре года), малочисленность русских отрядов, сопротивление в некоторых случаях местного населения.
Впервые русские столкнулись с Сибирским ханством в XV веке. Тогда во главе его стоял Ибрагим, или, по русским источникам, Ибак, родом из династии Шейбанидов. Он был союзником правителей других татарских ханств — наследников Золотой Орды: Крымского, Казанского, Большой Ногайской Орды и Малой Ногайской Орды. Полстолетия с лишним спустя в состав России вошли Казанское и Астраханское хамства по Волге. Затем в подданство России вступила Башкирия, и русские владения оказались рядом с Сибирским ханством.
Уже тогда, в 1555 году, его правитель хан Эдигар (Едигер, по русским источникам) просил царя Ивана IV о покровительстве: вассальная зависимость от России, как он рассчитывал, должна была помочь в обороне от Шейбанидов, бухарских властителей. Сибирский «юрт» начал платить Москве дань пушниной. Хан Кучум, из Шейбанидов, сменивший Эдигара, сначала продолжал вносить дань, но потом, после прихода в 1571 году крымского хана Девлет-Гирея к Москве и сожжения русской столицы, разорвал вассальные отношения. Его отряды стали нападать на русские владения.
С 70-х годов XVI века началось продвижение русских людей в Западную Сибирь. Организовали его Строгановы, богатые сольвычегодские промышленники. Их владения по Каме и Чусовой стали исходной базой проникновения за Урал. Туда, на Обь, для покупки пушнины едут люди Строгановых. А в начале следующего десятилетия там появился Ермак с дружиной. Он разгромил войско Кучума и занял его столицу Кашлык.
Закрепиться в Сибири тогда не удалось. Но уже в 80-е годы там начали появляться городки, основанные русскими: Верхне-Тагильский, Обский, Тюмень, Тобольск. А в конце следующего десятилетия русские ратники окончательно разгромили Сибирское ханство, и оно перестало существовать.
В Сибирь шли не только служилые люди воинского чина, ватаги охотников, скупщики пушнины, но и крестьяне, искавшие свободную обетованную землю. Правительственные отряды основывали новые города: Березов, Верхотурье, Туринск, Тару, Сургут, Нарым, Томск и другие на исходе XVI века и в начале XVII.
Промышленные, торговые люди всеми путями, правдами и неправдами, добывали «мягкую рухлядь» — пушнину. За нее выручали большие деньги на русском рынке, за рубежом. Крестьян же интересовала земля, возможность трудиться на себя, без помещиков.
Путь в Сибирь был долгим, трудным, тернистым. Из Москвы ехали через Ярославль на Вологду, оттуда плыли по Сухоне, Северной Двине, Вычегде, Выми.
С верховьев Выми волоком перебирались в верховья Ижмы, с нее в Печору, далее на ее правый приток Усу, с верховьев которой волоком, через северную часть Уральских гор, на великую реку Обь около Обдорска. Некоторые предпочитали после Печоры идти морским путем до Обской губы.
Помимо северного пути, существовал южный — по Каме и Чусовой, далее, после перехода через «Камень», в верховья Туры, по Туре, Тоболу, Иртышу до той же Оби.
С Оби шли дальше, на другие великие реки Сибири — Енисей, Лену, Амур. И так до Тихого океана, до естественных рубежей восточносибирской земли. Туда вели тоже два пути — северный и южный. Первый начинался в устье Оби, откуда плыли по Обской губе в Мангазейское море, потом вниз по реке Таз мимо Мангазейского острога, построенного на рубеже XVI и XVII веков, волоком перебирались на верховья Турухана, впадавшего слева в Енисей. Здесь, в месте слияния двух рек, стояло Туруханское зимовье (Новая Мангазея, 1607 год). Отсюда по Нижней Тунгуске, правому притоку Енисея, переходили в верховья Чоны, с нее — на Вилюй и Лену. С последней, по притокам, по суше и морю передвигались дальше на северо-восток: на Яну, Индигирку, Алазею, Колыму, Анадырь.
На Лене же, в районе устьев Вилюя и Алдана, смыкались северный и южный пути. Южный шел от Тобольска на Иртыше, потом вверх по Оби или от Березова, тоже вверх по ее течению, далее по Кети, ее правому притоку; с ее верховьев волоком на левый приток Енисея, затем на Енисей в районе Енисейского острога (1619 год), далее — по Верхней Тунгуске, волоком из Илимского острога (1630 год) на Лену у Усть-Кутского острога (1631 год), потом по Лене к устьям Вилюя и Алдана.
От этих основных путей шли ответвления на восток и юг. Продвижение русских людей, военных и «охочих», происходило очень быстро. Их путь отмечают построенные ими городки-остроги, например, Красноярский (1628 год), Братский на Ангаре, левом притоке Верхней Тунгуски (1630 год), Верхоленский (1642 год), Киренский (1631 год), Олекминский (1635 год), Ленский, или Якутск (1632 год), Жиганский на нижней Лене (1632 год), зимовья Верхоянское на Яне (1638 год), Зашиверское на Индитрке (1639 год), Нижне-, Средне- и Верхне-Колымские (1643–1647 годы), Анадырский острог (1 649 год). В те же 30-40-е годы русские открыли и обследовали устья всех крупных рек Северо-Восточной Азии, Чаунскую губу. Много здесь сделали экспедиции Ильи Перфильева (1633 год), Ивана Реброва (1633 год), Елисея Бузы (1636 год), Михаила Стадухина (начало 40-х годов).
Такое стремительное движение на восток объяснялось просто — поисками новых богатств, прежде всего пушного зверя, В Западной Сибири, например, в Мангазейском уезде, его «испромышляли» к середине столетия, и Мангазея, эта «златокипящая государева вотчина», дававшая казне более полутора десятков тысяч рублей в год одной таможенной пошлины, уже в 60-е годы запустела. Морские поездки сюда прекратились, иссяк приток промышленников и торговцев.
В 1648 году из устья Колымы вышли морем шесть кочей (судов) холмогорца Ф. А. Попова и казака С. Дежнева. Дежневский коч прошел проливом мимо Большого Каменного Носа, и вскоре корабль выбросило на берег, «прошед Анадырское устье». Так был открыт пролив между Азией и Америкой. Храбрый руководитель экспедиции зазимовал в низовьях Анадыря, а в следующем году пошел по нему вверх, в его среднем течении основал Анадырский острог. Здесь сошлись пути-дороги Дежнева и Стадухина, который прибыл сюда сухим путем, через Становой хребет. Первый вернулся на Колыму, второй отправился к рекам Пенжине и Гижиге и вышел к Охотскому морю (1651 год). А Ф. А. Попов оказался на Камчатке, куда приплыл по Тихому океану в 1648 году, В это же время русские основали Косой острожек — будущий Охотск. Позднее, в самом конце столетия, экспедиция В. Атласова (1697–1699) положила начало продвижению на Камчатку и Курильские острова, а также в Америку.
Отряды русских людей, за полстолетия добравшиеся до берегов Тихого океана, насчитывали, как правило, по нескольку десятков, лишь изредка 200–300 человек. Сопротивления, во всяком случае серьезного, они не встречали; причины этого — малочисленность, разноплеменность аборигенного населения, отсутствие у местных жителей политической, военной организованности. Межплеменная рознь их ослабляла, более того, заставляла искать помощи русских отрядов в борьбе друг с другом, вступать в российское подданство.
Например, ханты и манси, подчинявшиеся Сибирскому ханству, при первой возможности освободились от него, «поклонились» ясаком русским, перешли к ним в подданство. То же делали другие кыштымы по всей Сибири: одни хотели порвать с зависимостью от киргизов или бурят, другие — от монгольских, джунгарских или маньчжурских правителей. Местную знать русские власти привлекали на свою сторону подарками, поддержкой в борьбе с недовольными одноплеменниками и чужеземцами.
В середине века русские появляются и на Амуре. Идут сюда из Енисейска и Красноярска через владения бурят к Байкалу, в Забайкалье или с севера, со стороны Лены и Якутска. Еще в 1643 году из Якутска отправился отряд В. Д. Пояркова. По Лене, Алдану, Учуру и Гонаму он добрался до Яблонового хребта, перевалил через него и спустился в Зею, по ней — на Амур. Дошел до его устья, собирая по пути ясак, весной 1645 года вышел в Охотское море. Поплыл на север вдоль берега, вошел в реку Улью, южнее Косого острожка, потом через Становой хребет прошел в реку Маю и по Алдану, Лене вернулся в 1646 году в Якутск.
Через три года большой поход на Амур возглавил Ерофей Павлович Хабаров, торговый человек из Устюга Великого. Он тоже прошел по Амуру. Его сменил А. Степанов.
В Приамурье появляются русские городки, зимовья, слободы: Албазинский (1651 год), Кумарский (1654 год), Косогорский (1655 год), Нерчинский (1658 год). Приамурье входит в состав владений России. Здесь ее проникновение встречает недовольство, сопротивление правителей Маньчжурии, Китая, хотя эти земли им не принадлежали. Они организуют нападения на русские поселения, разоряют некоторые городки, например Албазинский. Нерчинский договор 1689 года разграничивает владения России и Китая по Амуру и его притокам.
К концу столетия русские владения на севере и востоке подошли к естественным рубежам — кромке Ледовитого и Тихого океанов. На юге продвижение, встретившись с противодействием киргизских и джунгарских, маньчжурских и китайских феодалов, приостановилось на линии Курган — Кузнецк — Красноярск — Селенга — Аргунь — устье Амура.
Управлением Сибирью ведал в Москве сначала Посольский приказ, потом Приказ Казанского дворца. А в 1637 году создали специальный Сибирский приказ. «Дальняя заочная государева вотчина», как в столице называли Сибирь, была уж очень велика и потому, помимо воевод, подчинявшихся соответствующим приказам и имевшихся как в Европейской России, так и в Сибири, здесь организуются округа, разряды, крупные территориально-административные единицы, руководители которых управляли рядом уездов, причем несравненно более крупных в Сибири, чем в европейской части страны. Так появились разряды Тобольский и Томский, Енисейский и Якутский; первый считался главным, а его центральный город Тобольск стал своего рода сибирской столицей. Из него воевода руководил внутренней, отчасти и внешней политикой Сибирского края.
Воеводы с промышленниками собирали с местного населения, точнее — со взрослых мужчин, ясак — ежегодную подать. Ясачных людей переписывали, составляли ясачные книги по волостям — бывшим родовым и племенным территориям. Во главе волостей обычно ставили местных князцов, сотников, становившихся таким путем служилыми людьми Русского государства.
Размер ясака колебался в зависимости от местности, ее богатства пушным зверем. Помимо ясака из соболя, горностаев, бобров, лисиц, белки, взимались «поминки» (подарки) для царя и воевод. Обложение оказалось тяжелым, начали расти недоимки. Донимали местных жителей ямская гоньба и другие повинности, злоупотребления воевод и управителей, вольных промышленников и торговцев. Они произвольно занижали цены на сдаваемую пушнину, грабили местных жителей, спаивали и обманывали их.
Правительство, с одной стороны, стремилось остановить произвол по отношению к ясачным людям, предотвратить их обнищание и разорение; с другой — строго и неукоснительно требовало полного сбора ясака, недоимок, понуждая тем самым к репрессиям воевод и прочих чиновников, с которых угрожало взять всякие недоборы. Местные власти, требуя ясак, брали с податного населения присягу (шерсть) и аманатов (заложников).
Рост эксплуатации, притеснений, насилий вызывал естественный протест местных жителей. Одни бежали в глухие места, другие отказывались платить ясак, убивали представителей царской администрации. Наконец, поднимались на открытую борьбу: с середины до конца столетия по Сибири прокатывается волна восстаний, в которых, наряду с русскими, участвовали, нередко вместе с ними, и нерусские народы.
В Сибири оседали приходящие с запада, из-за Урала русские, украинцы, литовцы и другие. Это были служилые, посадские люди, крестьяне, всякие гулящие, набродные, нищие. В среде служилых людей сразу начиналось размежевание на верхушку, обычно из детей боярских (низов русского дворянства) и прочих зажиточных людей, и служилую мелкоту (стрельцы, казаки и др.). Такое же расслоение характерно для торговопромышленных людей. В конце столетия посадских в Сибири было 2500 человек, военно-служилых людей — раз в пять больше. Часть, нередко весьма значительная, служилых людей (20–25 процентов) и посадских (до 40 процентов) занималась сельским хозяйством, чтобы прокормиться. Хлеба в Сибири не хватало, а его доставка из Европейской России была делом дорогим, долгим и хлопотным.
Чтобы завести, увеличить пашню под зерновые, власти переселяли сюда принудительно поморских крестьян, набирали вольных («охочих») людей, сажали на землю ссыльных. Но все эти меры давали незначительный результат. Дело поправил простой люд: крепостные крестьяне, бежавшие от своих помещиков и вотчинников из Европейской России, заводили пашню в подходящих местах. Например, в 60-80-е годы многие из них появились в Приамурье. Здесь числилось в это время почти 330 крестьянских селений.
Крестьяне-поселенцы получали от властей «подможные деньги на подъем, на дворовое строение, на платье и на всякой обиход», инвентарь, скот, семена. Их на несколько лет освобождали от налогов. Давали землю в условное владенье, поскольку верховным ее собственником являлся царь. Взамен крестьян обязали пахать «государеву пашню» — одну десятину за четыре, выделенные в «собинное» (личное) владение крестьянина. Положение подобных земледельцев напоминало статус дворцовых крестьян. Надзор, причем очень строгий, за их работой и повседневной жизнью осуществляли слободские приказчики, как правило, из детей боярских.
Помещичьего землевладения в Сибири не было. Но монастырское появилось: Тобольский архиерейский дом, монастыри владели немалыми землями, промыслами и зависимыми крестьянами (в конце столетия — около 1,5 тысячи дворов).
К концу столетия русское население насчитывало 25 тысяч семей; из них 11 тысяч, около половины, были крестьянскими. Крестьяне оседали преимущественно в южносибирских уездах. От налогов и повинностей, произвола воевод и приказчиков русские поселенцы бежали, «брели розно» в новые места, отказывались пахать «государеву десятинную пашню», выполнять ямскую и прочие повинности, убивали представителей администрации. Поднимались на открытые восстания.
Присоединение Сибири к России стало поворотным моментом в истории местного населения. Оно положило начало подъему в развитии производительных сил: земледелия, промышленности (открытие и добыча руд, соли), сближению русского и нерусских народов.
Под влиянием русских местные жители переходят к оседлой жизни, земледелию. Перенимают у них орудия труда — пилу, долото, стамеску и др., рыбной ловли (перемет). Русские, в свою очередь, узнают много важного от местных жителей о сибирской природе, флоре и фауне, перенимают у них одежду и др. Обе стороны обогащают друг друга знанием своих языков, обычаев, преданий, предметов материальной культуры. Их сближению способствуют брачные связи, совместная борьба с набегами враждебных соседей-феодалов, уменьшение или прекращение межплеменных раздоров, наконец, совместные выступления против угнетателей. За общением, сближением трудовых масс русского и сибирских народов было будущее.
Лишь к середине столетия появилась возможность воссоединить часть древнерусских земель, входивших некогда в состав Киевской Руси. Они давно, после установления на Руси порядков феодальной раздробленности и ордынского ига, были захвачены правителями Великого княжества Литовского. Объединение последнего с Польшей и создание двуединого государства — Речи Посполитой (по Люблинской унии 1569 года), Брестская церковная уния (1596 год) привели к ужесточению крепостнического, национального и религиозного гнета.
Значительная часть украинской и белорусской шляхты приняла католичество или униатство, ополячивалась, чтобы сохранить и увеличить свои привилегии (князья Вишневецкие, Заславские, Збаражские, Лукомские, Острожские, Пронские, Ружинские, Слуцкие, Соколинские, Чарторыйские, паны Гойские, Калиновские, Кирдеи, Семашки, Тышкевичи, Халецкие, Ходкевичи и многие иные). Но простой люд упорно сопротивлялся, хранил язык, веру, обычаи предков, тянулся к своим братьям по происхождению, языку, вере — русским, к Москве. Все попытки королевских властей, феодалов-католиков и униатов вытравить эти стремления хлопов не давали результатов.
Народные низы вели постоянную борьбу с угнетателями — панами, их управителями, арендаторами, корчмарями, ростовщиками. Опорой всех холопов стала Запорожская Сечь — вольное казачество, обосновавшееся в низовьях Днепра, в районе порогов.
Часть казаков, наиболее крепких, богатых, с 70-х годов XVI века зачислили на службу польскому королю внесли в реестр (список). Реестровые казаки получали от властей пушки, знамена. Корона смотрела на них, как на военную силу, использовала их в войнах с иноземцами, поручала им полицейские функции — усмирение недовольных внутри страны. Но большинство запорожцев составляли нереестровые.
Запорожское «товариство», или «лыцарство», располагалось на острове Хортица на Днепре. Казацкие курени, склады, мастерские, кузницы, канцелярии и прочее были обнесены земляными валами с башнями. Здесь стояли пушки. Посредине Сечи располагался майдан-площадь, где собиралась рада — общая сходка. Она решала все важнейшие вопросы жизни казацкой общины.
Южнее Сечи, в густых камышах, тайниках сечевики прятали казну, чайки — легкие суда; пушки и самопалы прикрывали подходы к Сечи. Еще ниже, в степи, на курганах постоянно дежурили казацкие сторожи, разъезды. В зимовниках их хозяева, большей частью богатые запорожцы, держали работников из «черни», «голоты», «сиромахи». Они добывали рыбу, зверя, мед и др.
Среди запорожцев, помимо украинцев, немало было русских (московитов, москалей) и белорусов, а также поляков, валахов, турок, евреев, цыган и прочих.
На радах казаки выбирали кошевого атамана и старшину — судью, писаря, есаулов. В куренях, которые являлись и военными подразделениями (Киевский, Полтавский, Переяславский, Донской, Батуринский и т. д.), избирали куренного атамана.
Запорожцы не раз ходили походами на Крым и Турцию, отбивали их нападения на Украину и Россию. Объединялись с донцами против общих врагов. Громили турецкие владения у Константинополя (Стамбула) и Синопа, Трапезунда и Кафы, Варны и Силистрии. Борьба против турецко-татарской агрессии прославила казаков, их предводителей.
С усилением гнета панов на Украине запорожцы все чаще переносят свои удары на врагов внутренних,
Магнаты и шляхтичи владели огромными имениями, выжимали все соки из своих подданных. Князьям Острожским принадлежали 80 городов и местечек, 2760 сел, Вишневецким — 40 тысяч крестьянских и мещанских дворов (характерно название их владений — Вишневеччина), Конецпольский только на Брацлавщине (Правобережная Украина) имел 170 городов и местечек, 740 сел. В их владениях, помимо крепостных крестьян и мещан, то есть ремесленников и торговцев, жили городовые казаки, мелкие землевладельцы и другие.
Роскошь, мотовство, увеселения требовали больших денег, и паны непрерывно увеличивали барщинные работы, оброчные платежи. Их произвол не знал границ. Как правило, крупные владельцы жили в городах, прокучивая средства, полученные с подданных. А собирали деньги с хлопов управители и арендаторы, которых ненавидели все простые люди. Современники, причем из числа поляков, католиков, говорили о чудовищной эксплуатации украинского народа, его невыносимом положении:
«Азиатские деспоты во всю жизнь не замучат столько людей, сколько их замучат каждый год в свободной Речи Посполитой». (Поляк Симон Старовольский.)
«Нет государства, где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас под беспредельною властью шляхты». (Иезуит Петр Скарга.)
О крайней бедности и бесправности местных крестьян писал де Боплан, известный военный инженер из Франции, посетивший Украину в середине XVII века.
Он же отмечал «великие привилегии польского дворянства, которое живет словно в рею».
То же испытывали и украинские мещане. Их притесняли в ремесленных и торговых делах, что вынуждало их переходить к земледелию. А это сближало их по положению с крепостными крестьянами. Паны наступали на городовых казаков, превращая их в холопов, мещан. Казаки, спасаясь от неволи, бежали в Запорожье, степи, в Россию.
Уже к концу XVI столетия ситуация на Украине обостряется. Вспыхивают мощные крестьянско-казацкие восстания. Их участники выступают против панско-шляхетского гнета, за сохранение родного языка, обычаев предков, за православную веру.
Первое возглавил Криштоф Косинский, мелкий украинский, или «русский», как его называют документы, шляхтич, казацкий гетман (1591–1593 годы). Повстанцы захватили Белую Церковь, Переяслав, Триполье и осадили Киевский замок. Еще больший размах получило восстание Северина Наливайко, Григория Лободы, Матвея Шаулы (1594–1595 годы). Они взяли много городов и селений на Украине и в Белоруссии, жгли замки, имения феодалов, расправлялись с владельцами. Станислав Жолкевский, известный полководец, магнат, не мог не признать в письме канцлеру Яну Замойскому: «Вся Украина показачилась».
Польские и литовские войска беспощадно подавляли восстания. Но кровавые расправы не могли заглушить протест угнетенных. С середины XVI века в Прикарпатье, Закарпатье, Буковине началось движение опришков — народных мстителей, укрывавшихся в горах. Продолжалось оно и в следующем столетии. Особенно широкий размах приняло в 1630-е-начале 1640-х годов, когда жители многих сел сплошь становились опришками.
В начале XVII века народные движения на Украине и в Белоруссии продолжались. В борьбе с ними польские власти пытались опереться на реестровых казаков, верхушку казачества. Среди них было немало землевладельцев, переходивших к оседлой жизни, эксплуатации казацкой бедноты — голоты, сиромы. Именно из реестровых казаков вырастали будущие феодалы, казацкая шляхта.
В 1625 году коронный (польский) гетман Конецпольский заключил договор с реестровыми. Их численность устанавливалась в шесть тысяч человек. Это войско делилось на шесть полков, одновременно являвшихся территориально-административными единицами: Белоцерковский, Каневский, Корсунский, Переяславский, Черкасский, Чигиринский. Гетманом реестровых казаков был тогда Петр Сагайдачный. Выходец из украинской шляхты (родился в Самборе, Западной Украине — в Галиции), он окончил известную Острожскую школу (в городе Остроге — резиденции магнатов Острожских), стал незаурядным политическим деятелем, выдающимся полководцем. 40-тысячное казацкое войско под его командованием в битве под Хотином в 1621 году спасло от поражения польскую армию и вместе с ней разгромило турецкую армию султана Османа И. За год до этого у деревни Цецоры, под Яссами, Искандер-паша наголову разбил польское войско С. Жолкевского.
Сагайдачный был сторонником воссоединения Украины с Россией. В то же время старался жить «всегда в миру с панами», как о нем говорили, укреплять положение реестровых, казацкой старшины, а «казацкую чернь» не жаловал, притеснял; от него «поспольство (простой люд, — В.Б.) очень терпело». Его реестровые зорко следили за сечевиками и прочими «своевольцами», пресекали их недовольство, протест.
Ряды казачества, в том числе сечевого, росли. К ним бежали, «показачивались» многие крестьяне и мещане. Их поддерживал весь простой, угнетенный люд. Крестьянско-казацкие отряды — загоны вели борьбу с панами, Многие украинцы переселялись в русские города и селения. Неоднократно ставили вопрос о вхождении Украины в состав России, Об этом в 20-е годы говорили в Москве послы Сагайдачного, епископ Исайя Копинский, митрополит Иов Борецкий.
В 1630 году началось новое восстание. Возглавил его Тарас Федорович — Трясыло, кошевой гетман Войска Запорожского, человек энергичный, умный, дальновидный. К запорожцам присоединились реестровые. Восставшие заняли города Переяслав, Черкассы, Корсунь, Канев. Коронный гетман Конецпольский послал против повстанцев войско во главе со Станиславом Лащем, человеком свирепым и беспощадным. Его путь к Днепру отмечали пожары и залитые кровью города и селения. В конце весны — начале лета у Переяслава начались бои между войсками Лаща и Трясылы. Поляки несли большие потери. Погибло более 10 тысяч польских воинов, среди них много знатных панов. Лащу пришлось бы совсем плохо, если бы не предательство старшин реестровых. Тарас Федорович с 10 тысячами своих казаков ушел в Сечь.
Польские власти действуют то кнутом, то пряником. «Статьи для успокоения русского народа», изданные ими три года спустя после восстания Трясылы, признают право украинских подданных («русских») на православную веру. Киевским митрополитом назначают Петра Могилу — сторонника соглашения с поляками.
На казаков же сыплются репрессии: строго проверяют списки реестровых, выгоняют из их числа незаконно, с точки зрения властей, попавших в их ряды хлопов. Этих «выписчиков» возвращают «к плугу» — в панские имения.
Связи Сечи с «волостью», то есть остальной Украиной, строго преследуют. К северу от Сечи, у начала порогов, летом 1635 года ставят на правом высоком берегу реки крепость Кодак. «Кодацкая фортеция», очень сильно укрепленная, должна была препятствовать связям между сечевиками и украинским посольством. Но тогда же, в августе, Иван Сулима, гетман нереестровых казаков, штурмует Кодак и захватывает его. И опять полякам помогает предательство: Сулима гибнет, и крепость переходит к врагу.
Через два годы снова восстали нереестровые. Возглавили их Павел Бут (Павлюк), Карп Скидан, Семен Быховец. Движение потопили в крови князья Потоцкие, Николай и Степан, тот же Лащ: сгоревшие села и хутора, виселицы вдоль дорог на многие версты отметили их кровавое торжество.
На следующий год польский сейм ввел «Ординацию Войска реестрового Запорожского», которое возглавили поставленные поляками комиссар, есаулы, полковники; выборность казацких старшин отменили, казаков лишили права своего суда. Реестровым, число которых устанавливалось в шесть тысяч человек, запретили поддерживать отношения с запорожцами-сечевиками, мещанами и прочими. Селиться, заводить собственность им разрешали только на южном пограничье, что сталкивало их с теми же запорожцами и другими «своевольниками».
В ответ запорожцы снова поднимают восстание. Его возглавляют Яцко Острянин, Карп Скидан и Дмитр Гуня. Они берут Кременчуг, Хорол и другие города, громят коронное войско Станислава Потоцкого и реестровых казаков Ильяша Караимовича. Летом 1638 года Иеремия Вишневецкий приводит новое большое войско. Идут ожесточенные кровопролитные бои. Острянин и часть повстанцев уходят на восток, в русский город Чугуев. Другая их часть остается в таборе под Жолнином во главе восставших становится Дмитр Гуня. Табор осаждают поляки. Карп Скидан, шедший на помощь, терпит поражение.
Гуня увел казаков из лагеря на берег Днепра, где они выстроили полевые укрепления. Враги не могли их взять, но голод заставил повстанцев сдаться. Рассвирепевшие паны залили кровью Украину. Но Гуня с частью запорожцев перебрался на Дон.
Реестровые признали Ординацию 1638 года. Нереестровые, хлопы, мещане не хотели подчиняться панскому ярму: многие уходили в Белогород, Севск, Путивль, Рыльск и другие русские города и уезды. Шли сотнями и тысячами, иные — в одиночку. Русские власти принимали их, давали жалованье, землю, хлеб, оружие, средства на обзаведение хозяйством. Места, где они селились, располагались по границе с Диким полем. Впоследствии они стали именоваться Слободской Украиной.
На следующий год после восстания Острянина, Скидана и Гуни польские власти построили новую крепость в Кодаке, втрое больше старой, разрушенной повстанцами. Станислав Конецпольский, коронный гетман, торжествовал: с его точки зрения, Кодак был неприступен. Мало тогда известный Чигиринский сотник Богдан Хмельницкий уверенно заметил: «Рукой сделанное рукой разрушается».
После подавления восстания 1638 года Украина десять лет не знала крупных движений против панов и шляхты, которые считали это время «золотым покоем». Но хлопы и мещане продолжали бежать на юг, к сечевикам и в другие места. Во многих селах горели панские усадьбы, а их хозяева становились жертвами классовой мести. Продолжали свою борьбу в Карпатах опришки. Так что полного «покоя» паны не получили. А в конце 40-х годов они испытали потрясение такой силы, что и те, кто остался в живых, и их потомки навсегда сохранили страшные воспоминания о вышедшей из берегов ненависти свох подневольных, силе их ударов и расправ со своими притеснителями.
Восстание на Украине и в Белоруссии, начавшееся в 1648 году, вылилось в мощную национально-освободительную и антифеодальную войну обоих народов против панско-шляхетского гнета, за социальное и национальное освобождение, за воссоединение с Россией. Она стала одним из самых сильных и широких народных движений, охвативших Европу середины XVII столетия.
Английская буржуазная революция во главе с Кромвелем, Фронда во Франции, восстания в Южной Италии и Сицилии, Австрии и Польше, Швеции и России и др. — все они происходили в конце 40-х — начале 50-х годов и поразили воображение современников. Один из них говорил, что XVII век «замечателен в своем роде теми удивительными и великими революциями, которые в нем произошли… Восстания в этом веке были часты как на востоке, так и на западе». Другой считал, что в лице Богдана Хмельницкого явился «российский Кромвель».
Национально-освободительная война 1648–1654 годов носила всенародный характер. В общенациональный блок вошли крестьяне, мещане, рядовые казаки — главная движущая сила восстания, затем — средние слои ремесленно-торгового населения городов, реестровое казачество, казацкая старшина, мелкие украинские феодалы, духовенство. Все эти слои страдали от иноземного угнетения, упадка крестьянского и феодального хозяйства, городов, уменьшения населения на Украине. Всех их объединяло одно — жажда национального освобождения, хотя конечные цели у них были разными.
Возглавивший движение Богдан Хмельницкий, сам немало потерпевший от польских властей, в конце января собрал в низовьях Днепра отряд в 300 повстанцев и неожиданно напал на Запорожскую Сечь, разгромив стоявший там польский гарнизон полковника Гурского. Реестровые из гарнизона перешли на его сторону. Казаки избрали Хмельницкого кошевым гетманом Войска Запорожского, и вскоре началось его победное шествие по Украине. Сечь стала плацдармом для развертывания освободительной борьбы. В Запорожье со всех сторон потянулись казаки, крестьянские и прочие отряды, поднятые вестью о смелом нападении Богдана. Весной в движение включились народные низы на Киевщине и Полтавщине.
Для подавления восстания в район Черкасс и Корсуня прибыла регулярная армия Н. Потоцкого, коронного гетмана, и М. Калиновского, польного гетмана. Против повстанцев действовали военные отряды магнатов.
Хмельницкий тем временем собирал в Сечи силы. Союзе крымским ханом Исламом Гиреем, приславшим на помощь пятитысячный конный отряд, обеспечил гетману тыл. Весной он вышел из Запорожья на север. Навстречу ему двигался Н. Потоцкий. Он разделил свою 30-тысячную армию на три части: основная (20 тысяч человек) осталась у Черкасс и Корсуня, продолжая вести борьбу с крестьянскими отрядами; вторая (6 тысяч человек) во главе с С. Потоцким и Я. Шембергом направилась степью к Запорожью; наконец, третья (4 тысячи реестровых, 2 тысячи наемников) во главе с есаулами Барабашем и Караимовичем плыла по Днепру. Гетман планировал соединить вторую и третью части своей армии у Кодака, чтобы объединенное войско из 12 тысяч человек повело наступление на Сечь.
Ошибку гетмана, разделившего свою армию, Хмельницкий использовал как нельзя лучше. 19 апреля его передовой отряд неожиданно напал на врага у ручья Желтые Воды, притока реки Ингулец. Гетман Потоцкий, не знавший о местоположении отряда, плывшего по Днепру, и войска Хмельницкого, отступил за ручей и окопался в таборе (обозе). Вскоре подошли главные силы повстанцев (8 тысяч казаков и татарский отряд), а также реестровые казаки из войска, плывшего по Днепру: их поднял на восстание Ф. Джалалий, сторонник Хмельницкого; они перебили старшин, в том числе Барабаша, наемников и 2 мая явились в повстанческий лагерь у Желтых Вод.
На следующий день оба войска вышли из таборов и встали, каждое в одну линию, друг против друга. Хмельницкий атаковал врага силами запорожцев с фронта и флангов, в тыл ему послал крымцев. Поляки понесли большие потери и отступили в свой лагерь. Повстанцы окружили его и два дня вели осаду. Реестровые из войска Потоцкого перешли к Хмельницкому, а остальные бежали. Около урочища Княжий Вайрак повстанцы настигли их и разгромили.
Н. Потоцкий и М. Калиновский, шедшие с основными силами к Желтым Водам, узнали о гибели двух своих войск, повернули назад и пришли к Корсуню. Войско Хмельницкого днем и ночью шло им вслед. 16 мая оно настигло противника, обхватив его полукольцом. В тыл для устройства засады в балке Гороховая Дубрава, на пути вероятного отступления поляков, Хмельницкий послал 6-тысячный отряд М. Кривоноса.
В ночь на 17 мая гетман организовал демонстрацию наступления по фронту. Основной же удар нанес на правом фланге. Польское войско, разбитое и деморализованное, начало отступление к Богуславу. Его прикрывал обоз. Когда войско Потоцкого подошло к оврагу, здесь, у Гороховой Дубравы, по двигавшейся по узкой, лесной дороге армии ударили с флангов основные силы Хмельницкого, а из оврага открыли артиллерийский и оружейный огонь повстанцы Кривоноса, сидевшие в засаде за рвами, которые были выкопаны поперек дороги.
Враг был наголову разгромлен, оба гетмана и остатки их армии попали в плен. В мае Хмельницкий занял Белую Церковь, Киев и другие города.
По всей Украине поднимался на борьбу народ, вдохновленный победами Богдана. От рук повстанцев пали многие помещики, арендаторы, управляющие, ростовщики, корчмари.
Из Левобережья купы и загоны (отряды) Кривоноса изгнали войско Вишневецкого. Отряды Кривоноса, Гири, Ганжи действовали на Правобережье. На Киевщине и Брацлавщине, в Подолии и Волыни полыхали восстания крестьян. Кривонос с войском в 10–16 тысяч человек освободил Винницу, Тульчин, Немиров, Бар, другие города и селения, захватил много оружия, боеприпасов. Под Махновкой 7 июня разгромил отряды Вишневецкого и Тышкевича. На большей части Правобережья повстанцы — казацкие и местные крестьянские отряды — уничтожали польско-шляхетскую власть. Многие города с округами перешли под их контроль. Большую помощь им оказывали мещане.
Успехам восстания способствовали внутренние неурядицы в Польше (смерть короля Владислава IV, борьба магнатских группировок, начало крестьянского восстания), продолжение Тридцатилетней войны в Европе, обострение отношений Польши с Турцией и Крымом. Хмельницкий летом направляет по всей Украине десятки универсалов с воззваниями ко всем, владеющим оружием, идти к нему в войско. Оно увеличивается до 70 тысяч человек. Гетман обращается к Москве с просьбами о помощи и принятии Украины в российское подданство. Правительство молодого царя Алексея Михайловича, учитывая неподготовленность страны к войне с Речью Посполитой и обеспокоенное восстаниями в Москве и других городах, не идет на воссоединение, но оказывает большую помощь восставшей Украине оружием и деньгами.
В Варшаве царит смятение. Срочно созывают сейм, по его решению формируют новую армию — в 80 тысяч пехотинцев и 40 тысяч конников с 80 пушками. Во главе ставят трех гетманов: Д. Заславского, Н. Остророга и А. Конецпольского. В сентябре армии встретились у Пилявец, к северо-западу от Винницы. Поляки вдвое превосходили по численности повстанцев.
Повстанцы выстроились в две линии на южном берегу речки Пилявки, Левый фланг первой линии, стоявший напротив плотины через реку, занимала группа И. Черняты (пехота и основная часть артиллерии), правый ее фланг — группа М. Кривоноса (пехота и большая часть конницы). Позади, скрытые кустарниками, выстроились во второй линии лучшие пехотные и конные полки во главе с Богданом Хмельницким. На плотине возвели редут, в нем засела пехота повстанцев. На северном берегу около плотины стояла наготове основная масса польской конницы.
Атаку начали 11 сентября повстанцы. Но противник устоял. В первый и второй день поляки трижды врывались на плотину и каждый раз после жаркого боя откатывались назад. На третий день повстанцы Черняты организовали ложное отступление с северного берега на южный. Поляки большой неорганизованной массой бросились в погоню и попали под страшный удар полков второй линии Хмельницкого. С тыла на врага напал Кривонос, посланный загодя с отрядом в обход. Польская армия снова потерпела сокрушительное поражение.
Повстанческая армия двинулась на запад, взяла Львов. Подошла к Замостью. От поляков были освобождены Подолия и Волынь. Началось восстание в Белоруссии.
Обе армии — польская и повстанческая — оказались в трудном положении: не хватало продовольствия, одежды, наступала зима, разразилась эпидемия чумы. Хмельницкий согласился на предложение польского короля Яна-Казимира о перемирии и отвел свою армию в Поднепровье. В конце декабря победители торжественно въехали в Киев.
В начале следующего года в Москве снова появляется гетманское посольство: С. Мужиловский и Ф. Вешняк ставят вопрос о воссоединении и помощи. На Украине Хмельницкий устраивает управление: делит ее территорию на полки во главе с полковниками; в их руки передает всю военную и гражданскую власть.
Украинки.
Польское правительство лихорадочно собирало силы. К лету коронная армия насчитывала 200 тысяч человек. Ее разделили на три части — две из них поставили в Подолии и на Волыни; третья, основная, во главе с королем должна была выйти из Польши. В Белоруссии приготовил свою армию для похода на Киев литовский гетман Я. Радзивилл. Эту литовскую армию остановили полки И. Голоты, М. Кричевского, С, Подбайло, посланные в Белоруссию Хмельницким.
Главное повстанческое войско Хмельницкого вышло на запад. Вместе с ним двигалась орда Гирея. Авангардный полк Д. Нечая у Меджибожа и в других местах несколько раз громит объединенные подольскую и волынскую группировки поляков. Последние отступили в город Збараж; здесь собралось до 60 тысяч воинов, в том числе 20 тысяч наемников.
В конце июня сюда подошли главные силы Хмельницкого. Под стенами города они разгромили лучшие полки польских гетманов С. Лянцкоронского, И. Вишневецкого, наемников А. Фирлея. Началась осада города.
7 июля повстанцы взяли его штурмом. Остатки разгромленного вражеского войска укрылись в замке. Осада затянулась. Крымцы бездействовали.
К Збаражу приближались основные польские силы Яна-Казимира. Узнав о том, Хмельницкий в конце июля оставил у Збаража часть войска во главе с Чернятой. А сам с лучшими полками стремительно пошел навстречу королю и встретил его в 50 верстах от Збаража у города Зборов. Здесь 5 августа началось ожесточенное сражение. Повстанцы расчленили польскую армию на три части и уничтожали ее. В этот день враг потерял 11 тысяч убитыми и 18 тысяч пленными, 57 пушек. На следующий день битва возобновилась, польскую армию ожидала катастрофа. Но крымский хан потребовал прекратить сражение и заключить мир с королем, угрожая объединить свои и польские силы против Хмельницкого.
8 августа 1649 года стороны заключили Зборовский мирный договор — «Декларацию». Согласно его условиям реестровое войско увеличивалось до 40 тысяч человек. Оно размещалось в трех воеводствах — Киевском, Брацлавском и Черниговском, которые подчинялись гетману Хмельницкому. Польским войскам там пребывать запрещалось. На сейме в Варшаве должен был решиться вопрос об отмене церковной унии. В Поднепровье, таким образом, существенно ослаблялась власть короны, польских феодалов.
Выиграли прежде всего украинские феодалы, светские и духовные, казацкая старшина, реестровые казаки. Основная масса повстанцев, из числа хлопов и других, должна была возвратиться под власть помещиков. Украина по-прежнему оставалась под властью Польши. Народные низы выражали недовольство условиями договора. Оно еще больше усилилось, когда польские паны начали возвращаться на Украину, чинить расправы над крестьянами-повстанцами. Составление казацкого реестра вызвало новый взрыв недовольства — многих повстанцев из него исключали.
С заключением Зборовского договора закончился первый этап национально-освободительной войны. Обе стороны, прекрасно понимавшие, что борьба не закончена, готовились к ее возобновлению.
В конце лета — начале осени 1650 года Хмельницкий вместе с Исламом Гиреем осуществил поход на Молдавию и взял ее столицу — город Яссы. Тем самым удалось предотвратить намечавшийся союз ее господаря В. Лупула с польско-литовским королем и поход крымцев на Россию.
А в начале января 1651 года 12-тысячное войско М. Калиновского осадило в городе Красное меньший по численности отряд Д. Нечая. На четвертый день повстанцы вырвались из города, потеряв своего военачальника, и пошли к Виннице. Их преследовал противник. После нескольких сражений 4-тысячный отряд И. Богуна и 10-тысячный полк Е. Глуха, подошедший на помощь, разгромили Калиновского.
Снова разгорелись крестьянские восстания в Подолии и на Волыни, Белоруссии и Смоленщине. Но главная повстанческая армия в июне 1651 года потерпела поражение под Берестечком на реке Стырь, к северо-востоку от Львова. Хмельницкий располагал 100 тысячами воинов в крестьянско-казацких полках, 30 тысячами крымцев, 115 орудиями. В польской армии было 150 тысяч воинов и столько же их вооруженных слуг.
В течение двух дней повстанцы атаковали позиции врага, потеснили его. Но Ислам Гирей опять изменил Хмельницкому: отвел свое войско, стоявшее на левом фланге повстанческой армии, и задержал на несколько дней самого гетмана, приехавшего его уговаривать.
В эти дни армию повстанцев окружили поляки, и возглавивший ее наказной атаман Богун организовал оборону. Она продолжалась десять дней. В конце концов он вывел войско через болото из окружения. Но повстанцы потеряли треть своих сил. Они отступили в Поднепровье. За ними шло польское войско.
По Белоцерковскому договору 18 сентября 1651 года казацкий реестр уменьшался вдвое, до 20 тысяч человек. Под властью гетмана оставалось только Киевское воеводство, его права сильно ограничили: лишили права сношений с иностранными государствами, в том числе с Крымским ханством; подчинили власти польского коронного гетмана.
Радзивилл подавил восстания в Белоруссии, разбил отряды и войска сподвижников Хмельницкого, в начале августа 1651 года занял Киев. Ко всему добавился неурожай.
Положение украинского народа в конце этого и первой половине следующего годов было очень трудное. Выручила Россия, правительство которой разрешило свободно и беспошлинно покупать хлеб и соль, помогло Хмельницкому вооружением. Гетман, готовясь к продолжению борьбы, зачислил в реестр не 20 тысяч казаков, а вдвое больше. Возобновил союзнические отношения с ханом.
В конце мая 1652 года на Батогском поле на правом берегу Южного Буга, юго-восточнее Винницы и Брацлава, встретились повстанческая армия и 50-тысячное войско Калиновского. Передовой казацкий отряд пошел в атаку, поляки отбили ее и всеми силами начали преследование. Отступавшие повстанцы подвели врага под удар основных сил Хмельницкого, расположенных полукольцом. Врага встретил губительный огонь. Затем ударили главные полки с фронта и флангов, а с тыла — полк И. Золотаренко. Поляки, понеся большие потери, отошли в свой табор.
На следующий день повстанцы открыли по нему сильный огонь и пошли в атаку. Ворвались в лагерь. Целый день продолжалось ожесточенное, кровопролитное сражение. Польская армия перестала существовать.
В Речи Посполитой объявили национальный траур. Шляхта бежала с Украины. Все Правобережье оказалось во власти повстанцев. По полководческому искусству, мужеству армии современники сравнивали победу Хмельницкого под Батогом с победой Ганнибала под Каннами в 216 году до нашей эры.
Восстание на Украине вспыхнуло с новой силой. Отряды повстанцев действовали уже на собственно польской территории.
В 1653 году в Подолии появился опытный и дерзкий С. Чарнецкий с отборным 12-тысячным польским войском. Его разбойничьи налеты на города и села Подолии имели целью сорвать мобилизацию повстанцев, весенний сев и прикрыть сбор главной армии короля в Глиняная, восточнее Львова. К осени, по расчетам поляков, она должна была разгромить Хмельницкого.
Но план этот сорвал гетман. Посланный им 4-тысячный Винницкий полк Богуна заманил Чарнецкого искусным маневрированием под замок Монастырище, восточнее Брацлава, и в нескольких сражениях разгромил.
В Глинянах король собрал 80-тысячную армию. В начале октября передвинул ее к Жванцу, южнее Каменец-Подольска. Сюда же пришел Хмельницкий с 60-тысячным войском. Сначала он перехватил все пути снабжения, и у поляков начался голод. Вскоре наступили холода, и из армии Казимира бежали массы дезертиров. А гетман затягивал генеральное сражение, окружил врага. И снова измена крымского хана спасла польскую армию от полного уничтожения; в ней, правда, осталось 50 тысяч воинов.
Жванецкий договор восстановил условия Зборовского мира. К этому времени Земский собор, созванный в Москве, вынес (1 октября 1653 года) решение о воссоединении Украины с Россией и начале войны с Польшей.
8 января 1654 года при большом стечении народа Богдан Хмельницкий провозгласил в городе Переяславе акт о воссоединении Украины с Россией. Рада происходила на большой площади перед собором. В большой круг, образованный «великим множеством всяких чинов людей» (представителей всех полков освобожденных от поляков земель), вышел под бунчуком гетман Богдан Хмельницкий. Его сопровождали старшины: судьи, есаулы, полковники. Он произнес речь, призвал всех присутствующих участников рады принять решение о воссоединении. Старшины ходили по площади, спрашивали:
— Все ли тако соизволяете?
Народные представители отвечали:
— Все единодушно!
Один современный событиям документ сообщает об общем решении рады: «Народ по нем (после Хмельницкого. — В. Б.) вси единогласно возопил: чтоб есми вовеки вси едино были!»
Затем гетман и представители казацких полков пришли к боярину В. В. Бутурлину — главе русского посольства. В царской грамоте, врученной им Богдану Хмельницкому, говорилось о решении Москвы принять в подданство «все Войско Запорожское з городами и з землями», держать Украину «в оборони и в защищенье». Все участники рады приняли присягу: «Быти им з землями и з городами под государевою высокою рукою навеки неотступным», Хмельницкий из рук Бутурлина получил знаки гетманской власти — булаву, знамя, парадные одежды.
Московские послы отправились по городам и селениям Украины принимать присягу от жителей, и «по усей Украине, — записывает Самовидец, анонимный автор, в своей летописи, — увесь народ з охотою тое учинил», «немалая радость межи народом стала».
«Статьи Богдана Хмельницкого», вскоре подписанные в Москве, перечисляют права и привилегии войска Запорожского, казацкой старшины, украинской шляхты, крупных городов — значительно более широкие по сравнению с теми, которыми они пользовались при господстве Речи Посполитой. На Украине сохранялись выборное гетманское управление, военно-административные местные органы во главе с полковниками. Численность казацкого войска определили в 60 тысяч человек. Все управление Украиной подчинялось верховной власти царя.
Объединение двух братских народов освободило значительную часть Украины от национального и религиозного гнета польских магнатов, шляхты, от угрозы со стороны Турции. Русские и украинцы объединяли свои силы в борьбе с внешними врагами. Создавались условия для национального развития, совместных выступлений против социального гнета.
Поскольку было ликвидировано землевладение польской шляхты, на некоторое время украинские крестьяне получили облегчение в повинностях и платежах; многие из них вступили в казацкое сословие. Однако место польских панов заступали украинские помещики, казацкая старшина, церковники. Простые люди сопротивлялись росту эксплуатации и произвола со стороны «своих» владельцев, хотя он происходил медленно, постепенно: феодалы вели себя осторожно, уроки освободительной войны и им пошли впрок, хотя бы на некоторое время…
Воссоединение Украины с Россией означало войну с Речью Посполитой. Польские феодалы не могли смириться с потерей плодородных, богатых владений.
Длилась она долго — почти полтора десятилетия; случались и победы и поражения. Положение осложнялось борьбой за власть после смерти Богдана Хмельницкого (27 июля 1657 года), изменами части казацкой старшины, украинской шляхты. Ставший гетманом после Богдана его войсковой писарь Иван Выговский заключил в Гадяче договор о переходе Украины под власть Польши (1658 год), жестоко подавлял направленные против его изменнического курса восстания. Но народ не принял договор, и Выговский бежал в Польшу.
На раде в Переяславе гетманом избрали молодого Юрия Хмельницкого — сына Богдана. Принятые на ней же Переяславские статьи 1659 года подтвердили условия Мартовских статей («Статьи Богдана Хмельницкого»), Кроме того, увеличивалась численность русских войск на Украине, а царские воеводы получали право контроля над казацкими военачальниками.
На следующий год на Украину пришло большое польское войско. Объединенная русско-украинская армия Шереметева и Юрия Хмельницкого потерпела тяжелое поражение под Чудновом, юго-западнее Житомира. Гетман, в отличие от великого отца, человек слабый, малоопытный, заключил договор с Польшей и признал ее власть над Украиной. Но соглашение отверг украинский народ, и гетмана Юрия, по существу, лишили власти над Левобережьем. Но на Правобережной Украине он сумел удержаться. Там стояли войска Речи Посполитой.
Вскоре польские власти сменили гетмана — посадили в 1663 году своего ставленника Тетерю. А в конце года ввели войска на Левобережье. Под Глуховом и Новгород-Северским русские и казацкие полки разгромили поляков. На Правобережье разгорелись восстания, и Тетеря, по примеру Выговского, бежал к своим покровителям, в Польшу. Его место занял Петр Дорошенко — ставленник казацкой старшины. Он освободил Правобережье от польских войск. Но его попытка подчинить своей власти и Левобережье окончилась неудачей — народ выступил против.
На «черной раде» (в ней, помимо старшин, участвовало много черни — представителей рядового казачества, крестьян, мещан) в Нежине гетманом избрали И. Брюховецкого (июнь 1663 года). Избрание сопровождалось ожесточенной борьбой за власть, в ходе которой новый гетман казнил одного из претендентов — Василия Золотаренко, нежинского полковника, выдающегося сподвижника Богдана Хмельницкого.
Изнурительная война, истощившая обе воюющие стороны, закончилась в 1667 году перемирием, заключенным в Андоусове. По его условиям Россия возвращала себе Смоленскую и Северскую земли, завоеванные в ходе войны; за ней же закреплялась Левобережная Украина, а на Правобережье — Киев и некоторые другие небольшие анклавы на берегу Днепра. Запорожье ставилось Под власть обоих государств. Польша и Россия обязались давать совместный отпор нападениям крымцев и турок.
Гетман Левобережья Брюховецкий, как и правобережный гетман Дорошенко, пытался передать Украину в подданство турецкому султану. Но восставшие казаки, возмущенные этим предательством, убили Брюховецкого, и его место на Левобережье занял гетман Демьян Многогрешный.
Акции Дорошенко и Брюховецкого стимулировали турецкую агрессию. Турция заявила свои претензии на Украину. Начались вторжения крымцев — вассалов султана. А затем турецкая армия вошла на Правобережье и разгромила польские войска. По Бучачскому договору 1672 года Речь Посполитая уступила султану Подолию и другие земли. Но сейм не утвердил договор.
Правобережное казачество, недовольное сотрудничеством гетмана с турками и крымцами, оказывает на него сильный нажим, и Дорошенко заявляет себя сторонником России (1676 год). А в следующем году огромная турецко-татарская армия вторгается на Украину. Начинается открытая война между Россией и Турцией, первая в истории их отношений за два столетия.
Русско-украинская армия Ромодановского и Самойловича, нового гетмана, насчитывала 60 тысяч человек; противник имел вдвое больше. Правда, первая превосходила вторую по выучке (полки «солдатского строя»), боевому духу, по количеству и качеству орудий.
Турки стремились захватить Киев и Чигирин — политический центр Украины и посадить в нем своего ставленника Юрия Хмельницкого. В августе 1677 года они начали осаду Чигирина. Его небольшой гарнизон из украинских казаков и русских солдат три недели героически отражал вражеские атаки, пока не подошли объединенные русско-украинские полки. Они разгромили под Бужином турок и татар, которые, потеря? около 20 тысяч человек, бежали с поля боя.
Летом 1678 года султан направил к Чигирину 200-тысячную армию. Ей противостояло 120-тысячное русско-украинское войско. После ожесточенных уличных боев гарнизон оставил город. Но сражение главных сил русских и украинцев с турками заставило врага отступить к Бугу.
Русское правительство собирало силы для продолжения войны. Пыталось привлечь к антитурецкому союзу Австрию и Польшу. Но Вена отказалась — ее больше интересовало сближение с Францией, чем война с Турцией. Поляки же соглашались, но требовали вернуть Левобережную Украину и прочие земли.
В 1681 году Россия заключила с Крымом Бахчисарайский договор. Султан ратифицировал его. Согласно условиям трактата, устанавливалось перемирие на 20 лет; Турция и Крым признали переход к России Левобережной Украины и Киева. Южная Киевщина, Брацлавщина, Подолия остались под властью султана и гетмана Юрия Хмельницкого.
Австрия и Польша наконец понимают опасность турецкой угрозы. Через два года заключают оборонительный антитурецкий союз. Тогда же под Веной громят большую турецкую армию Кара-Мустафы. После этой победы Речь Посполитая возвращает себе Правобережную Украину. В 1684 году возникает «Священная лига»: против Турции объединяют свои усилия Австрия, Польша и Венеция. Один из пунктов договора говорит о привлечении в нее всех христианских государей, «преимущественно царей московских» (в те годы Россия имела двух царей — Ивана и Петра Алексеевичей и сестру-регентшу Софью при них).
Союзники усиленно приглашали Россию вступить в лигу. Москва соглашалась при условии окончательного урегулирования отношений с Речью Посполитой. Начались, и снова в Андрусове, переговоры, долгие и мучительные. Около сорока раз послы обеих стран съезжались и разъезжались, спорили и упрекали друг друга. Главным камнем преткновения был Киев, который поляки никак не хотели уступать.
В Москву прибыли для посредничества послы австрийского императора. Князь В. В. Голицын, глава внешнеполитического ведомства и правительства, заявил им: «Если король польский уступит царскому величеству город Киев, то царское величество в союзе с королем будет вести войну против крымского хана».
Давление Австрии, неудачи в войне с Турцией заставили Речь Посполитую пойти на заключение мира. В 1686 году польские послы Гримультовский и Огинский подписали в Москве «вечный мир» с Россией. За ней закреплялись Левобережье и Киев, она выплачивала денежную компенсацию Польше за бывшую столицу Древней (Киевской) Руси, разрывала отношения с Турцией и Крымом, вступала в направленный против них союз. Запорожскую Сечь объявили владением России. Провозгласили свободу торговли, введение почтовой связи между двумя договаривающимися сторонами.
Договоо 1686 года — поворотный пункт во внешней политике России и Польши. От конфронтации, продолжавшейся не одну сотню лет, они перешли к мирным, союзным отношениям, организации совместной борьбы с Турцией и Крымом — своими давними и беспощадными врагами. «Вечный мир» положил начало политике, которая получила продолжение в Крымских походах 1687 и 1689 годов, Азовских походах 1695 и 1 696 годов, войнах с Турцией в XVIII столетии, присоединении Крыма (1783 год) и возвращении всей Северной Черномории.
Развитие страны после смутного времени носило весьма противоречивый характер. С одной стороны, заметно шагнуло вперед хозяйство, особенно в середине — второй половине столетия. С другой — резко ухудшилось положение народных масс. Прежде всего это коснулось различных категорий крестьянства, которое составгяло 90 процентов населения и являлось основным производящим классом феодальной России.
Положение социальных низов в обстановке тяжелых поборов и повинностей было очень нелегким, и первое же серьезное испытание времен Смоленской войны сразу это показало. Недовольство угнетенных быстро вырвалось наружу, проявило себя активно и бурно. По словам А. Олеария, в стране «грозило вспыхнуть всеобщее восстание» из-за недовольства поражением русского войска под Смоленском; лишь казнь боярина М. Б. Шеина предотвратила назревавший мятеж, дела «народу удовлетворение».
С началом войны правительство объявило о наборе в военные отряды «охочих людей». Такие отряды появились в немалом количестве, причем вступали в них не только вольные, но и зависимые, крепостные. Они объявляли себя «вольными казаками», «шишами» (партизанами-разведчиками).
С самого начала, с осени 1632 года, они не только включаются в военные действия, помогая армии, но нередко ведут борьбу против помещиков и вотчинников. Совершают набеги на их имения, устраивают в них погромы, захватывают имущество. Действуют они в Мещовском, Серпейском, Рославльском уездах. К ним перебегают солдаты из царских полков.
В ноябре, когда армия Шеина по дороге к Смоленску находилась под Дорогобужем, к нему пришли крестьяне Дорогобужского и Смоленского уездов, «которые радеют государю, Балаш с товарищи, и били челом, чтоб им позволил, собрався с вольными людьми, быть в шишах и языков добывать». Отряд Ивана Балаша насчитывал 400 человек и стоял в острожке под Смоленском.
Иван Балаш, крепостной крестьянин Болдина монастыря Дорогобужского уезда, и его собратья начали по своей инициативе борьбу против польских военных сил под Смоленском, «за литовским рубежом», потом в Дорогобужском и Рославльском уездах, под Кричевом и Стародубом, Гомелем и Чичерском. В его отряд вливались местные крестьяне («порубежные мужики»), солдаты. Действовали они то самостоятельно, то вместе с регулярными частями.
Со второй половины ноября 1632 года под Трубчевском воевал отряд крестьян Комарицкой волости Трубчевского уезда, всего 8 1,5 тысячи человек. Одним из его предводителей был дворянин С. Веревкин.
В январе следующего года в Стародубском уезде происходит объединение отряда И. Балаша и части «комарицких и карачевских мужиков». Объединенный отряд совершает нападения на имения феодалов. В него вливаются «охочие люди северских и украинных городов», донские казаки, малоимущие дети боярские. Действия отряда выходят из-под контроля правительства.
Но единства среди них не было. Некоторые участники движения, местные крестьяне прежде всего, разбрелись по домам. Другие раскололись — одни хотели идти к Смоленску (в том числе и Балаш), другие направлялись к Путивлю, то есть в противоположную сторону. Царские воеводы приняли меры — организовали преследование ушедших, откололи от них часть людей, захватили Балаша. В итоге под Смоленск пошло до 400 человек, Балаш оказался в тюрьме. Оставшиеся в отряде люди некоторое время шли на юг, но потом разбрелись в разные стороны, некоторые тоже пришли в Смоленск. Происходило это в марте-апреле 1633 года.
«Балашовцы», оказавшиеся под Смоленском, а также в Москве, продолжали сеять семена недовольства, подговаривали «в воровство» разных людей — холопов, солдат и др. Из Москвы бежали или пытались бежать на юг или «на Северу», то есть в Северскую Украину, недовольные люди.
В зоне военных действий после распада отряда Балаша казацко-крестьянское движение продолжается, центром его становится город Рославль. Его участники называют себя «казаками Балашова полку», «балашовскими казаками», хотя сам Балаш погиб в тюрьме. Обаяние и притягательная сила его имени были очень велики. Предводителями-атаманами с лета 1633 до июня 1634 года, когда заканчивается это движение, выступают Анисим Чертопруд, Федот Лях, Иван Теслев, Тимофей Коробкин, Агей Иванов, Григорий Ростопчин.
Фактическим главой движения, которое из казацко-крестьянского превратилось в крестьянско-казацкое, выступил Чертопруд, человек смелый и энергичный. 22 февраля 1634 года он привел повстанческое войско в Козельский уезд. Сюда, в Дудинскую волость, прибывали новые отряды повстанцев — стрельцов, солдат, холопов, крестьян. Они продолжали «уезды воевать», отказывались идти в царское войско, принимали в свои ряды новых людей: «Мы к себе в войска не призываем, а от себя не отсылаем!» Восставшие громили имения окрестных помещиков. Их эмиссары с отрядами появлялись то тут, то там.
Повстанческое войско сильно изменилось по своему составу. Если вначале донские и яицкие казаки составляли 40 процентов всех участников (1,2 тысячи из трех), то позднее их доля сильно уменьшилась, ряды балашовцев пополнились сотнями и тысячами крестьян и холопов, записавшихся в «охочие казаки». На круге в селе Волховец 20 марта присутствовало около 8 тысяч повстанцев, и собственно казаки теперь составляли среди них сравнительно небольшую часть.
Помимо действий главного войска восставших, на местах ведут борьбу многие крестьянские отряды в Алексинском, Калужском, Серпуховском, Лихвинском, Воротынском, Мещовском, Козельском, Медынском, Белевском, Волховском, Карачевском, Мценском и других уездах. Связь с главным войском повстанцев они не поддерживают.
Среди участников движения усиливались разногласия: меньшинство, прежде всего из собственно казаков и атаманов, стремилось к прекращению «воровства», то есть антифеодальных выступлений; большинство же «охочих людей», прежде всего, конечно, крестьяне и холопы, выступало сторонником именно антифеодальных действий.
Сильно разросшееся за счет небоеспособных людей повстанческое войско быстро потеряло организованность, дисциплину. В нем стала преобладать стихия. Постепенно движение сошло на нет, и правительство подавило его силой.
В том же 1634 году и позднее вспыхивали волнения в Москве.
Проживание в столице большого числа малообеспеченных, эксплуатируемых людей представляло немалую опасность для властей, феодалов. Недовольство низов выплеснулось наружу уже в те дни, когда в Москву приехали Анисим Чертопруд и Иван Теслев для переговоров с властями об их «службе». Столичные низы сочувствовали им, поскольку были недовольны ростом налогов, частыми сборами «пятой деньги».
В замоскворецкой Голутвенной слободе собралось много недовольных, в том числе холопов из разных мест. Другим центром движения стало село Семеновское. Правительство, чтобы «переимать» холопов, послало в слободу и село карательные отряды. Но те ничего не смогли сделать. В Семеновском каратели получили отпор. После этих событий до 500 беглых холопов, стрельцов, казаков и других людей во главе с атаманом Семеном Белобородовым ушли из Москвы и вскоре оказались в рославльском повстанческом лагере.
В марте 1636 года в московском Китай-городе случился очередной большой пожар. Очевидно, власти растерялись, и москвичи бросились в торговые ряды, начали громить лавки богатых торговцев, хранившиеся в них товары участники волнений брали себе или несли к Никольским воротам Китай-города, где делили их между собой. Сохранившееся следственное дело свидетельствует, что в погромах участвовали холопы, тяглецы, стрельцы, ярыжка И. Харламов и другие. Они, помимо лавок, громили дворы в городе, открывали тюрьмы и выпускали иэ них колодников, «били» кабаки.
Власти жестоко подавили волнения: их участников пытали в приказах, жгли огнем, заковывали в «цепи и железо».
Через 12 лет после этих событий вспыхнуло новое, гораздо более мощное движение, получившее в источниках и в дооктябрьской историографии название «соляного бунта». Современники единодушно отмечают его размах, участие в нем большого числа московских жителей и приезжих людей. Принадлежали они к разным сословиям. Их действия носили антиправительственный, антифеодальный характер. Представители дворян и верхов посадских людей приняли то или иное участие в событиях 1648–1649 годов, что дало основания для утверждений о дворянстве как «участнике» Московского восстания, о «единачестве» дворян и посада, будто бы имевшем место во время бунта.
Картина восстания была довольно сложной, неоднозначной, но при всем том не дающей основания для зачисления феодалов и социальных низов в один лагерь.
Восстание началось 1 июня 1648 года. В этот день молодой царь Алексей Михайлович со многими приближенными и охраной возвращался с богомолья из Троице-Сергиева монастыря.
Как только царь въехал в город, его встретила большая толпа москвичей и приезжих, в том числе челобитчиков, собравшихся в столице с разных концов страны. С криками окружили карету царя и жаловались на Л. С. Плещеева, начальника Земского приказа, ведавшего управлением столицы, его ремесленно-торговым населением, — «московского бургомистра», как его называли иностранцы. Участники начавшегося движения, по словам А. Олеария, указывали «на несправедливости Леонтия Степановича Плещеева и ежедневно совершавшиеся им дурные поступки» и просили, «чтобы он был смещен, а на его место был посажен честный человек».
Царь поехал дальше. Восставшие пытались подать челобитную царице. Но стрелецкая охрана разогнала их, арестовав при этом 16 человек, которых отправили в пыточный застенок — Константино-Еленинскую башню Кремля. Это привело в ярость народ, и в царскую свиту полетели камни. Некоторые бояре получили ранения.
На следующий день состоялось шествие с крестом и иконой Владимирской божьей матери в Сретенский монастырь. Повстанцы окружили царя, потребовали освободить арестованных. Царь обратился к боярину Б. И, Морозову, главе правительства и свояку (они были женаты на родных сестрах). Тот дал разъяснения, и Алексей Михайлович обещал народу выслушать его, когда вернется из монастыря. Но за воротами Кремля царя встретило еще больше людей, которые опять требовали дать отставку Плещееву, прекратить притеснения и взяточничество приказных людей.
Отслужив молебен на Сретенке, царь возвратился в Кремль. Вслед за ним туда вошли несколько тысяч восставших, которые «неотступно и с громкими криками требовали окончательного решения их желаний и высказанных жалоб» (из сообщения анонимного современника-шведа). Один из русских современников, очевидно, Г. Н. Собакин, пишет в связи с этим: «И как государь пошел от праздника, и за ним, государем, пришли на его государев двор всяких чинов посадския люди и всех приказов стрельцы с большим невежеством».
Для переговоров к восставшим вышли князья Ф. Ф. Волконский и М. М. Темкин-Ростовский, окольничий Б. И. Пушкин, думный дьяк М. Волошенинов. Первых двух «чернь к себе поимаша», то есть задержала в качестве заложников. Стрельцы не только отказались арестовать активных восставших — челобитников, но и ясно показали, на чьей они стороне: бояр «обесчестили и платья на них ободрали, одва оне ушли в верх к великому государю». К движению присоединились холопы, задолго до восстания собиравшиеся под мостом через реку Неглинную.
2 июня и на следующий день восставшие перешли от требований и угроз к действиям: «разграбили многие боярские дворы и окольничих, и дворянские, и гостиные». От их гнева, классовой мести пострадали десятки дворов (по данным анонима-шведа — 70 дворов, другие источники говорят о более чем 40 дворах), принадлежавших московским боярам и дворянам, дьякам и богатым купцам. Повстанцы разгромили дома Б. И. Морозова, П. Т. Траханиотова (начальника Пушкарского приказа), Н. И. Чистого (начальника Посольского приказа), Л. С. Плещеева (начальника Земского приказа) и др. Н. Чистого, который был известен в народе как беззастенчивый взяточник, инициатор огромного налога на соль, введенного за несколько лет до восстания и отмененного за полгода до него, восставшие схватили и изрубили, бросив тело на кучу навоза.
3 июня участников продолжавшего бушевать восстания пытались уговорить патриарх Иосиф и другие церковные иерархи. С этой целью они вышли на Лобное место. Переговоры с народом, заполнившим Пожар (Красную площадь), вела и новая депутация бояр, окольничих, дьяков; среди них были противники Б. И. Морозова, в том числе родственник царя И, И. Романов, который вступил в активные переговоры с повстанцами, призывал их успокоиться, не требовать смерти Морозова, ограничиться его ссылкой.
Романов, как и другие, вел политическую игру с тем, чтобы сбросить ненавистного ему Морозова и занять его место в правящей верхушке. Восставшие, видевшие в Романове «доброго», «хорошего» боярина, в отличие от «плохих» Морозова, Плещеева и прочих, хотели, чтобы он управлял делами «вместе с царем», получив при этом «должности и чины, которыми облечен Морозов», Они кричали ему: «И покаместь его, великого государя, о том указ к нам не будет, и мы из города из Кремля вон не пойдем; и будет межуусобная брань и кровь большая з бояры и со всяких чинов людьми у нас, у всяких людей и у всей черни и у всего народу!»
Вынужденный под напором стихии народного движения уступить, Алексей Михайлович приказал «всему народу выдать головою» Плещеева, Палач вывел его из Кремля, и восставшие буквально растерзали «бургомистра».
3 и 4 июня продолжались погромы дворов знатных и богатых людей — бояр, дворян, дьяков и подъячих, гостей и более бедных торговцев, во время которых уничтожали или портили крепостные документы в боярских и дворянских домах.
Участники восстания потребовали выдачи Траханиотова. Правда, его загодя отправили воеводой в Устюжну Железнопольскую. Но 4 июня по распоряжению царя вдогонку за ним поскакал отряд. Около Троице-Сергиевой лавры его догнали и арестовали. На следующий день Траханиотова, привезенного во дворец к царю, выдали, и восставшие его ту! же казнили.
Повстанцы по-прежнему требовали выдачи главы правительства для расправы. Морозов пытался бежать из Москвы, но в Дорогомиловской слободе его узнали ямщики и чуть было не убили. Он вернулся в Кремль, где прятался в царских покоях.
Вскоре в события включились дворяне и верхи посада, Используя обстановку народного восстания, растерянность и ослабление правительства, они подали челобитную. В ней выдвигались требования упорядочения судопроизводства, правильного ведения всех деп в приказах, созыва Земского собора для разработки нового закона — Уложения.
Уже на следующий день, 11 июня, в Кремль пригласили большое число дворян. А 12 июня отряд из тех же дворян и стрельцов, всего 400 человек, выехал из Москвы, чтобы конвоировать Морозова, отправленного в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь. Несомненно, это был компромисс, соглашение между правящей верхушкой во главе с царем, с одной стороны, и дворянством и верхами посада, с другой.
Но волнения в столице продолжались. Перебросились они и на периферию. В этой неспокойной обстановке власти созвали 16 июля Земский собор. На нем присутствовали церковные иерархи, бояре и другие думные чины, московские дворяне, представители провинциального дворянства, гости, «лутчие люди» из числа посадских. Для подготовки Уложения создали комиссию во главе с боярином князем Н. И. Одоевским. Созыв Земского собора для рассмотрения и утверждения закона назначили на 1 сентября. Одновременно определили нормы представительства от сословий во время выбора делегатов от феодалов и «добрых лутчих» посадских людей, то есть посадской верхушки. Основная масса ремесленников и торговцев, а также крестьяне и приборные люди представительства не получили. Правящие верхи пошли, таким образом, на уступки в первую очередь дворянству и посадской верхушке, которые, используя недовольство и восстание низов, получили наибольший выигрыш: первое добилось бессрочного сыска беглых, вторая — ликвидации белых мест и слобод, в которых жили ремесленники, крестьяне феодалов, выступая конкурентами посадских людей в торговых и прочих делах, но не отбывая тягла. Конечно, ликвидация беломестцев на посадах («посадское строение») отвечала интересам и более широких слоев посада.
Правительство уже в дни восстания начало массовую раздачу земель, крестьян и жалованья мало- и беспоместным дворянам и детям боярским. Чтобы задобрить стрельцов, им осенью выдавали жалованье. Но одновременно наиболее, очевидно, активных ссылали в Поволжье и Сибирь партиями по нескольку десятков или сотен человек, подвергали телесным наказаниям.
Основными движущими силами восстания были московские посадские люди (чернь), стрельцы (исключая стремянной полк), солдаты, холопы, находившиеся в столице, а также подмосковные, приезжие. В дни восстания активизировались выступления крестьян в ряде районов страны (например, в арзамасских вотчинах Б. И. Морозова, подмосковных владениях ряда помещиков и др.). Усилилось бегство крестьян и холопов от владельцев.
Пойдя под напором восстания на уступки, применяя политику пряника и кнута, правящие круги постепенно овладели положением. В октябре царь вернул из ссылки Морозова. Но волнения продолжались до конца января 1649 года, когда, после принятия Соборного уложения, положение окончательно стабилизировалось.
Одновременно с событиями в Москве и под их влиянием народные движения охватили многие города на юге, в Поморье и Сибири. В них против гнета государства и насилий местных властей выступали служилые люди по отечеству и по прибору, беглые крестьяне, бобыли, холопы, посадские бедняки.
В южно-русских уездах наиболее сильные восстания произошли в Курске, Козлове, Ельце, Ливнах, Валуйках, Чугуеве и других; на севере — в Сольвычегодске, Устюге Великом; в Сибири — Томске, Енисейском остроге, Кузнецке, Верхотурье. Они продолжались и во второй половине XVII века.
Заметными проявлениями классовой борьбы в городах были восстания 1650 года во Пскове и Новгороде. Выступления против властей, феодалов сопровождались здесь ожесточенной борьбой между «меньшими» и «лучшими» людьми в посадских общинах. Как и в ряде восстаний в южных и поморских городах, здесь в городах и их уездах тоже наблюдались совместные действия посадских людей и окрестных крестьян.
Поводом к восстанию во Пскове послужила спекуляция хлебом. Дело в том, что русское правительство в 1649 году обязалось выплатить Швеции 190 тысяч рублей как компенсацию за перебежчиков, которые покинули порубежные области, захваченные в свое время шведами. Часть этих денег нужно было отдать рожью по ценам псковского рынка. Между тем во Псковской земле в то время случился неурожай, хлеба и так не хватало. К тому же богатый купец Ф. Емельянов, которому правительство поручило закупать хлеб, в интересах местных помещиков платил очень высокие цены. Хлеб сильно подорожал.
26 февраля возмущенные псковичи потребовали у воеводы Н. С. Собакина прекратить передачу хлеба шведским правителям. На следующий день те же требования услышал и архиепископ Макарий. Воевода испугался и уступил, «боясь гилевщины и убийства», так как обстановка в городе накалилась, по улицам и площадям ходили толпы вооруженных людей.
28 февраля к городу подъехал Л. Нумменс — шведский агент для приемки хлеба. Псковичи арестовали его, привели на допрос. Тут же бросились громить дворы Ф. Емельянова, «лучших» посадских людей, дворян, духовенства. Архиепископ и воевода не смогли успокоить восставших, и волнения продолжались.
То же произошло и в Новгороде Великом: арест и допрос 15 марта приехавшего сюда датского посланника И. Краббе, погром дворов «лучших» посажан. Воевода князь Ф. А. Хилков, на подворье которого тоже ворвались восставшие, скрылся у митрополита Никона.
Власть во Пскове и Новгороде из рук воевод перешла к городским старостам, то есть представителям посадских верхов. А митрополичий сын боярский Иван Жеглов, по существу, возглавил новгородское правительство. Во псковской и новгородской земских избах — органах посадского самоуправления — восставшие обсуждали свои дела, принимали решения. Поддерживали связь между двумя восставшими городами. Псковичи посадили под арест Собакина, его преемника воеводу князя В. П. Львова и присланного в конце марта для розыска князя Ф. Ф. Волконского.
Узнав о восстаниях в двух крупных и важных центрах северо-запада страны, московское правительство послало в Новгород карательный отряд во главе с князем И. Н. Хованским. 13 апреля он вступил в город: накануне князь пообещал помилование стрельцам, главным участникам движения, и те не стали оказывать сопротивления. Посадских людей в городе было мало, богатые («лучшие» люди) только и мечтали о приходе Хованского и били ему челом. На поклон к нему не явились только бедные люди, но и они не оказали решительного сопротивления. Начались аресты и расправы.
Псковичи с негодованием узнали о сдаче Новгорода. Они не собирались уступать. В мае послали в Москву челобитные, в которых требовали, чтобы их служилых людей не брали в Москву и замосковные города, не вызывали псковичей на суд в столицу, а судили бы во Пскове воеводы вместе с земскими старостами и выборными. Правительство ответило категорическим отказом и послало на Псков того же Хованского. Псковичи занялись укреплением города.
Хованский с войском подошел сюда в июне. Попытки взять Псков с ходу не удались, и началась почти трехмесячная осада. Всеми делами в городе по-прежнему ведала земская изба, главой правительства стал земский староста хлебник Гаврила Демидов. Он и его помощники имели огромный авторитет, выдавали наказы и грамоты, хранили у себя печати и ключи от города и амбаров. Выборные, сидевшие вместе с ним в земской избе, принадлежали к «молодшим» и «средним» посадским людям, стрельцам. Случались и выборные от дворян и духовенства; правда, было известно, что дворяне и попы «к той смуте не приставают».
Для решения наиболее важных вопросов созывали мирской сход на площади перед земской избой. Сигналом служил звон «всполошного» колокола. Собирались иногда до нескольких тысяч человек. Места на площади подчас не хватало, и люди забирались на крыши домов, церкви, городские стены. С помостов (их роль играли дощатые чаны) руководители движения произносили речи, читали царские грамоты. По словам воеводы, псковичи собирались на общий сход «гилем», а архиепископ Макарий, приведенный на него однажды, удивился тому, что там людей «безмерно много».
Главной силой псковского восстания были посадские бедняки-ремесленники и торговцы, местные стрельцы. Их представители в земской избе, составлявшие большинство, приняли важные решения, которые проводились в жизнь: о выдаче хлеба из боярских житниц посадским людям и стрельцам; о конфискации имущества некоторых дворян и «лучших» посажан; о сборе дворянских лошадей и раздаче их защитникам города.
Дворяне и посадские богатеи устраивали заговоры, установили связи с Хованским, выдавали ему планы восставших, перебегали к нему, 12 июля из-за измены дворян и стрелецких начальников псковичи потерпели поражение. А на следующий день казнили 10 дворян-изменников. Все сильнее обострялась внутренняя социальная борьба в городе. На одном полюсе находились социальные низы, на другом — феодалы, посадская и служилая верхушка.
Псков поддерживали подчиненные ему города Гдов, Изборск, Остров, жители которых арестовали своих воевод, вели борьбу с царскими отрядами. В Печерском монастыре власть захватили служки, также перешедшие на сторону восставших псковичей. По всей Псковской земле и в соседних областях развернулось движение крестьян. Вместе со псковичами их отряды нападали на войско Хованского, вели партизанские действия, громили и жгли усадьбы помещиков. В этом им помогали отряды из Пскова. Дворяне в челобитных царю жаловались, что псковские «воры многие с уездными шишами» выходят из города «воровать и дворян и детей боярских и всяких жилецких людей селы и деревни пожгли».
Царское правительство испытывало большое беспокойство из-за псковского «гиля». Жители столицы передавали из уст в уста слухи о нем, толковали между собой о восстании. Старосты черных сотен и слобод, где проживали посадские люди, сообщали, что «носитца-де площедная речь, бутто будет на Москве грабеж».
Неспокойная обстановка, грозившая мятежом, заставила власти лавировать. 4 июля в Москве созвали Земский собор, специально посвященный псковским делам. Для поездки во Псков, переговоров с восставшими избрали делегацию. Возглавил ее коломенский епископ Рафаил. Туда же послали грамоты: восставшим обещали прощение, если они выдадут Г. Демидова и четырех других «заводчиков».
Но псковичи не уступали, и 26 июля земской собор собрался снова. Последовали новые уступки: всем псковичам давали прощение, о «заводчиках» умалчивали. Причиной такого примирительного отношения властей были безуспешные действия Хованского, который сообщал: для полной осады Пскова «пехоты надобно тысячь з десять»; советы новгородского митрополита Никона: «Вотчина твоя государева пустеет», — писал он царю.
17 августа Рафаил с делегацией приехал во Псков. К тому времени к власти в земской избе пришли «лучшие» люди, воспользовавшиеся трудным положением, в которое попали жители в результате осады, их недовольством. Несколько дней продолжались переговоры. 20 августа дело чуть было не дошло до нового восстания стрельцов и посадских людей. Но в конце концов псковичей привели к присяге.
Несмотря на обещанную амнистию, осенью в городе начались аресты и допросы. Г. Демидова и других предводителей отправили в Новгород Великий, «многие люди собрались з женами и з детьми и их провожали за город». Восстание закончилось. Но в уездах и городах Псковской земли зимой 1651 года наблюдались «татьбы и разбои, и убивства, и смутные всякие затейные воровские слова». И позднее волновались, поднимались на борьбу местные крестьяне.
Двенадцать лет спустя вспыхнуло мощное, хотя и скоротечное восстание в Москве — знаменитый «медный бунт» 25 июля 1662 года. Его участники — столичные посадские люди и часть стрельцов, солдат, рейтар московского гарнизона — предъявили царю Алексею Михайловичу свои требования. В известной мере повторилось то, что произошло во время «соляного бунта». Но обстановка к тому времени изменилась довольно заметно, поэтому и ход восстания и его финал существенно отличаются от того, что было в начале правления Алексея.
Недовольство московского люда и по всей стране нарастало давно. Еще в октябре 1 653 года власти приняли решение о воссоединении Левобережной Украины с Россией. Началась война с Польшей, длительная и изнурительная. Продолжалась она до 1667 года. Одновременно, в 1656–1658 годах, велась война со Швецией. Правительство объявляло сборы воинов, «даточных людей». Резко возросли налоги с посадских людей и крестьян. Помимо обычных, очередных, взимали чрезвычайные — «пятинные деньги» в размере 5, 10 и даже 20 процентов всех доходов.
Но расходы были огромными, и средств не хватало. Уже в мае 1654 года власти приказали чеканить новые серебряные деньги — из 893 620 немецких ефимков (так в России именовали иоахимсталеры) изготовили столько же русских рублей, хотя официальная цена ефимка составляла 49–50 копеек. Казна получила 100 процентный доход от перечеканки. Одновременно из 10 тысяч пудов меди начеканили медные деньги. Из одного фунта (400 граммов) меди стоимостью 12 копеек изготовляли 10 рублей. В итоге получили 4 миллиона рублей, вместе с серебряными — около 5 миллионов. Потом чеканили еще и еще.
Масса медных денег, которые, по мысли инициаторов реформы (в качестве таковых современники и документы той поры называют окольничего Ф. М. Ртищева, патриарха Никона, думного дворянина А. Л. Ордина-Нащокина), должны были заменить серебряные, поступала в обращение, на рынок. Медные деньги принимали по цене серебряных, но потом, несколько лет спустя после начала реформы, началось их обесценивание. Их количество во много раз превысило стоимость товаров, поступавших на рынок. Цена медных денег с конца 50-х годов падает, чем дальше, тем больше. В 1660 году за одну серебряную копейку давали 1,5 медной, в 1661 разрыв увеличивается до 1:4; в 1 662-м — от 1:6 до 1:9; в 1663-м — от 1:10 до 1:15.
Торговцы на рынках, ратники в армии отказывались принимать медные деньги. К тому же в обращение поступило большое количество фальшивой монеты. Делали ее мастера государевых денежных дворов, другие фальшивомонетчики. С помощью операций с фальшивой монетой наживались многие богатые и знатные люди — купцы, бояре, дьяки, даже приближенные царя Алексея, в том числе, по сообщениям современников, его тесть и глава правительства боярин И. Д. Милославский.
Стремительно выросли цены на хлеб и другие продукты питания. К этому прибавились страшная чума 1654 года, неурожаи 50-х годов, поражения на военных фронтах, тяжкие поборы и повинности. В стране разразилась настоящая финансовая катастрофа. Начались голод, спекуляция. Служилые и посадские люди заваливали приказы челобитными, жаловались на тяжелое, безвыходное положение, просили о материальной помощи. Многие воины бежали из армии, где к весне 1662 года назревало восстание.
Правящие верхи в начале 60-х годов проводят совещания с представителями посадского населения, выслушивают их жалобы и рекомендации. «Великая нищета и гибель большая, — говорили представители черных сотен и слобод, — чинится хлебной цене и во всяких харчах дороговь великая… от воровских медных денег»; «и мы, чернослободцы, от такой хлебной и всякой дороговли и от медной деньги вконец оскудели».
Правительство объявило монополию казны на продажу иностранцам на серебряные деньги шести «указных» товаров (пенька, поташ, говяжье сало, смольчуг, юфть, соболя). Оно надеялось выручить за них большие деньги и поправить дела. Все «указные» товары реквизировались у торговцев, владельцев. В начале июля 1662 года объявили об очередном сборе «пятой деньги» с торговцев и ремесленников; со всех остальных — по полтине со двора. На 1 октября назначили второй сбор «пятой деньги» со всего населения. Начался розыск фальшивомонетчиков, выявивший причастность к махинациям ряда видных деятелей правительства. Многих фальшивомонетчиков казнили, их имущество конфисковали. Следствие закончилось к началу июля и взбудоражило простых людей: ряд руководящих приказных деятелей (в том числе заместитель Милославского в Приказе Большой казны, который ведал сбором налогов) получили отставку.
В Москве давно уже было неспокойно. Месяца за три до восстания чернь вела разговоры о предстоящем выступлении, погроме дворов И. Д. Милославского, богатого гостя В. Г. Шорина «и иных богатых людей за измену в денежном деле, будто он, Василий (Шорин. — В. Б.) да кадашевец (житель Кадашевской слободы в Москве. — В. Б.)... деньги делали».
За несколько дней до бунта на Сретенке, Лубянке, Покровке, в Котельниках появились «воровские листы» — прокламации. Рано утром в день восстания на той же Сретенке «был… у мирских людей меж собою совет о пятинной деньге».
Восстание готовилось заранее. Его участники собирались выступить под лозунгом боярской «измены». И. Д. Милославский, И. А. Милославский и другие руководители правительства, гости В. Шорин, С. Задорин и прочие обвинялись в сношениях с польским королем, которому они будто бы отпускали… «казну… пороховую и денежную многую», в разорении государства, в том, что в Москве мало войска и съестных припасов, солдаты умирают с голода из-за скудн‹рго жалованья, которое к тому же выдают медными деньгами, и врагу будет легко взять столицу. Жаловались составители «листов» на медные деньги, высокие цены на соль и прочее, на насилия и взяточничество бояр — «изменников», требовали их наказания. В целом требования низов, отразившиеся в «листах», сводились к снижению налогов, прекращению злоупотреблений правящих лиц, богачей, их наказанию.
Часов около 6 утра 25 июля состоялся совет «мирских людей» на Сретенке. Тут же, около Лубянки, стрелец Кузьма Нагаев, пришедший сюда с Трубной площади, прочитал «лист». Собралась большая толпа возмущенных людей, которым Нагаев «чел миру не в одном месте и говорил, чтоб стоять всем на изменников», то есть призывал к восстанию. Закончив чтение, направились к Красной площади. Здесь у Земского приказа (стоял, на месте нынешнего Исторического музея) при большом стечении народа («яко полки») прокламацию прочитали снова, Г. Котошихин, служивший в Посольском приказе подъячим, писал, что здесь собралось до 4–5 тысяч человек. То же происходило и в других местах.
Волнение охватило весь город. Со всех сторон к центру города бежали люди. А в слободах, где стоял полк А. Шепелева, ударили в барабаны, и солдаты, не слушая своих командиров, двинулись к Серпуховским воротам. Очевидно, делали они это по заранее намеченному плану, для того, чтобы идти в село Коломенское, где находился царь со двором. Туда и направилось большое число москвичей и пришлого люда.
В Москве для управления делами оставалась правительственная комиссия во главе с боярином князем Ф. Ф. Куракиным. Когда началось волнение на Сретенке и Лубянке, она послала туда дворянина С. Ларионова и дьяка Д. Башмакова из Земского приказа. Они сняли прокламацию, приклеенную на столбе. Но разъяренные повстанцы чуть было не стащили их с лошадей. Посланцы бежали, их преследовали до Спасских ворот Кремля.
Комиссия явно растерялась, выпустила из рук контроль над положением в столице в обстановке начавшегося восстания. В городе звучали набаты и колокола. Большая часть гарнизона соблюдала нейтралитет.
«Чернь», «всяких чинов люди», «мужики» и солдаты по разным улицам из города шли и бежали по направлению к Коломенскому. Туда направилось 4–5 тысяч восставших, в том числе более 500 солдат и других ратных людей.
Пришли они в Коломенское около 9 часов утра. Царь с семейством (всего 14 человек), двор и охрана были застигнуты врасплох. Хотя в их распоряжении имелось более тысячи человек, способных оказать сопротивление, царь и бояре растерялись. Восставшие, несмотря на противодействие стрелецкой охраны, «насильством» ворвались в царский двор, ломали ворота. Царь, находившийся в церкви на обедне, выслал бояр для переговоров с повстанцами, которые требовали, чтоб он принял их «лист» и челобитную, выдал «изменников» — бояр и «велел казнить смертною казнию».
Восставшие отказались иметь дело с боярами. Когда царь вышел из церкви, его окружили возмущенные повстанцы, снова «били челом з большим невежеством и лист воровской и челобитную подносили», «непристойными криками требовали уменьшения налогов». Прокламацию и челобитную вручали царю посадский человек со Сретенки Лука Жидкий и нижегородец М. Т. Жедринский, который «говорил, чтоб царь изволил то письмо вычесть перед миром и изменников привесть перед себя, великого государя».
Восставшие, которые «начата гилем кричати великим собранием», вели себя требовательно и решительно, «с шумом», «с воплем и многим безчинием». Именно этим объясняется миролюбивый тон царя, который разговаривал с ними «тихим обычаем».
И Алексей Михайлович, и стоявшие рядом с ним бояре уговаривали восставших, призывали проявить терпение, «упрекали» за «мятежное» поведение, обещали расследовать вину «изменников», уменьшить налоги. А они «просили у него тех бояр на убиение». Близкие царя в это время, «запершися, сидели в хоромах в великом страху и в боязни» (по Г. Котошихину). Повстанцы сомневались в правдивости уверений бояр.
В ходе дальнейших разговоров их сумели убедить, и один из восставших «с царем бил по рукам». Участники движения, царисты по своим убеждениям и иллюзиям, поверили в силу этого «договора», успокоились и направились в Москву (это было между 10 и 11 часами утра).
Все то время, пока часть повстанцев шла к царской резиденции и там находилась, их собратья, оставшиеся в столице, громили дворы ненавистных лиц. Погромы начались около 8 часов утра, еще до ухода в Коломенское первой партии восставших. Разбили и разгромили двор В. Шорина, собиравшего «пятую деньгу» со всего государства, гостя С. Задорина. У домов «знатных» власти заранее поставили стражу.
Царь послал в столицу из Коломенского князя И. А. Хованского «и велел на Москве уговаривать, чтоб они (восставшие москвичи. — В. Б.) смуты не чинили и домов ничьих не грабили». Но его миссия закончилась провалом. Московские власти бездействовали. Лишь после ухода в Коломенское второй партии восставших, а их было до 5 тысяч человек, начали аресты и заперли все ворота «кругом», то есть по всему городу.
Обе партии повстанцев (одна шла из Коломенского в Москву, другая, наоборот, — из Москвы в Коломенское) встретились где-то на полпути между столицей и селом, вероятно, после 11 часов утра. Объединившись, они пошли снова к царю. Их уже было до 9-10 тысяч человек. На двор к царю они пришли опять «силно», то есть преодолевая сопротивление охраны. Вели переговоры с боярами, «сердито и невежливо» разговаривали с царем. Снова требовали бояр «для убийства». Алексей Михайлович «отговаривался» тем, что будто бы едет в Москву для розыска.
Восставшие угрожали царю: «Будет добром нам тех бояр не отдашь, и мы у тебя учнем имать сами по своему обычаю!»
Поп Иван из Гончарной слободы кричал повстанцам:
«Тепере и пора! Не робейте!»
Восставшие вели себя еще более решительно. Солдаты «били» и «в воду вогнали» (загнали в Москву-реку) некоторых своих командиров. Другие повстанцы бегали с палками за боярином С. Л. Стрешневым, который пытался уговорить восставших, чтобы они прекратили «мятеж».
К этому времени в Коломенское уже были стянуты войска (от 6 до 10 тысяч человек). Это сделали по приказу царя, пока восставшие теряли время на переговоры с ним и передвижения между селом и столицей. Алексей Михайлович «закричал и велел» стрельцам, придворным и холопам «побивать» восставших, «сечь и рубить без милости, имавши их, вешать… и в реках топить и в болотах». Началась кровавая и беспощадная расправа. Погибло или было арестовано не менее 2,5–3 тысяч человек (погибших насчитывалось, по данным некоторых документов, немногим менее тысячи человек). Их ловили и убивали в селе и его окрестностях, топили в Москве-реке.
Так царь, правящие круги жестоко отомстили за тот страх и унижение, которые они испытали 25 июля (царица, по Котошихину, «от великого страху испужався, лежала в болезни болши году»), В начале следующего года отменили медные деньги, откровенно мотивируя эту меру желанием предотвратить новое «кровопролитие» — «чтоб еще чего меж людми о денгах не учинилося», царь велел их «отставить».
Народные восстания конца 40-х — начала 60-х годов свидетельствовали о резком обострении классовых противоречий в обстановке увеличения налогового бремени, тягот военных лет, насилий правящих кругов, усиления гнета феодалов по всей стране, крайне неудачных экспериментов правительственных финансистов с солью и медными деньгами. Ко всему этому прибавился еще один, и притом кардинальный, момент — введение в действие нового кодекса законов, Соборного уложения 1649 года. Он обозначил важнейший рубеж в жизни страны — окончательное закрепощение больших масс зависимых людей. После принятия закона начался жестокий сыск беглых. Все это накаляло и без того напряженное положение в государстве.
Побеги крепостных во второй половине века продолжались, но осуществлять их стало труднее. Наступление феодалов, государственного аппарата на низы ужесточилось. Помещики и вотчинники увеличили повинности и оброки. В подмосковных и южных уездах крестьян заставляли работать 2–4 дня в барских хозяйствах. Царь Алексей Михайлович, крупнейший феодал, владелец многих дворцовых имений, писал одному из своих приказчиков: «И будет на что можно оброк прибавить, и ты б о том чинил по своему усмотрению».
Сильно выросли государственные налоги. С 1619 по 1663 год размер стрелецких денег, одного из основных прямых целевых сборов, увеличился в десять раз. То же касалось и других налогов и сборов со всех слоев зависимого населения. Многие крестьяне скудели, разорялись, переходили на положение бобылей, наймитов, (гулящих людей, ярыжек). Десятки тысяч таких вольных людей собирались по речным путям, на промыслах, мануфактурах.
Нерусское население Поволжья и других районов испытывало двойной гнет: со стороны своих, местных феодалов и русских бояр и дворян, церковных иерархов и монахов, которые захватывали десятки тысяч десятин земли, превращали в крепостных не только русских людей, но и татар, чувашей, мордву, башкир и др. Основная масса нерусского населения оставалась на положении ясачных, то есть государственных, крестьян: платила ясак — натуральный налог, несла различные повинности, облагалась поборами в пользу феодалов, властей.
Ухудшилось положение приборных служилых людей (введение налогов на занятия торговлей и ремеслом, уменьшение жалованья, нерегулярная и неполная его выдача, эксплуатация и насилия со стороны казнь) и начальства). Посадские люди тоже страдали от налогов и чрезвычайных сборов. Но посадская реформа 1649–1952 годов (ликвидация в городах белых слобод, принадлежавших феодалам, перевод многих беломестцев в посадское тягло), уменьшение налоговых ставок с посадских людей по реформе 1678–1681 годов внесли некоторое успокоение в их среду. Противоречия же между посадской верхушкой и основной массой торгово-ремесленного люда продолжали существовать и весьма заметно сказывались на внутренней жизни посадских общин в русских городах.
Войны с Польшей (1654–1667 годы) и Швецией (1656–1658 годы) сопровождались разорением основной части трудовых слоев населения. 8 эти же годы не раз случались неурожаи, эпидемии. Обнищавшие люди все чаще прибегали к испытанному средству — бегству в соседние уезды или на далекие окраины, чтобы получить желанную свободу от крепостного ярма, посадского тягла или тяжелой службы. Сыск беглых, кровавые расправы карателей, возвращение к прежним владельцам не могли остановить поток беглых, и простые люди снова и снова рвались к свободе, к вольной земле; не находя ее, шли все дальше, на южные и восточные окраины, заселяли пустующие земли, осваивали их, пополняли ряды казаков — донских и терских, волжских и яицких.
В казачьих областях с давних пор вошло в обычай не выдавать явившихся туда беглецов. «С Дону выдачи нет», — с гордостью отвечали местные казаки царским воеводам и агентам при малейшей попытке организовать перепись беглых, вернуть их помещикам. Это привлекало сюда массы людей, которых устраивали казачьи порядки: отсутствие помещиков и воевод, равенство казаков (хотя уже давно выделились из их среды домовитые, зажиточные собратья, эксплуатировавшие бедных станичников, голытьбу), решение всех важных вопросов на кругах — общих сходках, выборность должностных лиц — атаманов и есаулов, их помощников.
Основная масса казаков, особенно новоприхожих беглецов, жила бедно, скудно. Земледелием казаки не занимались. Жалованья, которое получали из Москвы (хлеб, деньги, сукна, оружие, припасы к нему), не хватало. Чтобы прожить, устраивали походы «за зипунами» — за добычей — на Волгу или «за море».
Царские власти, русские феодалы с опаской и недовольством следили за Доном и другими казачьими областями. Терпели до поры до времени казацкие «своевольства»: нападения на купеческие караваны на Волге, на царские города или соседние государства. Порой наказывали казаков: прекращали или уменьшали жалованье, арестовывали донские станицы (посольства) в Москве, посылали на Дон агентов, запрещали торговлю с Доном. Их опорой становились домовитые, вступавшие в сговор с московскими боярами.
Область Войска Донского к середине столетия с трех сторон — севера, запада и востока — окружали царские владения. Походы на Волгу становились трудней, по реке ставилось все больше сильных крепостей, городов, выход на Каспий преграждала Астрахань с мощным кремлем и сильным гарнизоном, В 1660 году турки перегородили цепями Дон у Азова, и возможность вырваться на азовские и черноморские просторы почти исчезла.
К середине 60-х годов положение на Дону ухудшилось до крайности. Здесь скопилось большое количество беглых.
Московское правительство проводит политику экономических санкций — ограничивает торговлю, подвоз продовольствия. В 1666 году требует провести перепись и вернуть с Дона крестьян, бежавших из дворцовых сел царя Алексея Михайловича. Весной здесь начался голод.
В этом же году в «верховских» городках (в верховьях Дона и его притоков) местная голытьба в поисках выхода из тяжелого положения предприняла несколько походов. Атаманы И. Аверкиев и Ф. Горлушков во главе отрядов из 30–40 человек направились на Украину к гетману Брюховецкому. Они надеялись поступить к нему на службу, чтобы прокормиться. Но из этого ничего не вышло, они оказались «ненадобны». Казаки вернулись домой.
В июне 1666 года с Дона вышел новый отряд с намерением поступить на службу. На этот раз гультяи двигались к самой Москве. Вышло их не несколько десятков, а 700 человек: 500 конников и 200 человек на судах прибыли в Воронеж. Возглавил их Василий Родионович Ус, в будущем ближайший сподвижник и помощник Степана Разина. Отсюда, из Воронежа, предводитель отправил в Москву станицу из шести человек во главе с Е. Якимовым: они должны были добиваться, чтобы государь принял весь усовский отряд на царскую службу.
Пока станица добиралась до Москвы, вела там переговоры, усовцы перебрались к Туле и остановились лагерем на реке Упе. Именно в этих местах полстолетия с лишним назад повстанцы Болотникова и «царевича Петра» сражались с карателями царя Шуйского. Правительство Алексея Михайловича было явно обеспокоено появлением здесь новых «возмутителей спокойствия». Оно распорядилось, чтобы казаки возвратились на Дон.
На Упе созвали круг, и он приговорил послать к царю новую станицу, на этот раз из 13 человек, во главе с самим Усом. 9 июля она подала челобитную о зачислении на службу.
Между тем в районе Тульского, Воронежского и других соседних уездов назревали важные события. Многие усовцы из недавних «новоприхожих» на Дон беглецов, появившись в тех местах, откуда они недавно перебрались на юг, «подговаривали» земляков присоединиться к ним, «Подговорщики» действовали и в самой Москве. Откликаясь на их призывы, а также по собственной инициативе сотни крепостных крестьян и холопов вливались в усовский отряд, пополняя ряды вольных казаков. Его численность вскоре достигла нескольких тысяч человек.
Усовцы и новые беглецы начали громить имения помещиков и вотчинников Тульско-Воронежского района, жгли их дома, брали имущество, убивали владельцев. Дворяне разных уездов бежали из имений под прикрытие крепостных стен в Тулу и другие города, жаловались воеводам на действия своих крестьян и холопов. По словам тульских помещиков, донские казаки «прибрали на дороге к себе воров, людей наших и крестьян, которыя… от нас… збежали, и иных всяких чинов людей. И те воры… приезжают в дерев ниш к и наши и розаряют всяким разареньем, животину отымают и насилования чинят. И достольния… наших людишка и крестьянишка от нас… бегут, видев их воровское самовольство». Все они «похваляютца… на нас… всяким дурным и на дамишка наши разареньем».
Китай-город. Художник А. Васнецов.
Гонцы ранним утром в Кремле, Художник А. Васнецов.
Вместе с тульскими тому же воеводе жаловались их собратья из уездов Московского, Веневского, Соловского, Дедиловского: усовцы в лагере на Упе «принимают к себе людей их и крестьян. И с теми де… людьми и со крестьяны приезжают в поместья их и в вотчины, и те де их поместья разоряют, людей их и крестьян подговаривают», тех крестьян и холопов «не отдают» стрельцам и пушкарям, которых посылал воевода.
Мирный вначале поход донской голытьбы вырос в антифеодальное движение, охватившее многие уезды дальнего южного Подмосковья. Сюда с Дона двигался новый отряд из 500 человек.
Власти приняли срочные меры. 16 июля собралась на заседание Боярская дума. В ней участвовал царь. Думцы вынесли решение: усовских казаков переписать, и им срочно вернуться на Дон. Потребовали, чтобы усовцы выдали всех беглых, вступивших в отряд во время похода, а также тех, кто бежал на Дон с 1661 года.
Последний пункт покушался на старый казачий обычай: «с Дону выдачи нет», и правительство, понимая, что выполнить его усовцы не захотят, внесло в свое требование оговорки, пошло на компромисс: отдавать беглых не за 6 лет, а за 5 или 4, 3, «а по самой последней мере за 2 года». Если казаки ослушаются, их следовало покарать. Для борьбы с ними выделили войско во главе с князем Ю. Н. Борятинским. Объявили мобилизацию дворян из уездов, где повстанцы громили имения. Выделили выборный полк М. Кровкова в тысячу человек. Собирались каратели в Туле.
Усовцы в лагере на круге обсудили ситуацию. А она складывалась неблагоприятно: против них собиралось большое войско, хорошо вооруженное и организованное. Бороться с ним было, конечно, не под силу, и казаки снимаются с лагеря, переходят в Дедиловский уезд на реку Уперту, а оттуда 26 июля уходят на Дон.
Идут «спешно и бережно» — быстро, организованно, выставляя разведку; на станах одна половина казаков кормила лошадей «в руках», другая сидела на конях. В полном порядке, не дав разгромить отряд и переписать людей, не выдав беглых, усовцы вернулись на Дон. В донские городки явилась новая партия беглых холопов и крестьян, готовых, как и многие их собратья, подняться на борьбу против угнетателей. Впоследствии усовцы влились в повстанческое войско, которое возглавил Степан Тимофеевич Разин.
Степан, как и его отец Тимофей, вышедший, вероятно, с воронежского посада и умерший в 1649 или 1650 году, принадлежал к домовитому казачеству. Родился Степан около 1630 года, к началу Крестьянской войны немало повидал и испытал. Трижды (в 1652, 1658 и 1661 годах) бывал в Москве, а в первый из этих приездов — и в Соловецком монастыре. Донские власти включали его в состав станиц, которые вели переговоры с московскими боярами и калмыцкими владетелями — тайшами. В 1663 году Степан возглавлял отряд донцов, который ходил вместе с запорожцами и калмыками под Перекоп против крымских татар. У Молочных Вод они разгромили отряд крымцев.
Уже тогда его отличали смелость и сноровка, умение руководить людьми в военных предприятиях, вести переговоры по важным делам. По отзывам современников, он говорил на нескольких языках (калмыцком, татарском, польском). Его беспокойной, свободолюбивой натуре, пытливому уму путешествия и походы, общение со многими людьми дали очень много: обогатили знаниями о жизни, страданиях угнетенных, о притеснениях, которым подвергают их бояре и прочие народные лиходеи.
Жестокость властей, московских бояр испытала и семья Степана: в 1665 году казнили его старшего брата Ивана. Он возглавлял полк донских казаков, участвовавший в войне с Польшей из-за Украины. Осенью донцы запросились домой, но их не отпустили. Тогда они ушли самовольно, и главнокомандующий боярин князь Ю. А. Долгорукий, человек жестокий и беспощадный, распорядился казнить командира.
В 1666 году на войсковом круге в Черкасске, столице Войска Донского, допрашивали В. Уса и его товарищей, вернувшихся из-под Тулы и Воронежа. А с извинениями за беспокойства, которые они причинили боярской Москве, туда в числе «станичных молодцов» ездил Фрол Разин — младший брат будущего предводителя. Степан, конечно, хорошо знал обо всех обстоятельствах усовского предприятия, участники которого, не добившись ничего, внесли еще больше беспокойства и недовольства в массу донской голытьбы.
Обстановка на Дону накалялась. Количество беглых увеличивалось. Противоречия между бедными и богатыми казаками усиливались. В 1667 году, с окончанием войны с Польшей, на Дон и в другие места хлынули новые партии беглых. «И во многие в донские городки, — писал в Москву царицынский воевода А. Унковский, — пришли с украины беглые боярские люди и крестьяне з женами и з детьми. И от того ныне на Дону голод большой».
В поисках выхода из тяжелого положения, чтобы добыть хлеб насущный, бедные казаки в конце зимы — начале весны 1667 года объединяются в небольшие ватаги, перебираются на Волгу и Каспий, грабят торговые суда. Их разбивают царские отряды. Но ватаги собираются снова и снова.
Вскоре у казацкой бедноты появился предводитель, сумевший возглавить это стихийное движение, поднять на борьбу не отдельные небольшие группы казаков, а сотни, тысячи недовольных и угнетенных людей. Как он впоследствии, в конце мая 1667 года, говорил тому же Унковскому, «в войске им пить и есть стало нечево, а государева денежного и хлебного жалованья присылают им скудно, и мы пошли на Волгу реку покормитца».
К Разину и его сподвижникам ранней весной идут массы бедных казаков, в том числе и усовцев, чтобы идти в поход на Волгу и Каспийское море. Из верховских городков в «больших лотках» разинцы направляются вниз по Дону к Черкасску. По пути к ним присоединяются сотни желающих принять участие в походе. От войсковой столицы плывут обратно, вверх по Дону. У переволоки, там, где Дон близко подходит к Волге, останавливаются, и здесь, у Паншинского городка, на островах («буграх»), окруженных полой водой, устраивают лагерь.
В разинском отряде уже «с 600 человек и больши». К нему тянутся со всех сторон новые люди, и он вскоре увеличивается до тысячи человек. Разинцы запасают все, что необходимо для похода: лодки, оружие, продовольствие, всякие припасы.
Кое-что дали богатые казаки, надеявшиеся, что их бедные земляки, вернувшись из очередного похода «за зипунами», отдадут им часть добычи. Кое-что голутва сама добывала во время плавания по Дону: погромила богатых торговцев и казаков, забрав у них для себя все нужное. Что-то купили. Воронежцы дали порох и свинец.
Разин хорошо организовал разведку. Царские лазутчики не могли добраться в весенний разлив до паншинских «бугров» и узнать о намерениях восставших и их предводителя. А ему была известна обстановка не только на Волге, но и на Яике. Федор Сукнин, казак из Яицкого городка, писал Степану и предлагал захватить город, чтобы потом, используя его как базу, выходить в море и на Волгу. Разин так и поступил.
В середине мая его отряд перебрался с Дона на Волгу. Здесь, севернее Царицына, у урочища Каравайные Горы восставшие захватили большой и богатый торговый караван. Суда принадлежали самому царю, патриарху, богатому гостю В. Шорину и другим. Казаки расправились с начальниками охраны и приказчиками, забрали много товаров, оружия, припасов к нему, продовольствия, часть судов. Освободили ссыльных и работных людей; многие из них, а также честь стрельцов пополнили разинский отряд.
Действия восставших с самого начала их похода на Дон и Волгу, помимо чисто «разбойных» моментов (грабежи и расправы), отличают четкие и ясно выраженные антифеодальные черты: расправы над богатыми казаками, купцами, приказчиками, борьба с царскими ратниками, включение в отряд освобожденных от неволи ссыльных, а также недовольных своим положением работных и других людей.
У Разина было уже 1,5 тысячи человек, когда отряд 28 мая проплывал мимо Царицына. Город он брать не стал, хотя мог бы это сделать: воевода имел малочисленный гарнизон, который к тому же сочувствовал повстанцам. Стрельцы, которым воевода приказал стрелять, открыли по проплывающим разинцам огонь… пыжами! В ответ же на требование дать кузнечный инструмент воевода Унковский, боявшийся, что Разин начнет штурм, разрешил взять в городе все, что ему требуется, лишь бы тот ушел.
Разин стремился быстрее вырваться с Волги на Каспий, чтобы оттуда идти на Яик. 31 мая его пытались остановить у Черного Яра два отряда присланных из Астрахани стрелецких голов — полковников Б. Северова (500 человек пехоты на судах) и В. Лопатина (600 человек конницы). Но атаман обманул их, высадил казаков с судов и сделал вид, что собирается штурмовать крепостные стены. Здесь же собрались полковники с отрядами. На их глазах Разин отдал команду, казаки быстро погрузились в лодки и уплыли вниз к Астрахани. По Бузану, волжскому протоку, разинцы проплыли мимо города. Здесь разгромили астраханских стрельцов, часть которых перешла на их сторону; в плен попал и воевода С. Беклемишев. 2 июня разбили другой стрелецкий отряд, на этот раз у Красного Яра. Наконец, вышли в море. Посланные за ними отряды И. Ружинского (1700 стрельцов и солдат) и Г. Авксентьева их не догнали.
Вдоль северного побережья Каспия Разин приплыл к Яику. Вскоре добрались до городка. Взяли его с помощью хитрости. Разин и 40 казаков под видом «богомольцев» подошли к воротам, и их впустили. Они тут же открыли ворота, и в город ворвался весь отряд, незадолго перед тем затаившийся в укромных местах. Часть гарнизона перешла на сторону восставших, других перебили. Некоторое время спустя в устье Яика появился отряд Ружинского, но и его разинцы полностью разгромили. Жалкие его остатки рассеялись по степи «врознь», возвратились в Астрахань.
Начавшееся движение, которое явилось продолжением походов В. Уса и других атаманов, приобрело гораздо больший размах и остроту.
Московское правительство, получив вести о новых действиях донских «воров» (как обычно называли всех недовольных, поднимавшихся на борьбу), принимает спешные меры. 19 июля Боярская дума выносит решение о борьбе с Разиным. Прежде всего смещают астраханского воеводу князя И. Хилкова, проявившего, с точки зрения Москвы, нерасторопность. Назначают новых воевод — князей И. С. и М, С. Прозоровских и С. И. Львова. Им выделяют большое войско — четыре полка московских стрельцов (2,6 тысячи человек), «служилых пеших людей» из Симбирска, Самары, Саратова и других поволжских городов. Вместе с 1 600 астраханскими стрельцами и солдатами они должны были идти к Яицкому городку. Туда же направляли отряды татар и калмыков, «сколько человек доведетца».
Но, помимо готовящегося кнута, показывают и пряник. В конце октября Разин получает «милостивую грамоту»: от имени царя его обещают простить, если он отстанет от «воровства», вернется на Дон, отдаст пленных стрельцов и служилых татар. Грамоту зачитывают на круге. Казаки отказываются от «милости». То же слышит и новый астраханский воевода в ответ на свое предложение. Присланного им стрелецкого сотника Н. Сивцова, призывавшего восставших прекратить «воровство», убили и бросили в Яик.
В феврале 1 668 года разинцы, зимовавшие в Яицком городке, повесили присланных к ним для уговоров стрелецких голов С. Янова и Н. Нелюбова. Разбили трехтысячный отряд Я. Безобразова, пришедший из Астрахани. В марте, бросив в реку тяжелые пушки и забрав с собой легкие, вышли в Каспийское море. Снова плыли вдоль северного берега. У Астрахани разгромили отряд Г. Авксентьева и подошли к западному Каспийскому побережью. Здесь с Разиным соединились отряды Сергея Кривого (700 человек), Бобы (400 человек) и других атаманов.
Разинцы плывут вдоль западного берега моря на юг. У них — десятки стругов с пушками и припасами. Они грабят торговые суда, владения шамхала Тарковского и шаха персидского, освобождают немало русских пленников, разными путями и в разное время попавших в эти края. Нападают удалые «шарпальники» на Дербент, окрестности Баку, на другие селения. По Куре добираются до «Грузинского уезда». Возвращаются в море и плывут к персидским берегам; громят здесь города и селения. Многие гибнут в боях, от болезней и голода.
Так проходят лето и осень 1668 года, потом зима и весна следующего. Разин ведет переговоры с шахом, которому предлагает принять его с казаками на службу, за что просит дать землю для поселения где-нибудь на Куре: места эти им, очевидно, понравились.
Шах, получив грамоту от царя из Москвы, переговоры прекращает, а казаков-повстанцев казнит. Под Решт, где стоит Разин, направляет большое войско, которое неожиданно нападает на его лагерь. Казаки в ходе ожесточенного сражения несут большие потери. Но потом мстят шаху, предают огню и мечу Ферахабад (Фарабат), Астрабад и другие города и селения.
Зимуют разинцы у Миян-Кале, в юго-восточной части Каспия, терпят холод и голод. Весной перебираются к западному побережью. Два месяца отдыхают на Свином острове. Здесь летом происходит ожесточенное морское сражение, поредевший разинский отряд наголову разбивает войско Мамед-хана (3,7 тысячи человек на 50 судах). После этой блистательной победы Разин и его казаки, обогащенные сказочной добычей, но крайне истомленные и изголодавшиеся, берут курс на север.
22 августа они появляются в Астрахани, и местные воеводы, взяв с них обещание верно служить царю, сдать все суда и пушки, отпустить царских служилых людей, пропускают их вверх по Волге на Дон.
Астраханские жители, поежде всего беднота, с восторгом встретили разинцев, овеянных славой дальних походов и сражений и щедро оделявших дарами многих бедных людей. Разин за две недели успел многое — он не только пировал, ходил в гости и вел переговоры с воеводами, но, и это главное, общался с жителями, узнавал их настроения. Богатства, которые казаки привезли с собой, Разин собирался тратить не только на веселые гулянья, подарки, но и на подготовку нового, более широкого по масштабам и замыслам, похода.
Л. Фабрициус, голландский офицер-артиллерист, служивший в войске Прозоровского, сообщает, что «в это время у Стеньки была прекрасная возможность ознакомиться с состоянием Астрахани и разведать, что думает простонародье». Более того, он вел переговоры с этим «простонародьем», причем «сулил вскоре освободить всех от ярма и рабства боярского, к чему простолюдины охотно прислушивались, заверяя его, что они не пожалеют сил, чтобы прийти к нему на помощь, лишь бы он начал».
Когда Разин по возвращении с Каспия вел переговоры с воеводами и давал им обещания, то имел вполне определенную цель: собрав вокруг себя бедных, голутвенных людей, накопив с их помощью необходимые средства и припасы, поднять еще большие массы людей и повести их на борьбу с «ярмом и рабством боярским», то есть с крепостническим гнетом и его носителями — русскими боярами и дворянами.
4 сентября Разин покинул Астрахань. По дороге к Царицыну и оттуда на Дон он сохранил костяк отряда, его вооружение. Взял с собой пушки и паруса, струги оставил царицынским властям. По дороге «подговаривал» с собой разных людей. На Волге разинцы снова нападали на торговые суда, в Царицыне освободили колодников. Узнав от местных жителей, что их обижает воевода, Степан его «бранил и за бороду драл». У сотника Ф. Синцова, который вез в Астрахань царские грамоты, отобрал их и бросил в воду.
В начале октября Разин вернулся на Дон, Его удалые казаки, которые приобрели не только богатства, но и военный опыт, обосновались на острове у Кагальницкого городка. Собранные ценности они употребили с большой пользой для дела, которое давно задумали. Тот же Фабрициус пишет, что Разин, как только прибыл в Паншин городок, то есть только появившись на Дону, «сразу же начал тайком привлекать к себе простых людей, одаривая их деньгами и обещая им большие богатства, если они будут с ним заодно и помогут ему истребить изменников-бояр».
На Дону установилось двоевластие. Делами в Войске Донском по-прежнему управляла казацкая старшина во главе с атаманом К. Яковлевым, сидевшая в Черкесске. Ее поддерживали домовитые, зажиточные казаки. По словам Ю. Келимбетева, агента астраханского воеводы, «Корнило Яковлев и иные старшины и нарочитые казаки его, Стенькино, воровство не хвалят и к себе ево не желают». Но находившийся у Кагальника Разин не считался с войсковым атаманом Корнилой Яковлевым, своим крестным отцом, и всеми его помощниками. Мятежный атаман, по существу, блокировал Черкасск, не пропуская туда казаков, торговые суда с продовольствием и товарами. Давал распоряжения, которые шли вразрез с желаниями не только домовитых казаков, но и московских бояр.
В своих действиях и замыслах атаман опирался на бедноту. Современные событиям документы сообщают: «На Дону и на Хопре во многих городках казаки, которые одинакие и голутвенные люди, Стеньке с товарыщи гораздо ради, что они, пришли на Дон».
«Бездомовные», «голутвенные люди» — донские казаки, русские беглые крестьяне и холопы, работные люди с рыбных промыслов и речных судов, украинские крестьяне, мещане, казаки тянутся со всех сторон к земляному городку, к Разину. Тот собирает, покупает оружие и припасы к нему, хлеб и лодки. Подчиненных держит «в крепи», лишь на короткое время отпускает казаков навестить родных.
Численность разинского повстанческого войска, формирующегося не Дону, быстро растет. Если по возвращении с Волги в нем было 1,5 тысячи, то к концу ноября 1669 года — 2,7 тысячи, в мае 1670 — 4–5 тысяч человек. Предводитель делает все энергично и втайне от врагов. Но вскоре, проведя необходимую подготовку, уже не скрывает своих планов и целей.
Зимой сгорел Черкасск, и войсковой атаман со старшиной разослал по Дону и его притокам грамоту с призывом ехать в казацкую столицу. Со всех сторон прибыли казаки. Явился и Разин со своими сторонниками («многолюдно»). Старшина созвала круг. На нем поговорили о войсковых делах, в частности о восстановлении собора.
Степан спорил с войсковыми властями, не соглашался, собрал тут же свой круг, на котором его участники обсуждали вопрос о новом походе: куда им теперь идти: «на Азов ли?», «на Русь ли им на бояр иттить?», «иттить на Волгу»?
В ответ на первый вопрос есаулов, помощников Разина, «козаки в кругу про то все умолчали», на второй вопрос — «они „любо“ молвили небольшие люди (меньшинство. — В. Б.)»; и лишь в ответ на вопрос о третьем варианте «они про Волгу завопили». Разин молчал, наблюдал, взвешивал…
Планы разинцев стали известны всем, в том числе домовитым казакам, а от них — царю и боярам. Из Москвы 10 апреля в Черкасск приехал дворянин Г. Евдокимов с целью узнать все о Разине, его «воровских казаках», их замыслах. Атаман снова поспешил в Черкасск и устроил на круге допрос Евдокимову: «От кого поехал: от великого государя или от бояр?»
Разин и сейчас и в будущем старается показать всем, что он послушен царю, чтит его; выступает же против бояр, причем не всех, а только «плохих», «изменников», тех, кто чинит насилия, угнетает простых людей. В этом он — плоть от плоти всех повстанцев с их верой в «хорошего» монарха, которому-де не дают делать «добро» его плохие советники-бояре.
Степан объявил Евдокимова «лазутчиком» бояр, и по решению круга дворянина утопили в реке. Так же поступили с теми из домовитых, которые «говорили ему встрешно», то есть противоречили Разину, защищали царского посла.
На этот раз Разин пробыл в Черкасске десять дней. Перепугавшаяся старшина присмирела. К. Яковлеву, который пытался было его остановить, Степан без обиняков заявил: «Ты владей своим войском, а я владею своим войском!»
Предводитель не скрывает, что скоро начнет новый большой поход, причем не только и не столько для «шарпанья» по торговым караванам: «Итить мне Волгою з бояры повидатца!»
В начале мая Разин снимается с лагеря и 9 мая прибывает в Паншин городок. У атамана
«Любо ль вам всем итти з Дону на Волгу, а с Волги итти в Русь против государевых неприятелей и изменников, чтоб им из Московского государства вывесть изменников-бояр и думных людей и в городех воевод и приказных людей?»
Такая постановка вопроса звала на борьбу с феодалами, угнетателями народа, с крепостническим ярмом, Но характерно опять же, что говорилось о «государевых неприятелях и изменниках», то есть не о всех феодалах, а о «плохих». Эти политические наивность и слепота, вполне объяснимые условиями времени, неразвитостью и темнотой повстанцев, не могли скрыть главного — они и их предводитель стремились завоевать свободу для зависимых, закрепощенных людей. В той же речи на круге Разин призывал: «И нам бы всем постоять и изменников из Московского государства вывесть и чорным людем дать свободу».
Эти призывы и стремления затрагивали главное в жизни крепостного люда, сердцевину феодальных отношений — существование или уничтожение крепостной зависимости.
Круг вынес решение: идти всем «на Волгу на бояр и воевод». Разин в связи с этим снова подчеркнул, что он не собирается выступать против царя. Выхватив из ножен саблю, он сказал: «Я на великого государя итти и руки поднять не хочу; лутче мне тою саблею голову отсеките или в воду посадите».
Царские власти посылают на помощь Царицыну тысячный стрелецкий отряд И. Лопатина; всюду появляются заставы и лазутчики. Войско Донское попадает в экономическую блокаду. А в грамотах из Москвы население страны призывают не верить Разину, охаивают его замыслы.
Разинское войско, насчитывавшее уже 7 тысяч повстанцев, 15 мая вышло на Волгу выше Царицына и осадило город. Жители подняли восстание и отворили ворота. После расправы с воеводой, приказными, военачальниками и богатыми купцами восставшие устроили дуван — дележ конфискованного имущества. Царицынцы избрали представителей новой власти. Разинцы, ряды которых выросли до 10 тысяч человек, пополняли запасы, строили новые суда.
Вскоре Разин получил известие о приближении с севера лопатинского отряда и сосредоточении у Черного Яра, к югу от Царицына, нескольких тысяч ратников С. И. Львова и Л. Плохово. Воеводы стремились, по словам Фабрициуса, «зажать Стеньку Разина в тиски». Но атаман предупредил их действия. Сначала он разгромил в 5–7 верстах вверх по Волге отряд Лопатина. Остатки его бросились к Царицыну, надеясь здесь укрыться (они не знали о его взятии повстанцами), но попали под огонь пушек и удар разинской конницы. Половина отряда полегла на поле сражения, другие сдались в плен или разбежались. Начальников, в том числе и самого голову, казнили, пленных посадили гребцами на весла. Захватили много оружия и припасов.
Несколько раз собирались восставшие на круг в Царицыне. Сначала решали идти по Волге вверх, потом — вниз, к Астрахани, поскольку на юге скапливается большое войско, которое будет угрожать с тыла. Оставив в Царицыне тысячу человек, десятую часть своего войска, Разин 5 июня пошел к Черному Яру. Под его стенами «простые воины» из царского войска С. И. Львова с барабанным боем и развернутыми знаменами перешли к восставшим; «они стали, — по сообщению Фабрициуса, взятого разинцами в плен во время этих событий, — целоваться и обниматься и договорились стоять друг за друга душой и телом, чтобы, истребив изменников-бояр и сбросив с себя ярмо рабства, стать вольными людьми».
Восстал и перешел к Разину и гарнизон Черного Яра. Стрельцы и солдаты, собравшись на круг, казнили многих бывших командиров, виновных в жестоком обращении с подчиненными. Войско Разина еще больше усилилось новыми воинами. А оружия и припасов захватили так много, что часть отослали в Царицын.
Эта победа, по сути дела бескровная для повстанцев, открыла путь на Астрахань. Как они тогда говорили, Волга «стала их, казачья». В устье реки их ждала мощная крепость с 500 пушками и шеститысячным гарнизоном. Но значительная часть последнего, большинство жителей (посадские люди, наймиты и пр.) ждали с нетерпением прихода Разина. После его победы у Черного Яра многие из черни кричали на улицах Астрахани: «Пусть только все повернется, и мы начнем!»
Повстанческое войско подошло к городу 19 июня. Незадолго перед тем Разин прислал своих представителей с требованием сдачи. Но воевода Прозоровский приказал их казнить, что вызвало гнев и возмущение астраханцев-простолюдинов.
Разин разделил свои силы на восемь отрядов, расставил их по местам. Заранее подготовили штурмовые лестницы. Велась разведка.
В ночь с 21 на 22 июня начался штурм Белого города и кремля, где находилось войско Прозоровского. Ожесточенный бой разгорелся у восточной стороны Белого города. Осаждавшие несли большие потери. В городе вспыхнуло восстание жителей, стрельцов и солдат гарнизона. Оки рубили дворян, их холопов, военных начальников и других противников восстания. Ранили из пищали и прокололи копьем главного воеводу. В городе громили дома дворян и офицеров, купцов и приказных. Совместными усилиями разинцев и астраханцев город был взят. По приговору круга, на который все они сошлись во второй половине дня 22 июня, казнили воевод, офицеров, дворян и других, всего до 500 человек. Имущество их разделили между всеми.
В Астрахани установились порядки народного самоуправления. Высшим органом власти стали круги — общие сходки всех жителей, восставших. Избрали атаманов, главным из них — Василия Уса. Новая власть, пришедшая на смену царской, осуществляла управление всеми делами, создавала новый правопорядок в интересах народных низов. Попытки митрополита Иосифа и дворян организовать выступление против восстания пресекались.
По решению круга освободили из тюрем всех подневольных, уничтожили «многие кабалы и крепости» — документы, оформлявшие закрепощенное состояние бедных людей. То же самое хотели сделать по всей России: «Батько де их… Стенька Разин, — по словам одного из астраханских повстанцев, — не токмо в Астрахани в приказной палате (центр городского и уездного управления. — В. Б.) дела велел драть, и вверху де у государя (то есть в Москве. — В. Б.) дела все передерет».
Войско Разина в Астрахани выросло до 13 тысяч человек. Оно делилось на тысячи, сотни, десятки во главе с начальниками. Имелись пехота и конница, артиллерия и суда со снастями. Оружия, холодного и огнестрельного, было не очень много; прежде всего его имели казаки, стрельцы и солдаты. Большинство же повстанцев было вооружено дубинами, топорами, вилами и военных навыков не имело.
20 июля Разин с 11 тысячами повстанцев покинул Астрахань. Оставил в городе 2 тысячи. Пока он плыл вверх по Волге, в Астрахани обострилась классовая борьба; «учинили астраханские жители другой бунт» — побили до полутора сотен противников движения, разгромили их дворы, конфисковали имущество. Митрополит Иосиф, непримиримый идейный противник восставших, оказался под арестом. Все это произошло 3 августа. А на следующий день Разин показался у Царицына.
В Царицыне восставшие на кругах снова обсуждают свои планы. Из всех вариантов похода на Москву, которая, как и в начале столетия, при Хлопке и Болотникове, является конечной целью восстания, снова выбирают волжский. Чтобы поднять народ на восстание в пограничных южных уездах России, Степан посылает вверх по Дону большой отряд во главе с братом Фролом; для нейтрализации казачьей верхушки — другой отряд (2 тысячи человек) во главе с Я. Гавриловым в Черкасск, У Разина остается до 10 тысяч человек, в большинстве своем плохо вооруженных, «безружейных», неопытных в военном деле крестьян, посадских и работных людей. С ними он идет вверх по Волге, и вскоре, в середине августа, ему без боя сдаются Саратов и Самара.
Разинцы вступают в районы с обширными феодальными владениями и многочисленным крестьянским населением. Обеспокоенные власти стягивают сюда многие дворянские, стрелецкие, солдатские полки. Они концентрируются в районе Тамбова (командующий — Я. Т. Хитрово), Казани (П. С. Урусов), Саранска (Ю. Н. Борятинский). Дела у воевод идут плохо: собираются дворяне, как обычно, с неохотой, уклоняются от службы, их «выбивают» из имений специально посланные властями агенты.
Разин спешит к Симбирску — центру сильно укрепленной засечной линии городов и крепостей. В городе — гарнизон в 3–4 тысячи ратников. Возглавляет его родственник царя по жене И. Б. Милославский. К нему на помощь прибывает 31 августа князь Ю. Н. Борятинский с двумя полками рейтар и несколькими дворянскими сотнями.
Повстанцы подошли 4 сентября. На следующий день разгорелся жаркий бой, продолжавшийся и 6 сентября. Разин штурмовал острог на склонах «венца» — симбирской горы. Началось, как и в других городах, восстание местных жителей-стрельцов, посадских людей, холопов. Они расправились с головой Г. Жуковым и многими другими. Разин усилил натиск и ворвался в острог буквально на плечах разгромленных полков Борятинского, который бежал к Тетюшам. Милославский отвел свои силы в кремль. Обе стороны понесли немалые потери, повстанцы пленили до 300 человек. Разин начал продолжавшуюся целый месяц осаду кремля.
Именно в это время пламя Крестьянской войны охватывает огромную территорию: Поволжье (не только Нижнее, но и Среднее и Верхнее), Лесное Заволжье, многие южные, юго-восточные, центральные уезды России, Слободской Украины, Дон. Основной движущей силой становятся массы крепостных крестьян. Активно участвуют в движении городские низы, работные люди, бурлаки, служилая мелкота (городовые стрельцы, солдаты, казаки), представители низшего духовенства, всякие «гулящие», «бездомовные» люди. В движение включаются чуваши и марийцы, мордва и татары.
В отличие от первой Крестьянской войны, во второй на стороне повстанцев не участвовали отряды дворян. Таким образом, произошло более отчетливое размежевание классовых сил. В правительственном лагере, помимо феодалов, находились «лучшие люди» из служило-приборной и посадской, монастырской и церковной среды, зажиточного крестьянства.
Под контроль восставших перешла огромная территория, многие города и селения. Их жители с воодушевлением включались в движение, расправлялись с феодалами, богатеями, сменяли царских воевод новой, выборной, властью — атаманами и их помощниками, которых избирали на общих сходках, по типу казачьих кругов. Они проводили меры в интересах простых людей: прекращали сбор налогов и платежей в пользу феодалов и казны, барщинные работы. Тем самым угнетенные получали, хотя бы на недолгое время, свободу от крепостного ярма. Они же снабжали восставших всем необходимым.
Разосланные Разиным и другими предводителями прелестные грамоты поднимали на борьбу новые массы угнетенных. По сообщению современника-иностранца, в это время — разгар движения — в нем участвовало до 200 тысяч восставших. Многие дворяне пали жертвой их праведного гнева, сгорели их имения. Те, кто успел, спасали свои жизни бегством «от войны тех же воровских людей» в Москву и другие города.
Разин и все восставшие хотели «иттить к Москве и побить на Москве бояр и всяких начальных людей». Знаменитая прелестная грамота — единственная из сохранившихся, написанная от имени Разина, — призывает всех «кабальных и апальных» присоединяться к его казакам; «и вам бы заодно изменников вывадить и мирских кравапивцев вывадить».
Одновременно повстанцы используют имена царевича Алексея Алексеевича и бывшего патриарха Никона, которые будто бы находятся в их рядах, плывут в стругах по Волге. Желая таким путем придать видимость законности делу восстания, они тут же расправляются со многими дворянами.
Главное повстанческое войско (20 тысяч) в сентябре и начале октября осаждало Симбирский кремль. Во многих уездах вели борьбу с царскими войсками, дворянами многочисленные местные отряды восставших. Они захватили многие города — Алатырь и Курмыш, Пензу и Саранск, Верхний и Нижний Ломовы, села и деревни. Ряд городов в верховьях Дона и в Слободской Украине тоже перешел на сторону разинцев (Острогожск, Чугуев, Змиев, Царев-Борисов, Ольшанск).
Напуганные размахом Крестьянской войны власти мобилизуют новые полки. Царь Алексей Михайлович сам устраивает смотр войскам. Главнокомандующим всеми силами, ведущими борьбу против восставших, он назначает боярина князя Ю. А. Долгорукого, опытного полководца, отличившегося в войне с Польшей, сурового и беспощадного человека. Тот выезжает на новый театр военных действий и делает своей ставкой Арзамас. Сюда идут царские полки, по пути отбивая нападения повстанческих отрядов, давая им сражения.
Обе стороны несут немалые потери. Однако враг медленно и неуклонно преодолевает сопротивление храбрых, но слабо организованных и плохо вооруженных повстанцев. Правительственные войска собираются также в Казани и Шацке. Постепенно перевес оказывается на стороне карателей, и они переходят в наступление.
В начале октября к Симбирску возвратился с войском Ю. Н. Борятинский, жаждавший получить реванш за поражение, которое потерпел от Разина месяц назад. Ожесточенная битва, в ходе которой разинцы сражались как львы, закончилась все же их поражением. Разина ранили в гуще боя, и товарищи вынесли его, потерявшего сознание и истекавшего кровью, с поля сражения, погрузили в лодку и отплыли вниз по Волге рано утром 4 октября. Повстанцев, которые остались без предводителя, но продолжали штурмовать Симбирский кремль, окончательно разгромили объединенные силы Борятинского и Милославского.
Несмотря на катастрофу под Симбирском и ранение Степана Разина, Крестьянская война продолжалась. Во многих местах действовали старые повстанческие войска и отряды, появлялись новые. Царские воеводы разбивали их, но те собирались снова и снова. Пламя восстания бушевало еще долго — в течение осени и зимы 1670–1671 годов.
Отряд М, Осипова в Нижегородском уезде захватил богатые торгово-промысловые села Лысково и Мурашкино, затем, после осады (1-7 октября), Макарьевский Желтоводский монастырь.
Семитысячный отряд, действовавший в Арзамасском уезде, возглавляла «старица» Алена из местных крестьянок. Каратели Долгорукого в конце концов схватили ее и сожгли на костре. Перед смертью эта гордая и бесстрашная женщина крикнула своим палачам: если бы побольше людей дрались так же смело, как она, Долгорукий поворотил бы вспять!
В Лесном Заволжье, на Унже и Ветлуге, борются с классовым врагом отряды И. Пономарева, М. Ф. Мумарина, в Мордовии — мурзы Акая, на Слободской Украине — Алексея Хромого и т. д. Но под ударами карателей восставшие терпят одно поражение за другим, отступают, рассеиваются. Города и уезды, отбитые у повстанцев, снова переходят под власть царской администрации.
Каратели жгут селения, казнят повстанцев, огнем и мечом проходят по всей территории, охваченной движением. В одном только Арзамасе, куда свозили пленных разинцев, казнили до 11 тысяч человек, и город в эти месяцы, по отзывам современников, напоминал «преддверие ада»: всюду стояли виселицы, на них висело по 40–50 повстанцев; в других местах лежали в крови обезглавленные тела; в третьих стояли колы с посаженными на них несчастными людьми, умиравшими в страшных муках, иногда в течение нескольких дней. Всего каратели, как сообщают некоторые современники, убили, замучили до 100 тысяч повстанцев.
В начале 1671 года основные очаги движения подавили. Но почти весь год продолжала сражаться Астрахань. Весной ее повстанцы пытались повторить поход Степана Разина: их войско направилось к Симбирску, осадило его, но безуспешно. 27 ноября пала и Астрахань, этот последний оплот Крестьянской войны.
Степана Разина схватили 14 апреля в Кагальнике домовитые казаки во главе с К. Яковлевым. Вскоре его привезли в Москву и после пыток казнили на Красной площади, причем бесстрашный предводитель в свой последний, смертный час «ни единым вздохом не обнаружил слабости духа».
Одним из представителей мятежного крестьянства назвал Разина В. И. Ленин, когда произносил речь на открытии памятника ему на Красной площади в 1919 году. За несколько грозовых лет второй Крестьянской войны, несмотря на ее в конечном счете поражение, повстанцы сделали очень многое — вели борьбу то в районах к югу от Оки, то по Волге, Яику и Каспию, то, наконец, на обширных территориях от северного Прикаспия до Лесного Заволжья, от Волги до Слободской Украины. Первоначальный очаг движения в сравнении с первой Крестьянской войной сдвинулся на восток и юго-восток, с Северской Украины на Дон. Повстанцам на этот раз не удалось дойти до Москвы, как это сделали Хлопко, Болотников и их последователи в начале XVII века. И это понятно. Обстановка за полстолетия изменилась весьма существенно: в 1660-е годы, несмотря на трудности и тяготы этого и предыдущего десятилетий, феодально-крепостнический режим, государственный аппарат, его карательные органы, класс феодалов стали гораздо сильнее, устойчивей, монолитней, чем в годы Смуты с ее сильно ослабленной государственной властью, «кризисом верхов», расколом в среде феодалов. Именно поэтому, при всей беззаветной храбрости повстанцев, их борьба против классового врага не была столь длительной. Но по ожесточенности столкновений, противостояния двух враждебных лагерей вторая Крестьянская война стала одним из самых мощных народных движений «бунташного века».
После второй Крестьянской войны, подавление которой сопровождалось массовыми кровавыми расправами над ее участниками, власти беспощадно и неуклонно ведут наступление на зависимые и угнетаемые слои населения. Проводят в жизнь нормы Соборного уложения 1649 года. Карательные отряды сыскивают и возвращают владельцам тысячи беглых крестьян и холопов. Сыск беглых, принявший постоянный государственно-организованный характер, распространяется на окраины страны.
Бояре и дворяне получают во владение земли и крестьян за участие в разгроме разинского движения и других восстаний, за Чигиринские походы 70-х, Крымские походы 80-х, Азовские походы 90-х годов. В раздачу идут новые массивы земель из дворцовых имений, черносошных волостей, незанятых пространств Дикого поля к югу от Оки. Феодалы самовольно захватывают земли в Поволжье и Приуралье, на Украине и Дону, теснят казачество и нерусские народы.
Становление абсолютистской монархии сопровождается усилением роли дворянства и городской верхушки, увеличением мощи государственного аппарата, армии, укреплением самодержавной власти монархов. Отражая интересы феодалов, своей главной социальной опоры, абсолютистское государство последовательно и беспощадно проводит курс на увеличение их роли во всей жизни страны, их привилегий, на подавление всех проявлений недовольства со стороны социальных низов — крестьян, посадских низов, приборных людей.
Послеразинское время в истории классовой борьбы отмечено рядом ее ярких проявлений по всей стране. Продолжается бегство крестьян, посадских и других людей на окраины. В течение 70-90-х годов в ряде районов разворачивается движение раскольников, в частности, активно действуют они на Дону, выделяют из своей среды немало выдающихся предводителей (Кузьма Косой из елецких жителей, сын калужского стрельца Самойла Лаврентьев и др.).
Весной 1 682 года, одиннадцать лет спустя после казни Разина, донские казаки попытались повторить его выступление. Участниками движения были донская голытьба, беглые русские крестьяне и посадские, холопы и стрельцы, солдаты и другие бедняки. Движение началось еще с середины 70-х годов, достигло пика весной 1682 года, когда его возглавили И. И. Форонов и И. С. Терский. Собирались повстанцы, как и при Разине, в Паншинском городке. Здесь их было до 150 человек. Затем пошли вверх по Дону до устья Хопра для сбора казаков и беглых людей. Нападали на богатых торговцев и промышленников.
Планировали поход в устье Волги или на Черное море «для своей добычи». Потом решили, как и Разин, идти на Волгу, бороться с боярами, купцами и властями. Обсуждался план привлечения к походу бедных крестьян, холопов, служилых людей пограничных уездов по Белгородской, Козловской и Тамбовской черте. Правительственные документы отмечают, что повстанцы Форонова хотели идти на Волгу тем же путем, «которыми местами шел вор Стенька Разин». Восставшие имели в своем отряде «знамена и прапорец Стеньки Разина».
Это был план довольно широкого антифеодального восстания, прямо продолжавший традиции, замыслы Разина и разинцев.
Движение расширяется, захватывает соседние с Войском Донским уезды — Тамбовский, Шацкий, Козловский, Романовский, Добренский, Сокольский, Белоколодецкий, Усманский, Орловский, Воронежский, Урывский, Олышанский, Острогожский. Здесь появляются посланные Терским и его сподвижниками эмиссары (станицы), чтобы поднять народные низы на выступление против властей.
Но движение не успело развернуться. В мае власти приняли быстрые и решительные меры. В начале месяца в Черкасске казнили И. О. Длинного и других активных участников восстания, захваченных ранее. В конце мая переловили многих других. В разных местах черкасские старшины и царские власти пытали, казнили и ссылали повстанцев. В Черкасске, Козлове, Тамбове, Романове, Шацке и других городах казнили более 30 человек. Не менее 35 человек сослали; это — участники движения и их «поноровщики» с Дона и многих городов юга России. Других публично наказали кнутом.
Движение, участники которого стремились к объединению сил с восставшими стрельцами в Москве, было разгромлено. Подобные же попытки предпринимались на Дону и позднее — в 1682–1683 годах, когда повстанцев возглавили атаманы Калина Родионов и Максим Скалозуб. И в последующие годы донская и прочая голытьба не раз тревожила местные и центральные власти.
Длительностью и упорством отличается классовая борьба в Сибири второй половины XVII века. Ее острие было направлено против представителей местной администрации и господствующего класса феодалов. Участниками народных восстаний выступали русские колонисты-крестьяне, промышленники, рядовые служилые и посадские люди. Если поначалу народные низы, поднимавшиеся на борьбу, уходили от властей и гнета в необжитые места, то к концу столетия, когда присоединение Сибири было в основном закончено, бежать стало некуда. Недовольные открыто выступали против воеводского гнета.
Местное ясачное население (татары, буряты, тунгусы, якуты и др.) протестуют против ясачного режима, нередко одновременно и совместно с русскими жителями. В течение всей второй половины века то тут, то там вспыхивают восстания и заговоры против произвола воевод и их помощников, феодальной эксплуатации закабаленных ими людей, махинаций в делах торговли, винокурения, промыслов и т. д.
Народное движение в Байкало-Илимском крае продолжалось с 1653 по 1658 год и завершилось восстанием, направленным против И. Похабова, управителя Братского и Балаганского острогов, открыто грабившего население. В Якутске один за другим возникали заговоры против воевод (1677, 1683 год и др.), его участники намеревались уйти в новые места. Усть-кутские крестьяне в 1 685 году угрожали оружием илимскому воеводе. Тремя годами раньше албазинские казаки выступили против нерчинского воеводы Ф. Воейкова. Эти и другие восстания подготовили народные движения, прокатившиеся от Красноярска до Нерчинска в 1695–1699 годах (Красноярск, Енисейск, Братский острог, Илимск, Иркутск, Нерчинск, Удинск, Селенгинск).
Роль главной, объединяющей силы играли служилые люди, наиболее организованная и многочисленная часть русского населения, имевшая традиции казачьего самоуправления. Восставшие выдвигали и отстаивали идеи местного самоуправления. Они смещали «лихих» воевод, приказчиков и создавали свое управление.
В восстаниях проглядывают явные элементы организованности и сознательности. Но в целом эти движения отличались стихийностью, локальностью. Как и другие антифеодальные выступления, они потерпели поражение.
Самым крупным и мощным движением этого времени стало Московское восстание 1682 года. Оно отличалось длительностью и упорством. Его начало совпало со смертью царя Федора Алексеевича и воцарением его брата Петра I.
После Федора Алексеевича, скончавшегося 27 апреля, осталось два брата — старший Иван, сын царя Алексея от первой жены — Милославской, и Петр, сын от второй жены Нарышкиной. Старший, а ему было лет 16, страдал слабоумием и болезненностью, второй — здоровый и веселый 10-летний мальчик — поражал всех живостью, любознательностью и непоседливостью. Как всегда в подобных случаях, началась борьба боярских группировок за власть.
В восстании приняли участие стрельцы и солдаты московского гарнизона, отчасти низы столичного населения. Главной его силой, душой движения, несомненно, были стрельцы, расквартированные в Москве. К 1681 году в стране насчитывалось 55 тысяч стрельцов, в Москве — 22,5 тысячи; реально в столице весной 1682 года находилось 19 стрелецких полков численностью 14 198 человек.
А. С. Матвеев.
Будучи частью русской армии, они несли охрану Кремля, следили за порядком в столице, подавляя при случае народные волнения, выступления против властей, знати. За свою службу получали жалованье, но выдавали его нерегулярно и к тому же с середины XVII века уменьшили вдвое. Чтобы прожить, стрельцы с разрешения властей занимались торговлей и ремеслом, что давало некоторый доход. С него с той же середины столетия их заставили платить налоги (до этого их освобождали от подобной тяготы).
Нарастающее недовольство стрельцов (как и солдат, пушкарей и прочих мелких служилых людей) усугубили насилия, вымогательства, взятки приказных и военных начальников — руководителей Разрядного, Стрелецкого и других приказов, которые ведали военным делом, стрелецких и солдатских полковников.
Стрельцы уже зимой и весной 1682 года не раз жаловались на полковников, но безрезультатно. Теперь же, в связи со сменой власти, борьбой придворных группировок, дело приняло другой оборот. Царем по предложению патриарха Иоакима, поддержанного частью бояр, провозгласили 10-летнего Петра, и его мать Наталья Кирилловна на правах регентши автоматически возглавила партию Нарышкиных, пришедшую к власти. Ни она сама, ни ее братья и другие родственники, государственными способностями не обладавшие, не смогли как следует организовать правительственные дела. Нарышкины, в том числе молодые и политически неискушенные, но самоуверенные и бездарные, братья царицы начали хватать чины и должности.
Разъяренные отказами властей, ухудшением своего положения стрельцы собирались на тайные сходки и открытые совещания, обсуждали свои требования. Составляли списки лиц, допускавших злоупотребления, чтобы потом с ними расправиться. 30 мая они предъявили правительству ультиматум: выдать на расправу 16 военных командиров. Царица-регентша и ее помощники, растерявшиеся и бессильные, уступили — этих начальников сняли с постов, били кнутом.
Власти надеялись, что все теперь успокоится. Срочно вызвали из ссылки А. С. Матвеева, который возглавлял правительство в конце жизни царя Алексея. Нарышкины рассчитывали на то, что по приезде в Москву он наведет порядок. Тот, по слухам, действительно, угрожал прекратить стрелецкие «своеволия». Московские правительственные деятели — бояре и князья тоже не скрывали своей ненависти к стрельцам с их «непослушанием» и требованиями. Но потушить разгоравшееся пламя не удалось.
Восставшие стрельцы и солдаты по заранее намеченному плану пришли в Кремль и начали расправы. От их бердышей и копий 15–17 мая погибли Матвеев, отец и сын Долгорукие, несколько Нарышкиных, стрелецких начальников, приказных дьяков. Восставшие овладели положением в столице, диктовали свою волю правительству. По их желанию первым царем объявили Ивана Алексеевича, Петр стал вторым царем, а Софья, их сестра, вскоре регентшей при них.
События восстания оказались во многом неожиданными и кровавыми, и они наложили на сознание юного Петра, его психологию неизгладимый отпечаток, который сказывался всю жизнь.
Конец весны, лето и начало осени 1682 года прошли под знаком политического всесилия восставших стрельцов и их сторонников. Стрелецкое войско в Москве стали именовать «надворной пехотой», в честь их заслуг (во время событий 15–17 мая) на Красной площади соорудили «столп» (обелиск). Стрельцы получили задержанное за многие годы жалованье, подарки; с их бывших полковников взыскивали, подчас с помощью батогов, удержанные со стрельцов и солдат деньги (по составленным заранее спискам) и возвращали обиженным.
При всей силе в первые недели и месяцы движения повстанцы оказались и не могли не оказаться очень слабыми в политическом плане — на непосредственную власть они не претендовали, поскольку править просто не умели. Князья Хованские, отец и сын, знатные Гедиминовичи (потомки великого князя литовского Гедимина), возглавили Стрелецкий приказ и некоторые другие учреждения и оказались как бы во главе стрельцов-повстанцев. В литературе восстание в Москве долго именовали поэтому «Хованщиной». Так называется и гениальная опера Мусоргского.
На самом деле Хованские, конечно, отнюдь не предводители восстания; цели его участников, в первую очередь стрельцов — выходцев из народных низов (крестьян, ремесленников, холопов), были им чужды. Попросту водоворот событий, бурных и драматичных, захватил этих охотников до власти, денег, привилегий, и они волею судеб оказались в одной лодке с социально чуждыми им людьми, пытались опереться на них в борьбе за власть.
Это им не удалось; выиграли регентша Софья и боярин князь В. В. Голицын, ставший по ее указанию главой правительства, канцлером. В эту группировку вошли также умный и энергичный делец Ф. Л. Шакловитый и другие лица. Новые правители, используя авторитет царской власти, правительственную машину, которая оказалась в их руках, а не Хованских, политически попросту бездарных, в конце концов овладели положением. Собрали дворянское войско, сосредоточив отдельные его полки в разных городах Подмосковья, и заставили осенью того же года восставших капитулировать.
Восстание в Москве имело ряд откликов — в Астрахани, Белгороде, Киеве, Переяславле, Добром, Гремячем, Одоеве, Смоленске, Опочке и в других местах. Влияние Московского восстания явно чувствуется в волнениях на Дону в 1683 году, проходивших под лозунгом защиты «старой веры», а также царя Ивана Алексеевича от происков московских бояр, которые-де его «не почитают». Брожение на Дону продолжалось до конца 80-х годов.
Реальная власть в Москве оказалась в руках Софьи Алексеевны, умной и честолюбивой дочери царя Алексея от первого брака. Ее правление продолжалось семь лет. И все эти годы Петр и Иван оставались номинально царями, принимали участие в церемониях — приемах послов, церковных шествиях и прочих. Но Петр
Она, по словам Куракина, «жила тем, что давоно было от рук царевны Софьи»; ей оказывали тайную помощь деньгами благоволившие к Петру и его матери патриарх Иоаким, ростовский митрополит и Троице-Сергиев монастырь.
В такой обстановке растет мальчик Петр. К нему в Преображенское из кремлевских хранилищ довольно часто доставляют пистоли, пищали и другое оружие и прочие воинские изделия, припасы (свинец, порох), знамена. Непоседливый и неугомонный царь переезжает из Преображенского в Воробьево, оттуда в Коломенское, бывает то в Троице, то в Савво-Сторожевском монастыре под Звенигородом. За ним всюду возят его оружейную казну. Заинтересовался он «книгой огнестрельной», и ее присылают ему из той же Оружейной палаты московского Кремля.
Основное свое внимание Петр в эти годы отдавал воинским играм, «потехам». К ним он привлек целую толпу сверстников и «робяток» постарше — от покойного отца остались немалые штаты по конюшенному ведомству, по соколиной охоте, к которой его родитель имел большую любовь. Сотни сокольников, кречетников, конюхов, оставшихся без дела, поступили к нему в распоряжение. Петр же соколиную охоту терпеть не мог, предпочитал ходить пешком, торжественные выезды не любил, а всех этих спальников, стольников и прочих собирал в батальоны своих «потешных»; помимо знатных, верстал в их ряды и бывших холопов, прочих «простецов», лишь бы были они людьми шустрыми, веселыми, исполнительными. Так собралась довольно пестрая толпа — два батальона примерно по 300 человек.
Среди «потешных» видим, с одной стороны, князя М. М. Голицына, будущего фельдмаршала, тогда же, в 1687 году, записанного по молодости в «барабанную науку»; потомка знатного московского рода И. И. Бутурлина и им подобных; с другой стороны — немало лиц происхождения «подлого», в том числе самого удачливого из них — Александра Даниловича Меншикова, «Алексашку», продававшего горячие пирожки вразнос на улицах, сына придворного конюха, «породы, — по словам Куракина, — самой низкой, ниже шляхетства» (то есть простого дворянства), но замеченного и приближенного царем; он прошел путь от царского денщика до генералиссимуса русской армии, светлейшего князя; впрочем, этот «полудержавный властелин» (как его называл А. С. Пушкин) стал впоследствии и первейшим российским казнокрадом.
Под бдительным оком неугомонного Петра потешные войска, одетые в настоящие мундиры, овладевали всей солдатской премудростью. Они имели свой потешный двор, управление, казну. На реке Яузе, в окрестностях Преображенского, построили Пресбург — «потешную фортецию», каковую осаждали по всем правилам воинского искусства.
Под Москвой, недалеко от Преображенского, располагалась Немецкая слобода (Кокуй) — средоточие иноземцев, мастеров всякого рода, военных специалистов. Они появились в русской столице еще при покойном царе Алексее. И сам монарх, и некоторые его приближенные понимали, что Россия сильно отставала от Западной Европы в воинском устройстве, во всяких мастерствах и художествах. За большие деньги они приглашали специалистов из-за границы.
Среди приехавших оказались, естественно, и люди случайные, авантюристы, искатели счастья и чинов; по некоторым из них, как говорится, соскучилась на родине веревка (они бежали от правосудия). Но немало было дельных, хороших мастеров, офицеров, которые не за страх, а за совесть служили России, принесли ей большую пользу. Шотландец генерал Патрик Гордон примерно четыре десятка лет отдал военной службе в стране, ставшей его второй родиной.
И Петр, вызывая нередко удивление и осуждение у ревнителей московской старины и благочестия, сближается с иноземцами, лютеранами и католиками, которых патриарх Иоаким и многие другие не называли иначе как богомерзкими еретиками, чуть ли не исчадиями ада.
Уже тогда Петр, ломая косные привычки, делает иноземных офицеров полковниками, майорами, капитанами в своих потешных батальонах, которые к началу 90-х годов выросли в два полка. Именовали их Преображенским и Семеновским — по названиям сел, где они размещались. В 1684 году Петр познакомился с гранатной стрельбой, учил его этому опасному, но нужному делу иноземец Зоммер.
Любознательный Петр с его склонностью к мастерству, военному делу постоянно ищет и находит себе нужных людей, занятия, приспособления. Так он, среди прочего, изучает искусство вождения судов — пригодился старый бот, обнаруженный в Измайловском, одной из резиденций покойного батюшки.
Бот, который потом Петр назовет дедушкой, родоначальником русского флота, пробудил в нем, человеке сухопутном, неистовую любовь к мореплаванию. Он уже с этого времени мечтает о флоте, которого Россия, огромная страна, омываемая с севера морями, до сих пор не имела. А отсутствие флота, кстати говоря, послужило одной из причин того, что государство было отрезано от морей на северо-западе и юге. В свое время предки эти выходы к морям имели…
С помощью новых учителей из иностранцев Петр усвоил основы арифметики и геометрии, артиллерии и фортификации. Узнал правила возведения крепостей, мог высчитать полет пушечного ядра, управляться с астролябией.
Тяга к техническим знаниям, мастеровым, практическим занятиям, вообще свойственная его натуре, окрепла под влиянием деловых и практичных иностранцев. Все это пригодилось ему впоследствии, подобные знания и навыки он накапливал всю жизнь, недолгую, но на редкость насыщенную учебой и делами, делами и учебой.
Помимо плавания на судах по воде, не оставлял Петр и «потешные игры» в Преображенском и его окрестностях. Штурмы потешной земляной крепости Пресбурга, с применением орудий, воинских маневров на «поле боя», воспитывали в русских солдатах и унтер-офицерах умение и охоту к военному делу.
Софья и ее приближенные со снисходительными усмешками смотрели на потехи Петра с «озорниками», как изволила величать его преображенцев и семеновцев обычно проницательная царевна. Она видела в военных играх чудачество, сумасбродство молодого и несдержанного брата-царя. Характерно, что и матушка, обожавшая своего Петрушеньку, тоже считала, что он предается пустым забавам, отвлекающим его от царских дел и забот.
Софья была весьма довольна тем, что братец не интересуется государственными делами, более того — уклоняется от них. Сама же она упивалась властью, мечтала укрепить свое положение в правительственных делах, принимала к тому многие меры.
В правление Софьи дела в Москве шли заведенным порядком: работали приказы, принимали послов, решали текущие дела. Внешней политикой, связями с зарубежными государствами ведал Посольский приказ, во главе его стоял фаворит царевны-правительницы боярин князь Василий Васильевич Голицын.
Человек начитанный, образованный, он говорил на нескольких европейских языках. В своем доме в Охотном ряду, убранном на европейский манер картинами и зеркалами, он принимал иностранцев, вел с ними долгие беседы и, по их отзывам, не совсем ясным и достоверным, говорил о желательности реформ, широкого образования, будто бы даже об освобождении крестьян от крепостнического ярма.
Трудно сказать, что в этих сообщениях соответствует истине; во всяком случае, этот западник, как и другие его современники, старшие и младшие (например, А. Л. Ордин-Нащокин, одно время «канцлер» царя Алексея Михайловича, его приближенные Ф. М. Ртищев и другие), понимал, что России, во многом отсталой в сравнении с передовыми странами Западной Европы, необходимо выйти на новые рубежи, усвоить то новое и ценное, что там имелось в промышленности и торговле, ремеслах и искусстве, образовании и науке.
И Голицын, русский интеллигент конца XVII столетия, и другие политики делали что могли, направляя страну по новому пути. И в их время, и до них в России, по сути дела, были начаты, пусть не всегда решительно и последовательно, те новшества, реформы, которые потом, гораздо более масштабно и смело, продолжил Петр Великий.
Страна уже с начала XVII столетия вступила в бурную и драматическую эпоху важных событий и потрясений, которые следовали одно за другим с быстротой калейдоскопической. Они втянули в водоворот политической жизни большие массы людей, которые ощутили свою причастность к делам, оказывающим решающее влияние на судьбы России, взаимоотношения между сословиями, подданными и правителями. Именно с этого времени, что очень показательно, начинается (но это — только начало!) поворот к рационализму и секуляризации в сознании общества, его отдельных членов, отход от безусловной веры в провидение божие в сторону здравого смысла человеческого. Безусловное преобладание провиденциализма, догматов религиозных, политических, бытовых, постоянно, хотя и медленно, расшатывается под влиянием внутренних потрясений и идей, идущих с Запада.
Несомненным успехом России стало воссоединение с ней Левобережной Украины и Киева в 1654 году. Тогда же началась война с Речью Посполитой, длившаяся 13 лет — конец ей положило Андрусовское перемирие. В ходе русско-шведской войны 1656–1658 годов пытались решить и балтийскую проблему. Но вести войну на два фронта оказалось не по силам, успехи сменились неудачами, и Кардисский мир 1661 года привел к отказу России от всех завоеваний в Прибалтике. Несмотря на неудачу, сама попытка была весьма показательной и перспективной; недаром самые известные русские историки, Соловьев и Ключевский, называют Ордина-Нащокина, «канцлера» времени царя Алексея, горячего сторонника ее решения, «предшественником», «предтечей» Петра Великого.
Последующее развитие международной обстановки, положение Речи Посполитой, крайне ослабленной войной с Россией, нападениями турок и вассальных им крымских татар, вторжениями шведских армий, привело к заключению «вечного мира» между двумя славянскими странами в 1686 году. Это было несомненным успехом правительства Софьи Алексеевны и личной заслугой Голицына. По условиям договора, Левобережье и Киев навсегда отходили к России.
За этот успех полагалось платить: Россия, как мы уже говорили, вступила в антитурецкую лигу — союз государств (Австрия, Речь Посполитая, Венеция, Россия), направленный против Отоманской Порты (Турции) и Крымского ханства.
Такой кардинальный поворот во внешней политике соответствовал национальным интересам России. Помимо того, что он закрепил важные для нее достижения, союз давал возможность сосредоточить усилия на борьбе с извечными врагами, нашествия которых из столетия в столетие опустошали южные русские земли.
Крымцы уводили многие тысячи русских пленников, попадавших на невольничьи рынки Кафы (Феодосии) и Стамбула. Москва из года в год откупалась подарками (мехами прежде всего) и деньгами, уплывавшими в Бахчисарай, а оттуда — к турецкому султану. Все это довольно зримо напоминало старую зависимость Руси от Орды.
В годы русско-польской войны из-за Украины крымцы часто мешали решению спорных между Россией и Польшей вопросов, опустошали русские и украинские земли. Позже Турция и Крым затеяли войну из-за Украины, но в ходе Чигиринских сражений (1677–1678 года), нелегких и для русско-украинских войск, потерпели существенный урон. Окончательное урегулирование споров между Россией и Польшей, переход от вражды к миру и союзу между двумя славянскими государствами сделали возможным совместное противостояние турецко-крымской опасности.
«Вечный мир» с Польшей заметно повысил престиж русского правительства, самой регентши, и она год спустя после его заключения начинает упоминаться в официальных государственных документах наряду с царями Иваном и Петром; в стране и за рубежом уже поговаривают о том, что царевна мечтает о провозглашении себя царицей. В том же 1687 году в осуществление взятых на себя обязательств Россия предпринимает, впервые за двести лет отношений, большой поход против Крыма.
По желанию Софьи стотысячное русское войско возглавляет Голицын, Русская рать выступила в поход в мае. Добралась до южноукраинских степей. Но страшная жара, бескормица для лошадей, отсутствие воды, пожары (крымцы поджигали в разных концах степи сухие травы) измотали и обескровили русских воинов. Многие из них не вернулись домой, погибли от голода, жажды, болезней.
Через два года Голицын повторяет поход, доходит до Перекопа, то есть до самого Крыма. Несколько раз русские громят крымские отряды в степях и низовьях Днепра, Существенных результатов не принес и второй поход; снова — масса погибших русских воинов, возвращение назад, в Москву, без видимого успеха. Но русские армии помогли армиям союзников — Австрии, и Венеции (в их борьбе с Турцией), отвлекли значительные силы крымцев, нанесли им несколько поражений, отнюдь, правда, не решающих, продемонстрировали мощь России; в те годы Стамбул не раз впадал в панику: «Русские идут!»
Софья постаралась изобразить оба похода как великие победы своего фаворита. На него посыпались награды: драгоценные каменья и кубки, шубы и кафтаны, торжественные встречи и триумфальные чествования.
Взрыв в отношениях Петра с Софьей назревал давно. Подраставший царь, занятый «потешными играми» и учением, с явным неудовольствием и плохо скрываемым раздражением смотрел на действия старшей сестры-правительницы. Таков был его характер: упрямый, самостоятельный и резкий. К тому же мать, ее и его приближенные, и не только из числа обиженных Нарышкиных, обращали внимание царя на двусмысленность двоевластия в стране, фактического всесилия регентши, на опасные замыслы последней. Князь Борис Алексеевич Голицын, один из самых близких и преданных Петру людей, двоюродный брат Софьиного фаворита, и другие лица из окружения царя разжигали недовольство и честолюбие, направляли его действия.
В январе 1689 года царица-мать женила сына, чтобы, как она надеялась, остепенить его. Сыскали ему невесту-красавицу, молодую девицу Евдокию Лопухину. По тогдашним понятиям царь, женившись, становился вполне взрослым, зрелым человеком, правителем; регентша уже не была нужна.
В Москве еще накануне свадьбы Петра заговорили о переходе власти в его руки. В марте он побывал в Посольском приказе — ведомстве Голицына, и глава русской дипломатии остался недоволен посещением царя, его требованием прислать ему новую партию оружия для своих «потешных». Три месяца спустя, 8 июля, происходил по традиции крестный ход с участием обоих царей, несли святую икону. Софья тоже пошла с ними. Петр потребовал, чтобы она оставила их — обычай запрещал подобное женщинам. Та отказалась, и разгневанный Петр ускакал в Коломенское.
Вскоре вернулся из второго крымского похода Голицын. Манифест о наградах его участникам должны были утвердить цари, но Петр отказался это сделать. С большим трудом его убедили уступить. Когда же Голицын, несостоявшийся полководец, приехал в Преображенское благодарить Петра за награды, тот даже не принял его. «Самодержица всея Руси» (или: «благоверная царевна и великая княжна»), как уже приказала именовать себя Софья Алексеевна, пришла в ярость. Назревала решающая схватка.
Софья Алексеевна как будто замышляла дворцовый переворот. Новый начальник Стрелецкого приказа Ф. Л. Шакловитый, к тому же ее новый фаворит, по сообщениям некоторых современников, пытается опереться на стрельцов, чтобы отстранить Петра от власти, а Софью возвести на престол. В загородную резиденцию он приглашает стрелецких командиров, которым предлагает написать челобитную о том, чтобы регентша венчалась на царство. Те не решаются, мнутся, отговариваются неграмотностью; наверняка вспомнили события 1682 года, расправы над стрельцами после окончания «мятежа». Но Шакловитый упорен; тут же вынимает прошение, давно им заготовленное, причем от лица не только стрельцов, но и всех московских жителей.
Начальники не склонились к заговору, разошлись. Но некоторые из рядовых стрельцов, наоборот, были готовы к решительным мерам. Один из стрельцов предложил как будто бросить в Петра гранату или подложить ее в сани; другой — напасть на него с ножом во время тушения пожара (царь очень любил участвовать в этом, а пожары в деревянной столице случались очень часто).
Софья и ее сторонники стремились озлобить, настроить стрельцов против Петра и Нарышкиных. Рассказывали, что по ночам подьячий Матвей Шошин, наряженный под Л. К. Нарышкина в белый атласный кафтан, подъезжал к стрельцам, стоявшим на карауле, бил их без пощады и приговаривал, «вспоминая» погибших в 1682 году «родичей»: «Убили вы братей моих, и я вам кровь братей своих отомщу!»
Один из заговорщиков, сопровождавших Шошина, «унимал» его: «Лев Кириллович! За что бить до смерти! Душа христианская!»
Слухи о подобных расправах «родственников» Петра распространялись по столице.
В ночь с 7 на 8 августа в Кремле поднялся переполох, откуда-то появилось подметное письмо: петровские «потешные» идут в Москву, чтобы побить Софью, царя Ивана и многих других. Вмиг заперли все кремлевские ворота, один отряд стрельцов встал под ружье в Кремле, другой — 300 человек — на Лубянке. Для чего? Никто толком не знал.
Двое стрельцов, тайных сторонников Петра, ночью поскакали из Москвы в Преображенское. Они сочли, что их братья в Москве собрались не для охраны, а для похода против Петра. О том и сообщили царю. Поднятый с постели, плохо соображая со сна, что же происходит, испуганный до крайности царь в одном белье бежал к ближайшему лесу. Чутко прислушиваясь, ждал услышать топот враждебных стрельцов. Все было тихо. Но страх не оставлял его. Куда бежать, что делать?
Скоро близкие люди принесли ему одежду и седло, подвели лошадь, и Петр всю ночь мчался в Троицкий монастырь. Сопровождали его трое. Утром прискакал в монастырь, упал на постель и весь в слезах поведал архимандриту о страшной опасности, нависшей над ним, просил укрыть его, защитить.
Тревога в связи с ожидавшимся походом стрельцов в Преображенское была ложной. Разговоры и слухи имели, конечно, место, и в напряженной, накаленной обстановке этих июльских и августовских дней они, может быть, сыграли роль запального шнура, вызвали цепную реакцию, привели к взрыву. Может быть, кто-то подготовил эти события? Использовал сложившуюся обстановку? Недаром некоторые уже тогда думали и говорили об умной режиссуре князя Голицына — не Василия Васильевича, а Бориса Алексеевича, конечно…
Еще одно обстоятельство любопытно: Петр и в молодости, и в зрелом возрасте трусостью не отличался, участвовал в сражениях под пулями и ядрами, нюхал, как говорится, пороху, и не раз, бывал и ранен; не боялся броситься в пекло во время пожара или в морскую бурю спасать погибающих. А тут — оставил мать, беременную жену, всех близких, «потешных», которые могли его, кстати, защитить, бросил все и пустился наутек, спасая свою жизнь.
Что это значит? Может быть, по договоренности с умным советником, разыграл, как по нотам, свою роль? Но очень уж натурально выглядели его страхи в спальне и роще, где он дрожал в одной рубашке, и слезы в монастырской келье…
8 августа, когда Петр в Троице-Сергиеве монастыре отходил от своих страхов и встречал прибывших к нему матушку, «потешных» солдат и стрельцов Сухарева полка, Софья, не подозревая ни о чем, ходила на богомолье. Ее сопровождали стрельцы. На брата нападать она не собиралась, и весть о бегстве Петра в Троицу была для нее неожиданной, встревожила ее. Удивился и «голант»: «Вольно ему (Петру. — В. Б.), — так выразил свое удивление Шакловитый, — взбесяся, бегать».
Петр между тем развил бешеную деятельность: послал в Москву приказ солдатским и стрелецким начальникам немедленно явиться к нему со своими полками. Те потянулись к Троице, и все попытки Софьи и Шакловитого остановить их не имели успеха. Софья послала к брату патриарха для уговоров, но Иоаким, приехав в Троицу, там и остался. То же делали многие бояре и дворяне.
Софья, понимая, что почва уходит у нее из-под ног, жалуется стрельцам: «Послала я патриарха для того, чтобы с братом сойтись, а он, заехав к нему, да там и живет, а к Москве не едет».
Стрельцы не поддержали ее, и, забыв гордыню, она сама поехала к Троице. На подъезде к обители ее встретил боярин Троекуров с приказом: царь запретил ей появляться в монастыре; если она не послушает, то с ней поступят «нечестно». Софье ничего не оставалось, как вернуться и ждать решения своей участи.
Петр, ставший господином положения (почти все полки явились к нему, на его же стороне оказалось и большинство служилого дворянского сословия), диктует свою волю — в первую очередь выдать Шакловитого и его сообщников: царю уже сообщили о тайном совещании у Софьиного фаворита и намечавшемся перевороте. Софья снова умоляет стрельцов, оставшихся еще в столице, поддержать ее, не выдавать своего начальника. Но ее опять не послушали, и она в безвыходном отчаянии соглашается с требованием брата. 7 сентября Шакловитого и его сторонников из числа стрельцов привозят в Троицкий монастырь и после допросов и пыток, через пять дней, казнят. Торжествующий победитель пишет письмо в Москву брату Ивану:
«Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу (Софье. — В, Б.) государством владеть мимо нас».
Вскоре Петр прибыл в Москву, и стрельцы, выйдя из столицы, легли вдоль дороги на плахи, в которые воткнуты были топоры; так они просили простить их, не предавать смертной казни. Царь помиловал. Софью же в конце сентября удалили от двора, и под именем сестры Сусанны она поселилась в келье Новодевичьего монастыря.
Петр получил наконец реальную власть. Внешне правил совместно с братом Иваном, которого в том же письме обещал почитать как отца. Слабоумный соправитель, как и прежде, делами не интересовался, ни во что не вмешивался. Так продолжалось до самой его кончины в 1696 году. Имя его всегда упоминалось во всех официальных актах, он присутствовал на церемониях в Кремле, но — не более.
Получив полную власть, Петр ею… не интересовался! Реальные дела по управлению страной перешли теперь от свергнутой сестры к матушке-царице Наталье и ее приближенным. Сам он по-прежнему занимался марсовыми и нептуновыми потехами, которые, по существу, готовили создание регулярной армии и флота, царской гвардии, то есть военную реформу Петра Великого.
При нем же, еще молодом правителе, и до него начались и другие реформы. Они охватили разные стороны государственной жизни. Власти пытались упорядочить центральное управление — объединяли группы приказов в руках одного начальника, создавали приказы, стоявшие над всеми другими (например, Приказ тайных дел при Алексее Михайловиче). В начале 80-х годов создали разряды — большие военноадминистративные округа (Белгородский, Севский и другие), по сути дела, предшественники петровских губерний. Тогда же отменили местничество.
Эта реформа выдвигала на первое место принцип годности при служебных назначениях вместо старого принципа «породы» — происхождения; окончательно он восторжествовал при Петре I и был закреплен его «Табелью о рангах» 1722 года.
Все эти реформаторские опыты носили еще «нерегулярный», подчас даже случайный характер. Но важно то, что они, вызванные потребностями жизни Российского государства, начались до Петра I, а потом, уже в его полновластное правление, охватили все стороны этой жизни.
Начало правления Петра наполнено событиями, очень важными для судеб страны. Среди них, помимо продолжения формирования «потешных полков» и приучения их солдат и офицеров к правильной военной выучке, дисциплине, походы на Азов; «Великое посольство» в Западную Европу; проведение некоторых преобразований; подготовка войны за выход к Балтике. Одновременно Петр и его правительство беспощадно подавляют недовольство угнетенных. А. С. Пушкин столетие спустя напишет об этом времени:
После свержения сестры-соперницы Петр по-прежнему весь в хлопотах со своими потешными и мастеровыми, советниками и приближенными.
Стремительный и любознательный, царь в спешке, словно боясь опоздать, упустить что-то очень важное, хотел успеть всюду: бежал, скакал туда, где говорили и делали что-либо для него новое, полезное. Вероятно, уже тогда сознавая недостатки своего образования, он учится у всех и везде.
Власть оказалась в руках Натальи Кирилловны, но сама она, по отзыву Куракина, «была править некапабель (неспособна), ума малого» и посему поручила все дела свои и сына родственникам и приближенным. Главой Посольского приказа и, по существу, всего правительства стал ее 25-летний брат Лев Кириллович Нарышкин, человек недалекий и постоянно пьяный, гордый и взбалмошный. Другое влиятельное лицо — боярин Тихон Никитич Стрешнев, тоже умом не отличавшийся, злой и лукавый царедворец, «интригант дворовый» (Куракин). Князь Б. А. Голицын, самый умный из новых правящих лиц, как был, так и остался начальником Приказа Казанского дворца, ведавшего управлением Поволжьем, которое довел чуть ли не до полного разорения. Да и вся эта компания, в которую вошли и Лопухины — родственники Петра по жене, пустилась обкрадывать казну и людей; за ними тянулись другие бояре, дворяне, приказные, столичные и местные; началось «правление весьма непорядочное», «мздоимство великое и кража государственная».
У Петра сложилась своя «кумпания» в Преображенском и Немецкой слободе, где он стал бывать все чаще: здесь жили генералы и офицеры, которых он привлекал к своим «потешным играм», разный мастеровой люд. Нравился ему генерал Патрик Гордон, знаток военного дела, устройства европейских армий, исполнительный и немногословный, верный и надежный. А «министр пиров и увеселений» Франц Лефорт, тоже полюбившийся царю, всегда был готов организовать веселый пир или бал с танцами.
Из русских наиболее близким к царю стал Ментиков, «Алексашка», ловкий и услужливый, невежественный (не умел толком имя свое подписать), но преданный, как пес, патрону, у которого начал с мелких услуг, денщиком, дошел же до генералиссимуса, «полудержавного властелина». Затем шли Апраксин — будущий адмирал; Головин — командир «потешных»; Головкин — будущий канцлер. Особое место занимал князь Федор Юрьевич Ромодановский — «генералиссимус Фридрих», потешный главнокомандующий солдатскими полками, король пресбургский, позднее — «князь-кесарь», которого Петр, тоже шуточно, именовал «Кönih, Sir», то есть королем, отчитывался перед ним в делах, как подданный, подчиненный.
Ромодановский, помимо шуточных обязанностей, исполнял и другие, более серьезные — как глава Преображенского приказа (назван по месту первоначального пребывания — в резиденции царя), он ведал политическим сыском. Этот «министр кнута и пыточного застенка» приводил в дрожь всех, кто попадал к нему в руки, вел допросы, вынюхивал крамолу, карал «мятежников» и любителей вольно поговорить о политике, делах при дворе, поведении царя.
Царь непрерывно в движении — в делах и увеселениях: устраивает смотры, военные игры, готовит и запускает фейерверки, строит корабли, испытывает новые суда и пушки, учится у инженеров, артиллеристов, математиков, плотников, берет у Гордона и других лиц книги, выписывает их из-за границы. А в перерывах между занятиями пирует со своей компанией то у Гордона или Лефорта, то у Голицына или Нарышкина, своего дяди. На Яузе для любимца Лефоота распорядился построить дворец, где вся компания иногда закрывалась дня на три «для пьянства, столь великого, — по словам Куракина, члена компании и царского свояка, — что невозможно описать, и многим случалось от того умирать». Другие после таких загулов стонали и охали несколько дней, а Петр уже на следующий день, как ни в чем не бывало, принимался за дела.
Наталья Кирилловна, патриарх Иоаким и другие ревнители старины и благочестия старались образумить царя, держать его побольше в Кремле, поближе к семье и официальным обязанностям, уговаривали поменьше знаться с иностранцами.
В марте 1690 года скончался Иоаким. В своем завещании, обращаясь к обоим царям, он во имя бога единосущного умолял их не общаться с иноверцами-еретиками, не доверять им командные должности в русской армии, «иностранных обычаев и в платье перемен по-иноземски не вводить»; патриарха приводило в ужас то, что эти проклятые еретики, «подобно скотам», едят траву — «салат» и говорят на языках, которые православные люди не понимают (отсюда в глазах людей, подобных Иоакиму, все иностранцы с Запада — это «немцы», то есть «немые», которые не могут говорить нормально, по-русски).
До поры до времени Петр терпел подобные вещи. Но постепенно, и чем дальше, тем быстрее, делал по-своему, вводил необходимые новшества. Правда, иногда, не желая расстраивать матушку и озлоблять бояр, отступал, затаиваясь… Так, месяц спустя после смерти Иоакима он заказал себе удобное в быту иноземное платье: немецкий камзол, чулки, башмаки, а также парик и шпагу на перевязи, шитой золотом. Но надевал все это только на время посещений Немецкой слободы.
Вскоре нужно было выбрать на церковном Соборе нового патриарха. Петр высказался за Маркела, митрополита псковского, человека образованного, умного. Но матушка и ее приближенные воспротивились: ведь Маркел говорил на «варварских языках» — латинском и французском, был учен слишком и, ко всему прочему, носил очень короткую бороду… Опять Петр уступил, и избрали митрополита казанского Адриана, удовлетворявшего требованиям ревнителей старины.
У себя в Преображенском и на Переяславском озере Петр делал все по-своему. Приказал, например, переодеть своих солдат в новые мундиры, Лефорт в его присутствии показал им военные приемы, эволюции. Царь, сам в иноземном мундире, участвовал в экзерцициях, быстро научился стрелять из ружей и пушек, копать шанцы, наводить понтоны, закладывать мины и многое друое. Более того, он решил сам пройти все ступени военной службы, начиная с барабанщика. Во время одного из потешных сражений лопнувшей гранатой ему сильно обожгло лицо.
В ходе показательных сражений на суше и маневров зарождавшегося флота на воде выковывались кадры солдат и матросов, офицеров, генералов и адмиралов, отрабатывались боевые навыки.
На Переславском озере Брандт построил два малых фрегата, три яхты, сам Петр на Москве-реке сооружал небольшие гребные суда. В конце лета 1691 года, появившись на Переславском озере, царь заложил первый русский военный корабль. Строить его должен был Ромодановский, ставший волей царя адмиралом. Доставили нужные материалы, продовольствие. Петр сам с охотой участвовал в строительстве. Корабль соорудили, спустили на воду. Но размеры озера не давали необходимого простора для маневров.
В 1693 году с большой свитой царь едет в Архангельск — в то время единственный морской порт России. Впервые он видит море и настоящие большие корабли — английские, голландские, немецкие суда, стоявшие на рейде, которые доставили в порт сукна, краски и другие товары. На них грузили русские товары — лес, меха, икру, пеньку, кожи.
Петр все с интересом осматривает, обо всем расспрашивает, размышляет о заведении русского флота, расширении торговли. С помощью Лефорта заказывает большой корабль за рубежом, снаряжение его поручает Витзену, амстердамскому бургомистру. В Архангельске начинают по распоряжению царя постройку двух кораблей. Царь в первый раз в жизни совершает плавание по морю — Белому, северному, холодному и угрюмому.
Осенью он снова в Москве. Тяжело переживает кончину матушки. Но жизнь берет свое, и в апреле Петр снова едет в Архангельск. Плывет по Северной Двине на дощаниках (речных судах); теша себя, называет их флотом. Придумывает для него флаг с красной, синей и белой полосой. По прибытии в порт, к радости царя, его ждал готовый корабль, который спустили на воду 20 мая. Через месяц достроили второй и спустили 28 июня на воду. 21 июля прибыл из Голландии корабль, изготовленный по его заказу. Дважды, в мае и августе, сначала на яхте «Святой Петр», потом на кораблях, он плавает по морю. Оба раза в шторм подвергается опасности из-за неумения управлять как следует судами.
По окончании всех испытаний и торжеств в русском флоте, который, правда, только еще зарождается, появился еще один адмирал — Лефорт, представитель славной сухопутной Швейцарии… Осенью Петр, уже в Москве, опять в хлопотах — в ее окрестностях, под деревней Кожухово, сооружают крепость с бойницами, обнесенную земляным валом высотой в 3,5 метра и рвом. В ней засела стрелецкая армия Бутурлина, а осадой и штурмом занимались новые полки Ромодановского, имевшего 7,5 тысячи человек.
Использовались все приемы ведения войны, заранее подготовили ее план, составленный Гордоном и другими. (Была даже целая книга с чертежами станов, обозов, боев.) Военные действия продолжались три недели, и в них участвовало, по сообщению Куракина, до 30 тысяч человек, по 15 тысяч с каждой стороны. Имелись убитые и раненые.
По окончании сражения все участники собрались в лагере у Ромодановского на общий пир, оплаченный московскими купцами.
Вообще все дела царь Петр любил перемежать весельем, пирами, всякими выдумками, на которые великими мастерами были он сам и его наперсники, более всего — Лефорт. Барабанщик и бомбардир, сержант и ротмистр, корабельный мастер и плотник, Петр отдавал должное и забавам… Именно в те годы он завел «всешутейший и всепьянейший собор» с его пародией на церковных иерархов, которых молодой царь зело не любил за обжорство, стяжательство, показное смирение и прочие пороки.
Петровские эскапады против идей и людей, уходивших в прошлое, его марсовы и нептуновы потехи скрывали, под шутовским нередко обличием, резкостью и грубым цинизмом, серьезные замыслы и будущие героические деяния. Сам Петр, вспоминая воинскую потеху, самую длительную, людную и самую последнюю, скажет потом: «Когда в ту пору, как трудились мы под Кожуховом в марсовой потехе, ничего боле, кроме игры, на уме не было; однако эта игра стала предвестницею настоящего дела».
Юный богатырь и телом и духом, каким он предстает перед нами в описаниях современников, на портретах живописцев, расправляет плечи и принимается за «настоящее дело», тем более что «семена великих дел» начинают уже прорастать, давать всходы. Пришла пора растить колосья и собирать урожай.
…Еще в Архангельске, в разговорах с Лефортом и прочими «компанейцами», Петр обсуждает вопрос о море, его крайней необходимости для России. Северное море — рассуждают друзья — не очень подходит для расширения торговли, поездок в западные страны. Путь к нему и долог и труден из-за дальнего расстояния и холодов. Каспийское море — по существу озеро, хотя и громадное, к морям и океанам выхода не имеет. Оставались Балтийское и Черное моря, хотя и Белое и Каспийское со счетов не сбрасывались. Но в ту пору, к середине 1690-х годов, Балтику Петр решил пока оставить, а вот Черное море казалось ему и его окружению вполне подходящим местом для серьезного дела.
…Отшумели Крымские походы; Голицын, не стяжавший особой славы, томился в ссылке. Петр, отправивший его в ссылку, замышлял поход в том же южном направлении, но не прямо против Крыма, через бесконечные степи, а несколько левее, по Дону, к его устью — турецкой крепости Азову. Зимними днями и вечерами 1694/95 года, в кругу друзей и единомышленников царь обсуждает детали предстоящего похода. К нему толкали царя, помимо прочих обстоятельств, о которых говорилось выше, и настойчивые требования Австрии и Польши, союзников России по антитурецкому Священному союзу.
С походом против турецкого Азова, запиравшего выход из Дона в Азовское и Черное моря, Петр связывал и свои честолюбивые расчеты: победоносный поход, как он надеялся, позволит ему в лучах воинской славы, ореоле победителя поехать в страны Западной Европы, посетить которые убеждал его «дебошан французский», все тот же Лефорт, искренне желавший добра и России, и ее такому необыкновенному, одаренному государю, своему хорошему другу, И он успел в этом: царь загорелся идеей поездки в Европу, где он мог бы увидеть много полезного для отечества и самого себя, чтобы потом использовать все ценное на родине.
20 января 1695 года всем служилым людям объявили указ: собираться для похода на Крым под начальством боярина Б. П. Шереметева. Его войско двинулось по Днепру к низовьям. Будущий фельдмаршал захватил четыре турецких крепости на Днепре, две из них разрушил, в двух других оставил русские гарнизоны.
Основные события развернулись восточнее, на Дону. Для похода к Азову выделили 31 тысячу человек, отборные русские полки. Войска Головина и Лефорта плыли по Москве-реке и Оке, Волге и Дону. Достигли Азова 29 июня. Появилось и войско Гордона, шедшее сухим путем. Оно сильно запоздало — нужно было строить мосты через реки, преодолевать сопротивление стрельцов.
Осада Азова длилась три месяца и лавров русскому оружию не принесла. С самого начала в организации похода были заложены изъяны, довольно серьезные: у стен турецкой крепости командовали три начальника, единый командующий в русской армии отсутствовал. Все они — Головин, Гордон и Лефорт — враждовали между собой. Поэтому войска действовали под Азовом разновременно. Русского флота при осаде Азова не было, и турки без помех подвозили морем подкрепления и продовольствие.
В действиях русской артиллерии не хватало мощи и силы. Организовали два штурма — 5 августа и в конце сентября, но успеха не добились. Осаждавшие понесли большие потери. Плохая подготовленность похода, поспешность штурмов, непредусмотрительность и неумение в ряде случаев (с флотом, минными подкопами, управлением войсками) заставили Петра отдать в начале октября приказ об отступлении. А оно тоже сопровождалось потерями людей, и немалыми: одни утонули в разлившемся Дону, другие умирали от голода и холода, когда шли степью до Валуек, первого южного русского города; началась ранняя зима, солдаты же были одеты не по-зимнему. Царь в своих письмах откровенно называл неудавшееся военное предприятие «походом о невзятии Азова».
Петр не опускает руки от первой неудачи, поражения. Он энергично принимает немедленные меры: все сухопутные войска поручает командующему, генералиссимусу А. С. Шеину; флот, который нужно было еще построить, — адмиралу Лефорту. В ноябре объявили сбор дворянского ополчения, а в январе призвали вступать в армию для участия во втором походе на Азов всех желающих, в том числе холопов. Последние тут же получали свободу, и немалое их число воспользовалось царским указом.
Далее Петр устраивает верфи в Воронеже и окрестных местах. Выбор не был случайным. На берегах Дона и Вороны уже издавна строили плоскодонные речные суда — струги. Вокруг Воронежа росли хорошие корабельные сосны. Они пошли в ход. Зимой Петр направился в Воронеж, несколько месяцев наблюдал за постройкой судов, сам не раз брал в руки топор. Сюда из окраинных городов согнали 26 тысяч плотников.
Трудная работа, спешка, зимняя стужа, пожары мешали постройке. Но, несмотря ни на что, дело двигалось — к началу апреля начали спускать на воду суда. А изготовили их немало: 23 галеры, 2 корабля, 4 брандера и 1300 стругов.
Сюда же, к Воронежу, стянули войска — до 40 тысяч солдат и стрельцов.
3 мая длинная вереница судов с войсками поплыла вниз по Дону-батюшке. На галере «Принцициум» находился капитан Петр Алексеевич, сам ее и построивший. У Азова Петрово войско дожидалась помощь — донские и запорожские казаки.
В конце мая русская армия пришла к своим прошлогодним шанцам. Обновив их, начали бомбардировку Азова. Днем и ночью 12 тысяч человек возводили земляной вал с тем, чтобы поднять его выше крепостных стен. Осажденные попытались помешать осуществлению этого плана Гордона, но их отбили.
Город окружили со всех сторон. На реке действовала русская флотилия — сначала казаки на небольших судах уничтожили турецкие корабли, разгружавшиеся у стен крепости; потом русская эскадра вышла в море, где на рейде располагались тяжелые турецкие корабли с 4 тысячами пехоты, запасами продовольствия, снаряжением, и не позволила войти им в устье Дона, пройти к осажденной крепости.
Турецкий гарнизон, видя безнадежность положения, капитулировал. Его командование оговорило сохранение жизни своим солдатам и их семьям, выход из крепости вместе с личным оружием. Победителям достались 136 пушек.
Разрушенную крепость, в которую русские вошли 19 июня, Петр после пира и пышного салюта велел восстановить. Азов стал опорным пунктом России на южных рубежах, базой для армии Петра. Но для новопостроенного флота он был неудобен — стоял в удалении от моря, и вскоре нашли удобную гавань для флота в Таганроге.
Окончились торжества и пиры в Москве по случаю победы. Нужно было закреплять достигнутое. Принимаются меры для заселения и обживания Азова и Таганрога. Туда переселяют целыми семьями простолюдинов на постоянное житье, солдат для усиления гарнизонов. Для строительства Таганрога Дума, созванная царем 20 октября, решила послать 20 тысяч человек. Другое ее сколь важное, столь и краткое решение гласило: «Морским судам быть».
Правда, казна была пуста, и решили (на заседании Думы 4 ноября) создать «кумпанства» — компании из владельцев земель и крестьян, то есть светских и духовных феодалов, из богатых купцов. Все они, сложившись вместе, должны были построить за два года 52 военных корабля, с помощью которых только и можно было закрепиться у моря.
Петр за два года до этого послал запросы в Венецию и иные места, и оттуда приехали корабельные мастера, соблазненные огромным жалованьем. В октябре 1696 года по царскому указу в Италию, прежде всего в Венецию, в Англию и Голландию отправились русские юноши, 61 человек (среди них более двух десятков — из княжеских фамилий), для обучения навигации — искусству вождения кораблей «как в бою, так и в простом шествии».
К 1698 году суда, сооруженные по приговорам Думы и царским указам, вошли в строй. 6 Таганроге строили гавань. Царь думал о том, чтобы прорыть канал между Волгой и Доном, по рекам Иловле и Камышенке. Но проект остался неосуществленным — захлестнули другие дела и планы, а их у царя оказалось очень много…
Все большее число людей исполняли замыслы Петра и «птенцов гнезда Петрова», его помощников, единомышленников. Царственной волей тысячи простых людей и многие из знатных трудились в разных краях обширной страны и за ее пределами. Но находились и недовольные, и ими занимался не только «монстра» Ромодановский со своими Преображенскими заплечных дел мастерами и застенками. Пришлось столкнуться с такими ослушниками и заговорщиками и самому царю.
В начале 1697 года старец монах Авраамий из подмосковного Андреевского монастыря составил послание с обличением злонравных поступков царя и подал его… царю. В нем речь шла и о «потехах непотребных» царя-батюшки и о том, что он не слушал и не слушает советы матери и жены, родственников и бояр. Старец оказался в лапах у князя-кесаря. Под пытками признался, что в его келье собирался своего рода кружок недовольных, судивших и рядивших о событиях при дворе, о поведении монарха: он-де знается с иноземцами, а русскому человеку не подобает это делать. Далее — царь будто бы присутствует на пытках в Преображенском и принимает в них участие. Осуждали и его частые визиты в Немецкую слободу, увлечение кораблестроением, участие в воинских парадах. Петру не подобает все это делать, ведь он царь. Участников кружка наказали довольно легко — били кнутом и сослали.
Так просто не отделались участники другого кружка недовольных, на этот раз — людей светских, занимавших довольно высокое положение. Во главе их стоял стрелецкий полковник И. Е. Цыклер — обрусевший иноземец, во время событий 1682 года оказавшийся на стороне Софьи и Милославских, а семь лет спустя перешедший на сторону Петра в надежде на быстрое возвышение по службе.
Он, правда, получил чин думного дворянина (третий по значению после чинов боярина и окольничего), возглавил стрелецкий полк. Служил одно время в далеком сибирском Верхотурье, по возвращении оттуда — в Азове и на постройке таганрогской гавани. Этого честолюбцу было мало, он мечтал о быстрой карьере в столице. Подобные назначения посчитал опалой. К этому добавилось недовольство тем, что двух его сыновей в числе других волонтеров послали за границу для учебы.
Но царь, очевидно, не забывая о его старых связях с Милославскими, предпочитал посылать с поручениями подальше от Москвы, и Цыклер затаил обиду, переросшую в ненависть к монарху. Недовольство, принимавшее с годами характер гипертрофический, толкает его к замыслу убить Петра. Он подговаривает к этому стрельцов: «Как государь поедет с Посольского двора, и в то время можно вам подстеречь и убить».
Помимо некоторых стрелецких начальников и представителей донских казаков, мечтавших о восстании против боярской Москвы, в заговор вступили окольничий А. Ф. Соковнин, родственник Цыклера по жене, боярин Пушкин и другие знатные лица, недовольные, в частности, отправкой за границу сыновей на учебу.
О заговоре узнали в Преображенском, и, не откладывая дела, Петр, уже готовившийся к отъезду за границу, принимает участие в розыске, ведет допросы виновных, которых на его глазах беспощадно пытали. Воспоминания о стрельцах, Милославских, своих переживаниях детской поры, очевидно, всколыхнулись в его душе. Главных участников заговора: Цыклера, Соковнина, Пушкина, двух стрелецких начальников и одного казака казнили в Преображенском в начале марта 1 697 года.
Подготовка к Великому посольству шла полным ходом. Главным здесь были не только и не столько личные замыслы царя, хотя этот момент тоже играл существенную роль, сколько объективные потребности России. И это сознавали многие предшественники Петра, среди них — его отец Алексей Михайлович, его приближенные Ртищее, Ордин-Нащокин, Матвеев; его брат Федор Алексеевич и сестра Софья, а при них — князь Василий Голицын, другие влиятельные деятели.
Сквозь толщу старорусских привычек и предубеждений пробивались еще до Петра ростки нового. И до него в России были люди, не страдавшие ксенофобией, и среди русских простолюдинов, которых подчас огульно и неверно считают оплотом российского консерватизма и мракобесия, немало людей интересовалось иноземными нравами и достижениями.
6 декабря 1696 года последовал указ — во главе Великого посольства Петр поставил генерал-адмирала Ф. Я. Лефорта как человека светского и обходительного, знатока европейских обычаев; генерала и комиссара Ф. А. Головина, руководителя Посольского приказа, тонкого и опытного дипломата, человека рассудительного и общительного; наконец — думного дьяка П. Б. Возницына, тоже одного из руководителей внешнеполитического ведомства, очень основательного и непроницаемого человека старой бюрократической закалки.
Первый выступал в роли парадного, «свадебного генерала»; второй был фактическим руководителем посольства, третий — его ближайшим помощником. Головину принадлежит честь ведения переговоров с цинским Китаем и заключения Нерчинского договора 1689 года. Возницын не раз бывал с дипломатическими поручениями за рубежом — в Турции и Венеции, Австрии и Речи Посполитой, Три руководителя, обладая разными способностями и характерами, дополняли друг друга; по словам одного польского дипломата, «эти послы — люди большого ума, хорошо знающие состояние Европы и приятные в обращении».
2 марта 1697 года выехал из Москва передовой отряд, через неделю — основной состав посольства.
Вместе со свитой и обслугой (врачи, священники, повара, слуги, карлы-шуты) в нем числилось более двух с половиной сотен персон; среди них — 35 «валантиров» (волонтеров), в том числе и урядник Преображенского полка Петр Михайлов — царь Петр Алексеевич, решивший ехать инкогнито. Как и другие волонтеры, он должен был учиться на Западе корабельному делу, морской науке; фактически с начала и до конца он возглавлял посольство, направлял во всем его работу.
Впервые в истории правитель России отправлялся в зарубежные страны. Официальная цель посольства — подтверждение союза, направленного против Турции и Крыма.
Еще в конце января 1696 года Кузьма Нефимонов, русский посланник, который вел долгие и трудные переговоры в Вене и Венеции, добился заключения на три года оборонительного и наступательного союза России со Священной Римской империей и Венецией против Турции. В Польше летом того же года умер король Ян Собесский, началось «бескоролевье» с обычной в таких случаях борьбой партий и группировок, анархией и неурядицами; посему посещение Речи Посполитой для заключения аналогичного договора не планировалось.
Францию, в то время союзника Турции, склонить к противостоянию с Портой было, конечно, невозможно; Англия и Голландия проявляли заинтересованность в торговле с Турцией. К тому же эти три страны готовились к войне за испанское наследство.
Такова была ситуация в области внешнеполитической, и она делает понятной то обстоятельство, что дипломатические цели не являлись главными в деятельности петровского Великого посольства. Его члены должны были ознакомиться с политической жизнью Европы, устроить воинские и политические порядки России по европейскому образцу, примером самого царя побудить подданных посещать зарубежные страны для обучения языкам и добрым нравам, разному мастерству и воинскому искусству.
Царь, очевидно, исходил из хорошего правила: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Исполненный планов и надежд, он вез с собой сургучную печать с надписью: «Аз есть в чину учимых и учащих мя требую».
В конце марта посольский обоз пересек границу, и русские въехали в шведские и прибалтийские владения, где безуспешно пытался закрепиться отец Петра — царь Алексей Михайлович.
Царь, об инкогнито которого в Риге уже догадывались, покинул город, встретивший его негостеприимно, и 8 апреля прибыл в Митаву — столицу герцогства Курляндского, вассального по отношению к Речи Посполитой государства.
2 мая Петр на «Святом Георгии» отплывает в Кенигсберг, впервые видит Балтийское море, которое несколько лет спустя овладеет всеми его помыслами. Пятью днями позже волонтеры, царь в их числе, прибывают в Кенигсберг.
Следуют один за другим торжественные приемы, увеселения, пиры. Но царь не забывает и другое: с помощью фон Штернфельда, главного бранденбургского специалиста по артиллерии, совершенствует свои знания и навыки в этой области, удивляет его своими способностями, получает аттестат, удостоверяющий, что царственный урядник — искусный артиллерист.
Петр и его послы принимали знаки внимания, благодарили курфюрста Пруссии и Бранденбурга Фридриха III за присылку инженеров и офицеров, столь нужных в войне с Турцией во время Азовских походов. Обе стороны подтвердили «древнюю дружбу» двух государств, их общую цель — борьбу с Турцией (Фридрих III использовал ее для ослабления соседней Речи Посполитой). Через Германию царь едет в Голландию.
Петр, произведший в целом благоприятное впечатление на образованных западноевропейцев, по пути через Германию вел переписку с Москвой. В частности, в письмах к А. Виниусу, который среди прочих приказов возглавлял и Сибирский, речь шла о найме в Европе, прежде всего в Голландии, мастеров-металлургов. На Урале еще до отъезда царя нашли хорошую по качеству железную руду, и его донимали заботы — строить домны, плавить руду, лить пушки и многое другое.
Страна с развитой промышленностью, великая морская, колониальная, торговая держава, Голландия с ее мануфактурами, огромным торговым флотом (16 тысяч судов — четыре пятых мирового торгового флота) имела всего 2 миллиона жителей, но была самой богатой страной Европы. Здесь уже тогда появились банки буржуазного типа, фондовые биржи, страховые компании. Вильгельм III Оранский, штатгальтер Голландии, с 1688 года одновременно являлся английским королем. Он возглавлял коалиции европейских государств (Аугсбургская лига, венский Великий союз), противостоявшие экспансии Франции «короля-солнца» Людовика XIV. Маленькая Голландия успешно противостояла самой сильной в Европе французской армии во главе со знаменитыми Тюренном и Конде.
7 августа 1697 года Петр с 18 волонтерами прибыл в Амстердам, На следующий день он уже в Саардаме — небольшом городке на морском побережье.
Царь обрядился в местное платье и нанялся работником на верфь. Купив инструменты, начал с топором в руках учиться корабельному мастерству. Как и другие мастеровые люди, носил красную байковую куртку и холстинные штаны, ловко работал топором. Столь же умело управлял яхтой.
Петр быстро понял, что Саардам — не главный центр судостроения, как уверяли его голландцы в Москве. Здесь сооружали только купеческие суда и мелкие лодки; большие же военные корабли строили в Амстердаме. Его потянуло туда.
Между тем в Нидерланды прибыло Великое посольство. 16 августа состоялся его торжественный въезд в Амстердам; в составе свиты находился и прибывший из Саардама Петр, обряженный в кафтан, красную рубаху, войлочную шляпу.
В тот же день Петра познакомили с Николаем Витзеном — бургомистром Амстердама, одним из директоров Ост-Индской компании. Побывав ранее в России, Витзен изучил русский язык; он автор книг о России, о кораблестроении.
Этот крупный администратор и ученый стал своего рода опекуном Великого посольства. Он устраивает Петра и других волонтеров на верфь Ост-Индской компании, а ее директора выносят решение заложить корабль, чтобы «знатная особа, пребывающая здесь incognito», могла изучить все этапы его постройки.
Царь и волонтеры усваивают все премудрости корабельного ремесла. 9 сентября они заложили фрегат, чтобы под руководством голландского мастера Поля полностью и самим его построить. Работа была очень тяжелой, но Петр, нетребовательный в одежде и еде, равнодушный к комфорту, не замечал трудностей. То же можно сказать о Меншикове, Головкине и прочих.
Трудясь на верфи, Петр руководит работой Великого посольства, следит за переговорами союзных дипломатов с французскими представителями в Рисвике, за событиями в Польше.
1 сентября он встречается с Вильгельмом Оранским — штатгальтером Нидерландов. (Он же — король Англии — Вильгельм III). Умный, волевой, дальновидный политик, штатгальтер еще при въезде Великого посольства в Голландию выдвинул предложение о встрече с царем, не зная, что тот уже находится в стране и орудует топором на верфи. Беседовали они вдвоем, с глазу на глаз; о содержании разговора ничего не известно.
Петр наконец познакомился с правителем, которого очень уважал, видел в нем героя еще по рассказам иностранцев в московской Немецкой слободе. Опытный же штатгальтер, человек сдержанный, хладнокровный, вероятно, с интересом смотрел на молодого и порывистого правителя «варварской» Московии.
Работа на верфи, дипломатическая переписка сопровождаются посещениями музеев, театра, ботанического сада, анатомической лаборатории, мануфактур и т. д. Русские нанимают мастеров — специалистов в разных областях, отправляют их в Россию. Петру наносят официальные визиты послы Англии, Бранденбурга, Дании, Швеции, других стран. Не появился только французский посол, и это понятно, поскольку и русское посольство его игнорировало как представителя страны, враждебной России и дружественной Турции.
Конец сентября — середина октября — время встреч и переговоров русских послов со специальной комиссией, назначенной Генеральными Штатами. Петр внимательно следит за ходом дела, составляет инструкции. Русская сторона ставит вопрос о голландской помощи России в войне с Турцией воинскими и корабельными припасами, деньгами для строительства флота. Предлагает Нидерландам право торговли через Россию с Персией и другими странами Востока.
Но Голландия не очень-то заинтересована в торговле с Россией, которая составляет менее 1 процента внешнеторгового оборота страны. После же заключения мира с Францией Нидерланды не хотели осложнять с ней отношения помощью стране, воевавшей с Турцией. Кроме того, местные власти заботило состояние торговли по Средиземноморью, которой могли бы помешать те же турки.
Так России приходилось расплачиваться за свою отсталость, отсутствие флота, широко развитой торговли. Разговоры же русских послов о необходимости объединения усилий христианских государств в борьбе с мусульманской Портой выглядели в глазах искушенных и расчетливых политиков Западной Европы довольно наивными: различия вероисповедований отнюдь не мешали складыванию коалиций, внешнеполитических комбинаций, союзов, например, враждебного католической Франции объединения государств, не только протестантских (Англия, Голландия, Швеция), но и католических (Австрия, Испания, Бавария); коалиции христианской Франции и мусульманской Турции.
После прощальной аудиенции и получения подарков (их стоимость точно соответствовала цене русских подарков, врученных на первой аудиенции) официальная миссия Великого посольства в Голландии закончилась.
Между тем работа на верфи Ост-Индской компании перестала удовлетворять Петра. Освоив практические навыки кораблестроения, и теорию корабельного дела. Но голландцы которых он выспрашивает, не могли помочь. Царь узнает, что это дело хорошо знают в Англии, говорит об этом с Вильгельмом III, который приглашает его в Англию.
В конце года члены Великого посольства приглашают для службы в России специалистов. Удалось набрать более 800 голландских, английских, венецианских, греческих офицеров, инженеров, врачей. В Россию отправили несколько десятков тысяч ружей новых марок, всякие материалы, морские приспособления.
Утром 11 января 1698 года русская делегация 27 человек (вместе со слугами) прибыли в лучший город мира с 700-тысячным населением центр мирового значения (13 444 корабля посетили его в 1698 году, когда там пребывал Петр). Англия — передовая стран ставшая по пути буржуазного развития с развитым промышленным производством, сосредоточие величайших культурных ценностей, учреждений со всемирно-известными учеными.
Король Вильгельм III встретился с делегацией России. Царь, вероятно, с жаром рассказывал планах создания флота, выхода к морю. Европа с недоверием, пренебрежением воспринимала подобные заявления, и Петру подчас с трудом удавалось скрыть раздражение, застенчивость в разговорах с иностранцами. Лишь победы одержанные русскими на суше и на море 10–15 лет спустя, заставили иначе относиться к России и Петру. Большую часть времени из четырех месяцев, проведенных в Англии, царь пропадал на верфях, изучал теорию кораблестроения.
По приглашении короля Петр прибыл в Портсмут — главную базу английского флота. Специально для него были устроены учения военных кораблей, самых мощных в тогдашнем мире.
Присматривался Петр и к английской парламентской системе. 2 апреля он прибыл в здание парламента, но присутствовать на его заседании отказался — через слуховое окно на крыше слушал прения на совместном заседании палаты лордов и палаты общин. Это не осталось незамеченным. По словам одного дипломата, «это дало повод кому-то сказать, что он видел редчайшую вещь в свете, именно короля на троне и императора на крыше» Царя как будто привлекало то обстоятельство, что члены парламента свободно высказывают свое мнение в присутствии короля: «Весело слушать, когда подданные открыто говорят своему государю правду; вот чему надо учиться у англичан».
Он и у себя дома, в своей «кумпании», завел такие порядки: ее члены говорили царю то, что думали, подчас довольно смело. Ф. Ю. Ромодановский, например, в письме в Лондон упрекал его в путанице по какому-то делу и довольно весело говорил в связи с этим о «запое» царя и его присных, в чем, кстати говоря, был близок к истине. Да и позднее, организуя Сенат и коллегии, пришедшие на смену приказам, Петр проводит в их работе принципы общего, открытого обсуждения всех вопросов и дел, принятия решений.
Но все это, конечно, было весьма далеко от парламентаризма и демократии в западноевропейском смысле слова. Всю жизнь Петр как правитель оставался абсолютным монархом, деспотом, нередко жестоким и беспощадным. Будучи, по словам Ключевского, «добрым по природе как человек, Петр был груб как царь».
Знатный русский гость немало времени провел на фабриках, посетил Английское королевское общество, Оксфордский университет. В Гринвичской обсерватории и на Монетном дворе бывал по нескольку раз. Возможно, беседовал со знаменитым Исааком Ньютоном, возглавлявшим в то время Монетный двор. Встреча с математиком Ферварсоном закончилась договоренностью о его приезде в Россию.
18 апреля Петр и Головин нанесли прощальный визит королю. Через неделю царь покинул страну. Но еще до отъезда царь и его послы неожиданно узнали, что Священный союз Австрии, Польши, Венеции и России против Турции и Крыма оказался под угрозой: за спиной России Австрия, при поддержке Англии и других стран, вела с Портой переговоры о заключении мира. Петра же, занятого кораблями и мануфактурами, держали на сей счет в полном неведении. Авторитет России на европейской дипломатической арене, как видно, был невысоким…
И в этой области Петру нужно было многому учиться: прагматизму, тонкостям дипломатической игры, расчетливости. Узнал он и о коварстве, лживости и двуличии искушенных в своем деле дипломатов. В Европе намечалась новая расстановка сил. Закончилась война между Францией и Аугсбургской лигой, в которую входили Англия, Голландия, Испания, Священная Римская империя, Швеция, Савойя, мелкие итальянские и немецкие княжества. Рисвикский миф зафиксировал уступки Францией части завоеванных ею земель в Испании, Германии, Южных Нидерландах.
Близкая кончина бездетного испанского короля Карла II приближала борьбу за его владения, самые обширные в тогдашнем мире. Кроме Испании, в его государство входили большая часть Италии, Южные Нидерланды, огромные территории Южной, Центральной, части Северной Америки, в Африке, на морях и океанах (Филиппины, Канарские, Антильские, Каролинские острова).
Такое богатое наследство не прочь были принять и Франция, и Австрия. Людовик XIV был женат на Марии-Терезии, старшей сестре Карла И, а австрийский император Леопольд I — на другой его сестре Маргарите-Терезии, и оба имели сыновей, выступавших претендентами на испанский трон своего дяди. При дворе Карла 11 действовали две партии — французская и австрийская. Борьба Габсбургов и Бурбонов за трон в Испании сопровождалась схваткой за колонии морских держав — Англии и Голландии.
Смысл дипломатической борьбы, сложной и напряженной, Петр и его помощники, находясь в Голландии и Англии, поняли очень хорошо. 29 октября 1697 года царь в письме А. Виниусу довольно точно оценивал и договор, только что заключенный в Рисвике, и то, что за ним последует: «Мир с французами заключен и три дня назад был отмечен в Гааге фейерверком. Дураки очень рады, а умные опасаются, что французы их обманули, и ожидают вскоре новую войну, о чем буду писать подробнее».
Петра в этой обстановке заботило главное для России в то время дело — продолжение и успешное завершение войны с Турцией. Незадолго до начала Великого посольства, в январе 1697 года, Россия, Австрия и Венеция подтвердили условия своего союза. Но теперь все оказалось под ударом. Европейские страны, в том числе союзники России — Австрия и Венеция, а также правители Англии и Голландии, столь любезно принимавшие Петра, за его спиной вели активную дипломатическую игру, по существу, направленную против России. Ее хотели оставить один на один с Турцией, чтобы отвлекала на себя военные силы последней, а армия Австрии могла бы полностью переключиться на борьбу с Францией за испанское наследство. Отсюда — «мирное посредничество» Англии и Голландии в целях прекращения войны между Австрией и Турцией.
Петр следит за развитием событий, продолжает изучать теорию кораблестроения и прочие нужные вещи. Впоследствии ему и России все эти знания очень пригодятся для достижения собственных целей, в том числе и внешнеполитических.
25 апреля царь отплыл из Англии. Море было бурным, снова корабли бросало с волны на волну. В Голландии предстояло немало интересных и полезных дел: вместе с Лефортом царь осмотрел замок Оранских, Лейденский университет, в том числе его анатомический театр. Левенгук показал ему микроскоп, изумлявший всю Европу, Все это радовало любознательного Петра. Но огорчали известия, весьма для него неприятные.
Из России сообщили о волнениях стрельцов весной 1698 года.
Московские стрелецкие полки участвовали в обоих Азовских походах, штурмах и подкопах, взятии города-крепости. Во всех военных действиях они сыграли роль немалую, несли большие потери. После взятия Азова их оставили там для гарнизонной службы. Они же мечтали возвратиться домой к семьям, к своей торговле и промыслам, которые помогали прокормить жен и детей: жалованья-то не хватало. Прискучили и тяготы военных походов, притеснения начальников, голод.
Осенью 1697 года поступил приказ — идти из Азова, но не в Москву, а к литовской границе: стрельцов включили в состав армии М. Г. Ромодановского, придвинутой к границе Речи Посполитой в связи с выборами нового короля. По дороге, в условиях распутицы и наступивших затем холодов, стрельцы терпели страшную нужду: умирали от голода, везли на себе орудия (лошади падали от бескормицы). Дело дошло до того, что они под Великими Луками нищенствовали, просили милостыню в окрестных деревнях. Жалованье задерживали, не выдавали.
Весной 1698 года 175 стрельцов, представителей полков, появились в столице. Подали жалобы, просили спасти их от голодной смерти. В Москве началось брожение, недовольных среди ее жителей было немало. После нескольких стычек власти быстро приняли меры: стрельцам выдали жалованье и выставили из города. Они вернулись к своим полкам, и все как будто успокоилось. Но по столице и стране поползли слухи: царь Петр якобы погиб за рубежом, от него нет никаких известий…
Петр посылает письменное распоряжение об укрощении «стрелецкого своеволия». Потом переходит к другому делу, не менее, а, пожалуй, более досадному: назревавшему развалу антитурецкого союза. 15 мая на прощальной аудиенции с голландскими официальными представителями Петр, после обмена любезностями, высказывает, как и в Лондоне, свое недовольство политикой союзников, их покровителей. Ему ответили, что Голландии ничего не известно о делах, связанных с антитурецкой лигой. Ясно было, что ответ не более чем уловка.
На другой день посольство отправилось в обратный путь. Оставив спутников, плывших по каналам и рекам, Петр быстро продвигался по суше. Вскоре прибыл в Дрезден к Августу I — курфюрсту саксонскому, а теперь, с помощью Петра, королю польскому. Снова начались празднества и церемонии. Гость осматривал крепости и арсеналы, богатейшие коллекции Дрездена. Особенно интересовали его всякие инструменты, литейный двор. Снова удивил он всех своими познаниями в артиллерии.
Из Дрездена Петр спешит в Вену, скачет на почтовых лошадях. День и ночь царь в дороге. Его нетерпение и пыл вполне понятны: уже идут переговоры о мире между Веной и Стамбулом. Понимал он, конечно, что нет надежд на то, чтобы исправить положение. А оно было чрезвычайно трудным, бесперспективным для России. Но одно из главных свойств Петра — не опускать руки даже в безвыходных ситуациях, даже после тяжких поражений. И он начинает действовать лихорадочно, нетерпеливо, упрямо. 11 июня подъезжает к Вене.
Переговоры союзников с Турцией продолжались, причем Россию от них бесцеремонно отстранили, пренебрегли ее интересами. Петр поставил перед венским двором вопрос о соблюдении союзного договора. Исходил он при этом из принципов справедливости, разума, морального права. Прагматизм европейской дипломатии в его демаршах учитывался явно недостаточно…
Петр разговаривает с австрийским канцлером графом Кинским, требует продолжения войны с Турцией до окончания трехлетнего срока союза (то есть до 1701 года), чтобы Россия могла обезопасить себя от турецких и крымских нападений, для чего ей необходима крепость Керчь в проливе между Азовским и Черным морями. Союзник в ответ сообщает о своем твердом намерении заключить мир; что же касается Керчи, то Турцию «легче будет склонить» уступить ее России, «когда русские войска овладеют ею». После блестящих побед принца Евгения Савойского, австрийского полководца, над турками венский двор мог позволить себе столь язвительные советы. Петру потребовалось еще десятилетие, чтобы почувствовать себя так же уверенно.
Дипломатические шаги Петра закончились неудачей. Но он многое постиг, и контакты с европейскими дворами, их опытными властителями, изощренными дипломатами принесли ему немалую пользу.
Оставалась еще Венеция, тоже союзник России и тоже не очень верный. Но все-таки… Может быть, там удастся что-то предпринять? Во всяком случае, попытаться это сделать. К тому же в республике развито кораблестроение, имеются арсеналы, большой галерный флот. Все это можно с пользой осмотреть. Потом — съездить в Рим, во Францию…
…1 5 июля Петр готовится сесть в карету для отъезда в Венецию. Но письмо из Москвы от князя-кесаря разрушает все планы: Ромодановский пишет о восстании четырех московских стрелецких полков. Если весной в Москву приходили 175 «смутьянов», то теперь, летом 1698 года, все полки в полном составе идут к ней «бунтом» с северо-западной границы.
Петра охватывает ярость. С трудом переносит он дипломатические проволочки, споры венских и московских дипломатов о деталях церемониала прощальной аудиенции, которая чуть было не сорвалась. Последовал обмен визитами между императором и Петром, 19 июля царь принял австрийского наследника и во второй половине дня, к вящему удивлению всей Вены, сел со свитой в пять колясок и поскакал… не в Венецию, а в Россию.
День и ночь кареты мчат царя и его спутников через Польшу к русской границе. Только после Кракова курьер, посланный из Вены, догнал царя, и он узнал о разгроме восставших стрельцов на реке Истре под Новоиерусалимским Воскресенским монастырем, к западу от Москвы. Скачку Петр остановил. Ехали уже не спеша. В Раве Русской Петр встретился с Августом — курфюрстом саксонским и королем польским. Задержался здесь надолго.
В разговорах с глазу на глаз оба правителя, ставшие приятелями, оформили, правда, только устно, на словах, скрепив их взаимными клятвами, союз против Швеции. Поскольку союз на юге, против Турции, распался, Петр перенес внимание на север, к Балтике. Зарождался будущий Северный союз. Закрепили договоренность способом любопытным — король и царь поменялись камзолами, шляпами и шпагами. Расстались довольные друг другом.
25 августа Петр вернулся в Москву. Его ждали неотложные дела. Еще в Вене, отправляя 16 июля письмо князю-кесарю, царь писал кратко, но гнев его, это бросается в глаза, переливался через край: «Her Konih! Письмо твое, 17 июня присланное, мне отдано, в котором пишешь, Ваша милость, что семя Ивана Михайловича (Милославского. — В. Б.) растет, в чем прошу быть вас крепкими; а, кроме сего, ничем сей огнь угасить немочно. Хотя зело нам жаль нынешнего полезного дела, однако сей ради причины будем к вам так, как вы не чаете».
В этом послании — весь Петр, напружинившийся, собранный, готовый пасть, как снег на голову, обрушить неудержимый гнев на тех, кто представлялся ему виновным. Стрельцов, поднявших восстание, как был уверен царь, по наущениям ненавистных ему Милославских, сестры Софьи («семя… растет», то есть дает новые всходы в виде заговоров против него, бунтов), он, и это чувствуется по тону, ритму его письма, готовится карать беспощадно, кроваво…
Политическая жизнь столицы, сразу оживившаяся с приездом молодого и энергичного правителя, переместилась в Преображенское. Сюда потянулись бояре. То, что они пережили при первой встрече с царем, поразило и их самих, и современников, долгие годы рассказывавших потом детям и внукам о случившемся в тот памятный день: принимая бояр, Петр приказал подать ему ножницы и тут же пустил их в ход: на пол посыпались отрезанные самим царем бороды. Шок испытали самые влиятельные в то время лица — генералиссимус А. С. Шеин, князь-кесарь Ф. Ю. Ромодановский и другие.
Но пришлось смириться, тем более что царь не ограничился первой встряской, упорно продолжал войну с бородами. Несколькими днями позже на пиру у Шеина, теперь уже безбородого, у его участников, еще имевших на лице сие старорусское украшение, бороды кромсал царский шут. Так Петр, в обычной своей манере, решительно и деспотически грубо рвал со стариной в быту.
Не считаясь с недовольством бояр и духовенства, Петр объявил в указах, что брить бороды должны все подданные. Знать относительно быстро и легко примирилась, рассталась с бородой. Простой же люд ответил глухим ропотом и сопротивлением. Тогда власти объявили, что те, кто желает носить бороды, должны платить налог: богатый купец — 100 рублей в год (деньги огромные по тем временам), дворяне и чиновники — 60, горожане — 30 рублей; крестьяне — по копейке при въезде в город и выезде из него. Не платили новый налог только лица духовного звания. В итоге выиграла казна, пострадали убежденные бородачи, среди них немало тех, кто с осуждением и гневом встречал петровские новшества и выходки, выступал за незыблемость дедовских порядков и обычаев.
Все эти дни, занимаясь делами или пирами, Петр вникал в обстоятельства восстания стрельцов, этих, по его убеждению, завзятых пакостников. В своих суждениях он и раньше и теперь во многом заблуждался; ему застилала глаза и мутила разум старая и непримиримая ненависть к ним и к Софье, Милославским.
Все они, по его ошибочному заключению, составляли лагерь врагов, противников преобразований, новшеств, которые Петр задумывал и начинал проводить в жизнь. Ему не было никакого дела до действительного положения стрельцов, их страданий и лишений. А именно они и явились причинами восстания.
Петр узнал, что стрельцы четырех полков, всего 2200 человек, двинулись из-под Великих Лук с Западной Двины к Москве, чтобы побить ненавистных бояр и иноземцев, в первую очередь офицеров, пограбить боярские дома, поставить у власти Софью или (если она не согласится) кого-либо другого, «доброго» к ним, например — одну из царевен, 8-летнего царевича Алексея, боярина князя В. В. Голицына, находившегося в ссылке с 1689 года, боярина князя М. Я. Черкасского, популярного в народе.
Рассчитывали восставшие на московский простой люд — чернь, которая, по отзывам современников, в это время волновалась; ее недовольство вызывали высокие цены на хлеб и другие съестные припасы. Московские стрельцы не прочь были опереться и на помощь стрельцов из других городов, донских казаков, солдат.
Известие о выступлении стрелецких полков вызвало переполох в Москве среди бояр-правителей. Богатые люди начали бежать из столицы. Боярская дума, неоднократно собиравшаяся на заседания, вынесла решение — послать против восставших стрельцов несколько полков. Под ружье собрали не только дворян и солдат, но и отставных воинов, конюхов, подьячих, недорослей, всего до 8 тысяч человек при 25 пушках. Возглавили войско боярин А. С. Шеин, генерал П. Гордон, генерал-поручик князь И. М. Кольцов-Мосальский.
Царские ратники шли очень поспешно. Вечером 17 июня они подошли к Новоиерусалимскому Воскресенскому монастырю.
Переговоры, происходившие на следующий день, закончились безрезультатно. В разговор вступили орудия. Восставшие развернули знамена и открыли огонь из пушек и ружей, ранили четырех человек. Вслед за тем пушки полковника Граге точным огнем стали косить ряды стрельцов, и они смешались. После третьего залпа восставшие бросились на солдат, но уже следующий залп окончательно смял их, и повстанцы начали разбегаться, сдаваться в плен.
В ходе сражения, довольно короткого, было убито до 15–20 стрельцов, ранено около 40. Остальных переловили и посадили под караул в Воскресенском монастыре.
В ходе розыска, предпринятого по указанию московских бояр, Шеин приказал из всей массы восставших выделить выборных, «беглецов» в Москву (в марте этого года) и «пущих заводчиков», то есть наиболее активных деятелей восстания, его руководителей. Таковых набралось 254 человека. После допросов Шеин приказал повесить 56 «пущих заводчиков», в том числе главных вождей — Туму и других. Потом по решению московских бояр повесили 74 «беглеца» в Москву. Всего погибло 130 человек. Умирали они молча, с крестным знамением. Остальных 1965 человек разослали по разным городам и монастырям. Но пробыли они там недолго, немногим более двух месяцев.
Петр не скрывал крайнего недовольства результатами розыска Шеина в Воскресенском монастыре. Следствие, по его мнению, провели поспешно, не выявили корни «бунта» (то «семя» Милославского, о котором он писал в Москву из-за границы), а большинство участников отделалось слишком мягкими наказаниями. Зачинщиков же движения — считал Петр — казнили слишком быстро, не выведав у них необходимые и важные сведения.
По указанию царя в Москву вернули более тысячи стрельцов-повстанцев. 17 сентября 1698 года начался печально знаменитый стрелецкий розыск, поразивший воображение современников и потомков, оставивший у многих русских людей тяжелейшее впечатление жестокости, страшной, беспредельной.
19 сентября приступили к работе 10 розыскных комиссий. Их возглавляли самые знатные и влиятельные лица: князь-кесарь Ромодановский, начальник Преображенского приказа, главный мастер дыбы и кнута; бояре князья М. А. Черкасский, В. Д. Долгорукий, П. И. Прозоровский, И. Б. Троекуров, Б. А. Голицын и другие. Постепенно выяснялись подробности восстания, его цели.
После розыска, продолжавшегося по 1700 год, более тысячи человек закончили свою жизнь на плахе и виселицах, других сослали. 16 московских стрелецких полков Петр приказал раскассировать; стрельцов вместе с семьями выслали в разные города и там записали в посадские люди (ремесленники, торговцы). Эту операцию в народе назвали «стрелецким разорением». Царь планировал расформировать все другие стрелецкие полки. Но началась Северная война, и вскоре из бывших московских стрельцов сформировали новые полки. Они хорошо показали себя в Полтавской битве 1709 года и других операциях. Но постепенно их переводили в солдаты.
Окончательно московские стрельцы исчезают в 1713 году. Стрельцов же из других городов расформировали только во второй четверти столетия, уже после Петра Великого.
Годы «стрелецкого розыска» наполнены многими другими событиями в жизни России. И дело не ограничилось борьбой со старозаветными бородами. В конце-то концов эта реформа коснулась прежде всего верхов русского общества, многие же простые крестьяне и горожане держались, откупались от брадобрития по иноземному подобию. Эти и другие меры царя вносили изменения в жизнь русских людей, подталкивали их к более живым и цивилизованным ее формам. То же можно сказать и об ассамблеях, обучении юношей-недорослей, а подчас и более зрелых по возрасту людей политесу, умению обходиться в обществе; введении вместо старорусского долгополого и широкорукавного платья коротких и удобных кафтанов европейского покроя, причем суконных, а не роскошных, как раньше, — парчовых, бархатных, шелковых. Последнее новшество не было таким уж и новым: еще при царе Федоре, брате Петра, при дворе вошли в моду польские и венгерские кунтуши. Теперь новое платье окончательно утвердилось, стало, так сказать, общегосударственной нормой — указ 4 января 1700 года повелевал всем дворянам российским, посадским людям, боярским холопам в Москве и других городах носить венгерские кафтаны. И бритье бороды, и новое платье постепенно внедряются в русское общество.
Еще более важное значение имели другие нововведения, принятые в 1699–1700 годах. Начало кораблестроения и мореплавания, артиллерийское дело и строительство крепостей остро поставило вопрос о необходимости инженеров, техников, мастеров, знающих математику, умеющих читать карты, пользоваться мудреными инструментами. Для армейских полков требовались госпитали и, тем самым, медицинский персонал, знание медицинской науки. И о многом другом, срочном, не терпящем отлагательства, приходилось думать, ломать голову. Конечно, нанимали за большие деньги специалистов-иностранцев. Но Петр, увидевший за границей академии и университеты, обсерватории и школы, многое другое, прекрасно понимал, что нужно в России заводить те же учреждения и заведения.
Уже в Англии Петр поручил Я. Брюсу изучить английские школы, представить отчет о них. По приезде в Россию он предпринимает практические шаги. Приглашенный им из Англии профессор Эбердинского университета Генри Ферварсон с двумя товарищами в 1701 году начал преподавать математику в Навигацкой (Навигационной) школе, расположенной в Сухаревой башне, над Сретенскими воротами Земляного города. За нею появились и другие математические школы.
В 1699 году в Москве завели новую типографию, в которой планировали печатать, причем не церковнославянским, а гражданским шрифтом, книги светского, научного содержания — по артиллерии, механике, истории, астрономии. Правда, первые книги, изданные на русском языке в 1699–1701 годах, вышли в Амстердаме. Потом их начали печатать в Москве.
Следующий важный шаг — введение нового летосчисления. 19 декабря 1699 года указ Петра возвестил, что отныне в России, как и в других странах Европы, летосчисление будет вестись не от «сотворения мира», а от рождения Иисуса Христа. На следующий день новый указ повелел начинать новый год не с 1 сентября, как делалось до сих пор, а с 1 января. Согласно распоряжению царя, 1 января 1700 года в церквах состоялись торжественные молебны по случаю Нового года.
С этого же времени всем подданным разрешили ездить за границу для обучения. Раньше подобные поездки запрещались. Теперь царь изо всех сил старался, чтобы русские юноши отправлялись в Западную Европу за знаниями, понуждал их к тому.
Указ 10 марта 1 699 года учредил, по примеру Европы, орден — Св. апостола Андрея Первозванного. Удивляя соотечественников, Петр с этого же времени, в отличие от своих предшественников на русском престоле, собственноручно подписывает международного характера акты — грамоты, ратификации. Царь сам, при закрытых дверях, ведет переговоры с иностранными представителями в Москве.
В январе 1699 года Петр обнародует указ о городской реформе. Создаются органы городского самоуправления — Ратуша в Москве и земские избы в других городах.
Еще при царе Алексее Михайловиче его любимец А. Л. Ордин-Нащокин, канцлер, выдающийся дипломат, пытался, правда, неудачно из-за интриг вельмож, провести подобную реформу во Пскове, где одно время воеводствовал.
Теперь же, три десятилетия спустя, Петр и его помощники решительно ввели новые порядки, необычные для русского посадского сословия. Петровский указ снова, как и во времена Тишайшего и Ордина-Нащокина, говорил о цели реформы — оградить купцов от приказной волокиты и разорения. Правда, власти, давая городам самоуправление и освобождая их от контроля воевод, потребовали от посадских людей внесения двойных налогов. Это была цена реформы. Но те отказались ее платить, не согласились на условие, предложенное указом. Правительство пошло на уступка — налоги оставило прежними, реформу распространило на все города.
На Ратушу и земские избы возложили сбор таможенных пошлин и кабацких доходов. Это отныме должны были делать не воеводы, а выборные люди из купцов. Правительство, проводя эту реформу, надеялось на оживление ремесла, промышленности и торговли.
Тогда же начались другие административные преобразования. Помимо городской реформы, которая ввела новые учреждения, Петр и его приближенные занялись и старыми.
Высшим законодательным и судебным органом при Петре оставалась Боярская дума. Она состояла из высших думных чинов — бояр, кравчих, окольничих, думных дворян, стряпчих с ключом, думных дьяков. В начале 1690-х годов их было 182 человека, а в конце века — 112. Старые бояре и прочие умирали, новые же назначения почти не производились. Боярская дума, таким образом, вымирала естественным путем. На 1 января 1702 года в ней осталось 86 человек, за десятилетие Дума уменьшилась более чем вдвое.
Но на заседаниях Думы присутствовали далеко не все, обычно человек 30–40: одних посылали с поручениями по стране, других попросту не приглашали. Самое же главное то, что она занималась вопросами второстепенными (например, о записи крестьян в купцы, взимании пошлин при заключении сделок и тому подобное). Важные дела рассматривал и решал царь. Оповещали о них его именные указы. Да и в самой Боярской думе появились новшества, дотоле небывалые: князь Ф. Ю. Ромодановский, не являвшийся формально ее членом (имел чин стольника), по воле Петра председательствовал на заседаниях Думы.
Продолжали работать приказы. На 1 сентября 1699 года их насчитывалось более четырех десятков. Как и раньше, проводилось объединение приказов: по близости, однородности порученных им дел, по традиции. В объединение во главе с Посольским приказом входили, например, приказы Великороссийский, Малороссийский, княжества Смоленского, Новгородский, Галицкий, Владимирский, Устюжский. Существовала группа приказов по дворцовому управлению — Большой дворец, упоминавшийся выше, Дворцовый судный (судебные дела), Каменных дел (строительство), Конюшенный (лошади и конюшни, кареты и сани; одним словом — придворная транспортная служба). Иноземский, Рейтарский и Стрелецкий приказы в конце XVII века подчинялись одному лицу — князю Ф. С. Урусову, потом боярину А. С. Шеину. Ф, А. Головин ведал, помимо группы приказов во главе с Посольским, еще группой из Оружейной, Золотых дел, Серебряных дел (тоже дворцовые приказы, ведавшие изготовлением оружия, золотых и серебряных изделий «на царский обиход»), затем — Ямским приказом (почтовая служба), наконец, Военным морским приказом (учрежден 11 декабря 1698 года для управления флотскими специалистами, приехавшими из-за рубежа).
Закрыли Земский приказ, ведавший полицейскими функциями в Москве. Их передали Стрелецкому приказу, который после раскассирования московских стрелецких полков утратил эту часть своей компетенции; другие дела — противопожарные меры — за ним остались и дополнились теперь общими полицейскими функциями. В связи с этим он стал называться иначе: Приказ земских дел.
Палаты Золотых и Серебряных дел, а также особый Ствольный приказ слились с Оружейной палатой (указ 19 января 1700 года). В феврале того же года объединили Иноземский и Рейтарский приказы; возглавил новое ведомство в звании «обер-комиссара» князь Я, Ф. Долгорукий, посему называли его в переписке «Приказом комиссарии», позднее — Приказом Военных дел. Тогда же закрыли Каменный приказ, вместо него возникло ведомство «генерал-провианта» окольничего С. И. Языкова (сбор со всего государства хлебных запасов, их распределение в войсках). 19 мая Пушкарский приказ передали в ведение «генерала артиллерии» царевича имеретинского Александра Арчиловича (во время пребывания за границей Великого посольства он хорошо изучил в Гааге артиллерийское дело), и с начала 1701 года его ведомство стали называть Приказом артиллерии, но иногда по-прежнему именовали и Пушкарским приказом.
24 августа 1700 года создали новый приказ — Рудокопный — для организации работ по сыску руд, «золотых и серебряных и иных».
Как-то сами собой исчезли приказы Великороссийский (назначал воевод в великороссийские города), Владимирский, Костромская четверть.
Все эти административные изменения — прямой результат инициативы Петра. С одной стороны, он делал то же, что и его предшественники, пытался как-то централизовать, обобщить, упростить управление. С другой — царь вводил новые учреждения, по военному прежде всего управлению, и это понятно — начиналась Северная война за выход к Балтике. Общее количество приказов сократилось с 44 до 34.
Не обошел Петр своим вниманием и церковь. Как и его предшественники, начиная с Ивана III в конце XV века и Ивана Грозного в середине следующего столетия, как его отец, он стремится ослабить ее влияние, пресечь претензии на верховенство по отношению к светской власти, подорвать ее экономические позиции, очень и очень крепкие. Царь и раньше высказывал свое отрицательное отношение к богатым и брюхатым бездельникам, каковыми считал монахов российских. При жизни матери он еще сдерживался. Но и тогда в ряде случаев не очень-то считался с иерархами.
После взятия Азова Петр устремил свой зоркий глаз на церковь: потребовал от нее отчеты о доходах, заставил строить на свои средства корабли, запретил возводить в монастырях новые корпуса, а тем из иерархов, кто имел поместья, платить жалованье.
В 1700 году умер патриарх Адриан. Нового патриарха, которого ждали верующие, так и не назначили. Вместо него Петр ввел новую должность — местоблюстителя патриаршего престола, который имел только функции духовного пастыря. А имущество церкви поступило в Монастырский приказ во главе с И. А. Мусиным-Пушкиным, лицом светским. Доходы от него шли в царскую казну (более 1 миллиона рублей за 1701–1710 годы). По сути дела, Петр провел частичную секуляризацию, продолжил попытки своих предшественников и предвосхитил полную секуляризацию, объявленную Екатериной]] в 1764 году.
Разумеется, перемены в администрации не устраняли чересполосицу функций, громоздкость, однако Петр и его правительство сделали новый шаг вперед, продолжили и развили то, что делалось до них, и заложили основу для более решительной перестройки системы государственного управления, центрального и местного, которую они провели позднее, в ходе Северной войны.
В области финансовой самой существенной мерой оказалась та же городская реформа. Именно в Ратушу теперь стекались основные налоговые поступления, а не в старый Приказ Большой казны: в 1701 году приход первой составил 1,268 миллиона, второго — 717,7 тысячи рублей. Той же цели повышения доходов казны способствовали две другие меры: введение сбора с гербовой бумаги (по мартовскому указу 1699 года) и упорядочение взимания печатных пошлин, собиравшихся за удостоверение всех актов новой специальной «орловою воротною печатью» (печать с изображением орла; дьяк носил ее на шнурке, на вороте). Появились «прибыльщики» — особые чиновники, в обязанность которых входило выдумывание новых налогов для пополнения казны. Уже в годы Северной войны, следуя примеру обер-прибыльщика А. Курбатова, они старались вовсю, поощряемые Петром и ненавидимые его подданными.
Указ 11 марта 1700 года провозгласил монетную реформу. Стали чеканить наряду с серебряными мелкие медные монеты разной стоимости: полкопейки («денежка»), 1/4 копейки («полушка»), 1/8 копейки («полуполушка»), До этого в обращении не хватало мелкой разменной монеты, и люди рассекали серебоя-ную копейку на две, три части, а в некоторых местах самостийно появлялись заменители — кожаные и прочие «денежки».
Памятуя о неудаче медной реформы 1654–1663 годов, когда рынок наводнили огромным количеством медных денег, стоимость которых постепенно упала в 10–15 раз в сравнении с серебряными, теперь отчеканили только нужное количество мелких медных монет хорошего качества. Нововведение в народе приняли спокойно. Очевидно, посещение лондонского Монетного двора, беседы со специалистами пошли впрок и Петру, и его помощникам в этом деле.
В последние годы столетия страна вступила в полосу реформ, хотя еще не очень решительных и последовательных; они набирали силу, темпы и вскоре дали свои плоды. Но это уже начало следующего столетия, в которое Россия вступала «под гром пушек и стук топора» (А. С. Пушкин).
XVII столетие можно назвать началом нового периода в истории русской культуры. Для него характерны начало секуляризации, то есть обмирщения культуры, общественного и индивидуального сознания, осознания всем обществом и отдельной личностью своей важной роли в судьбах страны. Как и во многом другом, большую роль в этом сыграли события Смутного времени, мощные и частые народные движения, войны и продвижение в бескрайние просторы Сибири, Дальнего Востока. Эти эпохальные события, исключительно важные для судеб государства и народа, втянули в свой водоворот огромные массы людей и показали их мощь, вдохнули в них новые представления о «силе земли», «земского начала». Недаром о Кузьме Минине, рядовом провинциальном горожанине, ставшем одним из освободителей Отечества в годы Смуты, в России с гордостью говорили, что он выбран «Советом всея земли» («выборный человек всею землею»).
Заметно расширился кругозор русского человека, его миропонимание стало глубже и объемней. В историческое творчество, непосредственное историческое действие было втянуто много людей: и знатных, и бедных, рядовых. На авансцену истории выступают не только цари и думные чины, но и рядовые дворяне и посадские люди, крестьяне и казаки, многие из них становятся известными по всей России и в окрестных странах; к примеру — тот же Кузьма Минин или патриарх Никон, происходивший из нижегородских крестьян, его земляк протопоп Аввакум и другие расколо-учители. А народные предводители — Иван Болотников и Илья Горчаков («царевич Петр»), Иван Балаш и Степан Разин, выборные руководители восставших стрельцов (1682 и 1698 годы), многие другие по всей стране — воодушевляли тысячи и тысячи обездоленных и угнетенных, всю российскую чернь.
Сам воздух, казалось, толкал к новому, к переосмыслению человеком его роли в жизни страны. Но началось с малого — с первых ростков нового в культуре и быту. Это были лишь самые первые шаги, и их значение преувеличивать не приходится. Но их появление — симптомы эпохи, отличающейся от «досмутного» времени.
Во времена Ивана Грозного, его отца и сына грамотных можно было сыскать преимущественно среди лиц духовного или приказного сословия; в XVII веке их уже немало среди дворян и посадских людей. Даже среди крестьян, прежде всего черносошных, отчасти крепостных и других, среди холопов имелись грамотеи — старосты и целовальники, приказчики и писцы.
Но, конечно, подавляющая
В целом процент грамотных по стране, хотя и медленно, увеличивался. Еще в первой половине столетия многие городские воеводы из-за неграмотности или малой грамотности шагу не могли ступить без дьяков и подьячих, своих подчиненных по воеводской избе — центру уездного управления. То же самое можно сказать и о многих дворянах, которых посылали из Москвы описывать и межевать земли, «сыскивать» беглых, чьи-либо упущения, преступления и т. д. Д. Е. Остафьева, соликамского воеводу, в конце 30-х годов, запросили из Москвы по поводу одного судебного дела: почему на этом важном документе нет его собственноручной подписи? И воевода продиктовал грамотному дьяку ответ, из которого становится ясно: дело не столько в болезни, о которой тот не преминул упомянуть, сколько в другом — хозяин города и уезда толком грамоте не умеет: «А в кое, государь, время я, холоп твой, и не болен, и я по нуже к твоему государеву сметному списку и к окладной росписи прикладываю руку, да и то по люцкому ученью: которое слово велят после которово написать, потому что я, холоп твой, умою грамоте мало; а и прочесть, государь, чюжово и своего письма не умею».
Во второй половине столетия на воеводствах сидели люди, как правило, грамотные; это прежде всего представители думных и московских чинов. Среди уездных дворян грамотных было немного.
Немало грамотных имелось в посадах. Занятия ремеслом и торговлей, разъезды по делам требовали знания письма и счета. Сохранилось от этого времени, особенно от второй половины века, много судебных, тяжебных дел. Они имеют подписи самих тяжущихся или тех, кто подписывался вместо них. Приговоры мирских сходов столичной Мещанской слободы последней четверти века показали заметный рост грамотности слобожан: с 36 процентов собственноручных подписей в 1677 году до 36–52 в 90-е годы. Мирские «заручные» челобитные посажан Соли Камской 80-90-х годов имеют от 40 до 49 процентов собственноручных подписей.
Конечно, участники мирских, слободских сходов или авторы челобитных — отнюдь не все посадское население города или слободы, а его полномочные представители, обычно из более зажиточных слоев. У них было больше возможности научиться письму и счету, особенно для всяких деловых нужд. Но это не означает, что все грамотные — из них. Довольно часто как раз малый достаток стимулировал стремление к знанию, грамоте. Об этом говорят, например, слова, сказанные в середине века (1654 год) посадскими людьми поморского города Яренска:
«У нас которые люди лутчие и прожиточные, и те грамоте не умеют. А которые люди и грамоте умеют, и те люди молотчие и к такому государеву делу (к службе в таможенных и кабацких головах. — В. Б.) не пригодятца».
К. Свечник и С. Попов, посадские люди из Вологды, почти полтора десятка лет спустя просили разрешить им заниматься в родном городе «площадным письмом» — составлением всякого рода документов, купчих и прочих, чтобы прокормиться. Для многих обедневших посажан такой способ добыть хлеб насущный — дело обычное: «А кормятся на Вологде в писчей избушке полощадным письмом посацкие оскуделые люди».
Эта картина характерна для многих городов. Например, в Устюге Великом таким путем добывали средства существования 53 площадных подьячих из местных посадских людей. Десятки и сотни таких же грамотеев трудились на площадях других городов.
Грамоте посадские и крестьяне учились у «мастеров» из священников и дьяконов, дьячков и подьячих, прочих грамотных людей. Известно на примере той же Соли Камской, что в ряде семей, особенно состоятельных — Хлепятиных, Холкиных, Сапожниковых и других — все мужчины «грамоте умели».
Нередко обучение грамоте строилось на началах обычного ремесленного ученичества, по «ученической записи», соединялось с обучением торговле, какому-либо ремеслу. К примеру, К. Буркова, мальчика из посажан Устюга Великого, матушка отдала (конец столетия) для обучения грамоте и кружевному делу Д. Шульгину — тяглецу столичной Семеновской слободы.
Обучались мужчины. Грамотных женщин было очень немного; они — из царского дома и высшего сословия, как цареана Софья, сестра и соперница Петра в борьбе за власть, и некоторые другие.
Учили прежде всего элементарной азбуке по азбуковникам, печатным и рукописным. В 1634 году опубликовали букварь В. Бурцева и с тех пор, в течение всего столетия, несколько раз переиздавали. На книжном складе московского Печатного двора в середине века лежало около 3 тысяч экземпляров бурцевского букваря, Стоил он одну копейку, или две деньги, весьма дешево по тогдашним ценам. Тогда же издали грамматику Мелетия Смотрицкого, украинского ученого; по ней потом учился Михаил Ломоносов. В конце столетия напечатали букварь Кариона Истомина, монаха Чудова монастыря, что в Московском Кремле, а также практическое руководство для счета — таблицу умножения — с мудреным заглавием: «Считание удобное, которым всякий человек, купующий или продающий, зело удобно изыскати может число всякие вещи».
За вторую половину столетия Печатный двор напечатал 300 тысяч букварей, 150 тысяч учебных псалтырей и часословов. Бывало, за несколько дней раскупались тысячные тиражи таких пособий.
Многие люди учились по рукописным азбукам, прописям и арифметикам; последние имели подчас весьма экзотические названия: «Книга сия, глаголемая по-эллински, или по-гречески, арифметика, а по-немецки альгоризма, а по-русски цифирная счетная мудрость». (Альгоризм — название, идущее от имени Ал-Хорезми, великого ученого средневековой Средней Азии, родом из Хорезма.)
Очень ценился в ходе обучения метод наглядности, Карион Истомин в своем букваре поместил рисунки к буквам.
Писали своеобразно — так, как говорили; слова и предложения друг от друга, как правило, не отделяли; знаки препинания не ставили; если же ставили, то не всегда поймешь, к чему. По письменному тексту можно заключить, кто его писал: северянин или южанин. Новгородец (поморец) вместо неударяемого «а» ставил «о» («ботоги», «мослобойня», «рострига» и др.); орловец или тамбовец, наоборот, вместо неударяемого «о» писал «а» («пагода», «мароз», «барана», «порах» и т. д.). Подобная разноголосица в документах, а их в XVII столетии составляли в огромном количестве, была обычной, повседневной.
Некоторые учителя, наряду с азбукой и счетной мудростью, обучали своих подопечных церковному пению, иногда даже по нотам.
Значительно расширился круг чтения. От XVII столетия сохранилось очень много книг, печатных и особенно рукописных. Среди них, наряду с церковными, все больше светских: летописей и хронографов, повестей и сказаний, всякого рода сборников литургического, исторического, литературного, географического, астрономического, медицинского и иного содержания. Многие имели различные руководства по измерению земель, изготовлению краски, устройству всяких сооружений; торговые книги и др.
Описи имущества купцов и ремесленников, черносошных и дворцовых крестьян упоминают книги, «божественные и всякие». У людей богатых, вельмож их было, естественно, больше. У царя Михаила Федоровича книг, преимущественно духовного содержания, было немного; среди них сочинения Аристотеля, повествование «О Троицком осадном сидении» (осаде Троице-Сергиева монастыря польско-литовскими интервентами в начале XVII века) и другие светские книги. У его сыновей Алексея и Ивана появились светские книги на греческом, латинском и польском языках, греческие и латинские лексиконы, книги по военному делу, театральные пьесы. Очень интересовался чтением внук первого Романова Федор: у него в библиотеке, довольно большой по тем временам, тоже были книги на русском и иностранных языках по истории, географии, медицине, о церемониале приема иностранных послов и другие.
Библиотека патриарха Никона включала около 400 книг духовного и светского содержания, в том числе — по истории и философии, медицине и естествознанию, литературе и филологии. Немалые библиотеки принадлежали боярам Ордыну-Нащокину, Матвееву, Голицыну и др.
Среди тысяч экземпляров книг, изданных московским Печатным двором, более половины составляли светские. Увеличилось число переводных сочинений: в XVI веке известно всего
Продавались в Москве и книги украинской печати. В начале 70-х годов Иннокентий Гизель, архимандрит Киево-Печерского монастыря, прислал в русскую столицу около двух тысяч экземпляров книг нескольких десятков названий. Лазарь Баранович, черниговский архиепископ, в середине этого же десятилетия сделал то же самое.
Вообще тяга в Москву украинской и белорусской интеллигенции, усилившаяся после Брестской церковной унии (1596 год) и особенно воссоединения Левобережной Украины и Киева с Россией (1654 год), приводит к появлению в Москве многих ее представителей. Селятся они в слободе, получившей название Мещанской (от украинского «мiсто» — город). В середине века, в связи с подготовлявшейся церковной реформой, Петр Могила, киевский митрополит, присылает в Москву ученых старцев Арсения Сатановского, Епифания Славинецкого и Дамаскина Птицкого. Знатоки греческого и латинского языков, они включаются в работу по проверке и переводу богослужебных книг.
Несколькими годами позднее в Москву приезжает, тоже по приглашению, Симеон Емельянович Петровский-Ситнианович, выдающийся ученый и поэт из Белоруссии. В России он стал широко известен под псевдонимом Симеон Полоцкий. Его обласкали при дворе, и он, помимо обучения царских чад, сочиняет вирши по случаю и без оного, пишет всякие ученые рассуждения.
Многие украинцы и белорусы служат в России учителями, переводчиками книг с разных языков, справщиками (редакторами) на Печатном дворе. Их роль в просвещении русских людей трудно переоценить.
Приезжали в Россию многие иноземцы, сведущие в разных областях научных, технических знаний. На окраине Москвы они жили в особой Немецкой слободе. Столичные жители прозвали слободу Кукуем (Кокуем) то ли потому, что обитатели ее кукуют по-кукушечьи, непонятно; то ли потому, что на кокуи, то есть игрища (вечера с танцами), собираются. Смотрели на них с жадным лобопытством (многое было необычно для русского человека: те же танцы, курение, свободная манера общения мужчин и женщин) и страхом (латыны как-никак, от греха недалеко!). Среди приезжих было немало людей знающих и добросовестных. Но большей частью — всякие проходимцы, искатели наживы и приключений, плохо знающие свое ремесло, а то и вовсе неграмотные.
От иноземцев русские перенимали знания и навыки в области архитектуры и живописи, обработки золота и серебра, военного и металлургического производства, в иных ремеслах и художествах. Обучались языкам — греческому, латинскому, польскому и прочим. Так появлялись русские переводчики в Посольском приказе и в дипломатических миссиях, отправляемых за границу. Знание языков пригодилось и русским купцам, их агентам в торговых операциях.
Обучение с помощью учителей на дому или самообразование перестало удовлетворять насущные потребности. Встал вопрос о заведении школ. Молодые люди, особенно из столичных, уже посмеивались над своими учителями: «Враки они вракают, слушать у них нечего. И себе имени не ведают, учат просто; ничего не знают, чему учат».
Окольничий Федор Михайлович Ртищев, любимец царя Алексея Михайловича, человек влиятельный, скорбит по поводу непросвещенности русских людей. В разговорах с царем убеждает его посылать московских юношей в Киев: там в коллегиуме научат их всяким ученостям. Приглашает из украинской столицы ученых монахов. Они должны обучать русских в Андреевском монастыре, им основанном, славянскому и греческому языкам, философии и риторике, другим наукам словесным. Любознательный окольничий ночи напролет проводит в беседах с киевскими старцами, изучает под их руководством язык Гомера и Аристотеля. По его же настоянию молодые дворяне проходят курс наук у приезжих профессоров. Одни делают это охотно, из любви к знанию, изучают греческий и латынь, хотя и опасение имеют: «в той грамоте и еретичество есть».
Их боязнь понятна: для людей сугубо православных латинский язык означал и всякое латинство, то есть католичество, враждебное православию. Когда двое русских «студентов» — Порфирий Зеркальников и Иван Озеров, увлеченные светом знаний, попросились в Киевскую академию, чтобы продолжить образование, Ртищев выправил им проезжую грамоту. На них смотрели как на смельчаков, и некоторые из их сверстников-соучеников сомневались и предвидели худое от таких образованных и безрассудных людей.
Один из «спудеев» (студентов), Лукьян Тимофеевич Голосов, молодой дворянин, в будущем думный дьяк, известный дипломат, откровенно говорил, что пошел на учение только из страха и в угождение всесильному окольничему: «Старцы недобрые, я в них добра не познал, и добраго ученья у них нет. Ныне приходится манить Федору Ртищеву, боясь его; а впредь учиться никак не хочу».
Все описанное происходило в 40-е годы. Лет двадцать спустя прихожане церкви Ионна Богослова, что в московском Китай-городе, неподалеку от Красной площади, подали челобитную: открыть бы им при той церкви школу наподобие братских училищ на Украине, а в ней — «устроение учения различными диалекты: греческим, словенским и латинским». Власти согласились: заводите «гимнасион», «да трудолюбивые студеи радуются о свободе взыскания и свободных учений мудрости».
Возможно, эти и некоторые другие, ей подобные школы появились в ту пору. Известно, что в 1685 году существовала «школа для учения детям» в Боровске, около торговой площади.
В Москве, на Никольской улице построили особое здание для школы. Открыли ее в 1665 году при Заиконоспасском монастыре (точнее — Спасском монастыре за торговым Иконным рядом). Во главе поставили самого мудрого Симеона Полоцкого. Собрали учеников из молодых подьячих разных приказов. В их числе оказался и Семен Медведев из Приказа тайных дел, впоследствии монах Сильвестр, ученый и писатель, автор прекрасного исторического и публицистического труда о регентстве Софьи, В то время молодой Семен и его сотоварищи изучали латынь и русскую грамматику, ибо приказы нуждались в образованных чиновниках — подьячих.
Через пятнадцать лет устроили школу при Печатном дворе. Русский монах Тимофей, долгие годы проживший в Палестине и на Афоне в Греции, входившей тогда в состав Османской Турции, стал главным учителем. Он и его помощник грек Мануил в верхних палатах Печатного двора на Никольской улице учили греческому языку. При открытии школы в ней было три десятка учеников, взятых из разных сословий; через три года — уже 56, еще через год — на десяток больше. А 166 учеников постигали премудрости и сложности славянского языка. 232 ученика в школе — немало для XVII столетия!
А уже в следующем, 1687 году открыли Славяно-греко-латинское училище, впоследствии названное академией. По «привилегии», давшей программу образования, последнее должно было стать не только церковным, а общим. Здесь постигали «семена мудрости» из наук гражданских и церковных, «наченше от грамматики, пиитики, риторики, диалектики, философии разумительной, естественной и нравной, даже до богословия», то есть всю схоластическую школьную премудрость, идущую от средневековья; весь школьный цикл от низших до высших классов, начиная с грамматики и кончая философией (метафизической и натуральной), этикой и богословием. Училище было одновременно высшим и средним учебным заведением.
В соответствии с уставом, в училище принимали людей «всякого чина, сана и возраста». В будущем государственные должности могли получить только выпускники школы, за исключением детей «благородных»: их «порода» считалась достаточной гарантией успешной службы на государственном поприще.
На училище, или академию, возлагали немалые надежды. И потому наделили деньгами и всякими льготами, иммунитетами: профессоров и учащихся, за исключением уголовных дел, подчинили суду собственной училищной юрисдикции, «блюстителя» же (ректора) — суду патриарха. Приказы не могли входить в их тяжебные дела и проступки. Училище получило библиотеку.
Первые преподаватели, профессора были греки: братья Лихуды, Иоанникий и Софроний. Учеников для них взяли из школы Печатного двора, благо это и неподалеку, каких-нибудь двести-триста шагов от Заиконоспасского по Никольской, в первый год 28, на следующий — 32. Шли сюда и отпрыски московской знати, и дети приказных дельцов. Полдюжины учеников ходили в лучших; в их числе — Петр Васильевич Посников, сын дьяка Посольского приказа, ставший доктором медицины Падуанского университета в Италии.
Лихуды составили учебники грамматики, пиитики, риторики, психологии, физики, других предметов. Сами же учили всем наукам, греческому и латинскому языкам. Через три года лучшие питомцы переводили книги с обоих языков.
Обучение шло очень хорошо. Но против братьев выступил влиятельный недоброжелатель светского образования патриарх иерусалимский Досифей. Его интриги и наветы закончились для Лихудов печально, их отстранили от любимого дела. Но оно не погибло, его продолжили их русские ученики, особенно успешно Ф, Поликарпов и И. С. Головин.
Новшества в деле просвещения, образования затронули Москву и лишь отчасти, в гораздо меньшей мере другие города. Вне столицы грамотность распространялась в Поморье, Поволжье и некоторых других областях. Уделом основной массы крестьян и посажан оставалась неграмотность. Просвещение, как и многое другое, было привилегией феодалов, духовного чина и богатых торговцев.
Русские славились как мастера обработки металла, литейного дела. Источники часто упоминают о «пищалях винтовальных» — нарезных ружьях, о пищалях с механизированным клиновидным затвором. В 1615 году русский мастер изготовил первую пушку с винтовой нарезкой. Хорошо в России отливали колокола, большие и малые, славился по всей стране их «малиновый звон». По сообщению Павла Алеппского, царь пожелал иметь в Москве большой колокол. Иностранцы соглашались отлить его, назначили срок — пять лет. Но местный мастер сделал это за один год и весьма успешно — изготовил колокол в 12,5 тысячи пудов!
Дело было в середине века. А в 60-е годы в Кремле поднимали колокол весом около 8 тысяч пудов, сделали это очень остроумно и оригинально: с четырех сторон подкладывали поочередно бревна и, наращивая сруб, довели колокол до верха колокольни. Использовали при этом целую систему рычагов, отвесов, лестничной пролетов и прочих устройств.
Отец и два сына Вирачевы из Устюжского уезда в 20-е годы участвовали в установке «боевых часов» (часов с боем) на Фроловской, или Спасской, башне Московского Кремля.
Столь же успешно и надежно владели русские мастера строительной техникой, возведением деревянных и каменных зданий, светских и церковных. Особо следует сказать о крепостных стенах: точные расчеты высоты и толщины позволяли обходиться без контрфорсов, что широко практиковали зодчие в Западной Европе.
При устройстве водяных мельниц и, что особенно показательно и важно, железоделательных и иных мануфактур использовали водяные двигатели. Уже тогда мехи у домен и тяжелые молоты, ковавшие железо, использовали энергию воды.
Русские люди пишут практические руководства, в которых обобщают накопленный опыт, дают наставления по описанию земель («Книга сошного письма», 1628–1629 годы), подъему соляного раствора с большой глубины (начало XVII века, автор — «трубный мастер» Семен из Тотьмы), военному делу («Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Автор этого наставления для пушкарей — Анисим Михайлов), по изготовлению красок, олифы, чернил и др. Подобные пособия давали начатки знаний по геометрии и геологии, физике и химии, баллистике и иным наукам. В травниках, своего рода лечебниках, описывают свойства разных трав, дают рекомендации по лечению ими болезней.
Травы собирали, доставляли в Аптекарский приказ, обрабатывали их русские знатоки; их тоже звали травниками. Один из них, Тихон Ананьин, стал весьма известен во второй половине столетия. Он имел учеников, аптекарскому делу учились и двое его сыновей. Именно он готовил наиболее сложные и ценные снадобья. Иван Венедиктов, тоже из учеников Аптекарского приказа, служил лекарем в полках Г. Г. Ромодановского во время Чигиринских походов против турок. Потом, после окончания службы, занимался медицинской практикой в столице. Написал «Фармакопею» — компилятивное руководство с прибавлением собственных наблюдений. А в конце 90-х годов новый лечебник, основанный главным образом на народной медицине, составил Афанасий, образованный и мудрый архиепископ холмогорский.
Знание астрономии было необходимо для хозяйственной, в том числе торговой деятельности: для суточного исчисления времени, определения дней переходящих церковных праздников. Русские люди той поры не применяли деление суток на 24 часа. Поступали проще — вели счет времени по дневным и ночным часам, с восхода и захода солнца. К примеру, третий час дня летом по современному счету приходился на пять тридцать — шесть, а зимой — часов на десять утра. Подобная манера счета времени вынуждала делать наблюдения астрономического характера, производить определенные, хотя бы элементарные, вычисления.
В России имели хождение рукописи астрономического характера. Прежде всего переводы и компиляции иностранных трудов. Среди них — «Притча о царе, годе и временах года», «Из астрономии с немецких переводов». Из них читатель мог узнать об основах геоцентрической системы Птолемея. В середине столетия и 70-е годы появились переводы трудов западноевропейских авторов с изложением гелиоцентрических воззрений Николая Коперника. А Афанасий холмогорский в последней четверти века написал «Шестоднев».
Приметные явления на небе исстари интересовали русских людей. Свидетельством тому, в частности, многочисленные записи русских летописей и хронографов о солнечных и лунных затмениях, появлении комет и прочем. Накануне восстания 1682 года в Москве яркая комета с длинным хвостом поразила воображение многих современников, в их числе — летописцев, и они занесли в свои труды записи о комете, размышлениях и предчувствиях грядущих потрясений.
Расширялись географические знания, представления о России, ее территории и проживающих на ней народах, обширных пространствах Сибири и Дальнего Востока.
Уже в конце XV и XVI столетий в России составляют чертежи и карты. На рубеже XVI и XVII веков появилась общая карта государства, основанная на чертежах отдельных его регионов. Этот «Старый Чертеж» не сохранился. В 1627 году составили «Новый Чертеж» земель между Доном и Днепром, так называемого Поля, вплоть до Черного моря, и «Книгу Большому Чертежу»: перечень городов России, расстояний между ними с краткими сведениями этнографического, географического характера. Последний труд в течение столетия неоднократно дополнялся новыми сведениями.
В самом начале столетия составил карту России царевич Федор, сын Бориса Годунова. Но она не сохранилась.
Географические сведения «поверстных книг», которые изготовляли в Ямском приказе, давали ямщикам возможность исчислять прогоны. В них были перечислены дороги от Москвы в другие города и уезды, селения по пути следования, расстояния между ними. Упоминались и важнейшие города за рубежом.
В Посольском приказе хранились материалы со сведениями об окрестных странах: наказы послам, отчеты последних — статейные списки. В Сибирский приказ поступали отписки, сказки русских землепроходцев и мореходов, бороздивших сибирские и дальневосточные просторы, прилегающие к ним моря и океаны; статейные списки посольств к кочевым народам.
В Западной Сибири русские появились еще в конце XV столетия. Столетие спустя последовали походы Ермака и русских воевод с отрядами, основание городов в Западной Сибири.
После Смуты началось продвижение в Восточную Сибирь. Казак Ребров и служилый человек Илья Перфильев проходят по реке Лене до ее устья, оттуда морем до устья Яны и Индигирки (1633–1636 годы). Михаил Стадухин плывет уже по Индигирке, морем до Колымы (1641 год). Письменный голова Василий Данилович Поярков выходит к Охотскому морю (1643–1646 годы), Курбат Иванов — на Байкал (1643 год).
Федот Алексеевич Попов и Семен Иванович Дежнев проплывают из Ледовитого океана в Тихий проливом, который впоследствии получил название Берингова. Ерофей Павлович Хабаров с Лены ее правыми притоками перебирается на Амур и спускается до Охотского моря (1647–1651 годы). Тем самым русские люди, отважные пионеры-первооткрыватели уже в первой половине столетия дошли до берегов Тихого океана — от Чукотского мыса до устья Амура. Служилые и торговые люди составляли описания и карты (чертежи) ранее неведомых земель, обитавших на них народов и племен.
В конце века (1696 год) правительство решает составить общую карту новообследованных и присоединенных за столетие земель. Пять лет тобольский сын боярский Семен Ульянович Ремезов работает над картой, которую назвал «Чертежной книгой Сибири», Этот атлас — итог, вершина русской географической мысли того времени — включает карты Тобольска, 18 уездов Сибири, ее общие карты — географическую и этнографическую, наконец, чертежи северной части государства и «безводной и малопроходной каменной степи» в южной части Сибири.
Из статейных списков, касающихся этого района, некоторые описывают посольства в Китай — томского казака Ивана Петлина (1618–1619 годы), сына боярского Федора Байкова (1654 год), переводчика Посольского приказа Николая Гавриловича Спафария-Мелеску, родом из Молдавии (1675 год). Спафарий, человек очень образованный, вел подробные путевые записи. Из них мы узнаем много нового и интересного о Сибири, Приамурье, Китае. Один из его спутников, подьячий Никифор Венюков, составил позднее, в 80-е годы, труд «Описание новые земли, сиречь Сибирского государства, в которое оно время и каким случаем досталось за Московское государство и какое той земле положение». В ходе посольства сделали и географические карты, к сожалению, не сохранившиеся.
Особую ценность имеет труд Спафария о Китае — «Описание первыя части вселенныя, именуемой Азии, в ней же состоит Китайское государство с прочими его городы и провинции». Пишет он о природе страны и ее населении, земледелии и скотоводстве, промыслах и торговле, государственном устройстве и армии.
Сведения о Сибири и Дальнем Востоке, их соседях, речных и морских путях, собранные русскими людьми, во многом обогатили мировую географическую науку. Иностранцы и в России и вне ее всякими путями, законными и незаконными, жаждали получить материалы Посольского и Сибирского приказов. Так или иначе они становились известными в Европе, и ряд авторов использует русские материалы в своих трудах, картах. Чертеж России Федора Годунова положен в основу карты Восточной Европы, сделанной Гарритсом. Следы использования тех же материалов можно найти в сочинениях голландца И. Массы, англичанина С. Коллинса, шведа И. Кильбургера, француза Ф. Авриля и многих других. Среди этих книг особо следуют выделить «Северную и Восточную Татарию» Николая Витзена, амстердамского бургомистра, изданную в 1692 году.
Общественный подъем эпохи Смуты и последовавших за нею событий обусловил расцвет устного народного творчества. Фольклорные мотивы широко используются в различных жанрах литературы и искусства, в документах приказов и рукописных книгах. В них мы находим меткое народное слово — пословицы и поговорки, записи народных песен и легенд, духовных стихов и светских сказаний, сказки и былины. Фольклорный материал заполняет многочисленные рукописные сборники исторического, церковно-литургического содержания, сборники песен и «крюков» (крюковые ноты), пословиц и поговорок, сказок и преданий, заговоров и свадебных обрядов.
В конце века в России побывал Ф. Балатри, известный на своей родине, в Италии, певец. Ему, как видно, понравились русские песни, и одну из них, плясовую, он записывает, причем латинскими буквами:
Широкое хождение имеют сказки — волшебные, бытовые, героические; былины о богатырях киевской поры; исторические песни о царевне Ксении и полководце Скопине-Шуйском, об Азовском сидении и Стеньке Разине. Особенно хороши песни о Разине — народном заступнике:
Образ Стеньки Разина, которого ни пуля не возьмет, ни пушечное ядро не тронет, вырастает в песнях и преданиях, сказках и легендах до размеров былинных. Народная фантазия то переносит его под стены Казани, и он помогает ее взять Ивану Грозному; то делает славного Илью Муромца его есаулом; то объединяет воедино двух Тимофеевичей — Ермака и Разина.
Сборники пословиц и поговорок этого времени убеждают, что многие из них дожили до нашего времени, например: «Баснями соловья не кормят», «Взялся за гуж, не говори, что не дюж».
Некоторые пословицы и поговорки отражают прошлое, не столь уж давнее: «Аркан не таракан: хошь зубов нет, а шею ест» (об ордынской неволе). «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день» (об отмене Юрьева дня по указу царя Федора Ивановича).
Многие посвящены природным явлениям, наблюдениям над сменой времен года, погоды. Народная мудрость, вековой опыт, острый взгляд русского человека отразились в них в полной мере. Другие столь же метко смеются над неправедными судьями и попами — стяжателями и пьяницами, богачами-эксплуататорами.
В духовных стихах и плачах, народных драмах скоморохов народ выражал свое отношение к окружающей его действительности, свои заветные мысли, чувства, надежды.
Народные фольклорные мотивы охотно используют авторы сатирических повестей, Аввакум в своем «Житии», композиторы, например, певчий дьяк Василий Поликарпович Титов — в «Большом многолетии». В «распетой» им «Стихотворной псалтыри» Симеона Полоцкого Титов использует народные песни с их характерными гармоническими оборотами, ритмикой. Многоголосие проникает в церковную музыку из народного пения.
Народный дух, нередко протестующий, критическое восприятие существующих порядков, здравый, реалистический подход к объяснению действительности прорываются все явственней в литературу. Последняя вместе с другими явлениями общественной, духовной жизни ярко отражает рост национального самосознания народа, идейные противоречия, противоборство разных социальных сил. Многое всколыхнули все те же Смута и народные восстания, «Азовское сидение» и «Сибирское взятие».
События начала века подвигли взяться за перо князей и бояр, дворян и посадских людей, монахов и священников. Авраамий Палицын в «Сказании» подробно рассказывает о «разбойничестве» первых лет нового века, восстании Болотникова, борьбе с самозванцами и интервентами. Подчеркивает при этом роль своей обители, где служил келарем, Троице-Сергиева монастыря. Другие авторы: дьяк И. Тимофеев во «Временнике», И. М. Катырев-Ростовский, родовитый князь, многие известные и анонимные составители повестей и сказаний, слов и видений взволнованно говорят о Смуте. В объяснении ее причин, наряду с божественным промыслом (наказание-де за грехи наши), все чаще пишут о людях, их замыслах и поступках, порицают их: одних за нарушение справедливости (например, убийство царевича Дмитрия происками Годунова), других — за «безумное молчание» в связи с этим, третьих («рабов» господских) — за непослушание и «мятеж».
А некоторые высказывают вольнодумные мысли. Молодой князь И. А. Хворостинин, отпрыск знатного рода, начитавшись латинских книг, начал хулить отеческие порядки, мечтал убежать в Литву или Рим, с презрением относился к обрядам православной церкви. Дошел до того, что не ходил к заутрене и обедне, запретил ходить в церковь своим холопам и — о, ужас! — не захотел христосоваться с самим государем, которого звал не царем, а «деспотом русским»! Князь «в разуме себе в версту не поставил никого», а о своих согражданах говорил со многою укоризною:
«В Москве людей нет, все люд глупый, жить не с кем: сеют землю рожью, а живут все ложью».
Его дважды брали под арест, конфисковали все его сочинения, ссылали «под начал» (под надзор) то в Иосифо-Волоколамский, то в Кирилло-Белозерский монастырь. В конце концов власти вернули из ссылки этого «отдаленного духовного предка Чаадаева», как его именует В. О. Ключевский, связывающий с ним «первые опыты общественной критики» в России. Но большинство авторов, конечно, не доходили до такого радикализма, да еще на католической подкладке…
Участники похода Ермака составили «Казачье написание». Инициативу похода они отводят самим казакам, а не Строгановым. Оно ярко рисует их среду с ее демократизмом и вольнолюбием. Федор Порошин, беглый холоп, ставший подьячим Войска Донского, создает в 40-е годы «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков». С ее страниц встает эпопея героической борьбы донцов с турками в ходе взятия и защиты Азова (1637–1642 годы). Впитавшая в себя фольклорную и книжную традиции, «Повесть» стала одним из лучших литературных памятников эпохи. Патриотичность, яркий язык, эпичность и драматичность повествования сделали ее очень популярной у читателей.
По-прежнему русские люди любили читать жития святых — Антония и Феодосия Печерских, Сергия Радонежского и многих других. Жития распространялись в тысячах списков. Составляются жития и в XVII веке, появляются новые «святые» подвижники, и церковь благосклонно расписывает их беспорочную якобы жизнь, подвиги и чудеса, с ними связанные. Но, что показательно для эпохи, появляются также жития-биографии не церковных, а гражданских лиц. Муромский дворянин Каллистрат-Дружина Осорьин пишет «Житие Юлиании Лазаревской», прославляет в нем свою родную мать. «Сказание о явлении Унженского креста» посвящено Марфе и Марии, двум сестрам, их жизни, дает яркие зарисовки быта, обычаев русских людей. Старый жанр начинает перерастать в бытовую повесть.
А «Житие» Аввакума — талантливая и яркая автобиография, острая, полемическая и живая; по словам М. Горького — «непревзойденный образец пламенной и страстной речи бойца». «Просторечие», яркость зарисовок, наглядность образов, индивидуальная манера письма делают «Житие» новаторским произведением, несмотря на консерватизм взглядов автора-старообрядца. Аввакум сознавал значение того, что он делает: «И аще что реченно просто, и вы не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить; того ради я и не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго».
Столь же яркое явление русской литературы этого времени — сатирические повести и сказания. Демократические по духу, они пародируют церковную литературу и обрядность, приказное делопроизводство, высмеивают попов и судей неправедных. Их авторы вышли из той же среды — приказной и духовной, но из низших слоев. Отсюда их близость к народу, его просторечию, бытовым сценам повседневной жизни, критический взгляд на явные противоречия социальной жизни.
Автор «Азбуки о голом и небогатом человеке», человек с посада, использует форму «толковой азбуки», в которой каждую строку начинает новая буква алфавита. Ее герой — разорившийся человек, который «меж двор» скитается, дошел до жизни такой, потому что «от сродников зависть, от богатых насильство, от сосед ненависть, от ябедников продажи». С ненавистью говорит он о богатых: «Люди, вижу, что богато живут, а нам, голым, ничево не дают; чорт знаит их, — куда и на што деньги берегут».
«Служба кабаку» — пародия на церковную службу, написанная в Сольвычегодске в середине века и направленная против царевых кабаков, пьянства. Кабак, по убеждению автора, — «людям обнажение аелие»: пьяницы в них разоряются, теряют облик человеческий. Недаром в конце «службы» пьяницу («питуха») ведут из тюрьмы «ко злой смерти».
Пародию на суд и судей-взяточников искусно сплетает «Повесть о Шемякине суде»; на духовенство — «Сказание о куре и лисице», «Сказание о попе Саве и великой его славе», «Калязинская челобитная». Мздоимство и жадность всей этой братии, пьянство и распущенность нарисованы метко и остроумно, живым языком, с пословицами и скоморошьими прибаутками. Одна из повестей высмеивает неумех-врачей из иностранцев; под видом советов «лечебника» она рекомендует от их имени такие, например, средства, как «комариное сало», «блохин скок», «сердечное прижиманье», «свиной визг», которые следует-де отпускать на вес. Больному, чтобы излечиться, врач советует «потеть на морозе» и так далее в том же духе.
Сатирические мотивы характерны и для бытовой повести. В повести о Карпе Сутулове, богатом и славном госте, его жена Татьяна ловко и остроумно высмеивает архиепископа, попа и других сердечных воздыхателей. Веселая, свободолюбивая купчиха весело и фривольно издевается над ними, особенно духовными особами.
«Повесть о Горе-Злочастии» говорит о незавидной судьбе молодого и самоуверенного человека, который, пренебрегая мудрыми наставлениями родителей, пустился в веселую, разгульную жизнь и дошел до нищеты, душевного опустошения. В конце концов он оказался в монастыре. Аналогичная жизненная ситуация в «Повести о Савве Грудцыне», занимательной и живой, наполненной подробностями из народного быта.
Большое хождение получила литература переводная, прежде всего западная, светская. Русские книжники переделывали подобные произведения на свой лад. Большой известностью пользовались повести о Еруслане Лазаревиче и Бове-королевиче с их авантюрно-галантными, рыцарскими «гисториями» и ряд других сочинений.
В литературе XVII века появляются новые черты демократизма и светскости: демократический писатель и читатель (из посадских, приказных людей и др.), внимание к личности героев, их душевным переживаниям, отход от религиозных догм; новые жанры — светская повесть, драма, стихи с их бытовыми, сатирическими, любовными мотивами.
Но все эти черты означают лишь первые шаги нового. В основном литература продолжает старые традиции; она по-прежнему в основном анонимна. Поэтому литературные произведения в ходе многократных переписок переделывались, сокращались, дополнялись.
Сочетание народных традиций и новых тенденций характерно и для русской архитектуры XVII века. Она во многом продолжала линию русского деревянного зодчества. Деревянное строительство по-прежнему доминировало над каменным по всей стране, в том числе и в столице.
Деревянное зодчество, теснейшим образом связанное с потребностями жизни народа, его быта, обычаев, отличалось реализмом и функциональной целесообразностью. Основные элементы деревянного дома — квадратный сруб (клеть) с подклетью для хозяйственных помещений, кладовых, сени между клетями, крыша, двери и окна — устойчиво бытовали столетиями, перешли и в каменные здания.
Русские плотники и каменщики работали с большой изобретательностью и художественной выдумкой. Их постройки отличались прочностью и конструктивным совершенством.
Деревянные церкви и крепостные стены, башни используют принципы квадратной, прямоугольной, крестообразнной, восьмигранной клети для основного здания; высокой двускатной или «кубоватой» крыши, шатра, одно- и пятиглавого завершения. Немало таких церквей сохранилось в Архангельской, Мурманской, Калининской и других областях. Прекрасным образцом деревянной жилой архитектуры стал дворец в Коломенском (1667–1668 годы), разобранный «за ветхостью» столетие спустя, при Екатерине II. Современники прозвали его восьмым чудом света. Своей сказочностью и красотой, разнообразием форм и богатством резных узоров, яркими красками и позолотой он поражал воображение, напоминал драгоценную и уникальную игрушку.
Каменное зодчество, прерванное Смутой, возрождается с 20-х годов. В Москве восстанавливаются стены и башни Кремля; над главными его воротами, Спасскими, возводят красивую шатровую надстройку, и ее силуэт, строгий и суровый, становится совсем иным, праздничным и торжественным. К тому же на верху башни появляются куранты.
Одна за другой по всей стране строятся шатровые церкви и соборы — Архангельский собор в нижегородском кремле (1631 год), церковь Покрова в Медведкове — имении князя Д. М. Пожарского (20-е годы), Успенская «Дивная» церковь в Угличе (1 628 год) и другие. В них заметно стремление к нарядности и декоративности, камерности и интимности. Эти черты постепенно нарастают и в культовом, и в гражданском зодчестве. Чтобы в этом убедиться, достаточно взглянуть на трехэтажные «терема» Московского Кремля, выстроенные Антипом Константиновым, Баженом Огурцовым, Третьяком Шарутиным и Ларионом Ушаковым; церкви Ильи Пророка, Иоанна Предтечи в Ярославле, московские — Троицы в Никитниках, Рождества в Путинках; Вознесенскую в Великом Устюге; митрополию в Ростове (ошибочно именуется Ростовским кремлем) и многие, многие другие.
В городах богатые бояре, дворяне и купцы строят каменные палаты, все более «узорочные», особенно во второй половине столетия. Таковы дома думного дьяка Аверкия Кириллова, бояр Голицына и Троекурова в Москве, Коробова в Калуге, Иванова в Ярославле и т. д. А построенные в конце века для царской семьи пышные «чертоги» Троице-Сергиевой лавры предвосхищают дворцы следующего столетия.
В XVII веке оформляются знаменитые комплексы Троице-Сергиевой лавры, Иосифо-Волоколамского, Новодевичьего, Симонова, Спасо-Ефимьева и многих других монастырей.
К концу столетия складывается стиль московского, или нарышкинского, барокко, пышный и величавый, парадный и исключительно нарядный. В Нарышкинских палатах на Петровке в Москве, церквах в Филях, Троице-Лыкове, Уборах под Москвой, Успенском соборе в Рязани и многих других используются башенный тип постройки, сочетание красного кирпича для основной кладки и белого камня для отделки. Здания отличаются изяществом и разнообразием декоративного убранства.
В архитектуре заметны стремление к светскости, реализму, использование народных традиций, идущих из глубины веков.
Те же черты можно отметить и в живописи. Как и в архитектуре, здесь русский национальный стиль вырабатывает новые черты, формы. Дальнейшее развитие получает строгановская школа с ее мелким, каллиграфическим письмом, тончайшей прорисовкой деталей. Прокопий Чирин, Никифор Савин, Емельян Москвитин — наиболее замечательные ее представители, работавшие в Москве, часто писавшие иконы по заказу Строгановых. Утонченность исполнения, красочность икон восхищали современников. Павел Алеппский, побывавший в русской столице в середине века, убедился в этом:
«Иконописцы в этом городе не имеют себе подобных на лице земли по своему искусству, тонкости кисти и навыку в мастерстве: они изготовляют образки, восхищающие сердце зрителя, где каждый святой или ангел бывает величиной с чечевичное зернышко или с османи (мелкая монета. —
В творчестве Симона Федоровича Ушакова (1626–1686 годы), мастера царской Оружейной палаты, крупнейшего русского художника, и других мастеров намечается стремление к реализму. Он имел учеников — Ивана Максимова, Михаила Милютина и многих других. Вокруг него собралась большая группа художников Оружейной палаты. Один из них, Иосиф Владимиров, написал «Послание» к Ушакову (1664 год) — своего рода теоретический трактат с обоснованием реализма в живописи: близости к природе, необходимости того, чтобы искусство стремилось к красоте и свету, не подавляло, а радовало человека. «Премудрый художник что видит или слышит, то и начертывает в образах или лицах и согласно слуху или видению уподобляет».
В «Слове к люботщателем иконного писания» С. Ф. Ушаков, отвечая Владимирову, своему другу, проводит те же принципы реализма, живости, точности, «зеркальности» изображения. Он поддерживает Владимирова в его споре с сербским архидьяконом Иваном Плешковичем, не принимавшим «световидные» иконы и требовавшим, чтобы иконописцы изображали святых «смуглыми и тощими», «смугло и темновидно».
Реалистические тенденции в сочетании с яркими, жизнерадостными мотивами и красками русские мастера проводили и при росписи церквей. Фрески церквей Троицы в Никитниках (возможно, их авторы — Владимиров и Ушаков) в Москве, Ильи Пророка в Ярославле (Гурий Никитин, Сила Савин «со дружиною») и многие другие поражают красочностью и богатством композиций, изобретательностью и оптимизмом, народным духом и обилием бытовых деталей.
В иконах Ушакова явственно проступает «плотский» характер изображаемых лиц — Иисуса Христа и других, хотя и сохраняются традиционные композиция, плоскостная трактовка фигур. Особенно это заметно в «Нерукотворном Спасе», «Древе государства Российского». Его стиль продолжили и развили ученики, сподвижники и современники — смоленский шляхтич Станислав Лопуцкий, армянин Иван (Богдан) Салтанов, их русские ученики Иван Безмин, Карп Золотарев и другие.
Новое направление, несмотря на протесты, противодействие церковников: патриархов, с одной стороны, и раскольников — с другой, развивалось и в дальнейшем. Аввакум, первый из расколоучителей, написавший даже «Беседу об иконном писании», не скрывал своего неодобрения к иконам нового письма: «Пишут Спасов образ Еммануила — лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя; и весь, яко немчин, брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано».
Черты реализма появляются и в портретном жанре. Если парсуны (портреты) царя Федора Ивановича (1600 год), князя М. В. Скопина-Шуйского (1610 год) сделаны в обычной иконописной манере, то более поздние, середины и второй половины века, говорят о стремлении к портретному сходству, реалистическому письму. Таковы портреты царей Алексея (С. Лопуцкий), Федора (И. Богданов), патриарха Никона (И, Детерсон и Д. Вухтерс). На иконах появляются реалистические пейзажи (например, у Тихона Филатьева, конец XVI] века), изображения зданий.
Работы мастеров граверного дела С. Ф, Ушакова и Л. Кузьмина, А, Тарасевича и А. Трухменского, книжной иллюстрации — Г. А. Благушина и К. И. Золотарева, тоже отмеченные стремлением к реализму, украшают страницы печатных и рукописных книг. Например, в «Титулярнике» (другие названия: «Большая государственная книга», «Корень государей российских») помещены портреты русских правителей от Рюрика до Петра I, патриархов московских и вселенских, современных иностранных государей западных и восточных, гербы России и 33 областей, гербы иностранных государств. Здесь, как и в «Книге об избрании на царство Михаила Федоровича», наряду с иконописной манерой проявляется стремление к изображению живого лица, передаются бытовые, архитектурные детали. Готовили эти книги в Посольском приказе в 70-е годы мастера Г. А. Благушин, И. Максимов, Д. Львов, С. Рожков, А. Евдокимов, Ф. Юрьев, а также золотописцы этого учреждения.
Русские мастера, архитекторы и живописцы, работали на Украине и в Грузии, Молдавии и Валахии.
Театр возник при дворе, и он должен был противостоять скоморошьему лицедейству, народному театру Петрушки: вместо народных сцен — пьесы на библейские, историко-героические темы; вместо народного языка, подчас резкого, грубоватого и фривольного, — напыщенный, тяжеловесный язык с ложной патетикой.
Царь Алексей Михайлович по инициативе боярина А. С. Матвеева поручил в 1672 году организацию театра Иоганну Готфриду Грегори, пастору лютеранской церкви из Кокуя. Он набрал труппу из 60 иноземцев, потом появились актеры из русских и вскоре начали играть на немецком и русском языках пьесы на библейские темы: об Эсфири («Артаксерксово действо»), Товии, Юдифи и Олоферне. В ходе постановки пьес разыгрывались шутовские вставки — интермедии с «дурацкой персоной» и импровизированным диалогом, что вводило в спектакль живую русскую речь, народную драматическую традицию. После кончины царя (1676 год) театр закрыли, и он более не возобновлял свои постановки.
Самый устойчивый компонент жизни людей — быт, и тот испытал в XVII веке изменения. В наименьшей степени у крестьян: по-прежнему большинство их жило в «черных», или «курных» избах без трубы, и потому дым из топившейся печи выходил через отверстие в крыше; в окнах — бычий пузырь вместо слюды или стекла; вечером свет давала лучина, вставленная в светец. Вместе с людьми зимой в избе находились телята, овцы и куры. На деревянных лавках у стен и сидели и спали. Ели деревянными ложками из мисок, блюд, тарелей, пили — из стаканов, ковшей, братин. Посуда тоже в основном была деревянной. Посуду, поставцы для нее, сундуки и коробья для домашнего имущества украшали росписью, нередко красочной, многоцветной — цветами и травами, фантастическими зверями и птицами; оисовали и бытовые сцены. В богатых семьях встречалась посуда фаянсовая, оловянная и медная.
Ели крестьяне хлеб, в основном — черный, и горох, толокно и гречневую кашу, капусту и морковь, свеклу и огурцы, репу и редьку, лук и чеснок. По праздникам к столу подавали мясо. Рыбу употребляли свежей и соленой. Пили квас и пиво, которые готовили дома.
Важную роль в повседневном быту играли обряды: песни и причитания, ряженье и гаданье; в ночь на Ивана Купалу — вязанье венков и прыганье через костер. Любили деревенские жители глядеть на пляски и слушать песни, представления и прибаутки скоморохов, «Петрушку» — кукольный театр на открытом воздухе, в котором часто присутствовали политические, антицерковные мотивы.
Одежду крестьяне шили из домотканого холста, который красили в разные цвета, покрывали вышивками из цветных ниток; из сермяжного сукна. Летом носили лапти, зимой — валенки.
Посадские люди жили тоже в основном в деревянных избах; у зажиточных они — просторней, при них всякие служебные постройки: погреба, амбары, «сушила», конюшни. Появились и каменные палаты под железо. В доме — те же столы, лавки вдоль стен. Но есть шкафы, а также кресла, стулья, зеркала на западноевропейский манер. Для платья и других вещей заводили сундуки, ларцы, коробья.
Хозяйство в домах простых людей вели очень расчетливо, все в семье неукоснительно подчинялись хозяину, соблюдали церковные обряды, вели себя благочестиво. Так, во всяком случае, велел жить «Домострой», и его правила соблюдали, не без исключения, конечно, о чем и повествует сатирическая литература.
Гораздо больше иноземных новшеств наблюдается в дворянском и особенно княжеско-боярском быту. Бояре, например, Голицын, Троекуров и другие, имели большие каменные дома со многими комнатами и высокими потолками. Снаружи их украшали резные крылечки, карнизы, наличники; высокую крышу покрывали медными золочеными листами. Стены внутри украшали росписи («личины») и ковры, зеркала и гравюры. С потолка свешивались люстры.
В комнатах стояла красивая заграничная мебель: кровати с балдахинами и стулья, обитые золоченой кожей; в поставцах — дорогая посуда. Выставлялось, на удивление гостям, оружие — огнестрельное и холодное. Еду подавали самую разнообразную, из мяса, рыбы, птицы, ее сдабривали пряностями, солеными лимонами, которые привозили из Голландии. Лимоны были большой роскошью, доступной богатым и знатным людям, что не осталось незамеченным в народе: «Артамоны едят лимоны, а мы, молодцы, — одни огурцы».
Из Астрахани привозили виноград, арбузы и дыни. В застолье обильно были представлены напитки — пиво, квасы, меды на ягодах, привозные вина.
Одежды для вельмож, богачей делали из шелковых, суконных материй, часто заграничных, украшали их жемчугом и драгоценными камнями, шитьем из золота и серебра. Боярские шубы, тяжелые и роскошные, производили впечатление торжественности и богатства, но отличались неудобством. Одеяния дополняли высокие меховые шапки, яркие сафьяновые сапоги с загнутыми носками, тяжелые трости. Во время парадных выездов вельмож везли кони с богатой сбруей, бубенцами на шее и ногах, пучками страусовых перьев на голове; их сопровождала пышная конная свита.
К концу столетия одежда постепенно сменяется более скромной и удобной, на западный же манер. Бояре и дворяне начинают стричь волосы и брить бороду. Заводят иностранные книги и музыкальные инструменты, игрушки. Входит в моду курение табака, и архиереи не жалеют проклятий «мерзкому зелью».
В среде феодалов также соблюдали старинные обычаи, слушали русские сказки и смотрели представления скоморохов. Но разница между двумя культурами, господ и простолюдинов, становится заметней, резче.
1601–1603 гг. Голод и «голодные бунты».
1601–1602 гг. Указы о крестьянском выходе.
1603 г. Восстание Хлопка.
октябрь 1604 г. Начало похода Лжедмитрия I на Москву, Расширение народного движения против властей и феодалов.
апрель 1605 г. Смерть Бориса Годунова, воцарение его сына Федора.
6 и 7 июня 1605 г. Народное восстание в Москве, свержение династии Годуновых.
17 мая 1606 г. Народное восстание в Москве, убийство Лжедмитрия I.
1606–1607 гг. Восстание И. И. Болотникова, кульминация первой Крестьянской войны.
1606–1610 гг. Правление В. И. Шуйского.
1607 г. Начало авантюры Лжедмитрия II.
1608–1610 гг. «Тушинский лагерь» под Москвой.
1609 г. Начало открытой интервенции польско-литовских феодалов. Договор Шуйского со Швецией о помощи.
1611 г. Первое ополчение. Захват шведами Новгорода Великого.
1611–1612 гг. Второе ополчение под руководством К. Минина и Д. М. Пожарского.
26 октября 1612 г. Освобождение Москвы от интервентов.
1613–1645 гг. Правление царя Михаила Федоровича Романова.
17 февраля 1617 г. Столбовский мир России со Швецией.
1 декабря 1618 г. Деулинское перемирие России с Речью Посполитой.
1630–1632 гг. Военная реформа.
1 632-1634 гт. Война России с Речью Посполитой (Смоленская война). Восстание крестьян и казаков (Балашовское движение).
1634 г. Поляновский мир России с Польшей.
1637–1642 гг. Азовское осадное сидение донских казаков.
1643–1652 гг. Походы В. Пояркова, Е. Хабарова на Амур.
1645–1676 гг. Правление царя Алексея Михайловича.
1648–1654 гг. Национально-освободительная война украинского и белорусского народов под руководством Богдана Хмельницкого против польско-шляхетского гнета за воссоединение с Россией.
1648 г. Народные восстания в Москве («Соляной бунт»), Воронеже, Козлове, Курске, Сольвычегодске, Устюге Великом и других городах.
1648 г. Путешествие Семена Дежнева от устья Колымы до устья Анадыря, открытие пролива между Азией и Америкой.
1649 г. Соборное уложение, окончательное закрепощение крестьян.
1650 г. Народные восстания во Пскове и Новгороде Великом.
1651 г. Строительство Албаэинского острога в Приамурье.
1652 г. Посвящение Никона в патриархи.
1652 г. Основание Иркутска.
1653 г. Торговый устав, введение единой рублевой пошлины.
8 января 1654 г. Переяславская рада, воссоединение Левобережной Украины и Киева с Россией.
1654–1667 гг. Война России с Польшей из-за Украины.
1654–1663 гг. Медная денежная реформа.
1654 г. Начало раскола в русской церкви.
1656–1658 гг. Война России со Швецией.
1657 г. Смерть Богдана Хмельницкого. Избрание гетманом И. Выговского, начало его попыток подчинить Украину Польше.
1658 г. Основание Нерчинска.
21 июня 1661 г. Кардисский мир России со Шаецией.
25 июля 1662 г. Народное восстание в Москве («Медный бунт»).
1666 г. Поход Василия Уса с донскими казаками к Москве. Восстание в южном Подмосковье.
декабрь 1666 г. Сведение Никона с патриаршества.
30 января 1667 г. Андрусовское перемирие России с Польшей.
1667 г. Новоторговый устав.
1667–1669 гг. Волжско-Яицко-Каслийский поход С. Т. Разина, начало второй Крестьянской войны.
1670–1671 гг. Вторая Крестьянская война на Дону, в Поволжье, Слободской Украине и др.
1671 г. Казнь С. Т. Разина в Москве на Красной площади.
1676–1682 гг. Правление царя Федора Алексеевича.
1676–1681 гг. Война России с Турцией и Крымом за Правобережную Украину.
1678–1681 гг. Подворная перепись, налоговая реформа.
3 января 1681 г. Бахчисарайский мир России с Турцией и Крымом.
12 января 1682 г. Отмена местничества.
27 апреля 1682 г. Воцарение Петра I.
1682 г. Московское восстание. Начало правления Ивана и Петра Алексеевичей (до 1696 г.) и регентства Софьи Алексеевны (до 1689 г.).
1686 г. «Вечный мир» России с Польшей.
1687 г. Основание в Москве Слааяно-греко-латинской академии.
1687, 1689 гг, Походы русских войск против Крыма.
27 августа 1 689 г. Нерчинский договор России с Китаем.
1695–1696 гг. Азовские походы Петра I, взятие Азова.
1695–1697 гг. Походы В. Атласова на Камчатку.
1696–1725 гг. Единодержавное правление Петра I.
1697-1698 гг. Великое посольство в Европу.
1698 г. Восстание московских стрельцов.
1699 г. Учреждение Ратуши в Москве и земских изб в других городах. 5 июля 1699 г. Заключение союза России, Дании и Саксонии против Шаеции.
1699–1705 гг. Реформа системы комплектования армии.
1 января 1700 г. Введение нового летосчисления.
Александров В. А. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. (Енисейский край). М., 1964.
Буганов В. И. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М., 1976.
Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. М, 1969.
Буганов В. И., Преображенский А. А., Тихонов Ю. А. Эволюция феодализма в России. М., 1980.
Булыгин И. А. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII в. М., 1977.
Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы, тт. 1–3. М., 1953–1954.
Восстание И. Болотникова. Документы и материалы. М., 1959.
Восстание 1662 г. в Москве. М., 1964.
Восстание в Москве 1682 г. М., 1976.
Восстание московских стрельцов 1698 г. М., 1980.
Городские восстания в Московском государстве XVII в. Сборник документов. М.-Л., 1 936.
Горская Н. А. Монастырские крестьяне Центральной России в XVII в. М., 1977.
Гудзий Н. К. История древней русской литературы. Изд. 7. М., 1966.
Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960.
Записки иностранцев о восстании Степана Разина. Л., 1968.
Иностранные известия о восстании Степана Разина. Л., 1975. История Москвы, т. 1. М., 1952.
История рабочего класса СССР. Рабочий класс России от зарождения до начала XX в. M., 1983.
История СССР с древнейших времен до наших дней, тт. II–III. М., 1966–1967.
Ключевский В, О. Курс русской истории, ч. 3 — Соч., т. III. M., 1957.
Корецкий В. И. Формирование крепостного права и первая Крестьянская война в России. М., 1975.
Котошихин Г. О. Россия в царствование Алексея Михайловича. Изд. 4. СПб., 1906.
Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сборник документов, тт. 1–4. М., 1954–1976.
Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611-1612 гг. М., 1939.
Маньков А. Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.-Л., 1962.
Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVI I в. М., 1937.
Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.-Л., 1948.
Освободительная война 1648–1654 гг. и воссоединение Украины с Россией. Киев, 1954.
Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955.
Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI — начале XVIII в. М., 1972.
Полное собрание русских летописей, т. 14. М., 1965; т. 31. М., 1968.
Путешествия русских послов XVI–XVII вв. Статейные списки. М. — Л, 1954.
Робинсон А. Н. Борьба идей в русской литературе XVII в. М., 1974.
Русская демократическая сатира XVII в. М. — Л., 1954.
Русская повесть XVII в. М., 1954.
Русское государство в XVII в. Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни. М., 196!.
Сказание Авраамия Палицына. М. — Л., 1955.
Смирнов И. И. Восстание И. И. Болотникова. 1 606-1607. М., 1951.
Соколова В. К. Русские исторические песни XVI–XVIII вв. М., 1960.
Степанов И. В. Крестьянская война в России в 1670–1671 гг. Восстание Степана Разина, тт. 1–2. Л., 1966–1972.
Тихомиров М. Н. Классовая борьба в России XVII в., М., 1969.
Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973.
Тихомиров М. Н., Епифанов П. П. Соборное уложение 1649 г. М., 1961.
Тихонов Ю. А. Помещичьи крестьяне в России. Феодальная рента в XVII — начале XVIII в. М., 1974.
Хрестоматия по истории СССР XVI–XVII вв. М., 1962.
Черепнин Л. В. Земские соборы в XVI–XVI I вв. М., 1978.
Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.
Шунков В. И. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII — начале XVIII в. М. — Л., 1946.