1980-й должен был быть отличным годом для Советского Союза. Спустя 58 лет с момента образования государства и на шестнадцатом году однообразного, но стабильного правления Леонида Брежнева люди могли наконец выдохнуть и почувствовать, что худшее позади. Внутри страны удалось добиться нормализации; будущее должно было быть светлым. После Второй мировой войны Союз Советских Социалистических Республик обрел на международной арене статус сверхдержавы, пусть и второй после США; теперь же он почти добился военного паритета.

Это был тернистый путь – сначала революция и Гражданская война, затем голод 1921 г. и безвременная кончина в 1924-м вождя революции Владимира Ленина. За его смертью последовали новые потрясения: преемник Ленина, Иосиф Сталин, в конце 1920-х гг. приступил к ускоренной индустриализации экономики и коллективизации крестьянских хозяйств, спровоцировавшей голод 1932–1933 гг. Потом была кровавая мясорубка Большого террора 1937–1938 гг., сильнее всего ударившего по коммунистической верхушке, и практически сразу после него – Вторая мировая война, в ходе которой бывшая страна-изгой вступила в союз с западными державами. Окончание войны и тяжко доставшаяся победа неожиданно и резко возвели Советский Союз в ранг сверхдержавы, столкнув его в холодной войне с Западом. Никита Хрущев, добившийся высшей власти вскоре после смерти Сталина в 1953 г. и смещенный в 1964-м, отличался «волюнтаризмом» и в дни Карибского кризиса 1962 г., казалось, снова поставил страну на грань войны.

После него, наконец, у руля встал Леонид Брежнев, флегматичный и мягкий человек, который не был склонен раскачивать лодку, но направил ее в тихие воды, осознав стремление советских граждан приблизить свой образ жизни к американскому и западноевропейскому. Задачу Брежневу облегчил неожиданный подарок: по состоянию на 1980 г. мировые цены на нефть (а в последние десятилетия Советский Союз превратился в крупнейшего ее производителя и экспортера) удвоились по сравнению с серединой 1970-х гг. и достигли исторического максимума.

Хрущев опрометчиво пообещал, что к 1980 г. страна будет жить при коммунизме. Осторожный Брежнев объявил вместо этого, что в стране построен «развитой социализм». Эта утешительная формулировка обобщила ту экономическую и политическую систему, которая фактически сложилась к этому времени в СССР. Но бо́льшая часть советских граждан не имели ничего против. Им хотелось больше потребительских товаров лично для себя, а не коллективного пользования богатствами, как предусматривалось коммунистической моделью общества. Это был момент прощания с революцией, когда она окончательно стала историей. Поколение, которое за нее сражалось, ушло из жизни или на покой, и даже та демографическая когорта (включавшая и Брежнева), которая стала ее выгодоприобретателем при Сталине, уже приближалась к пенсионному возрасту. Ценности самого Брежнева к концу жизни были скорее «буржуазными», как сказали бы революционеры, т. е. весьма далекими от того, что исповедовали его предшественники. (В известном анекдоте тех времен мать Брежнева с тревогой спрашивает сына, который гордо демонстрирует ей свою коллекцию дорогих западных автомобилей: «Леня, а что, если большевики вернутся?»)

Дело Ленина побеждает, а враги повержены к его ногам. Карикатура А. Лемещенко и И. Семенова (1980)[1]

Уровень жизни повысился; остро стоявший прежде жилищный вопрос был решен; ни одна национальная или социальная группа не грозила взбунтоваться. Конституция 1977 г., объявившая, что в СССР построено развитое социалистическое общество, утверждала, что «сложилась новая историческая общность людей – советский народ». Конечно, у страны были проблемы: стагнирующая экономика; неповоротливый государственный аппарат, не имевший ни склонности, ни способности к реформам; периодические вспышки недовольства советской опекой в Восточной Европе; сложности с США и продолжением политики «разрядки». Кроме того, в самом Советском Союзе возникло небольшое движение «диссидентов», которое практически не пользовалось поддержкой среди населения, зато имело тесные связи с западными журналистами. После того как 24 декабря 1979 г. советские войска вошли в Афганистан, летние Олимпийские игры, которые парадно открылись в Москве в июле 1980 г., стали мишенью для международной кампании за их бойкот.

За годы холодной войны Запад слепил из Советского Союза тоталитарный жупел, уравняв коммунизм с нацизмом в качестве антитезы западной демократии; одной из несущих конструкций этой теории было представление, будто тоталитарный режим, раз установившись, не способен к изменениям и может быть свергнут только силовым вмешательством извне. Однако эта идея стала казаться менее убедительной после смерти Сталина, когда режим не только не пал, но и продемонстрировал способность к радикальным переменам. К 1980 г. термин «тоталитаризм», оставаясь ярким и эмоционально заряженным для западной публики, потерял свою привлекательность в академических кругах; среди прочих его критиковали американские политологи Стивен Коэн и Джерри Хафф. Даже консерваторы, 60 лет лелеявшие надежду на неминуемый крах советского режима, распрощались с ней, особо того не афишируя.

Роберт Бирнс, выступая на конференции, где собрались ведущие американские советологи, выразил общее мнение, заметив: «Все мы согласны, что равно неправдоподобно как то, что Советский Союз станет демократическим государством, так и то, что он рухнет в обозримом будущем» (курсив мой. – Ш. Ф.). В 1980 г. политолог Северин Бялер опубликовал важный для американской советологии текст, в котором настаивал, что США пора отказаться от бесплодных надежд на смену режима и смириться с тем, что СССР никуда не денется. Руководствуясь схожими соображениями, Библиотека Конгресса в Вашингтоне, до того десятилетиями игнорировавшая существование Советского Союза под давлением эмигрантов и энтузиастов холодной войны, скрепя сердце наконец решилась выделить ему отдельную категорию в своем каталоге. Это был в высшей степени разумный шаг и, как считали практически все исследователи Советского Союза, давно назревший. Однако библиотека могла бы и не утруждаться. Как оказалось, всего спустя десять лет никакого Советского Союза уже не будет и вносить в каталог станет нечего.

Когда я, будучи еще аспиранткой, впервые приехала в Советский Союз накануне пятидесятилетнего юбилея Октябрьской революции, мне и в голову не могло прийти, что я окажусь в числе исследователей, которым придется писать его некролог в год ее столетия. Продолжительность жизни СССР чуточку не дотянула до стандартных 70 лет, что немного больше ожидаемой продолжительности жизни советского гражданина, рожденного в конце советской эпохи (67 лет), которая была почти в два раза больше ожидаемой продолжительности жизни человека, рожденного на ее заре.

Историки по самой своей природе склонны представлять события так, будто они были неизбежны. Чем лучше объяснение, тем увереннее читатель, что другого исхода быть не могло. Но в моей «Кратчайшей истории…» я к этому не стремлюсь. Я считаю, что в человеческой истории предопределенности не больше, чем в составляющих ее судьбах отдельных людей. Все и всегда могло обернуться иначе – это касается и случайных встреч, и глобальных катаклизмов, и смертей, и разводов, и пандемий. Конечно, в случае Советского Союза мы имеем дело с революционерами, которые, следуя Марксу, считали, что история у них под контролем и что они в общем и целом знают, чего ожидать на каждой стадии исторического развития. В советской терминологии слова «случайно» и «стихийно» всегда были оценочными: они обозначали явления, которые, согласно Плану, вообще не должны были иметь места; но они же являлись одними из самых распространенных слов в советском лексиконе. Те же самые революционеры-марксисты, приверженные идее подчинить человеческому планированию природную и экономическую среду, в октябре 1917 г. пришли к власти – к собственному изумлению и вопреки своему же теоретическому анализу – практически случайно.

Парадоксов в советской истории, которую я собираюсь изложить, предостаточно, и не вызывает сомнения, что отчасти эти парадоксы – результат убежденности революционеров, будто в марксизме они обрели универсальный инструмент исторического анализа. К примеру, марксистская теория учила их, что общества разделены на антагонистические классы, у каждого из которых есть свои политические представители, и что их партия – первоначально большевистская фракция Российской социал-демократической рабочей партии, а с 1918 г. Российская коммунистическая партия (большевиков) – представляет пролетариат. Иногда это было так, иногда нет, в зависимости от обстоятельств, но в любом случае это утверждение чем дальше, тем больше теряло смысл: вскоре после того как эта партия взяла власть, стало понятно, что основной ее функцией поддерживавшие ее рабочие и крестьяне считают обеспечение вертикальной мобильности (процесса, не описанного в марксистской теории).

Теория гласила, что новое многонациональное Советское государство кардинально отличается от старой многонациональной Российской империи (несмотря на то что границы их в значительной мере совпадали) и что центр его не может империалистическим образом эксплуатировать периферию – потому что империализм, по определению, является «высшей стадией капитализма» и социализму он полностью чужд. Как мы увидим далее, это представление, особенно в первые десятилетия, было более реалистичным, чем может показаться на первый взгляд; впрочем, нетрудно понять, почему жители неславянских регионов на периферии чувствовали порой, что жизнь под контролем советской Москвы не очень отличается от жизни под контролем императорского Санкт-Петербурга.

Отношение Запада к советской системе как к «тоталитарной» не задумывалось как комплимент. Но с советской точки зрения это вполне можно было принять за похвалу, отражающую самовосприятие коммунистической партии как всезнающего лидера, который прокладывает уверенный курс вперед, опираясь на научное планирование и держа под контролем каждую мелочь. Множество «случайных» изменений курса и «стихийных» отклонений от него были попросту несущественны в рамках этой грандиозной схемы, хотя в моей «Кратчайшей истории…» они сыграют важную роль. Конечно, люди, жившие в Советском Союзе, не считали их несущественными, и расхождение официальной риторики с жизненным опытом снабжало обильным материалом характерный для СССР жанр политического анекдота, который бурлил где-то в глубине общества неумолкающим дерзким комментарием. Контраст между «в принципе» (дежурная советская фраза, моментально вызывающая недоверие, наподобие «откровенно говоря», frankly, на Западе) и «на практике» был одной из популярных тем таких анекдотов. Другой была марксистская концепция диалектики, гласившая, что социально-экономические явления, такие как капитализм, заключают в себе свою же собственную противоположность (в случае капитализма – социализм). Заимствованным словом «диалектика» называли философскую идею, взятую из трудов Гегеля, но благодаря обилию обязательных занятий по «политическому просвещению» об удивительной способности диалектики объяснять явные противоречия знало большинство советских граждан. Вот, к примеру, выдающийся образец советского анекдота о диалектике:

Марксистские прогнозы неизбежного краха капитализма, на смену которому придет социализм (вспомним бестактное заявление Хрущева: «Мы вас похороним!»), утешали советских коммунистов, которым приходилось бороться с «исторической отсталостью» России, чтобы превратить ее в современное, промышленно развитое, урбанизированное общество. К началу 1980-х гг. им это более или менее удалось. Мощь и статус СССР признавал весь мир. Существование «советского человека» не вызывало сомнений; он обрел близких родственников в социалистических странах Восточной Европы, несколько более неудобную родню в Китае и Северной Корее, а также почитателей в странах третьего мира.

Карикатура Е. Гурова, посвященная Дню Советской армии (23 февраля 1978 г.). На ней изображен английский лорд, который все никак не оправится от провала британской интервенции в Россию в период Гражданской войны[2]

Затем, в ходе одной из самых зрелищных и неожиданных «случайностей» в истории Нового и Новейшего времени, отнюдь не капитализм, а как раз советский «социализм» рухнул, уступив место тому, что по-русски называют «диким капитализмом» 1990-х гг. На свет свободы, моргая с непривычки, вышли 15 новых государств – преемников СССР, в том числе Российская Федерация, причем все, включая русских, громогласно жаловались на эксплуатацию, которой подвергались в Советском Союзе. «Чем был социализм и что будет дальше?» (What Was Socialism, and What Comes Next?) – ставила резонный вопрос статья, которой американский антрополог Кэтрин Вердери прокомментировала распад СССР; ее заглавие отражает тот факт, что в бывшем советском блоке внезапно стало неизвестным не только будущее, но и прошлое. На вопрос: «Что будет дальше?» – ни один благоразумный историк отвечать не станет. Вопрос: «Чем был социализм?» – может быть адресован политическим философам, которые станут искать ответ в канонических текстах, но я пойду другим путем – путем историка-антрополога. Что бы социализм ни значил «в принципе», нечто, нареченное в 1980-е гг. неуклюжей формулой «реальный социализм», сложилось в Советском Союзе «на практике». Перед вами его история от рождения до смерти.

Предполагалось, что русская революция станет началом революционного пожара по всей Европе. План не сработал, и все ограничилось революционным государством в России – Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой (РСФСР) со столицей в Москве. Но волнения – с самыми разными исходами – охватили и нерусские регионы Российской империи. Прибалтийские провинции выбрали независимость; Царство Польское вошло в новообразованное польское государство. Однако к концу Гражданской войны, разразившейся после Октябрьской революции, на ряде других территорий образовались – часто не без помощи Красной армии нового революционного государства – свои собственные советские республики.

В декабре 1922 г. РСФСР, Украинская и Белорусская ССР (советские социалистические республики), а также Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР) объединились в одно государство – СССР. Столицей его стала Москва (прежней столице империи, Петрограду, пришлось смириться со статусом второго по значимости города). Символом новой страны стали серп и молот, а девизом (написанным на русском, украинском, белорусском, грузинском, армянском и азербайджанском языках) – слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Конституция нового Союза гарантировала республикам право на отделение, однако за без малого 70 лет ни одна из них этим правом не воспользовалась. В 1920–1930-х гг. в основном из территории РСФСР было выкроено пять новых среднеазиатских республик (Узбекистан, Туркмения, Таджикистан, Казахстан и Киргизия), а ЗСФСР распалась на три составные части: Грузию, Армению и Азербайджан. В 1939 г. СССР и нацистская Германия подписали секретный протокол о разделе сфер влияния, и в состав Советского Союза вошли три прибалтийских государства (Литва, Латвия и Эстония), а также Молдавия; число союзных республик достигло пятнадцати.

Несмотря на то что территория его была несколько меньше, Советский Союз со всей очевидностью являлся преемником Российской империи. Значило ли это, что он тоже был империей, где русские управляют горсткой внутренних колоний, которым придан вид национальных республик, – вопрос спорный. Западные державы, враждебные большевистскому режиму и мечтавшие о его падении, считали СССР империей, к тому же нелегитимной. Большевики же смотрели на свой Союз совершенно другими глазами. Далеко не все руководители партии были русскими; многие из них принадлежали к угнетаемым в старой империи меньшинствам: латышам, полякам, грузинам, армянам и евреям. Они были кровными врагами российского империализма, с детства испытывавшими негодование из-за усиливавшейся в последние годы существования империи дискриминации нерусского населения. Делом своей жизни они считали освобождение бывших колоний – как внутри СССР, так и за его пределами, прежде всего в Азии (в том числе в Средней Азии, завоеванной Российской империей в XIX в.). Пропагандистские лозунги 1920-х гг. провозглашали «великорусский шовинизм» «основной опасностью», а это означает, что из всех национализмов в Советском Союзе по-настоящему вредным считался именно русский.

Большевики были верными марксистами-интернационалистами и вслед за Энгельсом считали национализм «ложным сознанием». Тем не менее они понимали его притягательность и тенденцию обостряться в ответ на попытки искоренения. Они не собирались допускать такой ошибки – они решили поощрять нерусский национализм, причем не только через развитие национальных культур и использование национальных языков в управлении, но и через создание отдельных органов исполнительной власти на местах, начиная с уровня республики (например, Украины) и вплоть до сельских поселений (в той же Украинской ССР существовали еврейские, белорусские, русские, латышские, греческие и другие «национальные сельсоветы»). Административный аппарат СССР не только оберегал национальную идентичность, но и помогал ее формировать – и это лишь один из парадоксов советской власти.

Большевики были рационалистами и модернизаторами до мозга костей: главным пунктом своей программы они считали модернизацию страны, а именно промышленное развитие при ведущей роли государства. Собственно, именно это они во многом и имели в виду под словом «социализм». Отставание России от Запада они считали величайшим препятствием, которое требуется преодолеть. При этом, по их представлениям, у России имелся и свой собственный, внутренний «восток» – Средняя Азия, – который нужно было модернизировать и цивилизовать с помощью капиталовложений в инфраструктуру и промышленность, ликвидации безграмотности и того, что теперь называется «позитивной дискриминацией», т. е. социальных преимуществ для не представленных в управлении и культуре групп населения. Для СССР в целом модернизация и избавление от отживших традиций считались важнейшими задачами как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Юлианский календарь, действовавший в Российской империи и на тринадцать дней отстававший от принятого на Западе григорианского календаря, стал первой жертвой модернизации (к новому календарю перешли в 1918 г., и с тех пор день Октябрьской революции отмечался 7 ноября). Реформа правописания, эмансипация женщин (отмена целого ряда юридических ограничений, легализация абортов и разводов по взаимному согласию), а также отделение от государства Русской православной церкви (по мнению большевиков, особенно вредного рассадника суеверий) и отмена сословий – все это было сделано в первые же месяцы после того, как большевики взяли власть.

Насколько отсталой была Россия до революции? «Отсталость» – расплывчатое понятие, которое неизменно опирается на сравнение с чем-то, что считается более развитым; Россию сравнивали с Западной Европой. Преодолеть отсталость и догнать Запад мечтал еще Петр Великий за двести лет до Октябрьской революции; с этой целью он насильно брил боярам бороды и построил новую столицу, Санкт-Петербург, как можно ближе к Европе. При наследниках Петра – прежде всего при Екатерине Великой, состоявшей в переписке с философами эпохи Просвещения Дидро и Вольтером, – Россия развивалась достаточно успешно, чтобы к началу XIX в. добиться признания в качестве великой европейской державы; это статус был закреплен разгромом наполеоновских армий на русских просторах. На протяжении XIX в. территория империи с юга прирастала Кавказом, а на востоке расширялась за счет завоевания Россией мелких среднеазиатских ханств. При этом русские крестьяне освободились от крепостной зависимости только в начале 1860-х гг. в ходе Великих реформ Александра II. Страна одной из последних в Европе приступила к индустриальной революции: подъем промышленного производства начался в России только в 1890-х гг. – на полвека позже, чем в Британии, – и сильно зависел от государственных инициатив (так же как в Японии в тот же период) и иностранных инвестиций.

Красная площадь в Москве, ок. 1900 г. Заметьте, что площадь называлась так еще до революции («красный» означает «красивый»). Слева – собор Василия Блаженного, справа – Кремль[3]

Согласно данным первой современной переписи населения, которая прошла в 1897 г., в империи проживало 126 млн человек, причем 92 млн из них – в Европейской России (включая нынешнюю Украину и восточную часть Польши). Остальное население главным образом делилось между польскими губерниями и Кавказом, где проживало по 9 млн человек; в Сибири и Средней Азии людей было и того меньше. Несмотря на то что в период между 1863 и 1914 гг. городское население Европейской России утроилось, уровень урбанизации и индустриализации резко падал по мере удаления от западных границ, так что польские губернии оставались самым развитым регионом империи. В Сибири в сельской местности проживало 92 % населения. Грамотой владели менее трети граждан в возрасте от 10 до 59 лет, но эти данные маскируют существенный разрыв в уровне грамотности мужчин и женщин, горожан и деревенских жителей, молодежи и стариков. Среди двадцатилетних грамотными были 45 % мужчин и только 12 % женщин; среди пятидесятилетних уровень грамотности среди мужчин составлял 26 %, а среди женщин еле дотягивал до 1 %.

Лубянская площадь в Москве, ок. 1900 г. В 1926 г. она была переименована и стала называться площадью Дзержинского[4]

Вдобавок к высокоразвитым Варшаве и Риге (которых Советский Союз недосчитается после революции) страна располагала быстро развивающейся горной и металлургической промышленностью на Донбассе (который позже отошел к Украине). Бо́льшая часть предприятий там находилась в иностранной собственности, а рабочая сила в основном прибывала из русских деревень. Санкт-Петербург, Москва, Киев, Харьков и черноморский порт Одесса также вступили в период бурного промышленного развития, а Баку (город в Азербайджане, на берегу Каспийского моря) превращался в крупный центр добычи нефти.

Для целей управления и учета население все еще делили на сословия – дворянство, духовенство, мещанство, крестьянство и т. д.; у каждой такой группы были свои права и обязанности перед царем. В Западной Европе от подобного деления давно отказались, и ориентированной на Запад российской интеллигенции это казалось постыдным анахронизмом. К крестьянству, крупнейшему из сословий, относилось 77 % населения, а городские сословия и состояния составляли скромные 11 %. Интеллигенция, или образованный класс, выглядела аномалией, не вписывающейся в существующую схему.

Несмотря на то что Российская империя была многонациональным государством, концепция национальности оказалась слишком передовой для царизма, и при переписи 1897 г. учитывались только данные о вероисповедании и родном языке. Около двух третей жителей империи назвали родным языком русский, но к их числу относились и те, кого сегодня мы назвали бы украинцами или белорусами: к «великороссам» были причислены только 44 %. Что касается религии, около 70 % подданных империи называли себя православными (включая и пару миллионов староверов, отколовшихся от государственной православной церкви в XVII в.); 11 % составляли мусульмане, 9 % – католики, 4 % – иудеи.

Для Западной Европы, особенно для Британии, царская Россия стала символом непросвещенной автократии, чему немало способствовала активная пропаганда со стороны русских революционеров в изгнании, использовавших преимущества либерального британского подхода к предоставлению убежища. Весь «цивилизованный мир» знал о практике политической ссылки в Сибирь и резко осуждал ее, как позже, в период холодной войны, будет осуждать и ГУЛАГ. Несмотря на огромный размер и статус великой державы, шаткое положение царизма стало очевидно в 1905 г., когда Россия понесла унизительное поражение в войне с Японией и еле устояла в ходе революции, которая вспыхнула чуть ли не на всей ее территории: чтобы усмирить волнения, потребовалось больше года. Революция 1905 г. обеспечила российских радикалов героической легендой и стихийно породила новый революционный институт – выборный орган под названием «совет», наделяемый как исполнительной, так и законодательной властью. Она же вознесла к вершинам популярности харизматического лидера Петербургского совета Льва Троцкого, марксиста из фракции меньшевиков. Вождь большевиков Владимир Ленин, который, как и Троцкий, вернулся из эмиграции, к революции 1905 г. опоздал и заметной роли в ней не сыграл.

Российская империя[5]

Если вы хотели бы устроить в России революцию, искать поддержки у угнетенного крестьянства могло бы показаться самой очевидной стратегией. Именно так рассуждало первое поколение революционеров – так называемые народники, доминировавшие на радикальной политической сцене в 1860–1870-е гг. Помня о давней российской традиции крестьянских бунтов, они считали мужиков потенциальными ниспровергателями царей, а также источником незапятнанной нравственной мудрости. Однако крестьяне давали эмиссарам народников от ворот поворот, воспринимая их как представителей городской элиты, с которой у них не было ничего общего. Именно разочарование из-за такого отпора подготовило почву для распространения марксистских идей среди революционеров 1880-х гг. Будучи последователями немецких идеологов социализма Карла Маркса и Фридриха Энгельса, российские марксисты опирались на «научно предсказанную» «неизбежность» революции: капитализм в силу исторической необходимости должен был уступить дорогу социализму. Революционным классом, избранным орудием истории, назначался промышленный пролетариат, порождение самих капиталистических процессов, – следовательно, на крестьянство (как минимум в теории) можно было уже не обращать внимания. Преданность идее революции, проистекавшая прежде из нравственных соображений, переродилась в нечто больше похожее на рациональный выбор, опиравшийся на идею исторической неизбежности (по-немецки Gesetzmässigkeit, а по-русски «закономерность», но для англоязычного мира это полностью чуждая концепция). Это были глубокие философские воды, бороздить которые отваживались лишь немногие избранные, но все российские, а позже советские марксисты точно знали, что означает «закономерно»: это если все идет так, как оно должно идти в принципе (в отличие от «случайно» или «стихийно», как оно частенько шло на практике).

Российские революционеры-марксисты отождествляли себя с рабочим классом, но чуть ли не все они были выходцами из дворян или интеллигенции. Как и в других развивающихся странах в конце XIX и в XX столетии, высшее образование в России означало вестернизацию, а в качестве побочного эффекта – радикализацию. Первое (вестернизация) отчуждало образованный класс от соотечественников; второе (радикализация) даровало ему ощущение, будто его миссия – возглавить народные массы. Образованные русские, сторонники радикальных идей, называли себя «интеллигенцией», презрительно отказываясь причислять к своему кругу людей того же уровня образования, работавших на государство. (Тот факт, что Великие реформы Александра II тщательно подготовила и осуществила действовавшая из-за кулис группа «просвещенных чиновников», ничего не менял: какие там реформы, когда стране требовались полноценная революция и духовное возрождение?) Интеллигенция назначила саму себя на роль критика правительства (любого правительства, как стало понятно после краха царизма) и совести нации, и это, естественно, постоянно сталкивало ее с царскими властями, особенно с «охранкой» – тайной полицией. Для большинства интеллигентов радикальная политика не была основным занятием. Но некоторые действительно, зачастую еще в студенчестве, становились профессиональными революционерами. Эта дорожка быстро приводила их к арестам, тюремным срокам, ссылкам, побегам из ссылок (что было не очень трудно) и, если хватало родительских денег, к эмиграции. Во главе всех революционных фракций – неважно, кого они провозглашали своей социальной базой, крестьян или рабочих, – стояли революционно настроенные интеллектуалы, бо́льшая часть которых многие годы жила в эмиграции в Европе.

Владимир Ленин (по рождению Владимир Ульянов) появился на свет в 1870 г. в приволжском городе Симбирске (в 1924 г., после смерти Ленина, его переименовали в Ульяновск – и это имя он, как ни странно, носит до сих пор). Еще будучи студентом юридического факультета Казанского университета, Владимир примкнул к радикалам; одной из причин, толкнувших его на этот шаг, стала казнь старшего брата, повешенного за участие в организации покушения на императора. По современным меркам семейство Ульяновых принадлежало к среднему классу, к образованным профессионалам (его отец служил инспектором народных училищ и поднялся по карьерной лестнице так высоко, что удостоился потомственного дворянства). По этническому происхождению Ульяновы были в основном русскими, хотя и с примесью немецкой и еврейской кровей. Проникшись революционными идеями, Ленин переехал в Санкт-Петербург, где вступил в марксистский Союз борьбы за освобождение рабочего класса, был арестован и, по традиции, отправлен в ссылку внутри страны, за которой последовал добровольный отъезд из России и жизнь в изгнании на деньги матери. За границей он присоединился к пестрой компании российских и восточноевропейских революционеров, стекавшихся в Лондон, Париж, Женеву, Цюрих и Берлин, – это был мир жалких меблированных комнат, страстных мелочных разборок с другими революционерами, полицейской слежки, шпионов и информаторов, одиночества и долгих часов, проведенных в библиотеках.

Среди революционных марксистов этнических русских вроде Ленина и его жены, Надежды Крупской, было относительно мало по сравнению с евреями, поляками, латышами и представителями других национальных меньшинств Российской империи, которые с конца XIX в. подвергались насильственной русификации и все усиливавшейся дискриминации со стороны властей. В революционных кругах Ленин выделялся неуступчивостью и стремлением полностью подчинить себе свою небольшую политическую фракцию, которая после инициированного им в 1903 г. раскола социал-демократического движения стала называться большевиками. Термин «большевик» происходит от русского слова «большинство»; своих оппонентов большевики называли «меньшевиками» – от слова «меньшинство». Это была изящная уловка со стороны Ленина: на самом деле в большинстве были как раз меньшевики.

Фотопортрет семьи Ульяновых: Владимир, гимназист, сидит справа впереди; старший брат Александр, который в возрасте 21 года будет казнен как террорист, стоит слева от отца[6]

Российские марксисты столкнулись с серьезной проблемой: согласно марксистскому пониманию законов истории, «их» революция – та, которой они посвятили свою жизнь, – пока что не стояла на политической повестке дня; перед ней должна была случиться еще одна. Россия же все еще находилась в самом начале капиталистической фазы развития, и русская буржуазия была слишком слаба и пассивна, чтобы совершить либеральную буржуазную революцию, опрокинув отжившую свое автократию. В результате, в отличие от Британии или Германии, Россия еще «не созрела» для пролетарской социалистической революции. Меньшевики – за исключением нескольких отщепенцев вроде Троцкого – относились к этому аргументу со всей серьезностью (вероятно, в этом и заключалось основное отличие их доктрины от ленинской); а вот большевики – на практике нет. Однако не стоит слепо верить заявлениям меньшевиков, утверждавших, будто это делает большевиков плохими марксистами. Придя к власти, большевики своими действиями убедительно докажут, что марксистское понимание классовой борьбы и исторической неизбежности глубоко укоренилось в умах их лидеров; кроме того, существовали вполне марксистские способы обосновать правильность пролетарской революции в России (идея, что самое слабое звено империалистической цепи порвется первым, например). Истина состоит в том, что любой достойный этого звания революционер всегда найдет способ обойти теоретический запрет на революцию.

Еще одной проблемой революционеров-марксистов была сравнительная слабость российского пролетариата. В самом деле, пролетариат был плотно сосредоточен вокруг крупных предприятий (что есть революционный плюс), однако численность его была все еще до смешного мала и в 1914 г. составляла чуть более 3 млн – а ведь уже в 1897 г. в Российской империи проживало более 125 млн человек. Эта слабость отчасти компенсировалась ленинской концепцией революционной партии, которая должна была состоять из профессиональных революционеров и выступать в качестве «авангарда» пролетариата. Авангард был призван открыть рабочим глаза на стоящую перед ними историческую революционную миссию, а потом уже эти рабочие, теперь «сознательные», в свою очередь, встанут в авангарде непросвещенных, но потенциально мятежных масс. По наблюдениям российской полиции, к 1901 г. большевики достигли некоторого успеха в этом направлении: полицейский отчет сообщал, что «добродушный русский юноша из рабочей среды превратился в особый тип полуграмотного "интеллигента", который чувствует себя обязанным отвергнуть семью и веру, не соблюдать законы, отрицать существующую власть и насмехаться над ней», и что такие люди пользуются авторитетом среди «инертной массы рабочих».

Ленин был самым бескомпромиссным революционером в среде российской марксистской эмиграции, а также самым авторитарным – нетерпимым к какой бы то ни было конкуренции внутри своей фракции и настаивавшим на важности четкой организации и профессионального руководства революционным движением в противовес народной стихийности. При этом его никак не назовешь одномерной фигурой. Ленин был женат на Надежде Крупской – учительнице по профессии и теоретике образования по призванию – и как минимум до некоторой степени разделял ее убеждение, что глубинная цель революции – просвещение народа, относя к числу первоочередных революционных задач учреждение школ, классов по ликвидации безграмотности и библиотек для народных масс. Конечно, Ленин, в отличие от Крупской, был прирожденным политиком, одержимым своей миссией; смыслом его жизни были противоборство фракций и борьба за власть. Беспокоиться о народном просвещении выходило у него лишь в моменты политического затишья.

В январе 1917 г., находясь в эмиграции в Цюрихе, Ленин сетовал, что не рассчитывает на революцию в России при своей жизни. Это было вполне обоснованное суждение, которое, однако, оказалось ошибочным. Годы войны ничем не порадовали ни его, ни международное социалистическое движение. Надежда, что в войне империалистических держав рабочие откажутся поддерживать свои правительства и стрелять в других пролетариев, не оправдалась. Случилось обратное: и рабочие, и многие социалисты-интеллектуалы внезапно сделались патриотами и слились со своими правительствами в националистическом экстазе, характерном для начального этапа любой войны. Ленин, в отличие от многих, упрямо твердил, что война эта империалистическая и рабочие в ней не заинтересованы; более того, он заявлял, что для дела русской революции наилучшим исходом было бы поражение России. Такие взгляды не прибавляли ему популярности в среде его товарищей-эмигрантов, и большевистская партия оказалась расколотой.

Неготовность России к войне быстро стала очевидной – царская армия даже не могла обеспечить винтовками всех мобилизованных в первый призыв. К концу 1915 г. благодаря переброшенным на Восточный фронт немецким силам противнику удалось занять бо́льшую часть западных провинций империи. Поражения, оккупация и эвакуация шокировали патриотически настроенную публику. К развязке войны в руках немцев оказалось 2,5 млн российских военнопленных; число погибших достигло без малого 2 млн – и это не считая огромного количества раненых и более непригодных к службе и примерно стольких же жертв среди мирного населения. На февраль 1917 г. под ружье было поставлено более 15 млн человек, в основном из крестьян, что оставило женщин без мужской помощи в посевную. Перед лицом немецкой угрозы западным губерниям русская армия депортировала вглубь страны не менее миллиона евреев (черта оседлости, в пределах которой обязаны были жить почти все евреи, пролегала недалеко от западных границ), выселив заодно и четверть миллиона русских немцев; кроме того, на восток, в глубокий тыл, переместились, спасаясь от военных действий, 6 млн беженцев.

В политической и военной элитах росло недовольство; ропот поднимался и среди оказавшегося в крайне стесненном положении гражданского населения, и в потрепанных рядах призывной армии. Ходили слухи, что император Николай II, слабый и нерешительный, находится под влиянием жены, императрицы Александры, и их подозрительного протеже, Григория Распутина, который якобы умел облегчать страдания больного гемофилией сына царской четы Алексея, наследника престола. В декабре 1916 г. распущенный молодой князь Феликс Юсупов, уверенный, что таким образом защищает трон, убил Распутина. Высшее армейское командование, всерьез обеспокоенное происходящим, принялось обсуждать ситуацию с лидерами недавно созданной Государственной думы (парламента, одного из завоеваний революции 1905 г.). Вместе они решили, что Николая, который явно не был создан для роли правителя, нужно просить отречься от престола и за себя, и за своего наследника Алексея – в пользу брата, который, как все надеялись, обеспечит стране сильное руководство. Николай действительно отрекся, но вот его брат отверг предложение заговорщиков, чем весьма их озадачил и оставил без плана действий. Это событие назвали Февральской революцией (по современному календарю произошла она в начале марта); марксисты же окрестили ее «буржуазно-либеральной» (несмотря на то что заговорщики в основном принадлежали к дворянству, а либералов среди них практически не было). Февральская революция произвела на свет промежуточный властный институт, получивший малообещающее название «Временное правительство». Чтобы решить, как нужно управлять Россией, это правительство обязалось в некоем неопределенном будущем созвать Учредительное собрание. Державы Антанты, отчаянно нуждавшиеся в участии России в войне, немедленно признали новую власть. Это был один из немногих факторов, работавших в ее пользу.

Настроение мобилизованных солдат было мрачным – прежде всего из-за жертв, поражений и неожиданно долгой отлучки из дома, но обида на царя, который в 1914 г. отменил в армии традиционное водочное довольствие, несомненно, тоже сыграла свою роль. Сухой закон, коснувшийся и гражданского населения, лишил государство важной статьи доходов и стал причиной оттока зерна, которое теперь шло на нелегальное производство самогона, что, в свою очередь, спровоцировало нехватку хлеба. Волна народного недовольства, поднявшаяся зимой 1916–1917 гг., началась с жен рабочих, выстраивавшихся в хлебные очереди в Петрограде (столицу переименовали в начале войны, поскольку название Санкт-Петербург звучало слишком по-немецки); недовольство перекинулось и на армию, откуда начали дезертировать те, кому надоело быть пушечным мясом. Приближалась весенняя страда; солдаты из крестьян массово возвращались в свои деревни, а офицеры не могли их остановить. Полиция в больших городах самоустранилась, столкнувшись с растущими толпами, праздновавшими отречение царя. Это была классическая революционная ситуация – не потому, что революционным силам, даже в больших городах, где протесты были самыми мощными, невозможно было противостоять, но потому, что старый режим утратил – как среди населения, так и среди элит – то загадочное свойство, которое зовется легитимностью, и ни армия, ни полиция уже не желали его защищать.

Головокружительное чувство освобождения, пережитое в февральские дни, надолго осталось в памяти народа. Тогда на улицы действительно выплеснулась революция – ну или, по крайней мере, восторженные демонстранты; к вящей радости марксистов, многие из них действительно были рабочими. Почти одновременно с Временным правительством из небытия возник импровизированный выборный орган, созданный по образцу Петербургского совета 1905 г. и состоявший из делегатов, непосредственно избранных на заводах и в армейских частях. Когда Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет) провозгласил себя представителем народной революции и потребовал права подтверждать любые приказы по войскам, у Временного правительства не оставалось иного выбора, кроме как согласиться. Установилось «двоевластие» – по сути, соглашение о разделении власти между Временным правительством и Петросоветом. Оно стало примечательным институциональным выражением веры возглавлявших Совет социалистов (сначала это были в основном меньшевики) в то, что, поскольку для пролетарской революции Россия еще не созрела, буржуазно-либеральная должна отслужить отведенный ей историей срок – но под бдительным присмотром пролетариата.

Революционная демонстрация в Петрограде, февраль 1917 г. Надпись на транспаранте гласит: «Сплотимся теснее – сбережем свободу!»[7]

Внутри революционного движения царили экзальтация, упоение своими успехами и упор на социалистическое единство. Единственным несогласным был Ленин, которому потребовался месяц с лишним, чтобы вернуться из Цюриха, перебравшись через линию фронта (война-то отнюдь не закончилась). В конце концов ему и ряду других революционеров удалось уговорить немцев разрешить им проехать в пресловутом пломбированном вагоне по территории Германии, Швеции и Финляндии в Россию. В апреле Ленин прибыл на Финляндский вокзал в Петрограде, где его встретила восторженная толпа, в которой мелькали и примиренчески настроенные социалисты из числа членов Петросовета. Ленин быстро положил конец радостному духу единения. О разделении власти с Временным правительством и речи быть не может, заявил он. Его новый девиз «Вся власть Советам!» означал, что о буржуазно-либеральной революции, через которую, как верили другие марксисты, сперва должна была пройти Россия, следовало забыть: нужно было немедленно переходить к революции пролетарской. Ошарашены были не только меньшевики, но и члены ленинской фракции большевиков, прибывшие в столицу раньше и выступившие единым фронтом с остальными социалистами. Даже жена Ленина опешила: «Ильич с ума сошел», – шептала она, как говорят, стоявшему рядом старому товарищу.

В последующие месяцы экономическая ситуация ухудшалась, а дезертирство ширилось; улицы Петрограда и Москвы заполнили массовые демонстрации рабочих, а также солдат и матросов из гарнизонов, расположенных рядом со столицами. Временное правительство и армейское командование предприняли отчаянную попытку привести армию в боеспособное состояние в преддверии летней кампании. В Петрограде, где была сконцентрирована основная политическая активность и демонстрантам импонировала непримиримая позиция большевиков, ряды их множились, а влияние росло; сторонники активных действий из числа меньшевиков (в том числе Троцкий) тоже переметнулись на их сторону. Однако уже в начале июля, после жестокого разгона крупнейшей из манифестаций, Ленин, чтобы избежать ареста, счел необходимым скрыться в Финляндии. На посту главы Временного правительства князя Львова сменил Александр Керенский, юрист, принадлежавший к социалистической партии второго ряда, однако ситуация ни в армии, ни в столице не улучшилась, а немцы продолжали наступать и в августе взяли Ригу (столицу будущей Латвии, которая еще была частью Российской империи). Тем самым вражеские войска оказались в опасной близости от Петрограда.

В сентябре страсти закипели с новой силой: генерал Лавр Корнилов, которого Керенский назначил главнокомандующим и на которого была возложена задача восстановить в войсках дисциплину, возглавил попытку военного переворота. В чем была суть конфликта Корнилова и Керенского, непонятно, как и в случае с Михаилом Горбачевым и лидерами августовского путча 1991 г., 74 года спустя, – возможно, Корнилов считал, что действует в интересах Керенского, а не против него. В любом случае мятеж провалился благодаря решительным действиям железнодорожных рабочих, остановивших эшелоны Корнилова на подступах к столице, но и положение Керенского было окончательно подорвано.

Заручившись поддержкой Троцкого, Ленин решил, что пришло время взять власть в свои руки, к чему участники уличных манифестаций призывали с июля. Октябрьская революция в Петрограде свершилась так же тихо, как Февральская, хотя потом, в советских легендах, ее описывали как гораздо более дерзкое и кровавое событие. После того как Троцкий провел необходимую подготовительную работу среди членов Петросовета, а в Смольном (бывшем Институте благородных девиц) собрался Всероссийский съезд Советов, Ленин вернулся из своего финского убежища и объявил, что большевики инициируют передачу власти советам и отставку Временного правительства. Меньшевики покинули съезд, но навредили этим жестом только самим себе. Керенский уже бежал, переодевшись в женское платье.

Однако тех, кто думал, будто лозунг «Вся власть Советам!» означает, что некий совет – Петроградский, например, или какой-нибудь другой орган исполнительной власти, учрежденный на съезде советов, – возьмет на себя руководство страной, ждал большой сюрприз. К удивлению даже многих большевиков, оказалось, что новым правительством станет Совет народных комиссаров (по сути, кабинет министров), имена новоназначенных членов которого зачитал съезду ленинский представитель; все они были большевиками, председателем стал сам Ленин. Большевики взяли власть.

Хотя большевики с этим категорически не согласились бы, октябрьский захват власти дался им на удивление легко. Провалы в войне дискредитировали старый режим, а отказ выйти из войны дискредитировал Временное правительство. В силу военной необходимости в городах и гарнизонах скопились миллионы недовольных мужчин (с оружием), обеспечив революционерам оперативный простор для вербовки сторонников. Промышленный рабочий класс тоже был плотно сосредоточен в сравнительно небольшом числе крупных городов, что значительно облегчало задачу революционной организации. Вдобавок немало наиболее значительных капиталистических предприятий в России принадлежало иностранцам, и часть владельцев и управляющих покинули страну еще в начале войны, а от оставшихся было гораздо проще избавиться, чем если бы они были местными уроженцами. Но, конечно, октябрьские события в Петрограде были только началом. Сумеют ли большевики удержать власть, взять под контроль всю страну и научиться ею управлять, должно было показать будущее.

С марксистской педантичностью большевики назвали свое правление «диктатурой пролетариата»; его задача заключалась в том, чтобы, используя в качестве инструмента партийный «авангард», провести страну через тот переходный период, после которого она будет готова к социализму. Скептики из числа прочих социалистов могли бы усомниться, действительно ли власть находится в руках пролетариата, но в обстановке Гражданской войны (которая вспыхнула в середине 1918 г. и тянулась два с лишним года) вопрос о том, наделял ли пролетариат партию какими бы то ни было полномочиями, казался второстепенным. Идея диктатуры – вот что бросалось в глаза в первую очередь, и по своей сути, несмотря на кое-какую псевдопарламентскую мишуру, это была диктатура партии большевиков. Большевики ожидали противодействия со стороны прежних правящих кругов, богатых землевладельцев и городской буржуазии и не скрывали, что против таких «классовых врагов» будет применяться террор; для борьбы с ними в декабре 1917 г. была учреждена Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем – ВЧК, или просто ЧК.

Во имя социальной справедливости ЧК насильственно «экспроприировала» имущество буржуазии и дворянства, в том числе их дома и квартиры. Недостатка в добровольцах из бедных слоев населения, среди которых набирали экспроприационные бригады, не было. Более того, в 1917–1918 гг. большевики столкнулись с небольшой проблемой: к делу подключились обычные преступники, которые заявлялись в квартиры зажиточных граждан по собственному почину, а не по поручению государства и превращали экспроприацию в средство личного обогащения. Узнав об этом, большевики заклеймили виновных как «люмпен-пролетариат», т. е. не настоящий рабочий класс. Но так как слово «люмпен» было просто уничижительным марксистским термином для пролетариев, которым не хватало истинно социалистического сознания, стороннему наблюдателю было непросто отличить люмпен-пролетария от настоящего.

Бо́льшая часть всех революционных событий происходила в крупных городах, где хватка большевиков была крепче всего. В деревнях, не привыкших к какому бы то ни было эффективному контролю со стороны государства, крестьяне сводили старые счеты по-своему, изгоняя помещиков и сжигая их усадьбы. Когда с барами было покончено, крестьяне часто переключались на зажиточных членов своих же общин, так называемых «кулаков», и, согласно новомодной терминологии, «экспроприировали» и их.

Гражданская война велась кроваво и ожесточенно с обеих сторон, оставив по себе непростое наследие скорби и взаимных обид. Евреи в западных регионах страны страдали от погромов, которые по жестокости могли дать фору погромам последних дореволюционных лет. В провинции царили анархия и смятение. «Белые» (антибольшевистские) армии, возглавляемые бывшими царскими офицерами и в той или иной степени поддерживаемые прежними союзниками Российской империи (Британией, Францией, США) и Японией, формировались на периферии, надеясь сбросить большевиков и восстановить старый режим. В украинских губерниях националисты, большевики, анархисты и белые создавали нестабильные режимы (столица, Киев, переходила из рук в руки пять раз за один год) в условиях немецкого, а позже польского вооруженного вторжения. В Грузии к власти пришли меньшевики, которым пришлось сражаться против турок и армян; в Баку большевики основали коммуну, руководители которой были позже расстреляны британцами. В Самаре ненадолго установилась своя республика – результат нахождения там нескольких эшелонов с вооруженными чехословацкими военнопленными (социалистами, но не сторонниками большевиков), которые направлялись во Владивосток, к Тихому океану, с намерением обогнуть по морю полмира и присоединиться к военным действиям союзников на Западном фронте. Японцы десятками тысяч посылали войска в Приморье и Сибирь.

Весной 1918 г. большевикам немалой ценой удалось вывести Россию из войны в Европе, подписав в Брест-Литовске крайне невыгодный для себя мирный договор с Германией. По его условиям они лишились бы важнейших территорий на Украине, если бы он не оказался ничтожным в силу разгрома Германии войсками союзников восемь месяцев спустя. Однако большевикам так и не удалось вырваться из пут войны, поскольку не прошло и полугода с момента захвата ими власти, как в стране вспыхнула война гражданская. А может, они и сами были не прочь повоевать. До этого момента воинская доблесть не входила в пантеон большевистских добродетелей; у большевиков не было даже вооруженных формирований. Но тут партию и ее приверженцев быстро охватили военный энтузиазм и желание разгромить белых; даже сам Ленин, хотя он так и не обзавелся армейскими замашками, пришедшимися по нраву многим его товарищам, вероятно, думал, что победа в Гражданской войне – хороший способ легитимизировать правление большевиков. В любом случае Гражданской войны избежать бы не удалось, даже если бы в середине 1918 г. в Екатеринбурге (столице Урала) местные большевики – явно не без как минимум молчаливого одобрения центра – не расстреляли царя и всю его семью. Оказавшиеся не у дел офицеры распущенной царской армии рвались в бой, а союзники, с ноября 1918 г. свободные от договоренностей времен Первой мировой, были рады оказать им поддержку.

Большевикам, со своей стороны, удалось невероятное: под руководством Троцкого они с нуля создали свою Красную армию, которая к концу Гражданской войны насчитывала 5 млн солдат; она стала крупнейшим работодателем страны и во многих ее уголках реальной административной властью, подменив собой недействовавшие гражданские институты. Это стало возможным благодаря тому факту, что – с учетом того, какими методами велась Гражданская война, в которой преобладали мелкие эпизодические стычки, а не крупномасштабное и кровопролитное окопное противостояние, – опасность погибнуть, вступив в ряды Красной армии, была гораздо ниже той, которой подвергались солдаты прежней царской армии; к тому же большевики сравнительно терпимо относились к дезертирам (которые часто возвращались в строй, покончив с посевной или сбором урожая). В любом случае в действующие боевые части входила лишь малая доля всех состоявших на армейском довольствии. В Белой армии имелся избыток кадровых офицеров, но вербовка рядовых давалась белым труднее; к тому же поддержки союзников, которой было недостаточно, чтобы обратить вспять ход войны, хватало, чтобы возбудить в русском народе негодование против «иностранной интервенции».

Победу, одержанную к зиме 1920–1921 гг., часто приписывают выбору крестьян, которые в конечном итоге предпочли красных белым, потому что боялись, что с белыми вернутся помещики. Вероятно, то же самое можно сказать и про нерусских подданных империи, которых не вдохновляла преданность белых идее «России единой и неделимой». Белые армии, плохо скоординированные и часто страдавшие от слабого командования, оказались в невыгодном положении, будучи рассеянными по окраинам огромной страны, чья транспортная система была завязана на единый центр. Окончание Гражданской войны привело к исходу белых через южные границы, после которого многие из них обустроились в Югославии, Чехословакии и Болгарии, и через восточные границы, в Китай, где многие оседали в Харбине, фактически русском городе в Маньчжурии. Эмиграция, численность которой составила от 1 до 2 млн человек, включая многих представителей элит, с одной стороны, лишила новый режим значительного числа одаренных людей, но с другой – навсегда избавила его от исходящей от них политической угрозы.

Троцкий в образе красного дьявола на пропагандистском плакате белых[8]

К началу 1921 г. большевикам оставалось вымести остатки белых из Средней Азии, с Кавказа и Дальнего Востока, но исход Гражданской войны был предрешен: красные победили, и территория, которой они правили, не особенно сократилась по сравнению с территорией прежней Российской империи. Прибалтийским странам и Финляндии позволили отделиться. Польские губернии – самые урбанизированные и промышленно развитые – были утрачены в результате военного столкновения Красной армии с вооруженными силами нового Польского государства, которые разгромили силы Советов и преподали большевикам важный урок: когда в 1921 г. красные подошли к Варшаве, польские рабочие встретили их как русских захватчиков, а не как пролетариев-освободителей.

На 1922 г. коммунистическая партия на 72 % состояла из русских, на 6 % – из украинцев, на 5 % – из евреев, на 3 % – из латышей и на 2 % – из грузин. Это значит, что, притом что в партии состояло 0,3 % граждан всех национальностей, евреи, грузины и русские были представлены там в некотором избытке, а украинцы – недостаточно относительно их доли в составе населения. Своим значительным перевесом среди партийцев русские были обязаны методам вербовки в годы Гражданской войны: в 1917 г. в партии состояло 24 000 человек, а в марте 1921 г. – уже более 700 000; теперь, впервые в истории, коммунистическая партия действительно стала массовой. Причем, в отличие от дореволюционных времен, это была уже по большому счету партия мужчин, связанных памятью о битвах Гражданской войны. К началу 1922 г. женщин в партии насчитывалось менее 8 %.

Лидеры большевиков испытывали беспокойство по поводу территориального сходства Союза с прежней империей и волновались, как бы ее бывшие подданные не заподозрили новую власть в русском империализме. Ленин постоянно призывал к деликатному обращению с нерусским населением, требовал избегать в его отношении «малейшей хотя бы грубости или несправедливости», которую можно было бы трактовать как притеснение по национальному признаку. Он конфликтовал со Сталиным по вопросу, как следует обращаться с грузинами, которые после отделения поляков остались самой строптивой этнической группой, проживающей на собственной территории. Сталин, сам грузин, был менее терпим к тем грузинским коммунистам, чья чувствительная национальная гордость была задета включением Грузии в ЗСФСР. С его точки зрения, все было просто: если окраины старой Российской империи не достанутся новому революционному государству, это лишь повредит международному революционному движению, поскольку в таком случае эти регионы «неминуемо попали бы в кабалу международного империализма». Так что выбор был прост:

Либо вместе с Россией, и тогда – освобождение трудовых масс окраин от империалистического гнета; либо вместе с Антантой, и тогда – неминуемое империалистическое ярмо. Третьего выхода нет.

Союз на территории прежней Российской империи должен был стать первым шагом на пути к «Мировой Советской Социалистической Республике».

В своем изложении истории большевики всегда утверждали, что пришли к власти, будучи партией промышленного пролетариата. Чистой фантазией это не назовешь: толпы, вышедшие в июле 1917 г. на улицы Москвы и Петрограда, выступали на стороне большевиков, и в партию хлынул поток новых членов. В октябре делегаты от большевиков составляли большинство на Всероссийском съезде Советов. На выборах в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре, большевики набрали 25 % голосов и оказались вторыми, уступив лишь опиравшейся на крестьянство партии социалистов-революционеров (эсеров), но к декабрю партия эсеров раскололась, и несколько левых эсеров вошли в ленинское правительство.

Однако большевистское понимание представительства было очевидно непарламентским. Большевики считали, что только их партия имеет право представлять рабочий класс; по их мнению, это был нерушимый союз и единственно верный исторический выбор. Вероятность, что рабочие, разочаровавшись в новом режиме, могут выбрать себе других политических представителей, просто не умещалась у большевиков в голове. Однако в сложившейся тяжелейшей экономической и военной ситуации рабочим было от чего разочароваться. На самом деле к весне 1918 г. это разочарование – как и усилившийся интерес рабочих к другим (социалистическим) политическим партиям – было уже очевидным. В конце 1920 г. моряки Кронштадта – твердые сторонники большевиков, первыми присоединившиеся к ним в 1917 г., – взбунтовались, требуя созыва «советов без коммунистов»: в 1918 г. большевики переименовались в Российскую коммунистическую партию (большевиков), которая с 1925 г. станет называться Всесоюзной коммунистической партией (большевиков). Кронштадтское восстание стало для большевиков пугающим символом отвержения, но не заставило их свернуть с избранного пути. Власть, позволяющая провести Россию от отсталости к социализму посредством «пролетарской диктатуры», сама упала им в руки, и они не собирались ее выпускать.

Недовольство рабочих было не единственной проблемой, омрачавшей отношения большевиков с рабочим классом. Гораздо больше их тревожила вероятность, что самому этому классу грозит фрагментация. Солдаты и моряки царской армии, временно ставшие пролетариатом в революционный год, демобилизовались. Часть промышленных рабочих оказались по ту сторону западной границы, а многие из оставшихся в России и на Украине утекали из городов и возвращались в родные деревни, чтобы трудиться на семейных земельных наделах. Пролетариат, согласно Марксу, должен был вести себя совсем не так, и из-за этого большевики забыли, что первое поколение российских промышленных рабочих было теснейшим образом связано с крестьянством и поэтому, когда фабрики закрылись, а голод начал опустошать города, эти люди могли просто вернуться домой и снова стать крестьянами. Многие из «сознательных» рабочих, активно поддерживавших большевиков, записывались добровольцами в Красную армию или переходили на партийную работу. Когда Гражданская война окончилась, победители принялись оглядываться по сторонам в поисках класса, который должен был стать их социальной базой, и обнаружили, что он испарился. «Разрешите поздравить вас с тем, что вы являетесь авангардом несуществующего класса», – потешался над ними политический оппонент.

Их отношения с крестьянством были непростыми, но это, по крайней мере, было предсказуемой проблемой. Большевики задним числом одобрили стихийный захват земли крестьянами, что укрепило их позиции на селе, но реквизиции зерна в пользу городов и армии, осуществляемые вооруженными солдатскими и рабочими бригадами, которые приносили в деревни (если вообще приносили) недостаточно промышленных товаров на обмен, вызывали массовое недовольство, как и излюбленная тактика большевиков, пытавшихся разделить крестьянство на враждующие лагеря. Большевики исходили из того, что на селе, как и в городе, существует классовая эксплуатация: эксплуататорами назначили кулаков, а жертвами – крестьянскую бедноту. Однако крестьянские массы отвергали эту классовую модель. В их понимании деревня представляла собой тесно спаянное традиционное сообщество – «мир», которое противостоит миру внешнему. На Украине крестьянская армия «зеленых», которой командовал Нестор Махно, сражалась как с большевиками, так и с белыми. В Тамбове, городе в Центральной России, крупное крестьянское восстание удалось подавить только силами пятидесятитысячного контингента Красной армии.

К концу Гражданской войны Красная армия фактически оказалась становым хребтом советской власти, а заодно и школой по ликвидации безграмотности для солдат из числа крестьян, и учебным центром для набора «кадров» в будущую советскую администрацию. Но армия не могла выполнять эти функции бесконечно. Наученные историческим опытом прошлых революций, большевики прекрасно знали, что Французской революции пришел конец, когда Наполеон Бонапарт, бывший капрал завоевавшей пол-Европы Революционной армии, объявил себя императором. В России ничего подобного не произойдет. К началу 1921 г. из Красной армии демобилизовали 2 млн человек, а политбюро вскоре перевело харизматического армейского вождя Троцкого на другой фронт работ.

«Кулак и поп». Плакат Виктора Дени. Обратите внимание на свиной пятак кулака[9]

Окончание Гражданской войны остро поставило вопрос о том, как большевики собираются управлять страной. До этого почти никто из них об этом задумывался, отчасти из-за того, что поначалу они и вправду надеялись на мировую революцию, которая избавила бы их от необходимости формировать революционное правительство в отдельно взятой России. Но к началу 1920-х гг. уже было ясно, что послевоенная волна революционной активности в Европе спала и России придется справляться самостоятельно. При всем том грядущая мировая революция оставалась символом веры, и поддерживать ее огонь был призван Коммунистический интернационал (Коминтерн), созданный в 1919 г., чтобы объединить под руководством Москвы коммунистические партии всего мира. Советский Союз и Коминтерн обращали свой взор не только на запад, но и на восток: на Съезде народов Востока, прошедшем в сентябре 1920 г. в Баку, говорилось о солидарности с жертвами колониальной эксплуатации и о поддержке освободительных движений. Однако, поскольку революция пока победила только в России, требовалось разработать условия для строительства того, что Сталин позже назовет «социализмом в отдельно взятой стране».

Большевики предполагали, что в долгосрочной перспективе революция гарантирует гражданам работу, бесплатное образование, медицинское обслуживание и социальную защиту, – но ничто из этого невозможно было дать всем и прямо сейчас, учитывая бедность государства и хаос послевоенного времени. В обозримом будущем стране предлагалась лишь «диктатура пролетариата». С одной стороны, это означало правление большевистской партии в, по сути, однопартийном государстве (левые эсеры покинули правительство в середине 1918 г., а прочие социалистические партии постепенно уничтожались); с другой – привилегированное положение рабочих при распределении государством скудных ресурсов. В обычном словоупотреблении тогда, как и сейчас, диктатура, как правило, подразумевала правление одного человека, присвоившего себе диктаторские полномочия: историческим примером служил Наполеон, современным – Муссолини со своей партией идеологически верных добровольцев, готовых мобилизовать в его поддержку массы. Над Муссолини, называвшим себя «дуче», советская печать от души потешалась, и о личной диктатуре Ленин точно не думал. В политбюро Ленин, несмотря на свой огромный авторитет основателя партии, настаивал на статусе не более чем первого среди равных.

Тем не менее в октябре 1917 г. он встал во главе правительства (Совета народных комиссаров), считая, вероятно, что это и будет верховный орган власти в новой системе. Но на деле все обернулось иначе. Переименование министров в «народных комиссаров» не могло замаскировать тот факт, что свою родословную они ведут от царской бюрократии, а привлечение «специалистов» не из числа коммунистов еще сильнее подрывало их авторитет. Партия, которая быстро выстроила собственную параллельную сеть региональных и местных органов, укомплектованную штатными назначенцами-коммунистами, оказалась грозным соперником в борьбе за власть. К концу Гражданской войны первым человеком на низовом уровне был, как правило, секретарь местной ячейки коммунистической партии, а председатель местного совета (который стал теперь частью государственного аппарата) переместился на второе место. В центре тот же самый процесс занял чуть больше времени в силу огромного личного авторитета Ленина как главы правительства, но ко времени его смерти в 1924 г. стало ясно, что реальная власть принадлежит политбюро Центрального комитета компартии.

В политбюро первой половины 1920-х гг. входило примерно десять человек; избирал их Центральный комитет (ЦК, в свою очередь, избирали делегаты от местных отделений партии на партийных съездах, проводившихся, как правило, ежегодно). Оно решало основные политические вопросы, но, кроме этого, существовали еще и вопросы кадровые – неотложные в ситуации закрепления нового режима у власти. Назначения на высшие партийные посты, а также должности в правительстве и армии требовали одобрения политбюро, но для работы на более низком уровне партии нужен был орган, ответственный за укомплектование штатов новой партийной бюрократии в масштабе всей страны. Эту функцию взял на себя секретариат ЦК партии, который с 1922 г. возглавил генеральный секретарь, член политбюро Иосиф Сталин. Он, в частности, контролировал крайне важные назначения на свои посты первых секретарей областных (обкомов) и районных (райкомов) комитетов партии, призванных проводить политику «диктатуры пролетариата» на местах.

Обилие новых институтов, каждый из которых обозначался собственной малопонятной аббревиатурой или сокращением (ЦК, исполком, совнарком, ВЦИК), ставило в тупик современников и высмеивалось в анекдотах, например в байке о легендарном театральном режиссере Константине Станиславском, который спутал ГУМ (Государственный универсальный магазин в Москве) с ГПУ (Главным политическим управлением), сменившим ВЧК в роли органа государственной безопасности. Но даже революционные институты имеют тенденцию сползать к привычным шаблонам. Когда новый строй укрепился, исторические прецеденты потихоньку взяли свое, и аппараты первых секретарей партии в областях и республиках начали напоминать губернские правления царских времен – не в последнюю очередь тем, что их огромная власть на местах ограничивалась лишь потребностью в неизменном одобрении из центра (со стороны секретариата и политбюро ЦК партии).

Советам теперь отводилась второстепенная роль. Выборный орган, который в 1930-е гг. станет называться Верховным советом, выполнял квазипарламентские функции, а его делегатов (выдвинутых партией) тщательно подбирали так, чтобы обеспечить надлежащее представительство рабочих, крестьян, этнических меньшинств и женщин. На протяжении большей части межвоенного периода его главой – формальным лидером Советского государства – был Михаил Калинин, заслуженный партийный деятель рабоче-крестьянского происхождения. На местах исполнительные комитеты советов, укомплектованные теперь не выборными, но назначенными Москвой кадрами, превратились в региональные и районные филиалы народных комиссариатов.

В первые послереволюционные годы лидеры большевиков пытались на ходу изобрести новую систему и заставить ее работать. Задачи перед ними стояли колоссальные: новой власти прежде всего требовались надежные кадры, способные как исполнять приказы, так и проявлять инициативу. Ленину часто приписывают слова о том, что управлять государством может любая кухарка. На самом же деле вождь революции, отвечая на «буржуазную» критику, писал, что он не такой утопист, чтобы думать, будто любая кухарка может «сейчас же вступить в управление государством», но и не настолько предубежден, чтобы предполагать, будто на это способны только представители привилегированных классов. В реальности основным источником управленческих кадров большевики видели «сознательных» рабочих – не самую низшую городскую страту, но средний по положению социально-экономический класс, относящийся, вероятно, к верхним 15 % российского общества. Кухарок можно было задействовать позже – по мере повышения их сознательности и уровня образования.

Троцкий, Ленин и Каменев посещают Польский фронт во время Гражданской войны, 5 мая 1920 г. Обратите внимание на гражданскую одежду Ленина и на военную форму двух его товарищей[10]

Вторым по важности источником кадров для большевиков стала Красная армия. В начале 1920-х гг. была объявлена демобилизация, и в города и деревни потекли младшие чины и обучившиеся грамоте солдаты; в армии они усвоили большевистские идеи и были готовы брать на себя задачи управления. Неожиданным последствием такого развития событий оказалась культурная милитаризация партии, до того настроенной вполне по-граждански. Порой казалось, что пятидесятилетний Ленин единственный из партийных функционеров все еще носит костюм: типичным представителем большевистской администрации в 1920-е гг. был молодой мужчина, воевавший в Гражданскую, в армейской шинели, в сапогах и в картузе, какой тогда носили рабочие. (Сравнительно немногочисленные женщины на аналогичных постах одевались примерно так же или как минимум старались максимально походить на мужчин.)

В годы Гражданской войны большевики национализировали в городах все, на что падал взгляд, в том числе торговлю – как по идеологическим причинам, так и исходя из практических нужд военной экономики. Вне крупных городов власть режима была крайне слаба, так что деревням буквально позволили управляться самим; при этом что красные, что белые – в зависимости от того, в чьих руках находилась данная территория, – подвергали крестьян регулярным грабительским реквизициям. Карточная система, введенная в городах во время общеевропейской войны, все еще действовала и, как всегда в таких случаях, дала толчок расцвету черного рынка. Галопирующая инфляция снижала ценность денег, что некоторые прекраснодушные энтузиасты приняли за признак их «отмирания», которое, согласно Марксу, должно случиться при социализме. Коллапс системы управления и последовавший за ним хаос тоже можно было интерпретировать как сопутствующее социализму «отмирание государства», о котором еще совсем недавно, в середине 1917 г., писал Ленин. Но последнее, чего хотелось бы Ленину, так это отмирания государства в разгар Гражданской войны. Государство должно было быть сильным (диктатура пролетариата), и, что самое главное, оно должно было функционировать.

Победа в Гражданской войне досталась коммунистам, но это было для них единственным светлым пятном. Городская экономика и промышленная инфраструктура лежали в руинах. Державы Антанты, не простившие России выхода из войны в критический момент, объявили стране бойкот. С западных трибун обличали «атеистический коммунизм» и распространяли страшилки о каннибализме и «обобществлении женщин». Негласный подтекст таких заявлений, особенно в Германии и странах Восточной Европы, сводился к тому, что дикари, захватившие Россию, – это, как и предсказывали антисемитские «Протоколы сионских мудрецов», лишь кучка евреев. Такие обвинения были несколько ближе к истине, чем хотелось бы большевикам. Не ограниченные более чертой оседлости, молодые евреи с запада страны стекались в Москву и Петроград, массово вступали в коммунистическую партию и стремительно делали карьеру в новой администрации. Евреи были второй после латышей этнической группой, чья доля в партии была непропорционально велика. (В 1927 г. евреи составляли 4,3 % членов партии и только 1,8 % населения.) В марте 1921 г. на Х съезде партии был избран Центральный комитет, многонациональный, как сама бывшая Российская империя: в него вошли грузины, евреи, украинцы, латыши и представители других национальностей, однако большинство все же составляли русские. Тем не менее трое из пяти обладавших правом голоса членов политбюро (Троцкий, Григорий Зиновьев и Лев Каменев) были евреями, один (Сталин) – грузином, и один (Ленин) – русским; хотя, надо признать, трое кандидатов в члены политбюро (Николай Бухарин, Михаил Калинин и Вячеслав Молотов) тоже были русскими.

Партия большевиков была твердо привержена идее промышленной модернизации (которая, согласно марксистской идеологии, служила предпосылкой для социализма); достичь ее они намеревались с помощью централизованного государственного экономического планирования, которое было новаторской концепцией для мирного времени, хотя Германия и другие враждующие стороны прибегали к нему в Первую мировую как к экстренному средству в военных условиях. Однако в 1921 г. перед страной стояли неотложные экономические задачи, значительно превышавшие возможности российских планирующих органов, которые все еще находились в зачаточном состоянии. Ленин счел, что единственная на тот момент возможность решить эти задачи – частично восстановить рыночную экономику, расценивая этот шаг как временное стратегическое отступление. В рамках новой экономической политики (НЭПа) банки и крупные промышленные предприятия оставались под контролем государства, но розничная торговля и мелкие предприятия вернулись в частные руки или же перешли в собственность кооперативов, а крестьянам снова разрешили продавать свою продукцию на рынке. Идейные коммунисты были недовольны, и Ленину пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы протолкнуть эту идею.

«Товарищ Ленин очищает Землю от нечисти». Плакат Виктора Дени по рисунку Михаила Черемных (1920). Нечисть – это монархи, попы и капиталисты[11]

Малый бизнес и городская торговля в результате быстро вернулись к жизни, но с ними воскресли и те стороны городского быта, которые большевики считали удручающе реакционными: рестораны, куда зачастили «буржуи» и их жены в мехах, кабаре и проституция. Большевики ненавидели новую торговую буржуазию, которую называли нэпманами; они считали их не только «классовыми врагами», но и ворами, что не было сильным преувеличением, учитывая, что экономика НЭПа в значительной мере сохранила черты черного рынка, которому пришла на смену, в том числе зависимость от товаров, которые всеми правдами и неправдами изымались с государственных складов. Промышленность, особенно крупная, отставала – прежде всего из-за недостатка капитала; новому Советскому государству отчаянно не хватало денег: местных капиталистов, которые могли бы инвестировать в развитие промышленности, не осталось, а иностранцам здесь больше были не рады.

В нерусских республиках и регионах самой важной задачей считалась интеграция исторически мусульманской Средней Азии, где противостояние традиционных и советских нравов острее всего проявилось в кампаниях против ношения женщинами чадры. Советская национальная политика проводила различие между «отсталыми» этническими группами (например, узбеками или башкирами) и теми, кто находился на том же (или более высоком) культурном уровне, что и русские (украинцы, грузины и евреи); однако политика «коренизации» – использование местных языков, обучение и продвижение местных кадров – провозглашалась повсеместно (даже если на Украине в 1920-е гг. ее проводил в жизнь Лазарь Каганович, еврей, который, хоть и вырос в деревне под Киевом, украинским владел плохо).

СССР в 1922 г. (показаны все союзные республики и ряд автономных)[12]

Кое-какие иностранные наблюдатели начали надеяться, что НЭП – признак того, что Россия отходит от приступа революционного безумия и возвращается к нормальности. Именно этого-то и боялись лидеры большевиков – победить в революции политически только для того, чтобы проиграть ее экономически и социально. Запад принялся прощупывать Россию на предмет восстановления отношений, предлагая частично простить царские долги (которые большевики отказались выплачивать) в обмен на возобновление торговли. Но в вопросе внешней торговли Ленин был непреклонен: она должна оставаться монополией государства, а не то империалисты, как в царские времена, используют ее как рычаг, чтобы снова загнать Россию в колониальную зависимость. При таком подходе к внешней торговле границы государства следовало держать на замке, чтобы пресечь трансграничную контрабанду, процветавшую в первые послереволюционные годы, а позже – чтобы не впускать в страну опасные западные идеи. Следствием этой добровольной изоляции от внешнего мира, которая так или иначе продлится практически все время существования Советского Союза, стала агрессивная культурная предубежденность, выражавшаяся в типично советском сочетании бахвальства и чувства собственной неполноценности в отношениях с Западом.

Ленин твердил, что экономические послабления не предполагают послаблений политических. Он писал, что новую экономическую политику следует понимать как тактическое отступление армии, но «самая опасная штука при отступлении – это паника» и «отпадения от дисциплины». К концу Гражданской войны в стране, по сути, установилась однопартийная система, так что единственной возможной ареной для конфликта оставалась сама партия. До революции Ленин не терпел каких бы то ни было разногласий среди большевиков, но в 1917 г. и в первые годы у власти ему волей-неволей приходилось мириться с соратниками по таким вопросам, как брать или нет власть в октябре (Зиновьев и ряд других товарищей сомневались); подписывать или нет Брест-Литовский мир с немцами в 1918 г. (Бухарин и «левые коммунисты» были против); принимать ли в Красную армию царских офицеров («буржуазных спецов») в годы Гражданской войны – при надлежащем контроле, разумеется (Троцкий был за, Сталин против).

К концу 1920 г. борьба фракций в партии не только стала устоявшейся практикой, но и превратилась в принципиальный вопрос. «Демократические централисты» призывали к большей демократии в партии, а Ленин считал, что ее и так уже многовато. Если бы демократические централисты одержали верх, партия могла бы объединить под своими знаменами широкий спектр организованных фракций, продвигавших каждая свою особую повестку по конкретным вопросам, а решения принимались бы голосованием, результаты которого все воспринимали бы как обязательные к исполнению, – однако подобный плюрализм претил большинству рядовых большевиков, которые жаждали решительного, а не демократического руководства и скорее не одобряли разногласий в верхах. В любом случае Ленин не собирался этого допустить. На Х съезде партии он без зазрения совести организовал свою собственную фракцию, включавшую в том числе Сталина и кандидата в члены политбюро Молотова, чтобы протолкнуть резолюцию «Об единстве партии», которая запрещала деятельность фракций. Это дало группе Ленина удобное оружие против оппонентов, которых теперь можно было обвинять в нарушении запрета. Но полагать, будто резолюция на самом деле покончила с партийными фракциями, было бы ошибкой. Более того, в 1920-е гг. борьба фракций велась с небывалым размахом – пока Сталин не положил ей конец.

При взгляде назад 1920-е годы часто ностальгически представлялись золотым веком свободы мнений и вседозволенности. Но современниками этот «золотой век» ощущался иначе; он больше походил на тревожные годы. Рабочих беспокоила безработица. Крестьян, особенно старшего поколения, озадачивал вестернизированный словарь большевиков и их чуждая система координат. Кто такой Карло-Марс? Что такое леволюция (неверно услышанное, но настолько же туманное слово «революция»)? Почему городская молодежь называет себя комсомольцами (комсомол – сокращение от «Коммунистический союз молодежи») и глумится над священниками? Если Ленин – новый царь, то почему его так не титулуют? Почему большевистские «женотделы» стараются отвлечь порядочных женщин – крестьянок и жен рабочих – от дома и семьи, втягивая их в общественную жизнь, и почему мужчинам теперь можно бросать своих жен и детей, отправив им открытку по почте? Обычных горожан – тех, кого большевики называли «мелкобуржуазными мещанами», – переполняли дурные предчувствия: они ощущали, как их захлестывают почти непостижимые для них политические бури, и в страхе гадали, что еще могут натворить большевики. Интеллигенцию (которая позже и будет лелеять миф о «золотом веке») бесило, что большевики окрестили ее «буржуазной», игнорируют ее претензии на моральное превосходство и не позволяют руководить университетами и государственными театрами без политического надзора. Это было время бурного расцвета авангардного искусства – и одновременно жесточайших фракционных конфликтов в сфере культуры: конкурирующие группировки беспрестанно вцеплялись друг другу в глотки и кляузничали друг на друга властям.

Анатолий Луначарский (справа), первый нарком просвещения (1917–1929), со своим секретарем и шурином Игорем Сацем (позже одним из редакторов журнала «Новый мир»), середина 1920-х гг.[13]

Членов партии тоже переполняла тревога. Они волновались, смогут ли справиться с управленческими функциями, к выполнению которых были зачастую совершенно не готовы. Они опасались капиталистических шпионов и диверсий, вторжения иностранных армий, реванша со стороны злокозненной буржуазии, а также кулаков, попов, нэпманов и прочих «классовых врагов». Боялись они и «замаскировавшихся» противников: буржуев, притворяющихся пролетариями, и кулаков, притворяющихся бедными крестьянами. Это был полностью оправданный страх, поскольку политика большевиков, которые продвигали и вознаграждали рабочих, а буржуазию безжалостно притесняли, буквально вынуждала людей на подобный обман. Партийцев беспокоили выгорание и слабое здоровье незаменимых «старых большевиков», утрата иллюзий и самоубийства среди молодых. Они опасались «термидорианского перерождения» партии, подобного тому, которое последовало за революционным террором во Франции. Ветераны Гражданской войны тосковали по боевому товариществу. Комсомольские энтузиасты, не заставшие по молодости сражений Гражданской, во всеуслышание жаловались, что партия растеряла боевой дух.

У Ленина в последние годы жизни хватало своих поводов для беспокойства: достаточно ли у партии культуры и компетентности, чтобы вынести ту огромную ношу, которую она на себя взвалила? В последних своих работах он выражается словно какой-нибудь меньшевик, сетующий в 1917 г. на «преждевременность» Октябрьской революции. В то время он уже был серьезно болен; болезнь фактически вывела его за пределы магического круга высшей власти, и в этом-то, скорее всего, и крылись основные причины его пессимизма. В 1920 г. Ленину исполнилось всего 50 лет, но здоровье его было подорвано пулевым ранением, полученным в результате покушения в 1918 г.; вдобавок в мае 1922 г. он перенес инсульт. Ленин пытался продолжать работу, но в декабре случился второй инсульт, положивший конец его участию в политической жизни. В марте 1923 г. он перенес третий инсульт, а 21 января 1924 г. скончался.

За двадцать месяцев болезни, которые они с женой провели на даче под Москвой в практически полной изоляции, его беспокойство об отсталости России и низком культурном уровне партии переросло в своего рода одержимость. Ленин опасался, что из-за пассивности масс всю основную работу придется взять на себя коммунистам, а ведь многим из них не хватало образования, вследствие чего они вынуждены были полагаться на правительственных чиновников (доставшихся в наследство от старого режима), чьи ценности были коммунистам абсолютно чужды. «Но если взять Москву – 4700 ответственных коммунистов – и взять эту бюрократическую махину, груду, – кто кого ведет?» – в отчаянии вопрошал Ленин в 1922 г.

В этот же период Ленин начал резко критиковать «олигархические» тенденции в партии, имея в виду верховенство политбюро, активным членом которого он по причине болезни уже не являлся. Некоторые историки толковали эти его последние работы как свидетельство того, будто в конце жизни Ленин склонялся к плюрализму мнений и представительной демократии. Возможность такой интерпретации окажется крайне важной для будущих дискуссий внутри советской компартии, поскольку в нужные моменты (например, в послесталинский период) позволит ссылаться на «демократического» Ленина, борца за законность против деспотизма и произвола государственной власти, своего рода анти-Сталина. Но был ли Ленин таким на самом деле? Сомнительно. Ему, опытному диалектику, ничего не стоило внезапно поменять сторону в споре. Нет сомнений, что Ленин был до глубины души возмущен, когда по настоянию врачей его оставили за бортом политбюро. Однако он никогда не жаловался на олигархические тенденции в политбюро, пока сам его возглавлял; да и позже, будучи уже больным, он не предлагал ни отменить запрет на фракционную борьбу, ни вернуть деятельную роль в политической жизни приходившим все в больший упадок советам. Что действительно заново проявилось в последние годы жизни Ленина, так это его гуманистическая озабоченность народным просвещением – учреждением школ, пунктов ликвидации безграмотности, библиотек и изб-читален; эта озабоченность всегда объединяла его с женой, которая теперь оказалась его единственным соратником.

Болезнь Ленина уже при его жизни вызвала среди партийного руководства фракционную борьбу (вот вам и запрет на фракции!), которая заняла полдесятилетия и завершилась выдвижением нового лидера, Сталина. Поначалу, однако, ее представляли не как схватку за первенство, но как борьбу за сохранение единства политбюро. Сперва основной угрозой этому единству считался Троцкий – герой Гражданской войны, чья известность в народе уступала только известности Ленина; однако в ряды большевиков он вступил сравнительно поздно, а люди, выучившие уроки Французской революции, подозревали, что Троцкий лучше всех прочих подходит на роль взнуздавшего революцию Бонапарта. Почти все остальные члены политбюро, включая Сталина, Зиновьева и Бухарина, объединились, чтобы выдавить Троцкого, и преуспели в этом.

Ленин в этих дрязгах напрямую не участвовал, но вскоре после второго инсульта он написал в ЦК партии письмо, известное историкам – но, естественно, не самому Ленину – как его «Завещание». В нем он дал характеристику всей партийной верхушке, в том числе Троцкому, Сталину, Зиновьеву и Бухарину. Перемежая скромную похвалу критикой, этот документ в первой своей редакции не поддерживал и не исключал никого из потенциальных кандидатов на роль лидера. Но через несколько дней Ленин добавил постскриптум, посвященный Сталину, в котором утверждал, что тот «слишком груб» и что ему недостает качеств, необходимых генеральному секретарю партии. Эту оценку спровоцировала ссора между Крупской и Сталиным. Политбюро поручило Сталину неблагодарное дело: следить, чтобы согласно рекомендациям докторов Ленину не давали газет и официальных бумаг; Крупская, уверенная, что неосведомленность только сильнее раздражает пациента, нарушила запрет. Когда Ленин услышал, как Сталин бранит ее за это, он вмешался в спор, причем совершенно не по-большевистски, а буквально в соответствии с принятым в годы его юности кодексом чести: он-де не может вести дел с человеком, оскорбляющим его жену.

Ленинская характеристика нанесла серьезный удар по политической репутации Сталина и задела его за живое: есть свидетельства, что после обнародования письма он уехал из Москвы и несколько дней отсиживался на даче в одиночестве. Но в то время никто, за исключением, может быть, самого Сталина, не считал его вероятным преемником Ленина. Сталин был непримечательным закулисным деятелем, говорил с грузинским акцентом и, занимая пост генерального секретаря, занимался скучной организационной работой, на которую у остальных членов политбюро не было времени. Даже в борьбе с Троцким в 1923–1924 гг. Сталин принимал участие как всего лишь один из членов группировки внутри политбюро («большинства ЦК»), защищавшей партийное единство, которому угрожал Троцкий. В эту же группировку входил Зиновьев, первый секретарь петроградского горкома партии и руководитель Коминтерна, вероятно считавший себя ее лидером, а также популярный, хоть и относительно молодой и отчасти легковесный Бухарин, редактор партийной газеты «Правда», в 1926 г. сменивший Зиновьева во главе Коминтерна.

В основе внутрипартийных конфликтов 1920-х гг. лежала борьба за власть, хотя никто не хотел этого признавать: формально у партии, которая не обзавелась ни Führerprinzip (в переводе с немецкого «принцип единоначалия»), ни соответствующими институтами, не было вождя, которому нужно было бы подыскивать замену. Но Ленин умер, и все изменилось, когда народные массы недвусмысленно потребовали – требование это подхватили и некоторые руководители партии, но исходило оно не от них – в прямом смысле слова обожествить умершего. Лозунгом того периода стала фраза «Ленин жив», а от его последователей хотели, чтобы они продолжили завещанное им дело. К ужасу вдовы-атеистки и многих товарищей Ленина, его тело забальзамировали и выставили на всеобщее обозрение в мавзолее у стен Кремля. Едва возникнув, культ Ленина прочно укоренился, а с ним и подспудная убежденность, что партии нужен лидер (по-русски – «вождь»).

Мавзолей Ленина – гранитное сооружение в конструктивистском стиле, построенное в 1920-х гг. на Красной площади у стен Кремля по проекту архитектора Алексея Щусева (фото 1950-х гг.)[14]

Хотя главным камнем преткновения внутрипартийной борьбы 1920-х гг. был, безусловно, вопрос о преемнике, на кону стояли и политические решения, и прежде всего выбор между решительными мерами, популярными среди членов партии, и умеренной линией, которая была больше по душе населению. Ввязываться в борьбу с чуждыми общественными группами – нэпманами, кулаками, попами, «буржуазными специалистами», иностранцами-капиталистами – и сокрушать их силой государства – такая стратегия отлично поддержала бы в партии революционный дух и ощущение целеустремленности. Благоразумнее, однако, казалось идти на уступки населению, прежде всего крестьянству, в попытках завоевать его признание и обеспечить режиму устойчивость. На протяжении большей части 1920-х гг. преобладал второй подход.

Конфликт с Троцким разгорелся еще при жизни Ленина, и касался он не партийного лидерства, а вопросов политического характера, прежде всего нарастания бюрократизма внутри партии, слабой связи с ее рядовыми членами и избыточного влияния узкой элиты «старых большевиков» – то же самое беспокоило и Ленина. Манифест «Новый курс», опубликованный Троцким в 1923 г., призывал к смене поколений и вызвал в партии ожесточенные споры. Зимой 1923–1924 гг. отбор делегатов на грядущий XIII съезд партии превратился в нечто вроде настоящей избирательной кампании в местных партийных организациях: одни делегаты поддерживали Троцкого, другие – «демократических централистов» (которые еще с 1920 г. поднимали вопрос о партийной демократии), а третьи – «большинство ЦК», т. е. Зиновьева и Сталина, которые и победили, несмотря на серьезное противодействие.

Группировку Троцкого стали называть «оппозицией большинству ЦК». Это был ловкий маркетинговый ход, подобный тому, какой в 1903 г. провернул Ленин, назвав свое меньшинство в составе РСДРП «большевиками». Зиновьев, Каменев и Сталин образовали правящий триумвират, а в середине 1924 г. Зиновьев при поддержке политбюро запустил кампанию «Лицом к деревне» с целью перенаправить экономические и культурные ресурсы на село и убедить крестьян, что пролетарская власть на их стороне. Бухарин подхватил эту тему, призвав крестьян «обогащаться». Косвенно это был призыв к коммунистам прекратить клеить ярлык кулака-эксплуататора на всякого прогрессивно настроенного, процветающего крестьянина. Предпринимались и попытки реанимировать советы, бывшие некогда бастионами народной демократии, но теперь прозябавшие без дела. На несколько лет в стране отказались от практики допуска к выборам в советы исключительно тех кандидатов, которых выдвинули местные партийные организации; партия и комсомол ослабили контроль, так что граждане смогли выдвигать своих собственных кандидатов и голосовать более или менее за кого хотят.

В общем, в середине 1920-х гг. как в партии, так и в советах стали заметны определенные ростки демократии. Но советский демократический эксперимент вскоре заглох (крестьяне слишком часто выдвигали во власть уважаемых на селе людей, которых партия считала классовыми врагами), да и партийная демократия преуспела не больше. Сохранив, пусть и не без труда, свое положение в мае 1924 г., Сталин как глава партийного секретариата приложил максимум усилий к тому, чтобы наводнить будущие съезды одобренными Москвой делегатами из регионов. Задача облегчалась тем, что за пределами столиц фракции не имели большого влияния в партии. Коммунисты на местах относили конфликты внутри политбюро к вековой российской традиции «бояре дерутся» и считали оппозиционеров привилегированными фрондерами.

Взяв под свой контроль назначение областных партийных секретарей, которые, в свою очередь, часто выступали делегатами от своих областей на партийных съездах, где избирался Центральный комитет и в конечном итоге политбюро, Сталин поставил «круговорот власти» себе на службу. Но секретари областных комитетов партии преследовали и свой интерес: они были не просто клиентами патрона-Сталина, но «маленькими Сталиными», окруженными «семьями» своих собственных политических клиентов, без которых Москва не смогла бы править регионами. Конечно, не обходилось без регулярных скандалов и редких чисток, но в целом власть первого секретаря обкома партии, одновременно отстаивающего интересы своей вотчины в Москве, останется постоянной величиной до самого исчезновения Советского Союза.

К середине 1920-х гг., когда экономика вернулась к некоему подобию нормального функционирования после тягот Гражданской войны, пришло время всерьез задуматься о важнейшей задаче партии – индустриализации. Сомнений в необходимости быстрой индустриализации, призванной создать предпосылки для социализма, не было, но не было и согласия в том, насколько быстрой она должна быть и где взять деньги на строительство тысяч новых заводов, шахт, гидроэлектростанций, линий электропередачи и железных дорог. Некоторые – в том числе иногда и Троцкий – предлагали, отринув ленинский запрет, осторожно привлекать к делу иностранных инвесторов. Однако было неясно, захотят ли какие-нибудь зарубежные капиталисты вкладывать средства в советскую экономику, не говоря уже о том, получится ли убедить в правильности этой стратегии партию в целом. Пятью годами ранее еще было можно надеяться, что вопрос, как управлять экономическим развитием России, сам собой потеряет актуальность вследствие победы революции на Западе, после чего Россия сможет объединить усилия с Германией и другими развитыми экономиками. Теперь же эта надежда испарилась, так что, выдвинув концепцию «социализма в отдельно взятой стране», Сталин лишь подтвердил очевидное – других вариантов не просматривалось.

Но если на иностранные инвестиции рассчитывать не приходится, деньги на индустриализацию нужно искать где-то в экономике страны, а почти все, у кого эти деньги имелись («эксплуататоры»), уже были к тому времени, к сожалению, экспроприированы. «Нажим» на крестьянство – т. е. принуждение крестьян дороже покупать товары, которые они покупают в городах, и дешевле продавать товары, которые они поставляют на рынок, – многим казался прекрасной идеей. Но это вряд ли соответствовало стратегии «Лицом к деревне», за которую ратовал Зиновьев, не говоря уж об опасениях, что избыточное давление на крестьянство спровоцирует бунты.

Примерно спустя год Сталин вынудил Зиновьева и Каменева, двух других членов антитроцкистского триумвирата, уйти в еще одну оппозиционную фракцию, которая, слишком поздно для какого бы то ни было реального политического успеха, объединила усилия с оппозицией Троцкого. По мере того как рисунок этого фракционного танца усложнялся, становилось все труднее понять, с какими предлагаемыми мерами ассоциируется каждая из группировок. В принципе Троцкий был максималистом («левым») и выступал за самый амбициозный план ускоренного экономического развития. Бухарин, в начале 1920-х гг. занимавший по социальным вопросам радикальную позицию, переместился на правое крыло. Сталин выступал то с правых, то с левых позиций, заставляя вспомнить ходившую тогда шутку про человека, заявляющего: «Я никогда не отклонялся от генеральной линии партии» – и одновременно показывающего ладонью извилистую кривую.

Вместе с культом Ленина укреплялся и новый пагубный культ – культ партии и ее единственно верной линии. Выражение «Партия всегда права» превратилось в заклинание, и в скором времени уважаемых «старых большевиков» уже вынуждали приносить жалкие извинения за свои оппозиционные взгляды под свист ерничающих делегатов ежегодных партийных съездов. Не поддалась давлению одна только Крупская, которая в 1925 г. присоединилась к оппозиции Зиновьева: извиняться она отказалась и даже, пользуясь исключительным положением вдовы Ленина, осмеливалась высмеять предположение, будто партия не может ошибаться.

Может показаться удивительным, что в конце 1920-х гг. главный приз в борьбе за лидерство достался именно Сталину, грузину, которых в партии было не более 1 % – в противовес 72 % русских. По-русски он говорил с акцентом, но сам все больше считал себя русским человеком. На руку ему сыграло и то, что два его основных конкурента (Троцкий и Зиновьев) были евреями, а, как признавал и сам Троцкий, еврей во главе страны – это было уже слишком как для основной массы населения, так, вероятно, и для рядовых коммунистов. Если бы чистокровный русский Бухарин проявил больше политических талантов, у него был бы шанс побороться со Сталиным, но к тому моменту, как он решил вступить в игру, было уже слишком поздно. Еврейский вопрос не эксплуатировался Сталиным в открытую, но практически наверняка окрасил партийные дебаты о сталинском «социализме в отдельно взятой стране», когда Троцкого прижали к ногтю как «интернационалиста». Конечно, интернационализм являлся одним из основополагающих принципов ленинской политики партии. Но в тот период это слово уже становилось маркером принадлежности к еврейству.

Большевики не гнушались использовать террор против классовых врагов и вовсю прибегали к нему в годы Гражданской войны, лишь несколько ослабив хватку в период НЭПа. Но они всегда крайне неодобрительно относились к идее позволить революции «пожрать своих детей» (т. е. к террору как оружию против партийных оппонентов), как это случилось в революционной Франции. При Ленине проигравших в политических баталиях не было принято исключать из партии; с общего согласия ЧК и пришедшее ей на смену ГПУ не трогали партийных лидеров. Все изменилось в конце 1927 г., когда ведущих оппозиционеров исключили из партии, а тех, кто отказался порвать с оппозицией, ГПУ отправило в ссылку. Троцкого выслали в Алма-Ату, город в Казахстане на границе с Китаем, хотя по странному недосмотру ему позволили взять с собой все свои книги и бумаги (которые в итоге оказались в Библиотеке Уайденера в Гарварде) и поддерживать оживленную переписку со сторонниками, отправленными в разные концы страны. Двумя годами позже (в феврале 1929 г.), беспрецедентным образом нарушив партийную традицию, его депортировали из Советского Союза – страны, где он родился, – как предателя революции. Через 11 лет подосланный Сталиным наемный убийца прикончит Троцкого в Мексике.

Московская площадь Дзержинского (бывшая Лубянская) с памятником Феликсу Дзержинскому (скульптор Евгений Вучетич), поставленным в 1958 г. Справа виден угол здания органов госбезопасности[15]

Самоуверенный Троцкий всегда презирал Сталина и поздно разглядел в нем реальную политическую угрозу. Сталин не был ни оратором, ни теоретиком (две сферы деятельности, которые высоко ценились в партии и в которых блистал Троцкий). В глазах Троцкого он не был даже интеллектуалом: прежде чем забросить образование и уйти в профессиональные революционеры, Сталин учился в духовной семинарии в Грузии. Не был он и космополитом: его революционными университетами были тюрьма и ссылка, а не длительная эмиграция. В биографии Сталина не было никаких блестящих достижений; в отличие от Троцкого, он не возглавлял Петербургский совет в 1905 г. и не создал с нуля Красную армию в годы Гражданской войны. Разнос, который устроил ему Ленин в своем «Завещании», серьезно навредил ему политически. Сталин был «серым пятном» (как писал в своих воспоминаниях Николай Суханов); обычным «порождением аппарата», как позже заявлял Троцкий; «грубым человеком», как он назвал сам себя, извиняясь за то, что хамил Крупской во время болезни Ленина. Троцкий едва снисходил до вежливости даже с самим Сталиным и уж точно не с его сторонниками, в число которых с середины 1920-х гг. входили несколько членов политбюро – прежде всего Молотов, бывший красный кавалерист Клим Ворошилов, а также Лазарь Каганович, кандидат в члены политбюро и первый секретарь ЦК компартии Украины.

Презрительное отношение Троцкого, которое до открытия советских архивов в 1990-х гг. в целом разделяли и историки, оказалось катастрофической ошибкой. Сталин не был ни посредственностью, ни глупцом, ни продуктом какой-то машины. Хотя другие больше него блистали в политических дебатах 1920-х гг., именно Сталин пришел к простому решению относительно дальнейшего пути вперед. Ленин привел партию к победе в Октябрьской революции, но экономическая революция – критически важная в марксистском понимании – была еще впереди. И возглавить ее суждено было Сталину.

Раз уж Советскому Союзу требовалась вторая революция, экономическая, как ее нужно было совершить? Очевидно, не силами толп, стихийно выплеснувшихся на улицы, как в 1917 г. Эта революция должна была быть спланированной (в конце концов, ее цель – воплотить в жизнь идею централизованного экономического планирования) и направляемой из Москвы. Историки часто называют ее «революцией сверху», делая акцент на слове «сверху». Это довольно точно, если не упускать из виду слово «революция». Самой необычной чертой сталинской программы экономических преобразований было то, что она проводилась в жизнь, по сути, революционными методами; чтобы достичь своей цели, Сталин мобилизовал партию и ее сторонников на осуществление насилия против других групп населения.

Идея подать планомерную, проводимую государством программу индустриализации как революционную войну с «классовыми врагами» и «иностранными интервентами» может показаться странной. Но Сталин был прежде всего революционером, т. е. профессионалом насилия и возбуждения классовой вражды. Партия в таких вещах тоже прекрасно разбиралась. С точки зрения экономической рациональности этот метод был крайне затратным, но с учетом воинственного настроя партии и ее становления в обстановке Гражданской войны у подобных средств имелась своя политическая рациональность.

«Великий перелом» 1929–1932 гг. (название периода отсылает к программной статье Сталина) складывался из трех компонентов. Первый – ускоренная индустриализация согласно пятилетнему плану, разработанному государством; второй – коллективизация крестьянских хозяйств; и третий – «культурная революция», термин, который в СССР придумали задолго до 1960-х гг., когда его взяли на вооружение китайские коммунисты. Насилие, сопровождавшее все три компонента, призвано было устрашить беспартийное население и вынудить его подчиниться. Но была у него и другая задача: воодушевить сталинских бойцов – коммунистов, комсомольцев, «сознательных» городских рабочих, разрешив им делать то, чего они на тот момент все еще по-настоящему хотели, а именно бороться с людьми, которых считали своими врагами.

Как часто бывает в моменты внутренних кризисов, в качестве стимула для таких действий власти использовали предполагаемую внешнюю угрозу. Несмотря на то что реальных доказательств непосредственной подготовки капиталистическим Западом (без сомнения, враждебно настроенным) силовой операции против СССР не было, советская пресса месяцами разыгрывала карту военной угрозы. Культурная революция, под которой понималась необходимость покончить с «подчинением» коммунистической страны буржуазной культуре и науке, следовала той же логике, начавшись в 1928 г. с широко освещаемых показательных судебных процессов над инженерами («буржуазными специалистами»), обвиненными в промышленном саботаже и шпионаже в пользу иностранных разведок. После этого на заводах развернулась настоящая охота на ведьм, направленная против «вредителей» из числа инженеров, привилегированному положению которых нередко завидовали рабочие.

Знаменитая скульптура Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», впервые представленная как часть павильона СССР на Всемирной выставке 1937 г. в Париже[16]

Смысловым центром экономической повестки сталинской революции была, безусловно, индустриализация, а не коллективизация. Коллективизацию считали второстепенной задачей, которую, учитывая предсказуемое сопротивление крестьянства, разумнее всего было отложить на потом. Но в 1928 г. советская компартия предпочла соображения классовой борьбы доводам рассудка. Не в первый раз крестьяне и правительство СССР вступили в конфликт из-за цен на сельскохозяйственную продукцию. Государство могло бы повысить закупочные цены, но экономисты в один голос твердили, что финансировать индустриализацию можно лишь осуществив «нажим на крестьянство». Сталин, нечасто покидавший столицу, совершил краткую поездку в Сибирь, чтобы лично оценить положение дел. Вернулся он с известием, что «кулаки», стремясь повысить цены, придерживают зерно и не пускают его на рынок и что это представляет собой политический саботаж. За «сокрытие» зерна ввели новые наказания, что только сильнее разожгло сопротивление крестьян. «Сплошная коллективизация», стартовавшая в конце 1929 г., призвана была снять этот конфликт раз и навсегда: единственными производителями зерна должны были стать новые коллективные хозяйства; единственным его покупателем – государство. Проблема кулаков тоже должна была быть решена окончательно: их следовало попросту изгнать из деревень.

Тем временем в городах в рамках кампании по изъятию городской экономики из частных рук под удар попал другой классовый враг. С помощью ГПУ государство пресекало деятельность нэпманов, мелких торговцев и ремесленников (а сами они отправлялись в тюрьму). Это была еще одна поспешная и непродуманная мера, вынудившая власти в спешном порядке, практически без предварительной подготовки выстраивать государственную сеть розничной торговли. Это привело к дефициту, нормированию товаров (благодаря которому население четче осознало военную угрозу) и как следствие – быстрому росту черного рынка.

Коллективизация предположительно должна была быть добровольной. Но в деревнях почти не наблюдалось какого бы то ни было стихийного стремления коллективизироваться, и неотъемлемым элементом программы стало принуждение в форме параллельного процесса «раскулачивания», заключавшегося в отъеме земель и домов у тех, на кого наклеивали ярлык кулака; самих же кулаков ГПУ депортировало в отдаленные районы Советского Союза. Ставилась задача «ликвидации кулаков как класса», но поскольку на селе уже почти не осталось кулаков в первоначальном понимании этого слова, т. е. тех, кто эксплуатировал труд бедных крестьян (отчасти в результате усилий по пресечению подобной практики, предпринимаемых на протяжении 1920-х гг.), объявить кулаком и наказать можно было любого, кто не нравился соседям. Проводить коллективизацию – т. е., попросту говоря, убеждать крестьян записываться в коллективные хозяйства (сокращенно колхозы) под угрозой объявления кулаками и выселения – в сельскую местность выезжали бригады коммунистов и горожан-добровольцев. Записавшись в колхоз, крестьяне должны были передать своих лошадей на вспашку коллективных земель, которые образовывались слиянием традиционных личных наделов; иногда коллективизаторы забирали и прочий скот.

При всем энтузиазме, который в то время вызывало всяческое планирование, коллективизация стартовала практически без подготовки; ее правила придумывались по ходу дела. Никаких внятных указаний ни коллективизаторам, ни крестьянам не поступало, а о строительстве необходимой инфраструктуры вроде колхозных конюшен и речи не шло. Когда ситуация принимала плохой оборот, Сталин обвинял местные власти в «перегибах». Советская пропаганда изображала коллективизацию как движение от мелких к крупным сельскохозяйственным предприятиям и от отсталого ручного труда к современному механизированному. Но тракторов и комбайнов для обработки полей не хватало, а теми, что были, крестьяне не умели пользоваться. К тому же, несмотря на всю шумиху вокруг новообразованных крупных колхозов с названиями вроде «Гигант», организовать функционирующие единые хозяйства, превышающие размерами существующие деревни, оказалось задачей непосильной, и коммунистам пришлось негласно смириться с колхозами помельче.

Коллективизацию насаждали по всей стране, пусть и с некоторыми региональными особенностями. В Казахстане, где местное скотоводческое население все еще вело кочевой образ жизни, коллективизация обернулась введением принудительной оседлости, вызвавшей массовое сопротивление и бегство через границу в Китай. В Грузии, которая специализировалась не на зерновых, а в основном на фруктах, виноделии и технических культурах, коллективизация приняла более мягкие формы, в том числе благодаря усилиям местных коммунистов вроде Лаврентия Берии. В областях с этнически неоднородным населением преобладающая этническая группа порой пыталась записать в кулаки сравнительно благополучное меньшинство, например немецких крестьян Поволжья. Насильственное переселение кулаков из России и с Украины в Казахстан и другие национальные республики еще больше усиливало там этническую напряженность.

Раскулачиванию, по умеренной оценке, подверглось от 5 до 6 млн крестьян (включая и тех, кто под угрозой экспроприации бежал в города), что соответствовало примерно 4 % всех крестьянских хозяйств. Бо́льшую часть из 2 млн человек, депортированных за пределы родных регионов, переселили на невозделанные земли, а остальных отправили строить новые промышленные предприятия. В европейской части России крупных бунтов не случилось: не имевшая прецедентов угроза внезапным террором стала серьезным сдерживающим фактором для большинства крестьян; однако возмущение и пассивное сопротивление ощущалось повсеместно. Крестьяне были готовы отправлять скот на убой, лишь бы не отдавать его в колхозы, и прятали зерно, отказываясь выполнять нормы заготовок. Ходили слухи, что коллективизация – это пришествие Антихриста и что коллективизаторы собираются остричь женщинам волосы и узаконить групповой брак. Сопротивление принимало необычные формы: зачастую крестьянки (которых арестовывали реже, чем мужчин) следовали за коллективизаторами по деревне, рыдая напоказ и распевая церковные гимны.

Одним из самых поразительных аспектов коллективизации стала параллельная кампания, направленная против духовенства и церкви в русских и украинских деревнях, а также против буддизма и ислама в других регионах страны. Это четко показывает, что разжигание насилия в «классовой войне» являлось неотъемлемой частью всего процесса, поскольку любой, кто всерьез надеялся убедить крестьян отказаться от традиционного трудового и экономического уклада, уж точно не стал бы подливать масла в огонь, оскверняя местную церковь или мечеть. Но именно так и поступали комсомольские бригады из городов, когда, приезжая «коллективизировать» деревни, радостно бесчинствовали в церквях, раскапывали погосты, танцевали со скелетами и сбрасывали со звонниц колокола, отправляя их на переплавку «для нужд индустриализации». ГПУ тем временем арестовывало священнослужителей и депортировало их в отдаленные районы страны вместе с кулаками. Можно спорить, насколько крепка была христианская вера русских крестьян до этой атаки на церковь, но гонения ее, безусловно, укрепили. Кое-кто из горожан-коллективизаторов сочувствовал крестьянам, но многие всерьез верили в угрозу со стороны классовых врагов, окопавшихся в деревнях, особенно когда разозленные крестьяне расстреливали их в упор или подстерегали в засадах по ночам и топили в реках. Это было настоящее крещение огнем (хотя огня как такового там было и не много), и коммунистическая мифология пополнилась новыми героическими легендами в дополнение к преданиям эпохи Гражданской войны.

В городах культурная революция принимала самые разнообразные формы, от карнавальных до учебно-методических. Советские комсомольцы никогда не заходили так далеко, как китайские хунвейбины, которые, устроив собственную культурную революцию, заставляли настоящих живых людей маршировать по улицам в дурацких колпаках. Однако и тут устраивались парады, где глумились над чучелами священников и нэпманов и иногда даже сжигали их. «Летучие бригады» врывались в правительственные учреждения, разбрасывали документы и стыдили сотрудников, обзывая их «бюрократами». В Средней Азии кампании по искоренению чадры стали масштабными и принудительными. Студенты университетов устраивали митинги, где разоблачали «буржуазных» профессоров, которые затем должны были публично признать свои политические ошибки и обещать внести марксистские тексты в учебные планы. За самые вопиющие выходки культурные революционеры порой получали нагоняи от партийного руководства, но в целом к ним относились как к «эксцессам» позитивного процесса разрушения традиции и низвержения буржуазии с культурного пьедестала. Энтузиазм молодых коммунистов был неоспорим: как выражался один из современников, их «распустили» до такой степени, что они потеряли «чувство меры».

Мультикультурализм 1930-х гг.: грузин Иосиф Сталин и русский Клим Ворошилов в национальных халатах, подаренных колхозниками-передовиками из Туркмении и Таджикистана (1936). Справа в военном кителе – Серго Орджоникидзе[17]

Но была у культурной революции и другая, менее анархическая сторона: кампании позитивной дискриминации (этот термин здесь, конечно, анахронизм) в интересах рабочих, бедных крестьян и «отсталых» этнических групп, которые приобрели серьезный размах в конце 1920-х гг. Женщины в этот список тоже входили, правда, теперь, когда был распущен женотдел ЦК партии, они были в нем далеко не первыми. Под позитивной дискриминацией понималось как непосредственное продвижение на руководящие должности, так и преимущества при поступлении в высшие и профессиональные учебные заведения; второй мере, в лучших традициях культурной революции (хоть не без терзаний со стороны некоторых чиновников от образования), сопутствовало отчисление студентов, происходивших из семей буржуазии, кулаков и священников. В мировом масштабе позитивная дискриминация была для 1930-х гг. чем-то совершенно новым; в английском языке в тот период не существовало даже терминологии для адекватной передачи смысла происходившего. С точки зрения марксистской теории такая программа могла казаться предосудительной, поскольку рабочие не должны стремиться покинуть свой социальный класс, но сами рабочие, крестьяне и представители нерусских национальностей ценили эту возможность улучшить свое положение. В числе ее благодарных выгодоприобретателей оказались и будущие главы государства Никита Хрущев и Леонид Брежнев, и большое число руководителей национальных республик коренного происхождения.

Пятилетний план 1928–1932 гг. стал первой в СССР (и, как твердили советские пропагандисты, во всем мире) попыткой экономического планирования в масштабах целой страны; основное внимание в нем уделялось ускоренному развитию тяжелой промышленности, прежде всего горнодобывающей, металлургической и машиностроительной. Задачи ставились амбициозные: удвоить государственные инвестиции в промышленность относительно уровня предыдущих пяти лет и достичь трехкратного роста производительности по отношению к довоенному уровню. На вопрос, где на все это взять денег, удовлетворительного ответа так и не нашли: в краткосрочной перспективе коллективизация сельского хозяйства оказалась неэффективна как метод «нажима», поскольку затраты на нее были выше ожидаемых, а доходы ниже. Дефицит помогло покрыть увеличение объема производства водки (что, как писал Сталин Молотову в 1930 г., было необходимо, чтобы оплатить возросшие расходы на оборону); достижению той же цели способствовало и резкое незапланированное снижение уровня жизни в городах.

Промышленные стройки в годы первой пятилетки (1928–1932)[18]

В условиях нехватки денег, которые позволили бы решить проблему, советское правительство попыталось снять ее с помощью дешевой рабочей силы. Одним из основных источников такой рабочей силы стали женщины, которые впервые влились в ряды трудящихся масс, что стало в тот период основной задачей эмансипации: на протяжении 1930-х гг. почти 10 млн женщин приступили к оплачиваемой трудовой деятельности. Другим кадровым резервом оказались городские безработные. Однако важнейшим источником трудовых ресурсов было крестьянство, чему в огромной мере способствовало выселение кулаков; ГПУ, в распоряжении которого оказалась растущая сеть трудовых лагерей ГУЛАГа, также превратилось в ключевого поставщика кадров для промышленных предприятий. Кроме того, в годы коллективизации из деревень в города уехали миллионы молодых крестьян: одни бежали от раскулачивания или колхозов, а другие – теперь, когда в городах появились многочисленные вакансии, – в поисках новых возможностей. В годы первой пятилетки на каждых троих деревенских жителей, вступивших в колхоз, приходился один, который покидал деревню и становился наемным работником. Только в 1928–1932 гг. из деревень в города на постоянное жительство переехали 12 млн человек.

Если бы у кого-нибудь хватило духу назвать вещи своими именами, можно было сказать, что коллективизация в СССР выполняла ту же функцию, что и огораживание в Англии XVIII и XIX вв.: там крестьян тоже безжалостно сгоняли с земли, тем самым, как отметил Маркс, снабжая трудовыми ресурсами индустриальную революцию. Неясно, до какой степени этот результат был ожидаем и являлся частью стратегии коллективизации, избранной режимом. Сталин никогда ничего подобного не говорил. В поразительно лживой речи, посвященной успехам коллективизации в искоренении бедности на селе, он утверждал – в год, когда городское население СССР увеличилось на 4 млн человек, – что благодаря привлекательности колхозов привычный «срыв крестьян со своих мест» ушел в прошлое.

При определении целей как первой пятилетки, так и последующих дебаты велись прежде всего о том, какие новые заводы, железные дороги и гидроэлектростанции должно будет построить государство и где именно. Здесь просматривается некоторое непроговоренное сходство с популистской политикой «казенного пирога» в странах Запада. Один из самых горячих и долгих споров разгорелся вокруг того, следует ли в первую очередь развивать Украину, которая обладает современной инфраструктурой, но расположена в опасной близости к западной границе, или Урал, регион с менее сильной промышленностью, зато более безопасный в плане географического расположения. Советские политики и плановики упорно держались мнения, что приоритет нужно отдавать промышленно слаборазвитым территориям – Сибири, Средней Азии и Кавказу. Но существовал и конкурирующий подход, учитывавший в том числе соображения безопасности: поскольку наращивание оборонного потенциала страны было одной из основных задач первой пятилетки, Сталин склонялся в пользу размещения важных в военном плане заводов не в неславянских республиках, но в самом сердце страны – на Украине и в Центральной России. Тем не менее такие вопросы находились в ведении политбюро, а не одного только Сталина, и в процесс принятия решений постоянно вмешивались власти республик и областей, продвигавшие проекты, отвечающие их интересам. Подобное лоббирование – и в целом представление в Москве интересов своих регионов – превратилось в ключевую обязанность первых секретарей республиканских и областных комитетов партии. Интересы своих территорий при обсуждении бюджета отстаивали и многие из членов политбюро, причем никто не мог превзойти в настойчивости (и успешности) народного комиссара тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе, который, как и Сталин, был грузином.

Счастливая жизнь колхозников на афише спектакля «Лен», поставленного на сцене Ленинградского государственного театра рабочей молодежи (художник Ф. Ф. Кондрашов, 1931 г.)[19]

Магнитогорск, огромный металлургический комплекс, построенный на Урале в абсолютной глуши, – канонический пример проекта первой пятилетки, воплотивший в себе многие из ее противоречий. Его осуществление в огромной мере зависело от труда заключенных и депортированных кулаков, охраняемых сотрудниками ГПУ; высланные из более благодатных регионов инженеры-«вредители» работали тут рядом с едва закончившими обучение коммунистами. Одновременно Магнитогорск притягивал юных комсомольцев-добровольцев, горевших желанием вопреки трудностям «покорять природу» и на пустом месте строить советскую промышленность. Это напоминало классический город американского Дикого Запада, со всеми его лишениями, но одновременно и с приключениями, и с духом товарищества; происхождение оказывалось неважным, и даже кулацкий сын мог стать стахановцем (сверхпередовиком производства) и вступить в комсомол. Здесь – пусть и не в полном соответствии с первоначальными планами – ковался «новый советский человек».

В советской печати сложилась особая культура бахвальства: каждый день газеты сообщали о новых «достижениях» (ключевое понятие 1930-х гг.) страны на ниве построения социализма – столько-то тонн стали выплавлено, столько-то доменных печей введено в эксплуатацию, столько-то километров железных дорог проложено, столько-то киловатт-часов электричества произвели новые гидроэлектростанции. «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять», – заявил Сталин, используя одну из получивших тогда широкое распространение военных метафор. Однако по пути большевикам встречалось немало «засад», так что зачастую у них возникала нужда в «тактических отступлениях». Советское планирование в тот период заключалось в расстановке конкурирующих проектов в порядке их приоритетности, определении целевых показателей и побуждении предприятий «перевыполнять план» – не снисходя до таких мелочей, как где конкретному тракторному заводу брать резину для шин. В результате промышленным предприятиям приходилось содержать целую армию неофициальных «толкачей», чьи услуги оплачивались из тайных директорских фондов; толкачи должны были выискивать необходимые материалы и контролировать их отгрузку в нужном направлении.

Нехватка продовольственных и потребительских товаров была еще серьезнее нехватки сырья для промышленного производства, и советским гражданам приходилось до совершенства оттачивать свое умение «доставать». Популярная в СССР поговорка гласила: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». Чтобы что-то купить, в первую очередь нужно было иметь «связи», а уже во вторую – деньги на покупку. Это касалось как рабочего обувной фабрики, который мог умыкнуть пару галош, чтобы обменять их на картошку у знакомого колхозника, так и академика или секретаря райкома партии. «А к кому ходите вы?» – спросила жена наркома внутренних дел Николая Ежова жену поэта Осипа Мандельштама, когда они однажды встретились в престижном санатории. Она имела в виду: «Кто ваш покровитель?» Наивная Надежда Мандельштам не поняла вопроса, но ее муж понял и ответил: «Мы ходим к Николаю Ивановичу [Бухарину]».

За две первые пятилетки СССР действительно совершил промышленный прорыв, пусть и ценой гигантских затрат и огромных бессмысленных потерь. Советская статистика заявляла об удвоении валовой продукции промышленности между 1928 и 1932 гг. и о втором ее удвоении за следующую пятилетку, со среднегодовыми темпами прироста в 17 % в период с 1928 по 1940 г. Западные аналитики (и советские экономисты-ревизионисты 1980-х гг.) считали, что среднегодовой темп прироста был ближе к 10 %, но и эта цифра впечатляет. Ряд промышленных показателей, в том числе объемы производства нефти, угля, грузовых автомобилей и тракторов, демонстрировали резкий рост уже к концу первой пятилетки. Однако бо́льшая часть усилий первого пятилетнего плана была направлена на строительство заводов по производству такой продукции, как чугун и стальной прокат, которые заработали только во второй половине 1930-х гг. Единственным потребительским товаром, объемы производства которого росли, была водка, к середине 1930-х гг. обеспечивавшая пятую часть доходов бюджета.

Полной занятости, по сути, удалось достичь еще в годы первой пятилетки, и следующие 60 лет безработица не входила в перечень проблем Советского Союза. Однако отвлечение средств на тяжелую промышленность приводило к хроническому недофинансированию программ социального обеспечения, которые обычно были доступны только городским рабочим и служащим, а на практике зачастую распространялись лишь на привилегированные группы вроде людей, занятых в ключевых отраслях промышленности.

Если говорить о географическом распределении промышленного производства, доля Урала, Сибири и Средней Азии значительно возросла (впрочем, в случае со Средней Азией – с весьма низкого начального уровня). Советский Союз все еще сильно отставал от капиталистических стран Запада, но уже сравнялся с Японией. Как считают некоторые экономисты, таких же результатов можно было добиться с меньшими потерями, выбери большевики умеренный политический курс, – но, вероятно, это было бы возможно только в стране, чья политическая культура приемлет умеренность.

Основной неудачей стала коллективизация, которая отбросила сельское хозяйство СССР на десятилетия назад, настроила крестьянство против советской власти и обрекла города на постоянную нехватку продовольствия. После смерти Сталина советские политики станут говорить, что винить в этом нужно не саму коллективизацию, но «перегибы на местах». Однако такие перегибы были неотъемлемой частью самого процесса. В краткосрочном плане от высоких норм заготовки зерна, установленных для колхозов, сильнее всего пострадали основные хлебопахотные районы страны. Власти современной Украины утверждают, что голод, который украинцы называют «голодомором», Сталин устроил специально, чтобы извести украинцев; однако Казахстан и юг России пострадали от него не меньше. Вряд ли Сталин в самом деле желал крестьянам смерти; скорее он хотел, чтобы государство вывезло из деревень как можно больше зерна, оставив крестьянам ровно столько, чтобы те дотянули до весеннего сева. Беда в том, что никто не знал, сколько именно зерна для этого нужно, а Сталин определенно давил на региональные власти, требуя большего, и не желал слушать, когда ему говорили, что у крестьян уже не осталось скрытых резервов. Безумные утверждения, что крестьяне лишь «разбазаривают хлеб» и «саботируют хлебозаготовки», определяли тон разговоров и документов, а ко времени, когда Сталин наконец поверил, что они не притворяются, а на самом деле умирают, было слишком поздно. Зимой 1932–1933 гг. крестьян, бегущих от голода, запретили пускать в города, а когда пришла весна, зерно для посевной пришлось изымать из государственных резервов. От голода (который власти СССР признали только десятилетия спустя) погибло свыше 5 млн человек. Он оставил глубокие шрамы, но публично о нем не говорили еще полвека, до самой перестройки, когда в семидесятую годовщину основания Украинской ССР первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Щербицкий нарушил заговор молчания.

Вопреки традиции ежегодно проводить партийные съезды, на которых обсуждались ключевые вопросы и избирались члены Центрального комитета и политбюро, между 1930 и 1934 гг. съездов не было. В 1930 г. XVI съезд коммунистической партии почти без борьбы избавился от «правой оппозиции», возглавляемой Бухариным и Алексеем Рыковым, преемником Ленина на посту главы Совнаркома, и выступавшей за умеренный подход к коллективизации и индустриализации. Это была последняя из открыто действовавших партийных фракций, и ее разгром знаменовал запоздалый ввод в действие ленинского запрета на фракционную деятельность от 1921 г. В дальнейшем всем партийным группировкам оставалось лишь быть мелкими и тайными; все их будут давить в зародыше. Примерно в то же время оформился культ Сталина: все правительственные инициативы теперь приписывались Сталину лично; его страстно благодарили за все подряд, от счастливого детства до перевыполнения плана по сбору хлопка. Как и Ленин, хотя, скорее всего, не так искренне, Сталин публично открещивался от своего культа, приписывая его простодушию масс, привыкших иметь над собою царя, а перед иностранными журналистами изображал себя скромным, неприхотливым человеком.

Сталин в непринужденной обстановке в окружении соратников (1934): Вячеслав Молотов и Валериан Куйбышев – второй и третий слева; Серго Орджоникидзе и, вероятно, Сергей Киров (не в фокусе) – на переднем плане; Георгий Димитров и Сталин – справа на диване; Клим Ворошилов – крайний справа, за Сталиным[20]

XVII cъезд, представлявший партию, число членов которой приближалось к 2 млн человек, назвали «съездом победителей». Победа – если о ней можно было говорить, учитывая, что голод еще не закончился, – далась стране нелегко, и наверняка среди партийной элиты было немало тех, кто в глубине души винил Сталина в вызванных коллективизацией проблемах на селе. Всегда заметная подозрительность Сталина резко обострилась в конце 1932 г., после самоубийства его жены. Несмолкающие славословия «великому вождю и учителю» не убеждали его во всеобщем обожании. Он был уверен, что недовольные где-то да есть, и нужно было понять, где именно, чтобы отыскать их и уничтожить. Инструменты для этой работы имелись: полномочия и юрисдикция органов госбезопасности (которые в 1934 г. влились в Народный комиссариат внутренних дел, НКВД) значительно расширились в ходе кампаний против кулаков и нэпманов, а также благодаря развитию сети лагерей ГУЛАГа.

Теперь, когда «война» была выиграна, партийное руководство во главе со Сталиным принялось активно продвигать идею возврата к нормальной жизни. Естественно, это была новая нормальность: с коллективизированными деревнями и с дымящими по всей стране заводскими трубами, с городами, возникающими из ниоткуда, с городским пролетариатом, состоящим из недавних крестьян, с усилившимся полицейским надзором и с нависшей надо всеми угрозой еще бо́льших репрессий. Новый лозунг Сталина: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее» – может, и выдавал желаемое за действительное, но, по крайней мере, звучал многообещающе. Карточную систему отменили, и в новых «коммерческих» государственных магазинах появились товары, пусть и недешевые. Крестьянским хозяйствам позволили выращивать на личных огородах незерновые культуры и держать одну корову (но все-таки не лошадь). Разрешили ставить новогодние елки, которые прежде осуждались как буржуазный пережиток; в продаже появились и обручальные кольца, которые ранее постигла та же судьба. Арестованных инженеров молча выпустили на свободу, причем многие из них спокойно заняли свои прежние должности. Студенты снова вернулись к занятиям; профессоров теперь опять надлежало уважать. Профсоюзам предложили переосмыслить свою роль: раньше они должны были отстаивать интересы работников в борьбе с работодателями, теперь же выступали поставщиками и распределителями поощрений для трудящихся вроде путевок в пионерские лагеря и дома отдыха; им позволили даже организовать собственные футбольные команды.

В памяти многих 1930-е годы остались светлым, восхитительным временем детства, обещавшим приключения (любой мог отправиться в далекие края «покорять природу» или «строить социализм») и дарившим ощущение общей цели, которая позволяла подняться над обыденностью. Литература и искусство должны были отражать эту целеустремленность и презрение к обыденности – писателей теперь именовали «инженерами человеческих душ». Метод, в котором им рекомендовалось работать, назывался «социалистическим реализмом» и предполагал умение разглядеть приметы светлого будущего сквозь туман и хаос настоящего; в стилистическом плане дело сводилось к использованию традиционных форм, понятных и привычных массовой аудитории, и к отказу от авангардистских выкрутасов. С точки зрения творческих работников и интеллигенции в целом, в новой, сложившейся после культурной революции норме имелись свои плюсы и минусы. Писать и рисовать по указке – это, конечно, минус, зато щедрое вознаграждение за написанное и нарисованное вкупе с разнообразными привилегиями и высоким социальным статусом, невиданным с царских времен, – это большой плюс. В середине 1930-х гг. казалось, что система использует скорее пряник, чем кнут. Сталин лично благословил возведение высокой культуры и образования на тот постамент, который останется характерной чертой Советского Союза до последних его дней.

Более того, возникла надежда и на политические послабления. Новая советская Конституция, принятая в 1936 г., свидетельствовала, что настало время прекратить борьбу с «классовыми врагами», поскольку враждебные классы уже ликвидированы, а оставшиеся – «неантагонистические». С точки зрения марксистской теории это было сомнительное предположение, но в целом сигнал казался обнадеживающим. Кроме того, Конституция гарантировала гражданам все основные свободы, включая те (например, свободу слова и собраний), которых на тот момент в СССР явно не существовало. Сталин посвятил составлению этого документа массу личного времени и сил, и, судя по тому, какое видное место он занимает в личном архиве Сталина, можно предположить, что автор гордился своим детищем.

Многие считали сталинскую Конституцию циничным пропагандистским приемом, направленным на то, чтобы обмануть Запад, но на самом деле она как минимум в неменьшей степени была адресована советской аудитории. В соответствии с новым подходом к учету мнения населения (который был впервые опробован годом ранее при обсуждении законопроекта о запрете абортов, осуждавшихся всеми слоями населения, кроме городской элиты) проект Конституции вынесли на «всенародное обсуждение», которое широко освещалось в печати: советским гражданам предлагали высказывать свое мнение относительно положений документа, и многие граждане этим предложением действительно воспользовались.

Кроме того, в соответствии с новой Конституцией было объявлено, что на ближайших выборах в советы разрешено будет выдвигать по нескольку кандидатов, – это была попытка «оживить советскую демократию», напоминавшая кампанию середины 1920-х гг. Предыдущий эксперимент провалился из-за того, что среди выдвинутых кандидатов оказалось слишком много «врагов». Будущее должно было показать, не ждет ли новую попытку та же участь.

Одновременно с послаблениями внутри страны аналогичную роль в управляемом из Москвы международном коммунистическом движении должны были сыграть «народные фронты». Бо́льшую часть 1920-х гг. Коминтерн посвятил борьбе с европейскими социал-демократами, но недальновидность такой политики со всей очевидностью проявилась в 1933 г., когда к власти в Германии пришли нацисты; в итоге в 1935 г. – слишком поздно для того, чтобы что-то изменить, – была выдвинута концепция народных фронтов, антифашистских коалиций коммунистических, социалистических и радикальных партий.

Дипломатически в 1930-х гг. Советский Союз также занял более умеренную позицию и избрал курс на примирение: СССР вступил в Лигу наций и восстановил дипломатические отношения с США, разорванные после революции. Нарком иностранных дел Максим Литвинов делал все, что было в его силах, чтобы укрепить антифашистскую коалицию с западными демократиями, хотя сохранявшееся с обеих сторон недоверие серьезно затрудняло его работу.

Наряду с признаками послаблений во многих сферах жизни в середине 1930-х гг. в СССР наблюдались и противоположные тенденции – к усилению политической напряженности. Первая была связана с международной обстановкой. Советский Союз уже давно кричал: «Волки!», заявляя об опасности войны, но с укреплением в центре Европы нацистской Германии – новой силы крайне антикоммунистического и антисоветского характера, которая к тому же твердо намеревалась расширяться на восток, – эта опасность стала реальной, поставив под вопрос саму идею какого бы то ни было возвращения к нормальности. Истоки второй лежали внутри страны: в декабре 1934 г. член политбюро и первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Киров был убит затаившим обиду бывшим комсомольцем. Убийцу задержали на месте, но сразу поползли слухи, как и после гибели президента США Кеннеди в 1960-х гг., что за покушением стоял кто-то еще.

На Западе часто подозревали, что это был Сталин, и Никита Хрущев даже намекал на его вероятную причастность в своем «секретном докладе» 1956 г., но никаких доказательств этому в архивах так и не обнаружилось. Сам Сталин обвинил разгромленную оппозицию, и в итоге Зиновьева и Каменева арестовали по подозрению в заговоре. «Классовых врагов» – обычных в Советском Союзе подозреваемых – на всякий случай массово депортировали из Ленинграда в захолустье силами НКВД. В аппарате Кремля тоже отыскались классовые враги (библиотекарши дворянского происхождения, которые, по мнению Сталина, строили планы отравить партийную верхушку); за это уволили, а затем арестовали главу аппарата, грузина Авеля Енукидзе, старого друга Сталина.

Енукидзе был одним из тех, кто, по словам Сталина, ошибочно поверил, будто в свете великой победы первой пятилетки можно расслабиться, и «теперь позволяют себе передохнуть, подремать». В середине 1930-х гг. на фоне проведения мер по «возвращению к нормальной жизни» все навязчивее зазвучали призывы к бдительности. В январе 1935 г. Каменева и Зиновьева судили за убийство Кирова, но приговор был относительно мягким; полутора годами позже их судили снова, при широкой огласке, на первом из так называемых «Московских процессов», и приговорили к смерти за соучастие в убийстве Кирова и других террористических заговорах.

Одновременно проводилась кампания по «проверке и обмену партийных билетов» – одно из регулярных мероприятий по очистке партийных рядов, которая привела к такому валу исключений за самые разные провинности, включая симпатии к оппозиции, что в некоторых областях к началу 1937 г. насчитывалось больше бывших членов партии, чем действующих, – яркая иллюстрация того парадокса, что способность сталинского режима привлекать восторженных сторонников равнялась лишь его способности превращать сторонников во врагов (реальных или воображаемых). Все эти бывшие коммунисты подлежали внесению в местные черные списки и должны были находиться под наблюдением.

Другой парадокс проявился, когда «демократические» тенденции электоральных реформ середины 1930-х гг. обернулись репрессиями. Политическая напряженность росла, и местные отделения партии все меньше мирились с выдвижением «сомнительных» кандидатов. Никаких официальных объявлений не последовало, но выборы в советы, состоявшиеся в конце 1937 г., проводились уже по старой схеме, с одним кандидатом. Параллельный демократический эксперимент в партии, стартовавший весной 1937 г., не привел почти ни к чему, кроме запугивания рядовых членов (вероятно, вопреки первоначальным намерениям). Время для таких экспериментов было явно неудачным, особенно на фоне Второго московского процесса над бывшими оппозиционерами и призыва прошедшего в феврале – марте пленума ЦК к бдительности по отношению к врагам, не исключая и таких, кто занимает ответственные партийные посты. С учетом того что все партийные руководители подлежали переизбранию, а никаких утвержденных списков кандидатур вышестоящие органы не составили, обязательные предвыборные собрания проходили в обстановке истерического обличительства и почти невыносимого напряжения: никто не понимал, каких кандидатов можно выдвигать без риска для себя. На одном из заводов в российской глубинке 800 членов партийной организации собирались каждый вечер на протяжении месяца с лишним, прежде чем смогли избрать новый партийный комитет.

Карикатура времен Большого террора (1937), художник Ю. Ганф. Граждан призывали срывать маски с затаившихся врагов народа[21]

Кампания террора, которую в западной историографии называют «Большими чистками», а советские граждане часто уклончиво именовали «1937-м», была решительно запущена в начале года на пленуме ЦК, где снова заговорили о саботаже в промышленности, обвинив в нем ее руководителей из числа коммунистов, а также о коррупции и предательстве среди республиканских и областных секретарей партии. Инициатором этого нового раунда террора был, без сомнения, Сталин, хотя сделать доклад на открытии пленума он поручил Молотову. Атмосферу задавал состоявшийся месяцем ранее в Москве второй показательный процесс, очень широко освещавшийся в советской печати. Подсудимых, в число которых попал и заместитель Орджоникидзе в наркомате тяжелой промышленности, обвинили во вредительстве, терроризме, шпионаже и измене; все они сознались, были приговорены к смерти и без промедлений казнены. «Расстрелять, как поганых псов!» – вот знаменитое заявление прокурора Андрея Вышинского. В том же негодующем духе высказывались на митингах по всей стране.

Все последние месяцы 1936 г. Орджоникидзе отчаянно, но безуспешно пытался отвести угрозу от своего заместителя, а потерпев неудачу, покончил с собой – лишь бы не видеть, как уничтожается воспитанная им когорта руководителей советской промышленности. Первыми на линии огня оказались директора предприятий, которых обвиняли во «вредительстве» и в авариях на производстве, а также первые секретари парторганизаций республик и областей (многие из них были еще и членами ЦК партии): последним ставили в вину диктаторские замашки, злоупотребление властью и непотизм. Другими словами, виноваты они были в том, что действовали в соответствии с негласным перечнем своих должностных обязанностей, который сложился в 1930-е гг. Там, где руководители республик были представителями титульной национальности (как на Украине, в Узбекистане, Армении, Грузии и Татарской АССР), их обвиняли еще и в «буржуазном национализме». Их обширные клиентские сети позволяли репрессиям нарастать наподобие снежного кома, пока республика или область полностью не лишалась руководящей прослойки. В Туркмении процесс приобрел такой размах, что республиканской компартии несколько месяцев пришлось обходиться без Центрального комитета.

В июне 1937 г. репрессии добрались и до армии: маршала Михаила Тухачевского и практически все высшее военное командование (за исключением члена политбюро Клима Ворошилова) судили на закрытом процессе, обвинив в сговоре с Германией, и без дальнейших разбирательств расстреляли. Все эти военачальники («Иуды, продавшиеся за фашистские сребреники») и пальцем не шевельнули, чтобы спастись, не говоря уже о том, чтобы избавиться от Сталина, – не единственный в советской истории случай, когда висящее на стене армейское ружье в итоге не выстрелило.

Аресты самых разных представителей элиты, подстегиваемые неослабевающим потоком оппортунистических доносов на руководителей, коллег и соседей, продолжались на протяжении всего 1937 года. Даже члены политбюро с ужасом ожидали полуночного стука в дверь (хотя бо́льшая их часть все-таки уцелела); все обычные правила игры больше не работали, и партийные бонзы уже не могли спасти от ареста ни приближенных, ни членов своих семей. Жертвами террора – чаще всего в результате падения своего политического покровителя – становились и выдающиеся представители творческой интеллигенции. Бродяг, сектантов и рецидивистов рутинно арестовывали в интересах поддержания общественного порядка. Репрессии обрушились на поляков, финнов, немцев и представителей других этнических групп, которых можно было заподозрить в симпатиях к иностранным державам; тех из них, кто проживал вблизи границы, массово депортировали в удаленные районы.

Когда в 1938 г. наметились признаки ослабления террора, в Москве прошел третий показательный процесс, на котором судили Бухарина и бывшего главу ГПУ Генриха Ягоду. Как и раньше, обвиняемые во всем сознались – поступок, который бывший коммунист Артур Кёстлер интерпретировал в своей книге «Слепящая тьма» как последнюю услугу партии со стороны этих верных большевиков. Вероятно, для них это был еще и последний шанс высказаться публично, и оба они, кажется, попытались соединить требуемое признание с замаскированным его опровержением. («Если бы я был шпионом, – сказал Ягода, – то уверяю вас, что десяткам стран пришлось бы распустить свои разведки».)

Подобно средневековой охоте на ведьм, Большой террор приобрел собственную губительную инерцию в обществе, приученном к насилию и подозрительности. Закончить репрессии указанием сверху было, вероятно, значительно сложнее, чем запустить их. Сталин делал это постепенно, позволив террору ослабевать на протяжении всего 1938 года, прежде чем положить ему конец символическим жестом: он приказал Лаврентию Берии, новому наркому внутренних дел, вычистить чистильщиков, т. е. сам НКВД и его прежнего главу, Николая Ежова. И снова ружье на стене не выстрелило: органы госбезопасности не оказали сопротивления своему собственному разгрому. Ежов, попавший в видимую опалу в апреле 1938 г., больше полугода ничего не предпринимал: смиренно ждал, когда его поведут на плаху, и только пил не просыхая, чтобы скоротать время.

Сталину удалось довести Большой террор до его скучного финала, сохранив при этом свой пост и явно укрепив личное влияние, что, надо сказать, было виртуозным политическим трюком. Но ради чего все это было сделано? Молотов, давая интервью в преклонном возрасте, говорил, что репрессии были нужны, чтобы избавиться от потенциальной пятой колонны в преддверии войны. Любые обоснования – уничтожение возможной пятой колонны, поимка иностранных шпионов, необходимость избавиться от балласта в системе управления или расчистить путь наверх новому поколению, закончившему обучение в начале 1930-х гг., – не тянут на оправдание уничтожения большей части армейского командования, правительства, ЦК партии и руководителей промышленности. Но если прибегнуть к излюбленной большевиками аналогии с Великой французской революцией, у революций, похоже, действительно имеется внутренняя логика, которая заставляет их в процессе угасания пожирать собственных детей. К тому же разумно предположить, что террор – в данном случае террор эпохи революции, Гражданской войны, а затем коллективизации – порождает новый террор. В 1934 г. Сталин предупреждал своих коллег в руководстве, что уничтожение классовых врагов – капиталистов, кулаков и прочих – не гарантировало Советскому Союзу безопасности, поскольку отдельные представители этих бывших классов уцелели и не только затаили злобу, но и затаились сами, невидимые для бдительного ока государства. Без сомнения, злобу затаило немало людей – как в партии, так и среди населения в целом, и массовые репрессии можно расценить как средство нейтрализации этих невидимых врагов. Но казнить 700 000 «контрреволюционеров» и отправить в ГУЛАГ еще миллион человек – весьма затратный способ добиться такой цели.

По завершении Большого террора руководящие должности во всех властных структурах – в партии, правительстве, армии и органах безопасности – заняли второпях обученные новобранцы, зачастую вчерашние выпускники пролетарского или крестьянского происхождения с партийными билетами. Архивные фонды за 1939 г. живописуют картину разгромленной, едва функционирующей бюрократии, полной недостающих звеньев и отчаянно пытающейся найти людей, чтобы заткнуть дыры. Процесс передачи опыта был прерван, новые назначенцы не справлялись с обязанностями. Эта ситуация, конечно, была временной: через год или около того все вакансии были заполнены, а люди научились выполнять свою работу. Вероятно, в целом они справлялись с делами даже лучше предшественников, потому что были моложе и более образованны. Но обратите внимание на дату: это 1939 год. После многих лет криков: «Волки!» – на СССР наконец надвигалась война.

23 августа 1939 г. Вячеслав Молотов (только что назначенный народным комиссаром иностранных дел) и его немецкий коллега Иоахим фон Риббентроп подписали Договор о ненападении. Документ обязывал СССР и Германию не атаковать друг друга, а в секретных протоколах к нему две страны признавали сферы обоюдных интересов в Восточной Европе и тем самым развязывали друг другу руки. Большевизм был главным врагом нацистского государства, а фашизм был главным врагом Советского Союза. «Пакт Молотова – Риббентропа» шокировал западный мир, а международное левое движение погрузилось в смятение и занялось самокопанием. Население СССР, однако, встретило договор с облегчением: Сталин «выигрывал время» перед войной, казавшейся практически неизбежной, а может, даже добился того, что Советскому Союзу не придется лезть в драку, пока Франция и Британия сражаются с Гитлером до победного конца. Сам Сталин не верил, что откупился от Гитлера навсегда; он, вероятно, рассчитывал хотя бы на два года: советские Вооруженные силы и оборонная промышленность все еще не оправились после Большого террора и были не готовы к войне.

Хотя в 1930-х гг. СССР пошел на определенное сближение с Западом, с обеих сторон сохранялось огромное недоверие. Нарком иностранных дел Максим Литвинов (предшественник Молотова) и советский посол в Лондоне Иван Майский выступали за сближение с демократиями, но Сталин и Молотов никогда их в этом полностью не поддерживали. Все западные державы, включая Германию, были в их глазах «капиталистическими», одна другой вероломнее. Советское недоверие в отношении Британии и Франции только усилилось в сентябре 1938 г., когда западные державы выбрали на конференции в Мюнхене (куда СССР не пригласили) тактику умиротворения Германии, по сути дав немцам добро на захват принадлежащих Чехословакии Судет и, в более широком смысле, на расширение Lebensraum (в переводе с немецкого – «жизненное пространство») на восток.

Польша, казалось, была следующей в немецком списке. В отличие от британских руководителей, советские не питали особых симпатий к этой стране и к ее правительству, но с геополитической точки зрения Польша служила буфером между Германией и Советским Союзом, и, следовательно, ее судьба крайне интересовала Москву. Согласно секретному протоколу к пакту Молотова – Риббентропа, Советский Союз негласно признавал за Германией право занять западную часть Польши в обмен на свое право присоединить восточную, т. е. территории, уступленные большевиками Польше в 1921 г. Немецкие войска пересекли западную границу Польши 1 сентября 1939 г.; 3 сентября Британия и Франция объявили Германии войну, тогда как Советский Союз сохранил нейтралитет. Две с половиной недели спустя советские войска вступили в Восточную Польшу.

О пакте Молотова – Риббентропа часто пишут как о плоде любви между двумя диктаторами, но доказательств этой любви немного: если бы Гитлер и Сталин хотели подчеркнуть личное сближение, они бы вели переговоры сами, а не посылали своих представителей, причем в случае Сталина это был Молотов, который, встретившись с Гитлером, был, мягко выражаясь, не впечатлен. Хотя резко антинацистский уклон, характерный ранее для советской печати при освещении европейских событий, в целом исчез, он сменился не позитивным отношением, но скорее молчанием по поводу нового партнера. Советское население уловило намек: это был союз не по любви, а по расчету.

Оккупация Восточной Польши, за которой последовала ее быстрая инкорпорация в состав СССР и автоматическое присвоение ее жителям гражданства, стала первым территориальным приобретением Советского государства с конца Гражданской войны. Польские территории разделили между Украинской и Белорусской ССР; их население приросло 23 млн бывших польских граждан. Через пару месяцев советские войска вошли в три прибалтийских государства, которые ранее были провинциями Российской империи, но имели независимость в межвоенный период, а также на часть территории Бессарабии, которая прежде тоже принадлежала Российской империи, но попала под власть Румынии. В итоге Советский Союз пополнился еще четырьмя небольшими республиками – Латвийской, Литовской, Эстонской и Молдавской (так назвали присоединенную часть Румынии).

Казалось, Советскому Союзу удалось создать буферную зону достаточного размера, чтобы отгородиться от воинственной и вынашивающей экспансионистские планы Германии. Выяснилось, однако, что особой пользы стране это не принесло. Попытка добиться от Финляндии того же, что и от прибалтийских государств, натолкнулась на неожиданно жесткое сопротивление, вылившееся зимой 1939–1940 гг. в короткую войну, в которой Красная армия поначалу показала себя очень плохо. Но силы были неравными, и в конце концов победа осталась за СССР: ему отошли некоторые территории, в том числе Карелия, однако Финляндия сохранила свою независимость, а репутация Красной армии серьезно пострадала. К июню 1941 г. немецкие войска были размещены вдоль новой границы с СССР, тогда как советской стороне не хватило времени, чтобы создать там свои оборонительные рубежи. Уже само по себе такое движение войск говорило о вероятности нападения (запланированного, скорее всего, на начало лета, чтобы не завязнуть ни в грязи, ни в снегу), но Сталин получил еще и недвусмысленные предупреждения от британской разведки, а также от советского резидента в Токио Рихарда Зорге. Нет никаких сомнений, что Сталин знал о риске вторжения: историк Ричард Овери подсчитал, что таких предупреждений было как минимум 84, включая сообщения о систематическом нарушении немцами советского воздушного пространства. Однако Сталин, отчаянно пытавшийся не допустить никаких «провокаций», которые немцы могли бы использовать как предлог для атаки, отказался санкционировать какие-либо ответные военные меры. Операция «Барбаросса» началась 22 июня с массированного немецкого удара: бо́льшая часть советских Военно-воздушных сил была уничтожена прямо на земле, соединения вермахта двигались вперед с пугающей скоростью, части Красной армии беспорядочно отступали, а население эвакуировалось (или скорее бежало) вглубь страны.

Уже через несколько дней немецкая армия пересекла новоприобретенные буферные территории и достигла прежних советских границ; спустя неделю немцы были в Минске, столице Белорусской ССР. Вскоре после этого силы противника вошли в Прибалтику и установили там оккупационный режим взамен недавно установленного советского. В августе был взят в кольцо – но не занят – Ленинград. К октябрю немецкая армия достигла окрестностей Москвы.

Сталин сделал рискованную ставку и проиграл – причем поначалу он, похоже, решил, что проиграл все подчистую. Полностью утратив самообладание, он через неделю после начала вторжения уединился на своей подмосковной даче, не отвечая на телефонные звонки, – как и после предыдущей политической катастрофы в своей карьере, когда Ленин жестко раскритиковал его в «политическом завещании» 1924 г. Его отсутствие не было особенной тайной: любой, кто слушал московское радио, догадался бы, что дело нечисто, когда с речью о вторжении в прямой эфир вышел не Сталин, а Молотов. Когда на дачу прибыла делегация политбюро, Сталин подумал, что они приехали его арестовать, – по крайней мере, если верить позднейшим воспоминаниям члена политбюро Анастаса Микояна. «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали» – так якобы сказал Сталин своим коллегам. Они его не арестовали – никто никогда не признал, что такая мысль у кого-то из них вообще была, – но вытащили из прострации и вернули в Москву. 3 июля Сталин выступил по радио с обращением, призванным сплотить нацию, но голос все еще плохо его слушался. Вспомнив православный оборот из своей юности, он обратился к соотечественникам со словами «братья и сестры».

Это было знамением грядущего: война, которую в советской историографии станут называть Великой Отечественной, подавалась теперь как война за спасение России от иностранных захватчиков, а не как война за спасение первого в мире социалистического государства. В своей речи в ноябре 1941 г. Сталин обратился к образам Александра Невского, одолевшего в XIII в. тевтонских рыцарей на льду Чудского озера, и сражавшегося с Наполеоном Александра Суворова. Новый акцент на России, позже уравновешенный во внутренней пропаганде воспеванием многонационального характера советских Вооруженных сил, не встретил серьезного сопротивления со стороны остальных республик (хотя некоторые украинцы глухо протестовали) и, вероятно, помог мобилизовать русское население для ведения войны. Безусловно, в первые месяцы боевой дух нуждался в укреплении: Красная армия в беспорядке отступала, будучи очевидно не в силах остановить продвижение врага, так что по западным областям поползли слухи, что «жидобольшевистский» режим наконец-то вот-вот падет. Армия столкнулась с массовым дезертирством и переходом на сторону противника, а большинство населения оккупированных Германией территорий поначалу, казалось, готово было смириться с присутствием немцев и прониклось к ним враждебностью, только столкнувшись с жестокостью оккупантов. Некоторые, однако, по-своему реагировали на начало войны, которой так долго ждали и боялись. Кое-какие представители советской интеллигенции позже вспоминали об ощущении, близком к облегчению: это было ужасно, но не так ужасно, как террор конца 1930-х гг., поскольку теперь хотя бы имелся реальный враг, с которым можно было бороться. В армии вернули «фронтовые сто грамм», которые помогали сохранять боевой дух и поддерживали военную (и революционную) традицию укрепления мужской дружбы за выпивкой.

Невероятным образом Москва в октябре не пала, хотя правительственные учреждения, как и многие из москвичей, были эвакуированы на восток. Сталин тоже планировал уехать, но в итоге отказался от этой мысли. Оставшиеся жители города вступали добровольцами в отряды «народного ополчения», а в последний момент прибыли свежие регулярные части из Сибири; однако многие приписывают этот успех Красной армии в первую очередь «генералу Морозу», стараниями которого вспомогательные подразделения и линии снабжения немецкой армии увязли в снегу.

Немцы наступали по трем направлениям: северное острие атаки было нацелено на Москву, а южное тянулось к Баку с его месторождениями нефти. К концу 1942 г. на восток было эвакуировано около 12 млн советских граждан; правительство руководило страной с берегов Волги, из Куйбышева (нынешняя Самара); немцы целиком оккупировали Украину, Белоруссию, прибалтийские республики и Молдавию, а также значительные территории на юге России, Крым и частично Кавказ, т. е. 40 % европейской территории Советского Союза, где до начала войны проживало 45 % населения страны. Миллионы советских солдат попали в плен; миллионы граждан были угнаны на принудительные работы в Германию.

Ход войны в январе 1943 г. переломила битва за приволжский Сталинград. После нескольких недель боев на улицах города Красной армии удалось разбить и окружить армию генерала Фридриха Паулюса, взяв в плен и его самого. С этого момента началось долгое, мучительное отступление немцев на запад, продлившееся куда больше года. С 1941 г. СССР находился в союзе с Британией и США (Франция сопротивлялась недолго и уже в 1940 г. была оккупирована немцами), но второй, западный фронт, который мог ослабить давление на Советский Союз, все еще не был открыт, несмотря на страстные мольбы Москвы и бесконечные обещания западных держав. Восточный союзник Германии, Япония, еще в начале 1930-х гг. заняла китайскую провинцию Маньчжурия, спровоцировав приграничные столкновения, а в 1939 г. схлестнулась с Советским Союзом в боях на Халхин-Голе, где советскими войсками командовал подающий надежды генерал Георгий Жуков. Победа Красной армии убедительно доказала японцам, что легкой добычи им тут не видать, и в апреле 1941 г. СССР и Япония подписали пакт о нейтралитете. Обе стороны соблюдали этот договор на протяжении всей войны, однако советские руководители постоянно опасались, что Япония может его нарушить и втянуть их в войну на два фронта.

Немецкая оккупация территории СССР во время Второй мировой войны[22]

Во время войны страной управлял специально созданный чрезвычайный орган – Государственный комитет обороны (ГКО) под председательством Сталина, в оперативное бюро которого входили Молотов, Берия (возглавлявший органы госбезопасности), Микоян и новый кандидат в члены политбюро Георгий Маленков. Внутри ГКО функции негласно распределились так: Сталин был главным по военным вопросам, а остальные сосредоточились на управлении военной экономикой, причем их успехи иначе как выдающимися не назовешь. Сталин не имел непосредственного опыта командования войсками, но сам он считал себя экспертом, поскольку в Гражданскую осуществлял политическое руководство различными фронтами Красной армии, и проявлял большую практическую заинтересованность в определении хода войны. Иногда его вмешательство оказывалось контрпродуктивным или даже крайне вредным (как в июне 1941 г., когда он отказался отдать приказ о своевременном отступлении), однако он все же сумел наладить эффективное взаимодействие с группой талантливых полководцев, проявивших себя в годы войны, прежде всего с победителем при Халхин-Голе Жуковым и Константином Рокоссовским (которого только что выпустили из тюрьмы, куда отправили в годы Большого террора как «врага народа»). Сталин и Молотов были единственными гражданскими членами Ставки верховного главнокомандования, возглавлял которую маршал Семен Тимошенко (впрочем, вскоре уступивший эту роль Сталину). Как и в Гражданскую, Сталин, наряду со многими коллегами по политбюро, носил военную форму, хотя звание генералиссимуса он принял только после победного окончания войны.

Пока Сталин был поглощен проблемами фронта, его политбюро – в целом все те же десять или около того мужчин, составлявшие его окружение с 1920-х гг., плюс несколько новичков вроде Хрущева и Берии – занялось делами тыла. Как вспоминал потом Микоян, они трудились слаженно и продуктивно: довоенная атмосфера всеобщей подозрительности рассеялась, а Сталин начал прислушиваться к окружающим и даже позволял себя переубеждать. Секретари региональных отделений партии несли еще бо́льшую, чем прежде, ответственность и часто пользовались значительной свободой действий. На каждом уровне системы партийные руководители работали в тесном контакте с военными, в результате чего складывались не только профессиональные, но и личные связи, которые сохранятся и в послевоенный период.

Необычно покладистый внутри страны, на мировой сцене Сталин внезапно показал себя харизматической фигурой. Этот бывший таинственный затворник, который никогда не встречался лично с другими мировыми лидерами, быстро установил продуктивные рабочие отношения с премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем и президентом США Франклином Рузвельтом и, более того, добился их уважения. В странах антигитлеровской коалиции ранее демонизируемого советского лидера теперь изображали как добродушного «дядюшку Джо» с трубкой в зубах. Похожий сдвиг в советском общественном сознании – судя по всему, наполовину спонтанный, наполовину срежиссированный властями – изменил в лучшую сторону отношение к союзникам, особенно к Америке и Рузвельту (Черчиллю не забыли выступлений в поддержку британской интервенции в Гражданскую войну).

Великая Отечественная опять-таки была прежде всего мужским делом. Однако, в отличие от Гражданской, вклад женщин, на которых держалось все функционирование тыла, получил признание, а доля женщин среди членов партии выросла на несколько процентов (достигнув к 1945 г. 18 %). Героинь сопротивления на оккупированных Германией территориях прославляли как мучениц. Тем не менее ключевым женским образом, связанным с войной, была скорбящая мать, и женщинам действительно было о ком горевать: в мясорубке войны миллионами гибли их мужья и сыновья. Огромное большинство погибших на войне были мужчинами, так что целому поколению советских женщин пришлось прожить жизнь в одиночестве – пусть часто и матерями-одиночками. Первая после войны перепись населения, проведенная в 1959 г., показала, что женское население РСФСР, Украинской и Белорусской ССР превышает мужское более чем на 20 млн человек.

Власти СССР действовали предсказуемо беспощадно: опасаясь, что советские войска станут массово складывать оружие и сдаваться немцам, Сталин еще в самом начале войны заявил, что любой, кто позволит взять себя в плен, – предатель, а значит, и сам он, и его семья понесут наказание. Однако, вероятно к удивлению Сталина, русское население энергично встало на защиту страны; не попавшие в зону оккупации неславянские народы, чью поддержку усилий русского «старшего брата» оценили по достоинству уже после первых месяцев войны, казалось, сделали то же самое. (В Казахстане, например, даже в первые постсоветские годы, когда школьные учебники переписывали в угоду более националистической версии истории страны, глава, посвященная Второй мировой войне, была проникнута духом советского патриотизма, сплотившего народы в желании вышвырнуть захватчиков со своей земли.)

На оккупированных территориях все, конечно, было немного иначе. Немцы отыскали немалое число коллаборационистов на Украине, в Белоруссии и на юге России. На оккупированной Украине действовали «походные группы» Организации украинских националистов (ОУН), которую возглавлял Степан Бандера; штаб-квартира ОУН находилась в оккупированной немцами Польше, а действия организации координировала немецкая военная разведка. На последних этапах войны отступавшие вместе с немецкой армией казаки, татары и калмыки составляли заметную часть ее новобранцев. Когда советские войска отвоевали Кавказ и Крым, ряд проживавших там народов, в том числе чеченцы и крымские татары, были объявлены «предателями» и депортированы в Среднюю Азию; подготовленная Берией операция была проведена, как всегда, безжалостно и эффективно. Одним из незапланированных последствий этого мероприятия стало небывалое этническое разнообразие в таких регионах, как Казахстан: непокорные чеченцы и трудолюбивые этнические немцы (депортированные из Поволжья еще в начале войны) смешивались с местными казахами и давно обосновавшимися там русскими и украинскими переселенцами.

Советский пропагандистский плакат 1942 г.[23]

В апреле 1943 г. немцы обнаружили в Катынском лесу под Смоленском массовые захоронения польских офицеров и сообщили об этом как о примере советских зверств. Так оно и было, хотя советские пропагандисты все яростно отрицали, возлагая вину на самих немцев, и многие в странах-союзницах предпочитали им верить. Польских офицеров взяли в плен еще в 1939 г., когда СССР оккупировал Восточную Польшу, а расстреляли, скорее всего, весной 1940 г. Исторически непростые отношения СССР и Польши не улучшились и тогда, когда преследующие отступающих немцев советские войска летом 1944 г. подошли к польским границам. Желая сделать освобождение от немецкой оккупации достижением не только Красной армии, но и польской нации и одновременно надеясь на советскую военную поддержку, подпольная Армия Крайова подняла восстание в Варшаве. Однако советские части под командованием генерала Рокоссовского не торопились форсировать Вислу, ссылаясь на слишком растянутые линии снабжения. Войдя на территорию Польши, советские войска первыми из союзников добрались до нацистских концентрационных лагерей Майданек и Освенцим и освободили их: Майданек – в июле 1944 г., а Освенцим – в январе 1945 г. Двигаясь на запад вместе с армией, легендарные советские военные корреспонденты Илья Эренбург и Василий Гроссман, оба евреи по национальности, опубликовали шокирующие детальные репортажи, поведавшие миру о холокосте.

Советские солдаты водружают красное знамя над Рейхстагом в Берлине 2 мая 1945 г. Фотография Евгения Халдея[24]

Армии стран-союзниц наперегонки рвались к Берлину, но первыми до города дошли советские солдаты, которые 30 апреля 1945 г. гордо водрузили над Рейхстагом красный флаг. Вот она, долгожданная победа! И одновременно, казалось бы, окончательное доказательство права на существование советской власти. Однако Сталин, видимо, считал, что удержался лишь чудом. В мае, на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии, он признал, что, учитывая сделанные правительством в начале войны ошибки и последовавшую оккупацию немцами значительной части страны, «иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство». Но «наш советский народ, и прежде всего русский народ» не пошел на это. С необычной для себя скромностью Сталин поднял тост за русский народ и поблагодарил его за доверие.

Впервые Парад Победы на Красной площади в Москве прошел 24 июня 1945 г. Гвоздем программы стал маршал Жуков верхом на белом коне. (Сталин, не уверенный, что в свои 66 лет сумеет достойно держаться в седле, отказался от этой чести.) Тогда-то и родилась героическая традиция, которая станет стержнем национальной идентичности не только в СССР, но и в постсоветской Российской Федерации. С 1946 г. День Победы, 9 Мая, отмечался на Красной площади практически ежегодно. Советские люди воспринимали Победу как славный подвиг, который дался их стране огромными жертвами и, по сути, был совершен ею одной: роль союзников в боевых действиях в Европе была, по их мнению, второстепенной, а войну на Тихом океане вообще принято было считать не более чем проходным эпизодом. Эта версия событий, конечно, отличалась от версии западных стран, но и они признавали, что вклад Советского Союза в Победу был решающим, а потери – огромными.

Бравый маршал Жуков на белом коне на Параде Победы в Москве, 24 июня 1945 г.[25]

До войны Советский Союз считался на международной арене изгоем, но к моменту ее окончания он был уже набирающей силой сверхдержавой. Большая тройка – Сталин, Черчилль и Рузвельт – в общих чертах определила устройство послевоенного мира на встрече, состоявшейся в феврале 1945 г. в Ялте. (Даже выбор места говорил о новом статусе страны: Сталин не любил летать и не хотел выезжать за рубеж, поэтому отправиться в дорогу пришлось Черчиллю и тяжелобольному Рузвельту.) В Ялте западные союзники согласились с приоритетом интересов СССР в Восточной Европе, подготовив почву для создания гигантской буферной зоны, защищавшей Советский Союз от любой возможной агрессии со стороны Германии в будущем. Однако с учетом стремительного заката Британской империи очень быстро стало ясно, что Большая тройка превращается в Большую двойку. Прямо посреди Потсдамской конференции в июле 1945 г. Черчилль проиграл парламентские выборы и лишился должности премьер-министра. Ведущими державами послевоенного мира станут Соединенные Штаты Америки и Советский Союз – теперь уже не союзники, но идеологические и геополитические противники.

Баланс сил склонялся в сторону Америки, особенно в первые годы холодной войны. США вышли из Второй мировой войны богатой и сильной державой, уверенной, что ее демократические принципы и образ жизни обеспечивают ей моральное превосходство над коммунизмом; к тому же атомная бомба в то время имелась только у американцев. Советский Союз война оставила бедным, с разрушенной экономикой, без ядерного оружия (хотя Берия и его ученые уже вовсю над этим работали) и так же твердо уверенным в собственном моральном превосходстве. Теперь Советский Союз был защищен от западной агрессии буфером в виде группы зависимых от него стран в Восточной Европе. Поначалу в Москве надеялись (а в Вашингтоне – опасались), что Западная Европа, в частности Франция и Италия, где были очень популярны местные коммунистические партии, а также, возможно, будущая объединенная Германия, последует советскому примеру и выберет коммунистический путь. «Мы предполагали, что там свершится социальная революция, будет ликвидировано капиталистическое господство, возникнет пролетарское государство, которое будет руководствоваться марксистско-ленинским учением, установится диктатура пролетариата. Это было нашей мечтой», – вспоминал позже Хрущев. Увы, в дело вмешались США со своим планом Маршалла, подразумевавшим гигантские экономические субсидии разоренной Европе: «Капитализм продемонстрировал свою живучесть и остановил шедший процесс. Мы были разочарованы». Где революция действительно победила, так это в странах Азии: в 1948 г. Ким Чен Ир при поддержке СССР установил коммунистический режим в Северной Корее, а в 1949 г. коммунисты Мао Цзэдуна пришли к власти в Китае (причем своими силами, помощь Москвы была минимальной). Такой поворот можно было только приветствовать – при условии, что Китай не забудет, что он в мировом коммунистическом движении лишь младший брат; но радость, с которой эти события встретили в СССР, не идет ни в какое сравнение с почти истерической паникой, какую они вызвали в США.

Сталин на Потсдамской конференции, июль – август 1945 г.[26]

Присоединиться к плану Маршалла Советскому Союзу всерьез не предлагали, а восточноевропейские страны отказались от него под давлением Москвы. При этом советские военные потери были чудовищными, а задача восстановления страны – чрезвычайно сложной. Число погибших сегодня оценивают в 27–28 млн человек (хотя во времена Сталина официально говорилось лишь о 7 млн, чтобы не создавать впечатления слабости страны). 12 млн человек, эвакуированных в годы войны на восток, должны были вернуться домой, а бо́льшая часть восьмимиллионной армии военного времени подлежала демобилизации. Еще 5 млн советских граждан, взятых в плен или угнанных на принудительные работы, встретили конец войны в Германии. С некоторыми трудностями СССР удалось репатриировать четыре с лишним миллиона из них, но около полумиллиона человек остались в капиталистическом мире, присоединившись к антисоветским эмигрантам «первой волны», уехавшим в начале 1920-х гг. Сам масштаб пришедших в движение масс людей позволяет осознать размах неразберихи. Продлившаяся три с лишним года немецкая блокада Ленинграда, второго по величине города Советского Союза, привела к гибели значительной части его населения. Если опираться на советские данные, то по стране в целом была уничтожена почти треть довоенных промышленных мощностей, а на оккупированных территориях, где отступавшие немцы использовали тактику выжженной земли, эта доля доходила до двух третей.

После того как в странах Восточной Европы под малоизящным нажимом установились контролируемые Москвой режимы, в разной степени коммунистические и в разной степени непопулярные среди населения, этот регион стал постоянным камнем преткновения между СССР и западными союзниками. Ялтинские соглашения с самого начала подразумевали формирование в Восточной Европе «советского блока», но восприятие этого факта на Западе – и особенно в США с их мощными национальными лобби – к тому времени стало совсем иным. В 1947 г. в своей знаменитой речи в Фултоне, штат Миссури, Черчилль, который тогда не был премьер-министром, но явно действовал при закулисном одобрении американского и британского руководства, заговорил о «железном занавесе», разделившем континент, который из-за советских «экспансионистских устремлений и настойчивых стараний обратить весь мир в свою веру» был уже «не той демократической Европой, ради построения которой мы сражались в войне». Скандал с перебежчиком Игорем Гузенко, советским шифровальщиком, передавшим секретные документы властям Канады, до предела накалил шпионские страсти, а охота, объявленная сенатором Джозефом Маккарти на коммунистических агентов влияния в Госдепартаменте США и американской армии, породила еще больше тревоги и хаоса. Блокада Западного Берлина советскими войсками в 1948 г. чуть было не переросла в войну; обеспокоенность Запада резко возросла, когда Советский Союз, догнав Америку, успешно испытал собственную атомную бомбу. В 1952 г. американцы казнили двух нью-йоркских евреев, Юлиуса и Этель Розенберг, за передачу СССР американских атомных секретов. В 1953 г. курируемая Берией группа советских ученых во главе с Игорем Курчатовым создала водородную бомбу. Третья мировая война и сопутствующая ей невообразимая ядерная катастрофа казались многим не только возможными, но и вполне вероятными.

В годы войны советские люди питали надежду, что победа, если она случится, принесет с собой послабления и общее улучшение жизни. Даже Микоян, близкий к Сталину член политбюро, надеялся, что «товарищеский демократизм», сложившийся в годы войны, продолжит работать и в мирные годы. На самом же деле, учитывая напряженную международную обстановку и стоящую перед страной сложнейшую задачу восстановления экономики без внешней помощи, рассчитывать на легкую жизнь не приходилось. Образованных людей, которые верили, что после войны смягчится цензура, ждало разочарование. Крестьян, которые ждали, что им разрешат оставить себе личные земельные наделы, розданные было в годы войны, загнали обратно в колхозы, и их уровень жизни снова упал. Насильно рекрутированные работники («Трудармия») – колхозники, городские подростки и бывшие остарбайтеры, вернувшиеся с принудительных работ в Европе, – а также заключенные постоянно растущего ГУЛАГа составляли еще бо́льшую долю трудовых ресурсов, чем в довоенные годы. В 1946–1947 гг. экономические беды СССР усугубились голодом, обрушившимся на западные регионы страны; государственные меры по его преодолению были не такими безжалостными, как в прошлый раз, в 1933 г., но он стал тяжелым ударом на фоне послевоенной разрухи.

СССР и Восточная Европа, 1938–1948 гг.[27]

Состав коммунистической партии изменился, число ее членов значительно выросло: в последние предвоенные годы в нее влилось почти 2 млн человек; еще примерно столько же добавилось во время войны, и в 1945 г. число членов партии составило 5,8 млн. В «призыве 1938 года», который влился в партию после Большого террора, было много молодых управленцев и специалистов, превосходивших своих предшественников по уровню образования, а новоиспеченные коммунисты, вступившие в партию во время войны, привнесли в нее дух фронтового товарищества, который занял центральное место в партийной культуре (как, с поправкой на иную эпоху, случилось и после Гражданской войны). Влияние молодых партийных специалистов чувствовалось и в высших эшелонах власти; как выяснила при изучении архивов историк Джули Хесслер, группа молодых «просвещенных бюрократов» из Министерства финансов обсуждала идею легализовать в городах частное предпринимательство, чтобы обложить его потом налогами, – радикальное в своем реформаторстве предложение, которым не воспользовались, но и авторов его наказывать не стали. В послевоенные годы по мере увеличения объема государственного бюджета росли и ассигнования на социальное обеспечение, образование и общественное здравоохранение. Число врачей на душу населения удвоилось за 1940-е гг., а в период с 1950 по 1956 г. выросло еще на треть, достигнув чуть ли не самого высокого в мире уровня на тот момент. По мнению историка Кристофера Бертона, в этот период советская система общественного здравоохранения, в 1930-е гг. разделенная на множество подуровней привилегированности и доступа, наконец-то стала работать как единое целое и начала движение к обеспечению всеобщего медицинского обслуживания.

Как это ни удивительно, признаки либерализации обнаруживались в целом ряде сфер послевоенной жизни. В конце войны власти разрешили возобновить службы во многих православных храмах, вызвав небольшое религиозное возрождение. Те, кому в период позднего сталинизма повезло учиться в Московском государственном университете (в их числе были Михаил Горбачев и его жена Раиса), чувствовали себя частью исключительно привилегированного поколения, которому после великой Победы предстояло завершить построение социализма в СССР и исправить все довоенные ошибки; ровесники Горбачева всю жизнь будут оглядываться на свою молодость как на время надежд, интеллектуальных исканий и идеализма. Одной из самых престижных дисциплин в московских вузах стала американистика. Именно ее изучала и дочь Сталина Светлана в компании других отпрысков членов политбюро; эта молодежь вскоре влюбится в произведения Эрнеста Хемингуэя. Отчеты служб безопасности о «настроениях населения», заменявшие в СССР опросы общественного мнения, постоянно сообщали о симпатиях к Америке – «к ее народу, но не властям»; симпатии эти, вопреки холодной войне, сохранятся на многие десятилетия.

Другой тип либерализации можно усмотреть в расцвете взяточничества и коррупции: скандалы случались даже в высших судах. Мошенникам было раздолье; один из них (только что вышедший из ГУЛАГа безногий инвалид) так бесстыдно вытягивал деньги и дефицитные товары из министерств, прикидываясь «раненым героем войны», что ему было посвящено детальное и проникнутое чуть ли не сочувствием описание в одном из донесений, которые еженедельно поступали Сталину. Возможно, не является совпадением то, что невероятно популярный роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова, повествующий о подвигах вымышленного афериста Остапа Бендера, временно попал под запрет в следующем году.

В первые годы холодной войны западные журналисты, всегда жаждущие обнаружить ростки либерализации и вестернизации, публиковали слухи, будто старый и больной Сталин скоро уступит свой пост предположительно более либеральному Молотову. Эти сообщения, особенно обидные из-за их недостоверности, поставили Молотова в опасное положение и ослабили его политические позиции. Однако Сталин действительно старел. В конце 1945 г. он, по-видимому, перенес сердечный приступ. По причине слабого здоровья он теперь месяцами жил на юге, и даже в Москве его повседневная рабочая нагрузка – до того времени впечатляющая – резко сократилась. Он все реже вмешивался в политические дискуссии (хотя уж если вмешивался, то с не меньшим эффектом), и его коллеги по политбюро в целом были вольны самостоятельно и почти без помех руководить вверенными им сферами (тяжелой промышленностью, сельским хозяйством, торговлей и т. д.). Политическую элиту больше не подвергали массовым репрессиям, хотя местные чистки случались, например «ленинградское дело», положившее конец карьере подающего надежды молодого политика Николая Вознесенского. В новоприобретенных областях Западной Украины и Прибалтики жесткой рукой проводили советизацию, которая по ощущениям часто мало отличалась от русификации. В Узбекистане, впрочем, прежнее партийное руководство местного происхождения сменилось после Большого террора новым поколением – также местными уроженцами, но получившими уже советское образование. Теперь уже им приходилось играть роль посредников между Москвой и традиционалистски настроенным мусульманским населением.

По правилам уже знакомой нам диалектики, либеральные тенденции в эпоху позднего сталинизма сосуществовали с репрессивными: например, продвигавшему безумные теории ученому-агроному Трофиму Лысенко удалось добиться официального одобрения развернутой им кампании против генетики. Креативность в науке и искусстве не приветствовалась и всячески пресекалась. С подачи государства усиливалась ксенофобия: школьников учили, что радио изобрел не итальянец Гульельмо Маркони, а русский Александр Попов. Контактировать с иностранцами стало опасно, а браки советских граждан с ними были запрещены законом.

Самой тревожной тенденцией стал подъем антисемитизма, который, судя по всему, был санкционирован сверху. Антисемитизм являлся в России привычным явлением; до революции он нередко выливался в погромы. Однако большевики, среди которых было немало евреев, исторически не были склонны к антисемитизму в форме дискриминации по национальному признаку и, как правило, сторонились его. В сталинском политбюро был только один еврей (Каганович), но больше чем у половины членов политбюро имелись жены, невестки или зятья еврейской национальности. Советская интеллигенция, сформировавшаяся в 1930-е гг., в значительной степени состояла из евреев и антисемитизма не приветствовала. Тем более ненормальным и шокирующим казался советской элите – но не широким слоям населения – крен к полуофициальному антисемитизму, наметившийся в конце 1940-х гг. Надо признать, что рост антисемитских настроений в народе наметился уже и в военные годы. С территориальными приобретениями, последовавшими за подписанием в 1939 г. Договора о ненападении с Германией, в состав советского населения влились 2 млн евреев Западной Белоруссии и Западной Украины – и неизвестное число антисемитов из тех же регионов. После вторжения немцев многие из этих евреев бежали или были эвакуированы в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию. Вскоре в Москву начали поступать тревожные сведения о росте антисемитизма в местах, где в прежние времена и евреев-то не было. В народе ходили слухи, что «евреи пересиживают войну в Ташкенте», пока русские принимают на себя основной удар.

Официальная установка, порицающая антисемитизм, не изменилась, но в 1947 г. кампания против иностранного влияния, поначалу просто ксенофобская, приобрела отчетливо антисемитские обертона, а евреев стали завуалированно называть «безродными космополитами». Еврейский антифашистский комитет, созданный в годы войны как инструмент международной пропаганды и сбора денежных средств, был распущен; его лидеры – вместе с их высокопоставленным политическим покровителем Соломоном Лозовским – подверглись арестам, а летом 1952 г. были осуждены на закрытом судебном процессе за измену родине и расстреляны. Драматичной кульминацией происходящего стало разоблачение «заговора врачей»: в декабре 1952 г. пресса сообщила о раскрытии преступной группы сотрудников Кремлевской больницы, которые якобы работали на иностранные разведки и планировали убийства членов политбюро. Газеты, конечно, не упоминали национальной принадлежности обвиняемых, но их отчества и фамилии говорили сами за себя. Профессиональные обличители подхватили антисемитскую тему, упирая на еврейские привилегии и коррупцию; одновременно распространился слух, будто правительство собирается выслать всех евреев в отдаленные районы страны, заставив их повторить судьбу «предателей» вроде чеченцев и крымских татар, депортированных во время войны.

Едва прикрытая антисемитская кампания была, по всей видимости, личной инициативой Сталина и ошарашила чуть ли не все его политбюро. Она совпала по времени с упорными попытками вождя ослабить кое-кого из своих ближайших соратников, в частности Молотова, Ворошилова и Микояна, обвинив их в сотрудничестве с американцами и евреями. И Молотов, и Микоян действительно тесно контактировали с американцами, учитывая, что один был министром иностранных дел, а второй – министром внешней торговли. К еврейскому вопросу все это привязали потому, что новообразованное государство Израиль, создание которого Сталин поддерживал, де-факто стало теперь союзником Америки. Жену Молотова, еврейку, в 1949 г. арестовали, обвинили в симпатиях к сионистам и отправили в ссылку, но угроза нависла не над одним только Молотовым. Больное воображение, в 1936–1938 гг. усматривавшее связь практически всех бывших оппозиционеров, будь они левыми или правыми, с Троцким и его предполагаемыми кураторами из иностранных разведок, безо всякого труда отыскало бы повод осудить Берию (последовательного сторонника Израиля в политбюро), Кагановича (еврея), Маленкова (чья дочь была замужем за внуком Лозовского) и бог знает кого еще на новом московском процессе, который Сталин, по всей видимости, готовил. Это объясняет поразительное само по себе поведение членов политбюро, ни один из которых не поддержал Сталина, когда в конце 1952 г. тот попытался устроить обструкцию Молотову и Микояну.

Напряжение между двумя сверхдержавами стабильно нарастало. И у той и у другой теперь имелась атомная бомба, а численный состав Советской армии с 1948 по 1953 г. вырос с менее чем 3 млн человек до более чем 5 млн. В середине 1950 г. Северная Корея, сателлит Советского Союза, вторглась в Южную Корею, сателлит США, – справедливости ради надо отметить, вопреки настоятельным советам Сталина. В последовавшей за этим трехлетней корейской войне Советский Союз официально участия не принимал, а вот Америка и Китай оказались вовлечены в военные действия с противоположных сторон. Опасения США по поводу распространения коммунизма по всему миру привели к нарастанию в республиканской партии решимости нарушить ялтинские договоренности и освободить «порабощенные народы» социалистического блока. Как писал в своих воспоминаниях Хрущев, «в дни перед смертью Сталина мы верили, что Америка вторгнется в Советский Союз и начнется война». Лично Сталин был объят страхом и (как и в 1941 г.) отчаянно пытался не дать ни единого предлога для нападения. Можно предположить, что подобные настроения были реакцией на освободительную риторику Джона Фостера Даллеса, занявшего пост госсекретаря США после победы республиканца Дуайта Эйзенхауэра на президентских выборах в ноябре 1952 г. Даже если в ретроспективе эта реакция видится слишком острой, реальности страха это не умаляет. Из Кремля казалось, что неясные опасности надвигаются со всех сторон – что любой встречный на лошади может оказаться всадником апокалипсиса.

Конец был действительно близок, однако им оказался не Судный день и даже не вторжение капиталистов. Мы никогда не узнаем, к чему привели бы процессы, шедшие в СССР зимой 1952–1953 гг., потому что их прервал сам Божий промысел: 5 марта 1953 г. Сталин умер. Обстоятельства смерти Сталина, которого поразил инсульт, когда он был один на даче, обессмертил Армандо Иануччи в фильме 2017 г. «Смерть Сталина»: несмотря на свое презрение к деталям, автор прекрасно уловил мрачную иронию ситуации. Члены политбюро, спешно созванные, когда Сталина обнаружили на полу без сознания, не торопились звать докторов – да и кого им было звать, если большинство кремлевских врачей, включая личного врача Сталина, сидели по тюрьмам? Какое бы облегчение ни испытали некоторые члены политбюро из-за предполагаемой смерти Сталина, у нас нет никаких доказательств, что один или несколько из них были к ней причастны. Коллеги сообща поучаствовали в неловком бдении у постели больного, причем руководство ситуацией в целом взял на себя Берия. Но еще до того, как Сталин испустил последний вздох, все они – в том числе недавние изгои Молотов и Микоян – встретились в его кабинете в Кремле, чтобы определить состав нового правительства и составить официальное сообщение для прессы. Это была до странности рутинная работа; апокалиптические предчувствия, судя по всему, сгинули вместе с вождем. В Советском Союзе установилось новое «коллективное руководство» – по сути, сталинское политбюро без Сталина. Чем этот парадокс обернется на практике, стране еще предстояло узнать.

Каждый советский гражданин всю жизнь помнил, где он находился, когда услышал новость о смерти Сталина, – как американцы помнили день убийства президента Кеннеди. Кое-кто, конечно, втайне ликовал, но для многих первой реакцией была скорбь, соединенная со страхом перед будущим: как мы будем жить без сталинской заботы? Похороны были омрачены страшной давкой на улицах Москвы, куда люди выходили в надежде в последний раз увидеть вождя или просто удовлетворить свое любопытство. Характерное для советской истории предвосхищение будущего состояло в том, на улицах собралась не толпа протестующих и даже не толпа почитателей, но скорее толпа в поисках смысла. Тем не менее множество людей было затоптано до смерти, и случившееся оставило предчувствие беды.

Людям, поверхностно знакомым с историей СССР, обычно представляется, что с уходом со сцены тирана Сталина на нее тут же взошел реформатор Хрущев. Но все было куда сложнее. Именно сталинское политбюро, где Хрущев занимал примерно пятую ступеньку иерархической лестницы, коллективно выступило с программой немедленных радикальных реформ, такой целостной и всеохватной, что можно было подумать, будто ее составили заранее. Никто из них ни в чем подобном никогда не признался, а учитывая степень надзора, под которым им приходилось существовать в последние годы жизни Сталина, это было бы невероятно рискованно. При этом нет сомнений, что в кругу сталинских соратников подспудно зрел консенсус относительно необходимости глубоких перемен – «когда придет время».

И современники, и историки обычно считали ближайших политических сподвижников Сталина кучкой безвольных прихвостней и соглашателей, абсолютно неспособных ему противиться. Средний возраст этих мужчин – Молотова, Микояна, Хрущева, Берии, Ворошилова, Кагановича, Маленкова – приближался к 60 годам; Ворошилов (родившийся в 1881 г.) был самым старшим из них, а Маленков (родившийся в 1901 г.) – самым младшим. Они пережили Большой террор, будучи одновременно и его соучастниками, и потенциальными жертвами; бок о бок трудились со Сталиным во время войны; выстояли в нелегкие послевоенные годы, когда Сталин часто отсутствовал, вел себя все более непредсказуемо, а под конец, вероятно, жаждал их крови. Можно было бы подумать, будто верность Сталину записана у них на подкорке, но, несмотря на то что ни один из них никогда полностью от него не отрекся, большинство в глубине души явно таило сомнения и лелеяло обиды. Красноречивую историю вспоминал во взрослом возрасте сын члена политбюро Степан Микоян: желая произвести впечатление на отца, он рассказал тому, что отдал дань последнего уважения телу Сталина, выставленному для прощания. «Ну и зря!» – сухо ответил отец. Степан, которого учили благоговеть перед Сталиным, опешил: «Это был первый ясный сигнал о том, что к Сталину может быть критическое отношение и мой отец именно так настроен».

В новой структуре управления Маленков занял высший государственный пост председателя Совета министров; Берия, который, как и раньше, возглавлял органы госбезопасности, казался самой энергичной фигурой; а Молотов, восстановленный в должности министра иностранных дел, обладал наибольшим политическим опытом. Микоян отвечал за торговлю, Булганин – за оборону (причем его заместителями были прославленные в боях Второй мировой маршалы Александр Василевский и Георгий Жуков), а Хрущев стал секретарем (но не генеральным секретарем, как Сталин) ЦК.

Уже через два дня после похорон Сталина Берия приказал вернуть из казахстанской ссылки жену Молотова, позволив ей воссоединиться с мужем. Немедленно начались радикальные политические реформы, которые следовали одна за другой с головокружительной скоростью. По инициативе Берии судебный процесс по «делу врачей» прекратили, подсудимых выпустили на свободу, а об их освобождении сообщили в газетах. Далее – также по предложению Берии – объявили массовую амнистию узников ГУЛАГа, начавшуюся с освобождения миллиона «неполитических» заключенных, вслед за которыми, пусть и не сразу, стали выпускать политических. Программу русификации прибалтийских республик развернули вспять: Берия настаивал на скорейшем продвижении местных уроженцев (когда латвийские органы госбезопасности сообщили, что в республике кончились кандидаты, не значившиеся в черных списках как националисты, Берия ответил, что это неважно). Имя Сталина, которым до той поры пестрили страницы газет, внезапно исчезло отовсюду; издание полного собрания его сочинений резко остановилось. Чтобы поднять удручающе низкий уровень жизни на селе, были начаты аграрные реформы. Розничные цены резко снизили, а Маленков взялся решать задачу расширения ассортимента потребительских товаров, доступных городскому населению. Главными редакторами в «толстые» литературные журналы, которые даже при Сталине служили своего рода анклавами гражданского общества, назначили сторонников преобразований.

Когда команда, провозгласившая себя «коллективным руководством», впервые появилась на публике, со стороны их отношения казались товарищескими и непринужденными, что очень отличалось от холодной формальности, свойственной для последних лет жизни Сталина. Новые руководители СССР «цвели, как толстокожие кактусы», прокомментировал американский корреспондент Гаррисон Солсбери. Администрация США отреагировала на эти перемены не так быстро, хотя новые советские лидеры делали все что могли, чтобы подчеркнуть их. Надгробная речь Маленкова на похоронах Сталина представляла собой страстный призыв к миру и международному сотрудничеству, тогда как сам усопший упоминался в ней лишь формально. Через несколько месяцев после смерти Сталина Советский Союз согласился на перемирие в корейской войне. Президент Эйзенхауэр заметил эти сигналы и задумался, не стоит ли отнестись к ним серьезно, но Даллес, убежденный, что коварный советский леопард не может избавиться от своих пятен, убедил его, что этого не делать нельзя. Специалисты в новой области под названием «советология», девизом которой были слова «Познай врага своего», твердили, что тоталитарные общества вроде Советского Союза и нацистской Германии неспособны к переменам и могут рухнуть, только проиграв войну. Отсутствие реакции со стороны США придавало убедительности взглядам сторонников жесткой линии вроде Молотова, убежденных, что делать авансы Западу бесполезно: империалистический леопард никогда не сможет избавиться от своих пятен…

В июне 1953 г. коллективное руководство отстранило от власти и затем приговорило к смерти одного из своих членов – самого энергичного и радикального из реформаторов, главу органов госбезопасности Лаврентия Берию. Все они боялись, что ему известна масса неприглядного о каждом из них и что он активно использует «компромат» (компрометирующие материалы из тайных досье) на республиканских и областных руководителей, чтобы создать сеть политического влияния в масштабах всей страны; что он поощряет культ своей личности в родной Грузии и что на самом деле ему плевать на социализм. К тому же они считали его выскочкой, который не уважает товарищей. (Каганович, например, был сыт по горло яканьем Берии: «Я авторитет, я либерал, после Сталина я амнистирую, я обличаю, я все делаю».) Арест Берии, заставший жертву врасплох, организовал Хрущев – это стало его первым шагом на пути к единоличному правлению. Свержение Берии сопровождалось грандиозной кампанией очернения, в которой особенно много внимания уделялось его сексуальной жизни (что было нетипично для Советского Союза). В декабре 1953 г. военный суд в закрытом заседании признал Берию виновным в измене родине и приговорил его к расстрелу.

На Западе неоспоримой истиной считалось то, что советское политбюро всегда нуждается в единоличном лидере. Отсюда по определению следовало, что период «коллективного руководства» с 1953 по 1957 г. представлял собой типичное «междуцарствие», время, когда будущий лидер должен был проявить себя и избавиться от соперников, как это уже случилось в 1923–1927 гг. Советское население, скорее всего, думало так же, как и политическая элита, но лишь до известной степени. Безусловно, вождь, стоящий во главе государства, – одна из советских традиций, но существовала в СССР и традиция «коллективного руководства», сплоченной группы партийных лидеров (как правило, она называлась «политбюро ЦК», за исключением периода с 1952 по 1966 г., когда это был президиум ЦК), члены которой отвечали за различные сектора экономики вроде обороны, торговли или тяжелой промышленности. Они регулярно собирались под председательством вождя и выполняли огромную часть важнейших задач по управлению страной. Такая система действовала при Ленине и, с поправкой на время, при Сталине. Новые лидеры считали нормой наличие политбюро и вождя; вполне нормальным было и политбюро без вождя, но никак не наоборот. Похоже, что после смерти Сталина ряд членов нового руководства – в том числе Маленков, Микоян и Молотов (который первоначально выглядел основным кандидатом на роль вождя) – искренне стремились к коллективному руководству без вождя, а вот другие, прежде всего Берия и Хрущев, втайне надеялись застолбить место вождя именно за собой.

Члены коллективного руководства никогда не называли себя реформаторами – они просто взяли и запустили процесс реформ, отчасти чтобы избежать скользкого вопроса об отношении к прежнему вождю, Сталину, и к устроенной при нем кровавой мясорубке. Идея избавиться от Берии им понравилась: главу органов госбезопасности легко можно было изобразить злым гением Сталина и обвинить в репрессиях. Однако свалить на него вину за перегибы коллективизации не получилось (будучи первым секретарем грузинского ЦК, Берия проводил коллективизацию мягкими методами), как и переложить на него ответственность за Большой террор, поскольку Берию перевели в Москву и поставили во главе НКВД только к самому концу этого процесса – специально, чтобы его завершить.

Со времен Большого террора прошло уже почти 20 лет, но вопрос, как к нему относиться, становился все неудобнее. Жертвы чисток возвращались из ГУЛАГа, выходили на связь со старыми товарищами (включая членов коллективного руководства) и рассказывали вещи, от которых волосы становились дыбом. Они жаждали вернуть себе доброе имя, не говоря уже о московской прописке и квартирах; передовые журналы собирались печатать их воспоминания. Несостоятельность стратегии «с глаз долой, из сердца вон» становилась все очевиднее. В декабре 1955 г. комиссии под руководством секретаря ЦК, в прошлом несгибаемого сталиниста Петра Поспелова, было поручено выяснить, что конкретно происходило во время Большого террора. По завершении работы комиссия представила шокирующий семидесятистраничный доклад, где говорилось, что в период между 1935 и 1940 гг. за «антисоветскую деятельность» было арестовано почти 2 млн человек; 688 503 из них расстреляли. В политбюро заспорили, как поступить с этими откровениями (которые, без сомнения, должны были просочиться наружу). Микоян, который никогда не отличался кровожадностью и к тому же с 1954 г. возглавлял комиссию по пересмотру дел о политических преступлениях, выступал за то, чтобы сказать народу правду; Ворошилов, Каганович и Молотов, которые в этом случае многим рисковали, отнеслись к такой перспективе без энтузиазма. В конце концов Хрущев взял инициативу на себя и 25 февраля 1956 г. зачитал ХХ съезду КПСС не значившийся в повестке дня доклад.

Самая ошеломляющая часть речи Хрущева касалась последствий сталинского террора для верхних эшелонов партии. Когда Хрущев сказал, что из 139 членов ЦК было арестовано и расстреляно 98, т. е. 70 %, делегаты ахнули. Они ахнули еще раз, когда, вспоминая времена не столь отдаленные, Хрущев заявил, что «если бы Сталин еще несколько месяцев находился у руководства, то на этом съезде партии товарищи Молотов и Микоян, возможно, не выступали бы. Хрущев раскритиковал «перегибы» коллективизации (хоть и не ее саму), уничтожение высшего военного командования в 1937 г., сталинские «ошибки» в ведении войны (особенно те, что касались Украины, из-за которых Хрущев, будучи секретарем ЦК компартии Украины, конфликтовал со Сталиным), депортацию целых народов вроде чеченцев и крымских татар, «ленинградское дело» и антисемитскую кампанию, развернутую к концу жизни вождя. Он даже намекнул, что, быть может, именно Сталин стоял за убийством Сергея Кирова.

На Западе речь Хрущева получила название «секретной», и действительно предпринимались безуспешные попытки не допустить ее утечки за границу (сорванные польскими гостями съезда, которые передали текст речи журналистам, а также ЦРУ, которое распространило информацию о ней по всему миру). Но внутри страны из доклада не делали никакого секрета: его целиком зачитывали на собраниях партийных ячеек (где могли присутствовать не только члены партии). За обнародованием доклада следовали страстные общественные дискуссии, где высказывались самые разные точки зрения. Ветеранов тревожила критика Сталина как Верховного главнокомандующего во время войны. Студентов и интеллигенцию будоражили вырисовывающиеся перспективы культурной либерализации. Кое-где в российской провинции происходящее побудило людей начать критиковать коррупцию в местном партийном руководстве; в Средней Азии остро ставился вопрос «колониального» подхода русских к управлению республиками. Единственным в СССР примером направленных против содержания доклада массовых выступлений стали события в Тбилиси, где после нескольких дней в основном мирных демонстраций в ознаменование третьей годовщины смерти Сталина военные открыли огонь, убив 21 человека.

Отдельный сюжет – это события в Восточной Европе, где доклад Хрущева спровоцировал политический кризис в Польше и Венгрии. Многолетний польский партийный лидер Болеслав Берут, который в то время проходил лечение в московской больнице, прочел текст доклада и скончался от сердечного приступа. Возникла реальная опасность, что недавно вышедший из тюрьмы Владислав Гомулка возглавит польскую компартию, не испросив разрешения у Москвы; в стране зазвучали призывы снять с поста министра обороны польского уроженца и советского гражданина маршала Константина Рокоссовского. Ситуация казалась настолько тревожной, что в Варшаву спешно вылетело советское политбюро чуть ли не в полном составе, а также маршал Жуков и главнокомандующий Объединенными вооруженными силами стран Варшавского договора маршал Иван Конев. Пожар потушили, пожертвовав Рокоссовским и согласовав избрание Гомулки, но практически одновременно с октябрьским компромиссом в Польше СССР, к восторгу Запада, полностью утратил контроль над ситуацией в Венгрии. Пометавшись из крайности в крайность и до последнего мучаясь сомнениями, советские власти послали в Будапешт войска. Этот шаг в конечном итоге стабилизировал положение и предотвратил то, чего в СССР боялись больше всего, а именно выхода восточноевропейских стран из Организации Варшавского договора, однако репутация Советского Союза серьезно пострадала. Правительства и широкую общественность Запада возмутило подавление венгерской революции; сторону СССР принял разве что Китай. Но и у Мао Цзэдуна имелись свои причины для недовольства: с точки зрения китайских коммунистов, Хрущев, осудив Сталина, впал в смертный грех «ревизионизма» (т. е. утраты революционного энтузиазма и уступок капиталистам).

Хрущев, который формально был в политбюро первым среди равных, откровенно копил силы: он оттеснил от власти Маленкова (главу советского правительства) и принялся копать под Молотова. В 1955 г. именно Хрущев и его подручный Николай Булганин отправились в Европу на поиск новых друзей; приводя в изумление окружающих, они появлялись повсюду в одинаковых мешковатых летних костюмах светло-лилового оттенка. Установлению добрых отношений с Западом помешали венгерские события, но работа по укреплению авторитета СССР в странах третьего мира шла полным ходом: в 1955 г. Хрущев и Булганин посетили Индию, а чуть позже туда же отправился с визитом маршал Жуков, который сфотографировался верхом на слоне.

В глазах Запада Хрущев был фигляром низкого пошиба, и такое отношение в значительной степени разделяли и в Советском Союзе. Это в первую очередь касалось интеллигенции, но и широкие слои населения ждали от вождя большей солидности. Как бы там ни было, вовсе не народ решал, кто будет стоять во главе страны, а избавившись от Берии, Хрущев показал, что за коварный политик скрывается под пресловутой украинской вышиванкой. В 1957 г., когда большинство коллег Хрущева по политбюро попытались его приструнить, он перевел стрелки на них самих и вышел из ситуации победителем, навесив на своих оппонентов – в том числе на Кагановича и Молотова, для которых партия была делом всей жизни, – ярлык «антипартийной группы». Их падение было разыграно как по нотам на пленуме ЦК партии, где формально избиралось политбюро. Как и в сталинские времена, многие из членов ЦК были партийными секретарями из регионов, и, как и Сталин в свое время, Хрущев пользовался своим положением главы секретариата, чтобы контролировать назначения в партии. На случай, если что-то пойдет не так, Хрущев заручился поддержкой маршала Жукова, но все прошло удачно, и вмешательства армии не потребовалось.

Хрущев гордился тем, что при нем случилась первая в СССР смена руководящей верхушки, за которой не последовали суровые репрессии в отношении проигравших. Это действительно был хороший прецедент, над которым у Хрущева, без сомнения, появился повод поразмыслить, когда семь лет спустя пришло уже его время. Вся старая гвардия, за исключением Микояна, лишилась мест в политбюро, получив взамен мелкие должности подальше от Москвы: Каганович возглавил калиевый завод на Урале, Маленкова поставили руководить гидроэлектростанцией в Казахстане, а Молотов стал послом СССР в Монголии. (К раздражению Хрущева, и Маленков, и Молотов, продемонстрировав партийную дисциплину и образцовую трудовую этику, справлялись с новой работой так хорошо, что их пришлось понизить еще раз.)

Даже если Хрущев не был, как многие думают, инициатором послесталинских реформ, он все равно был деятельным новатором – и иногда, по мнению злопыхателей, «волюнтаристом», – который возглавлял Советский Союз в годы его величайшего экономического успеха. В 1950-е гг. ВНП страны рос со скоростью почти 7 % в год, в то время как в США в тот же период рост составлял менее 3 % (хотя, конечно же, исходный уровень советского ВНП был гораздо ниже); объем промышленного производства в 1960 г. почти в три раза превышал уровень 1950 г. и почти в пять раз – уровень 1940 г.; сельскохозяйственное производство тоже росло. К 1962 г. почти половина населения СССР проживала в городах; грамотность среди взрослого населения, в середине 1920-х гг. еле превышавшая 50 %, приблизилась к 100 %. И городскому, и даже сельскому населению стали доступны новые потребительские товары: к 1965 г. в 32 % домовладений имелись телевизоры, в 17 % – холодильники и в 29 % – стиральные машины. Ожидаемая продолжительность жизни, которая в середине 1920-х гг. не дотягивала до 40 лет, двадцать лет спустя приблизилась к 70 годам – и уже не так сильно отличалась от американской, хотя в 1920-е гг. США были далеко впереди. Единственный раз в советской истории заявление (громогласно сделанное Хрущевым), что Советский Союз скоро догонит и перегонит Запад, в самом деле казалось похожим на правду.

Сильной стороной Хрущева как реформатора было умение мыслить с размахом. Он сформировался как руководитель на административной работе в горячие дни первого сталинского пятилетнего плана и культурной революции начала 1930-х гг. и стремился воссоздать дух именно этого периода. Его амбициозная программа освоения целины должна была ввести в сельскохозяйственный оборот обширные земли в Казахстане, которые планировалось использовать для выращивания зерновых; кампания зиждилась не только на серьезных государственных инвестициях, но и на молодежном энтузиазме и жажде приключений. Хрущев был уверен, что именно так и нужно строить социализм. Он никогда не забывал «радостное волнение» целинной кампании, которая, как он с грустью сообщал в своих написанных на пенсии мемуарах, «показала, какой сильной может быть наша партия, если пользуется доверием народа». Другим примером поощряемого в хрущевский период вовлечения масс явились товарищеские суды и добровольные народные дружины (что-то вроде советской версии американского «соседского дозора»). Численный состав партии вырос с чуть менее 7 млн человек в 1954 г. до 11 млн в 1964 г. – партия все еще оставалась преимущественно мужской, но доля женщин в ней уже подбиралась к 21 %.

Конечно, дружинников можно было использовать и для запугивания несогласных; к тому же хрущевская версия социализма с вовлечением масс подразумевала кампании против «тунеядцев» – людей без официального места работы, зарабатывавших себе на жизнь где-то на периферии теневого сектора экономики. Верный духу культурной революции, пришедшейся на годы его молодости, Хрущев развернул вспять послевоенную тенденцию к веротерпимости: церкви закрывались, священников преследовали, а в университетские учебные программы ввели обязательный курс «научного атеизма». Деревенским жителям пропагандисты рассказывали, что космонавты, побывав в космосе, никакого бога там не увидели. На пустыре, где некогда стоял московский храм Христа Спасителя (и где в 1930-е гг. собирались возвести Дворец Советов – план, которому не суждено было осуществиться), открыли диковинный круглогодичный бассейн под открытым небом, где от зимнего холода пловцов защищали облака пара, поднимающиеся от нагретой воды.

Хрущев считал Советский Союз плодом рабоче-крестьянской революции и сам неизменно ощущал духовное родство с крестьянами и рабочими. Меры позитивной дискриминации, благодаря которым Хрущев в 1930-е гг. смог поступить во Всесоюзную промышленную академию, в СССР давно забросили (хотя в Восточной Европе, как и на территориях, присоединенных к Советскому Союзу в 1939 г., их еще пробовали использовать и после войны), но ему они представлялись справедливыми, так что, к раздражению интеллигенции и работников образования, он их возродил, пусть и не в полном объеме.

Начальное образование стало практически всеобщим уже в 1930-е гг.; в 1950-е и 1960-е ускоренными темпами расширялся охват среднего образования. Между 1939 и 1959 гг. доля населения в возрасте от 10 лет и старше с образованием выше начального выросла более чем втрое; в следующем межпереписном периоде рост продолжился, и с 1959 по 1970 г. доля выпускников средних школ среди лиц от 20 до 29 лет удвоилась, достигнув 53 %.

Советский Союз всегда стремился быть государством всеобщего благосостояния (пусть и не пользовался этим термином), но в хрущевский период эта мечта начала воплощаться в жизнь. Когда в 1960 г. британский экономист Алек Ноув спросил: «Является ли Советский Союз государством всеобщего благосостояния?», это была совершенно новая для советологии постановка вопроса. Сам Ноув отвечал на него утвердительно, ссылаясь на пенсии по старости и по инвалидности (повышенные и сведенные в единую систему в рамках реформы 1956 г.), оплачиваемые больничные, декретные и ежегодные отпуска, а также сокращение рабочей недели (в том числе постепенное возвращение двух подряд выходных дней, отмененных после революции). Между 1956 и 1970 гг. количество граждан, получающих пенсию по старости или по инвалидности, выросло с 1 до 14 млн человек.

Но самый амбициозный проект Хрущева был реализован в сфере городского жилищного строительства. С 1920-х гг. в стране практически не велось строительства жилья, и городское население вынуждено было ютиться в переполненных коммунальных квартирах; студентов и одиноких рабочих, только что приехавших из деревень, селили в бараки и общежития. Хрущев развернул масштабную программу панельного строительства, благодаря которой с 1956 по 1965 г. в новые квартиры въехало более 100 млн человек. Конечно, вездесущие пятиэтажки, которые, обыгрывая русское слово «трущобы», люди называли «хрущобами», всех проблем не решили: такие дома вырастали целыми микрорайонами, и для их обслуживания требовались новые магазины и транспортные сети, сооружение которых запаздывало. И тем не менее у десятков миллионов семей теперь был собственный кухонный стол и даже, если повезет, отдельные комнаты для детей и родителей.

Посиделки за этим кухонным столом – другими словами, общение с семьей и друзьями в неофициальной обстановке – можно считать символом хрущевской эпохи: они подготовили почву для зарождения того, что на Западе называют гражданским обществом, т. е. отдельной от государства сферы, где формируется общественное мнение. Этому процессу способствовала и новая, хоть и доступная далеко не всем возможность съездить в заграничное путешествие, когда границы, накрепко запертые при Сталине с целью сдержать проникновение в страну западной культуры и, конечно, шпионов, слегка приоткрылись. В 1939 г. в Советском Союзе насчитывалось менее 5 млн работников с высшим образованием (3 % от общей численности работающего населения), но к 1959 г. таковых было уже 8 млн, а к 1970 г. – 15 млн (6 % от общей численности работающего населения), и число это продолжало расти. На Западе такую социальную страту описали бы как средний класс, но в СССР у этого термина были плохие коннотации («буржуазия»), так что ее называли интеллигенцией – и, быть может, в кругу советской интеллигенции отчасти сохранялись идеализм и ощущение высокой нравственной миссии, свойственные ее дореволюционной предшественнице, несмотря на тот факт, что состояла она к тому времени в основном из получивших образование детей рабочих и крестьян.

Новая жилая застройка в Москве (1963)[28]

В культуре за хрущевским периодом закрепилось название «оттепель» (в честь одноименного романа Ильи Эренбурга) – слово, намекающее на таяние льда и снега после долгой зимы. Как хорошо известно любому, кто бывал в России в период настоящей оттепели, такое таяние превращает землю в жидкую грязь, а из-под сугробов появляется самый разнообразный, часто зловонный мусор, с которым нужно что-то делать. Доклад Хрущева на XX съезде партии стал частью этого процесса. Но у оттепели есть и другая сторона – буквально животная радость, которую вызывают в людях первые признаки весны, приходящей на смену жестокой русской зиме. Страну охватило воодушевление: уж теперь-то возможно все – даже коммунизм, который, согласно неосторожному обещанию Хрущева, сделанному в 1961 г., должен был быть построен уже через 20 лет.

Интеллигенции показалось, что писать о прежде запретных темах теперь не только можно, но и нужно, что это ее гражданский долг. Владимир Дудинцев в романе «Не хлебом единым» громил бюрократов как врагов любого творческого начала. По итогам одной из эпических битв с цензурой, которые стали особенностью той эпохи, Хрущев разрешил опубликовать в журнале «Новый мир» основанный на личном опыте рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывавший жизнь в сталинских лагерях. Когда в том или ином толстом журнале появлялось нечто «смелое», номер расхватывали как горячие пирожки; если же цензура запрещала публикацию, сарафанное радио разносило новость по Москве и Ленинграду. В искусство вернулись и формальные эксперименты (выставка работ Пикассо в Москве вызвала настоящую сенсацию), но преобладало стремление «говорить правду». Поэт Евгений Евтушенко читал стихи на стадионах, собирая многотысячные аудитории. Зрители рыдали на премьерах новых произведений Дмитрия Шостаковича, которые воспринимались как протест одинокого творца против подавления его государством. В качестве ориентира для современников историки заново открыли «Ленина-демократа», юристы – Ленина, уважающего законность, а экономисты – Ленина, начавшего НЭП и позволившего хотя бы отчасти возродить рыночную экономику.

Благодаря успехам советской космической программы (в 1957 г. СССР вывел на околоземную орбиту первый спутник, а в 1961-м отправил в космос первого человека, Юрия Гагарина) Хрущев выглядел триумфатором как в стране, так и за рубежом. США, которые, как и в случае с недавним изобретением атомного и термоядерного оружия, не сомневались в своей естественной монополии на исследования космоса, пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Первый визит Хрущева в Америку в 1959 г. произвел на него сильное впечатление: все вокруг его просто завораживало, от небоскребов и автострад до капиталистов («типичные капиталисты, но отнюдь не фигуры со свиноподобными физиономиями, как изображали их на наших плакатах времен Гражданской войны»). Запад тоже был заворожен Хрущевым, хотя реакцию он вызывал неоднозначную. Когда глава Советского государства снял с ноги ботинок и постучал им по трибуне ООН в ответ на обвинения Советского Союза в империалистических амбициях в Восточной Европе, это сочли грубостью не только за рубежом, но и внутри страны. Его знаменитую фразу: «История на нашей стороне. Мы вас похороним» – восприняли как угрозу, а не как сердитое подтверждение марксистского постулата (социализм неизбежно приходит на смену капитализму), которым она на самом деле была.

Увы, в международных отношениях многое шло не так, как хотелось Советскому Союзу. Китай, единственная за исключением СССР великая держава, где установился коммунистический режим (благодаря революции 1949 г.), в 1960 г. вышел из-под опеки «старшего брата» и выслал советских специалистов, чем расколол мировое коммунистическое движение. Вечной болевой точкой холодной войны оставалась Германия: Германская Демократическая Республика входила в советский блок, а Федеративная Республика Германия являлась сателлитом США. Западный Берлин, чуть ли не пародия на яркие огни и вызывающую роскошь капитализма, оказался – очень некстати – таким притягательным, что пришлось построить Берлинскую стену, лишь бы удержать восточных немцев в своей стране и заставить их по-прежнему производить продукцию «настоящего немецкого качества» на лучших в социалистическом лагере фабриках.

Хрущев стучит ботинком по трибуне Генеральной ассамблеи ООН (1960)[29]

Несмотря на то что на Западе Хрущева порой считали любителем побряцать оружием, он поставил военные расходы СССР под жесткий контроль. В его личном разговоре с Эйзенхауэром главы двух государств сошлись на том, что генералы могут крайне настойчиво требовать своей доли, когда дело доходит до распределения средств («Давайте договоримся, что ни вы, ни я в будущем не станем давать деньги на такие проекты. Зачем нам сталкиваться лбами?»), и Хрущев уж точно не был склонен идти на поводу у военных лоббистов. Он сократил армию до 2,5 млн человек (объясняя это тем, что в современном мире важно количество ракет, а не численность сухопутных войск) и снизил как общие военные расходы, так и заработную плату офицеров. Он даже отправил в отставку своего бывшего друга маршала Жукова якобы из-за подозрений в бонапартистских амбициях – вполне разумный, хотя и крайне неблагодарный поступок, учитывая, что именно Хрущев затащил Жукова в политику, заручившись его поддержкой в смещении сначала Берии, а потом «антипартийной группы».

Программа КПСС, принятая в октябре 1961 г., содержала новую идеологическую формулу ответа на национальный вопрос; утверждалось, что сближение народов в составе СССР в конечном итоге приведет к их слиянию и сформирует единую советскую идентичность. Однако власти таким образом напоминали о долгосрочной цели, которую ставила перед собой страна, а не давали понять, что собираются добиваться этого силой. В реальности же хрущевская оттепель стимулировала возрождение национальных культур, освобожденных от жестких рамок сталинского контроля, – движение это, конечно, не было антисоветским и, более того, щедро финансировалось государством. Советские программы позитивной дискриминации 1930-х гг. принесли свои плоды в виде новых национальных элит, воспитанных в социалистическом духе, но не отказывающихся от своей этнической идентичности. Местные уроженцы все чаще брали управление республиками в свои руки. Но то, как это выглядело на практике, сильно различалось в зависимости от того, о какой конкретно республике шла речь.

Украина при Хрущеве процветала. Со времен своей службы там он сохранил немало политических сторонников среди украинцев; он не только оказывал им поддержку в управлении республикой, но и продвигал их на руководящие позиции в Москве. В силу подозрительного отношения к ним Сталина украинцы не были достаточно представлены в ЦК КПСС, но при Хрущеве число украинцев там быстро выросло (с 16 человек в 1952 г. до 59 в 1961 г., что даже привело к немного избыточной их представленности относительно доли в составе населения). После войны украинскую промышленность восстанавливали в первую очередь, благодаря чему эта республика, которая исторически была важнейшим промышленным центром страны, вернула себе прежние позиции, заодно приобретя и некоторую свободу действий. В 1954 г., реализовав план, который Хрущев замыслил еще за десять лет до того, будучи первым секретарем ЦК компартии Украины, он передал полуостров Крым из состава РСФСР в состав Украинской ССР (чем заложил настоящую мину, которой суждено было взорваться уже в постсоветские времена).

В среднеазиатских республиках, в общем-то искусственно созданных в 1920-х гг., проснулось чувство некоторой национальной самобытности. Оно прекрасно сосуществовало с общей идентичностью, продиктованной географией и «мусульманским образом жизни», который включал брачные и похоронные обряды, праздники, мужское обрезание и патриархальную семью и который в немалой степени уцелел в бурях 1920-х и 1930-х гг. Хрущев часто посещал этот регион и любил указывать на него странам третьего мира в качестве примера советской стратегии развития. Если говорить о потоках ресурсов между Москвой и Средней Азией, в выигрыше оказывалась последняя. Там строились гидроэлектростанции и развивалась инфраструктура, а местные республики, наперебой лоббируя свои интересы в центре, укрепляли представления о своей национальной отличности друг от друга. Глава Узбекистана Нуритдин Мухитдинов, один из среднеазиатских сторонников Хрущева в его борьбе с антипартийной группой, первым из представителей народов региона был избран членом политбюро.

Латвия роптала после восстановления советского правления в 1944 г.: несмотря на то что в 1940-х и 1950-х гг. республикой руководил латыш Ян Калнберзинь (старый большевик, который провел часть межвоенного периода в Москве), компартии Латвийской ССР, как и других прибалтийских республик, было сложно завоевать доверие народа, недовольного «русским» правлением. В 1959 г. латвийское партийное руководство обвинили в национализме – и оно действительно дискриминировало русских в попытке укрепить свой авторитет среди латышского населения. Второй республикой, чье руководство попало в немилость в 1959 г., оказался Азербайджан, строптивые власти которого вопреки общесоюзному закону ввели обязательное изучение азербайджанского языка во всех школах республики, даже в тех, где учились дети из национальных меньшинств (русские, армяне или грузины). Заодно азербайджанских лидеров уличили еще и в экономическом национализме, а именно в противодействии строительству газопровода Карадаг – Тбилиси; председатель Совета министров Азербайджанской ССР заявил: «Газ – наш, азербайджанский, и мы не можем давать его грузинам».

В отличие от Украины, Закавказье после кончины Сталина и падения Берии в целом лишилось своего привилегированного статуса: в последние сталинские годы грузины и армяне в советском ЦК были представлены избыточно, но уже к 1961 г. их доля сократилась наполовину. Но дома, в своих республиках, закавказские национальные элиты пользовались огромной свободой рук. Грузия, где в кресле первого секретаря ЦК партии почти двадцать лет просидел грузин Василий Мжаванадзе, выделялась как притеснением местных меньшинств – абхазов и южных осетин, так и заоблачной коррупцией. К частному предпринимательству там относились настолько попустительски, что туристы из других республик часто спрашивали себя, не выехали ли они случайно за пределы СССР.

Хрущев обычно выступал за то, чтобы предоставлять республиканским властям бо́льшую свободу действий. С тех пор как он сам был первым секретарем республиканского ЦК, Хрущев помнил, как раздражают нескончаемые указания чиновников московских министерств, не имеющих представления о ситуации на местах, и считал, что партийным секретарям в регионах необходимо в определенных рамках позволить поступать по своему разумению. В 1957 г. Хрущев продавил план, подразумевавший упразднение центральных министерств, занимавшихся вопросами промышленности, и замену их региональными советами народного хозяйства (совнархозами), – шаг, дополнительной пользой от которого стало ослабление чиновников центрального аппарата (которые не являлись частью политической базы Хрущева) и укрепление власти секретарей партии на местах (которые ею как раз были). Эта реформа оттоптала немало бюрократических мозолей, и внедрение ее шло тяжело, но в 1962 г. Хрущев пошел еще дальше и решил разделить каждый республиканский и областной комитет партии на две части, ответственные соответственно за промышленность и сельское хозяйство, причем у каждой должен был быть свой первый секретарь. Тут он наконец встал поперек горла своей собственной группе поддержки. Треть региональных комитетов партии так и не озаботилась разделением, а всю программу, которую сочли еще одним из примеров хрущевского «волюнтаризма», списали в утиль сразу после его отставки.

Даже Микоян, который обычно становился на сторону Хрущева, и тот считал, что Хрущев «зазнался», одержав верх над антипартийной группой, и «решил, что может ни с кем не считаться, что все будут только поддакивать». В действительности же существовало политбюро, считаться с которым он был обязан, не говоря уже о чем-то вроде общественного мнения. Коллеги по политбюро морщились, когда на встречах с интеллигенцией, задуманных как реверанс «гражданскому обществу», Хрущев терял самообладание, называл современное искусство «дерьмом», обзывал скульптора Эрнста Неизвестного «педерастом» и прилюдно переругивался с Евтушенко. В разговорах простого люда, за которыми следили спецслужбы, сквозило все больше неуважения: Хрущев стал мишенью беспрецедентного числа анекдотов и уничижительных эпитетов; его называли кукурузником, клоуном, жуликом, самозванцем, царем Никитой и даже троцкистом.

Хрущев на выставке художников-авангардистов в московском Манеже (1962)[30]

Два события стали последними гвоздями в крышку его политического гроба. Летом 1962 г. в Новочеркасске на юге России забастовали рабочие, недовольные увеличением норм выработки, которое совпало с возмутившим народ повышением цен на мясо и масло. В другой стране и в другую эпоху подобное происшествие могло бы пройти незамеченным, но в СССР не бывало забастовок и беспорядков (тбилисские события 1956 г. стали редким исключением), поэтому случившееся произвело эффект разорвавшейся бомбы, а местное руководство справилось с ситуацией из рук вон плохо. По демонстрантам у здания Новочеркасского горкома партии открыли огонь, убив не менее 24 человек.

Но куда хуже было то, что в октябре 1962 г. произошло на международной арене: грянул Карибский кризис. Опасаясь агрессии со стороны США, просоветское правительство Кубы во главе с Фиделем Кастро попросило у Москвы военной помощи, и Хрущев тайно отправил на Кубу несколько межконтинентальных ядерных ракет из того небольшого арсенала, что имелся у СССР. Он не собирался начинать войну, но хотел удержать американцев от военного вмешательства, а заодно и показать им, как воспринимаются со стороны их собственные действия:

Они окружили нас военными базами и держат под возможностью ударов нашу страну [имеются в виду ракеты, размещенные США в Турции. – Ш. Ф.]. А тут американцы сами бы испытали, что означает такое положение.

Президента США Кеннеди не удалось взять на испуг, и он пригрозил СССР ядерной войной, если Хрущев не отступит и не уберет ракеты; по итогам напряженного противостояния Хрущев на это согласился. С точки зрения шокированной мировой общественности все выглядело так, будто столкновение сверхдержав поставило мир на грань катастрофы. Члены хрущевского политбюро восприняли это так же, а еще испытали унижение из-за того, что первым моргнул именно Советский Союз, и гнев, что Хрущев вообще втянул страну в такие неприятности.

Празднование семидесятилетия Хрущева в апреле 1964 г. стало кульминацией публичного прославления его личности, но к тому моменту партийная верхушка уже была сыта им по горло. Леонид Брежнев, протеже Хрущева, возглавлявший ЦК компартии Казахстана в годы освоения целины, к тому времени вернулся в Москву, получил кресло в политбюро и должность второго секретаря ЦК КПСС; он-то и взял на себя инициативу, убеждая членов политбюро поддержать смещение Хрущева. К заговорщикам примкнул и глава КГБ Владимир Семичастный, который на всякий случай сменил личных телохранителей Хрущева. Все эти предосторожности оказались излишними: в октябре, после двухдневного обсуждения, в ходе которого товарищи по политбюро критиковали Хрущева за отсутствие коллегиальности и допущенные в работе ошибки, а захваченный врасплох Хрущев безуспешно пытался возражать, его сместили со всех постов абсолютно демократическим путем – единогласным решением политбюро.

Могила Хрущева на Новодевичьем кладбище в Москве; памятник работы Эрнста Неизвестного[31]

Оставшиеся ему семь лет Хрущев прожил пенсионером в Москве (первым из смещенных советских руководителей); после периода душевного упадка он принялся диктовать мемуары. Это, может, был и не первый такой случай, потому что до него мемуары писал и Троцкий, но, в отличие от Троцкого, Хрущев в своих воспоминаниях сохранял лояльность советской власти, стараясь не выдать государственных секретов; при этом он откровенно и порой забавно рассказывал о своих коллегах. Как позже писал его бывший спичрайтер Федор Бурлацкий, с него «спала шелуха самоуверенности, которая так мешала Хрущеву в последний период его деятельности… Остался здравый смысл простого русского крестьянина». Однако времена стояли все еще советские, и все понимали, что внутри страны мемуары Хрущева опубликовать нельзя. Рукопись тайно вывезли за границу и издали в США; книга стала международным бестселлером. Советские политики избегали низложенного Хрущева, но он неожиданно подружился с теми из художников и писателей, кто не боялся его навещать. Одним из них был скульптор Эрнст Неизвестный, которого Хрущев так поносил в 1962 г. Памятник, установленный на могиле Хрущева на Новодевичьем кладбище в Москве, – его произведение.

Политбюро избавилось от Хрущева, поскольку он нарушил принцип коллегиальности, так что неудивительно, что ему на смену пришло «коллективное руководство». Возглавляла его тройка – Леонид Брежнев, организатор отстранения Хрущева от власти, занявший пост первого секретаря ЦК КПСС (а с 1966 г. – генерального секретаря), Алексей Косыгин, глава Совета министров СССР, и украинец Николай Подгорный, председатель президиума Верховного совета СССР. Поначалу самой заметной фигурой из них был Косыгин, сторонник экономической реформы, выступавший за развитие потребительской экономики, но его политическая звезда поблекла в конце 1960-х гг. вместе с экономической реформой; Подгорный к 1977 г. тоже был оттеснен на второй план. В итоге верх одержал Брежнев, который перехватил руководство и государством, и партией, а чуть позже принялся осыпать себя званиями и наградами, чаще всего военными (ну или благосклонно принимать их от товарищей). Брежнев продержался немалый срок – почти 20 лет, хотя последние пять из них (он умер в 1982 г.) были омрачены ухудшением телесного и психического здоровья, которое вовсе не было секретом для населения, наблюдавшего его все более беспомощные выступления по телевидению.

Леонид Брежнев, выходец из русской рабочей семьи, родился на Украине в 1906 г., получил инженерное образование в начале 1930-х гг. и начал политическую карьеру в компартии Украины при Хрущеве. Прежде чем в феврале 1956 г. переехать в Москву в качестве кандидата в члены политбюро, он успел поработать первым секретарем Днепропетровского обкома, а затем первым секретарем ЦК партии Молдавской и Казахской ССР. Осторожный прагматик без особых интеллектуальных претензий, он многими воспринимался как посредственность, а став публичной фигурой, немедленно оказался и героем анекдотов. Но он и сам умел пошутить над собой. Когда кто-то из спичрайтеров захотел вставить в одну из его речей цитату из Маркса, Брежнев воспротивился: «Ну зачем это? Кто поверит, что Леня Брежнев читал Маркса?» Это «Леня» было для него привычным: именно так к нему обращались товарищи по политбюро, и он тоже говорил им «Юра» (Андропов), «Костя» (Черненко), «Андрюша» (Громыко) и т. д. Владимир Ильич (Ленин), Иосиф Виссарионович (Сталин) и даже Никита Сергеевич (Хрущев) сочли бы подобное фамильярностью.

Леонид Брежнев, глава государства, кавалер боевых орденов (1972)[32]

Хотя Брежнев и интриговал, чтобы обойти соратников, как Сталин и Хрущев до него, процесс этот не сопровождался ни кровопролитием, ни даже серьезными потерями для исключенных из ближнего круга (Брежнев обычно подыскивал им синекуру ниже по иерархической лестнице, но не лишал льгот и привилегий). Несмотря на относительно умеренный культ личности, сложившийся в последние годы его жизни, Брежнев был по сути своей гораздо более склонным к коллегиальности руководителем, чем Хрущев. При нем политбюро во многих отношениях работало как слаженный коллектив: регулярные заседания и консультации, никаких выдуманных в одиночку «волюнтаристских» мер, коллективные решения, общий досуг и встречи семьями, часто по инициативе самого Брежнева. У этих людей было немало общего. Больше половины из них, как и Брежнев, вышли из рабоче-крестьянской среды, получили доступ к высшему образованию благодаря программам позитивной дискриминации и обучались, как правило, какой-нибудь инженерной специальности. Когда закончился Большой террор, перед ними, молодыми коммунистами с высшим образованием, открылась возможность очень быстрого продвижения по службе. Марксистско-ленинскую идеологию – как и недоверие к капиталистическому Западу – они впитали с младых ногтей и считали само собой разумеющимся, что средства производства должны находиться в собственности государства. Практически ровесники, все они прошли войну: кто-то на руководящих правительственных или партийных должностях в тылу, кто-то, как Брежнев, политруком в действующей армии.

Брежневскую эпоху одни считают лучшей в советские времена, а другие – самой скучной, но никто никогда не называл это время худшим, и у советских руководителей была масса поводов гордиться собой, особенно в 1970-е гг., до того, как начали ощущаться последствия замедления темпов экономического роста. Это был период, когда СССР впервые достиг военного паритета с США и на равных конкурировал с Америкой за влияние в третьем мире. Страна превратилась в крупнейшего экспортера нефти, а во второй половине 1970-х гг. цены на нефть на международном рынке удвоились, сделав ее продажу за рубеж еще более прибыльной. Советский ВНП продолжал расти – как в абсолютных цифрах, так и относительно других держав – и в начале 1970-х гг. как никогда близко подошел к американским показателям (он все еще был в три раза ниже, чем в США, но нужно учитывать, что в 1946 г. советский ВНП был в пять раз ниже американского).

К 1980-м гг. две трети населения страны проживало в городах; в последние предвоенные годы эта доля была в два раза ниже. Проблема безработицы не стояла перед советскими людьми, а стоимость найма жилья и цены на основные продукты питания удерживались властями на низком уровне. Благодаря программе жилищного строительства, начатой при Хрущеве, доля семей, проживающих в отдельных квартирах со своими собственными санузлами, почти удвоилась за десять лет. Все показатели потребительского благосостояния росли: если в начале 1970-х гг. телевизор имелся только у половины семей и только у одной из трех – холодильник, то в конце 1980-х почти на каждую семью приходился и телевизор, и холодильник. Некоторые счастливчики смогли даже приобрести личный автомобиль – роскошь, которую Хрущев в свое время не одобрял. Большинство деревенских и уж тем более городских детей получали среднее образование, а доля населения с высшим образованием за брежневский период выросла в два с лишним раза, приблизившись к 10 %. Начиная с середины 1950-х гг. власти разрешали туристические поездки за рубеж, и сотни тысяч советских граждан получили с тех пор шанс влюбиться в Париж или хотя бы в Прагу. Жизнь становилась легче для всех групп населения, особенно городского, – не только потому, что улучшалось материальное благосостояние граждан, но и потому, что режим отказался от бессистемного террора и прибегал только к ограниченным целенаправленным репрессиям.

Однако эта радужная картинка нуждается в уточнениях. Брежневскую эпоху нельзя рассматривать как единое целое; высшей ее точкой стало первое десятилетие – с середины 1960-х до середины 1970-х гг. После этого все покатилось под откос, и прежде всего экономика. Согласно оценкам ЦРУ, темпы роста советского ВНП упали с почти 5 % в год в 1960-е гг. до 2–3 % в 1970-е, а в 1980-е опустились ниже 2 %. Высокие цены на нефть помогали замаскировать проблему, но цены на нефть никогда не остаются высокими вечно. Повышение уровня жизни в 1960-е и начале 1970-х гг. породило еще быстрее растущие ожидания, подстегнутые лучшей осведомленностью об условиях жизни на Западе; в результате нарастало разочарование потребителей. Распространенность алкоголизма, который всегда был в СССР проблемой, опасно выросла: в 1970-е гг. запойное пьянство и растущее потребление низкокачественного самогона вылились в удвоение числа смертей от алкогольного отравления. Тревожным симптомом стало сокращение ожидаемой продолжительности жизни мужчин, которая в советский период стабильно росла, но в середине 1960-х начала снижаться – в первую очередь из-за мужского алкоголизма (ожидаемая продолжительность жизни женщин не пострадала). Ожидаемая продолжительность жизни мужчин снизилась с 64 лет в 1965 г. до 61 года в 1980-м, тогда как в США за тот же период она выросла с 67 до 70 лет.

Но даже у успехов порой имелась обратная сторона. Благодаря расширению охвата образованием возник потенциально опасный разрыв между поколениями: к концу 1980-х гг. около 90 % населения в возрасте от 20 до 30 лет имело среднее или высшее образование; среди граждан от 50 до 60 лет таковых было менее 40 % – но страной управляли именно они. Когда американские ученые сравнили результаты опросов эмигрантов 1970-х гг. с опросами, проведенными в конце 1940-х в рамках послевоенного Гарвардского проекта, они обнаружили, что более молодые респонденты 1970-х слабее идентифицировали себя с Советским Союзом, чем предыдущее поколение. То, что старшие приветствовали как стабильность, молодежи казалось скорее «оцепенением» (petrification, если использовать термин, популярный в то время у некоторых западных ученых) или «застоем» (как позже охарактеризовал этот период Михаил Горбачев). «А на кладбище так спокойненько… Все культурненько, все пристойненько – исключительная благодать», – гласил ироничный припев популярной песни («На кладбище»), которую исполняли под гитару на дружеских посиделках той эпохи.

В долгосрочной перспективе самой серьезной проблемой оказалась экономическая система. Централизованное планирование, целевые показатели производительности и жесткая административная вертикаль управления в свое время помогли с места в карьер запустить развитие экономики 1930-х гг. В 1940-е эта административно-командная система прекрасно показала себя в качестве основы военной экономики и справилась с восстановлением промышленности и инфраструктуры после войны. Но тому типу сложной современной экономики, в которой начиная с 1960-х гг. нуждался Советский Союз, она подходила гораздо хуже. Советская экономическая система оказалась враждебной инновациям, и, когда темп технологических изменений в мире ускорился, ускорилось и ее отставание. Импорт зарубежных технологий, например контракт с концерном Fiat на сооружение автозавода в приволжском городе Тольятти, заключенный в 1966 г., только частично сокращал разрыв. Экономическая эффективность различных секторов промышленности сильно различалась; наиболее высокие показатели демонстрировали военная и космическая отрасли. Эффективность капиталовложений в промышленность была по мировым стандартам крайне низкой, а производительность труда и того ниже, причем как в промышленности, так и в сельском хозяйстве. Производство сельскохозяйственной продукции росло на протяжении десяти лет начиная с 1964 г., но затем темпы роста сократились до нуля и ниже; производительность труда была невысока как в колхозах, так и в совхозах («советских», т. е. государственных, хозяйствах, где работники получали заработную плату). Частичный переход от опоры на коллективные хозяйства к крупным государственным совхозам, реализованный, в частности, в рамках хрущевской программы освоения целины в Казахстане, увеличил посевные площади, но не помог повысить производительность труда.

«Спец-пьец». Плакат Кукрыниксов (середина 1980-х гг.) изображает пьяного рабочего, уснувшего за своим станком[33]

В середине 1960-х гг., прислушавшись к советам экономистов-реформаторов, Косыгин попытался разбавить плановую экономику элементами рыночной, сделав ключевым показателем эффективности предприятия не объем производства, а объем продаж (прибыль). Подобная модель, с заметным успехом опробованная в Венгрии, получила название «нового экономического механизма» (НЭМ), что воскрешало в памяти НЭП – рыночную фазу советской экономики 1920-х гг. Но в Советском Союзе, с его глубоко укоренившейся плановой системой, попытка реформы провалилась, прежде всего из-за сопротивления руководителей промышленных предприятий. Они привыкли к оценке деятельности заводов и фабрик по валовому объему производства, что означало отсутствие заинтересованности в повышении качества выпускаемой продукции или необходимости реагировать на спрос. Когда во второй половине 1970-х гг. темпы экономического роста пошли вниз, наличие проблемы признавали уже все, но брежневское руководство не предложило никакого решения. Возможно, когда-то потом и придется прибегнуть к радикальным мерам, но зачем раскачивать лодку прямо сейчас? Тем более что в тот момент Советский Союз дрейфовал в море нефти, цены на которую взлетели до небес.

Одним из неприглядных секретов советской экономики была ее зависимость от серого рынка, который эффективно, хотя и не полностью законными средствами доставлял товары от производителей к людям, которые в них нуждались. Промышленные предприятия тоже им пользовались, привлекая агентов-толкачей и вступая в закулисные переговоры, чтобы раздобыть необходимое сырье; точно так же поступали рядовые граждане. Свои люди в нужных местах помогали им «доставать» из-под прилавка необходимые товары и услуги. Деньги в таких сделках тоже иногда переходили из рук в руки, но основной валютой был непрерывный обмен одолжениями. В Советском Союзе это называли «блатом», а в Китае – «гуаньси»; западные советологи использовали термин «вторая экономика». Это явление, чаще всего ускользая от взглядов с Запада, существовало в СССР с конца 1920-х гг. – а это значит, что в реальности негосударственный сектор экономики, пусть и неофициальный, сохранился в Советском Союзе и после периода НЭПа. В силу своей нелегальности он был тесно связан с коррупцией (одолжения и взятки чиновникам входили в число методов, с помощью которых «доставались» дефицитные товары) и преступностью (как правило, во второй экономике циркулировали товары, украденные из первой).

Законный доступ к товарам первой необходимости улучшился в брежневские времена, но по ходу дела советские потребители приобрели вкус к вещам, не относившимся к товарам первой необходимости, а вот они-то всегда были в дефиците. Представители нового среднего класса изобрели массу способов пролезть без очереди и помимо завязывания полезных знакомств. Региональные элиты всегда – и с одобрения Москвы, и без него – стремились открывать для себя особые магазины и больницы, куда пускали не всех, но в описываемый период число таких заведений резко выросло; теперь там обслуживали не только высокопоставленных чиновников, но и элиту из числа ученых, писателей и спортсменов. Мелкие частные предприниматели, работавшие на дому (швеи, электрики, автослесари), процветали более или менее в рамках закона, если только не использовали наемный труд. По старой советской привычке присвоение государственной собственности воровством не считалось, однако теперь народ не только тащил кирпичи и трубы с государственных стройплощадок, но и, скажем, сливал топливо из бензобаков правительственных лимузинов в баки личных автомобилей.

На XXIII съезде КПСС, прошедшем в 1966 г., Брежнев выдвинул новый лозунг: «Доверие к кадрам», который символизировал политику невмешательства центра в дела регионов. Согласно ей областным и районным руководителям в целом позволили распоряжаться делами по своему усмотрению; их редко снимали с должности, а если снимали, то серьезно не наказывали. Новый подход гарантировал управленческую стабильность, но в то же время потворствовал коррупции среди правящих элит, особенно заметной в республиках Средней Азии и на Кавказе.

«Кто кого?»: ленинская фраза, которой он описывал классовую борьбу между пролетариатом и буржуазией, употреблена в ироническом контексте в карикатуре К. Невлера и М. Ушаца (1979), посвященной состязательному потреблению[34]

Брежневское руководство, как, собственно, и все предыдущие лидеры СССР, заявляло о своей приверженности к миру; не было никаких поводов думать, будто оно сколько-нибудь больше предшественников расположено к крупномасштабной войне, – если не считать чрезвычайно высоких военных расходов, превышающих показатели прошлых десятилетий. В 1985 г. в советских Вооруженных силах состояло почти 6 млн человек – в два раза больше, чем в 1960-е гг.; они теперь были крупнейшими в мире. Министр обороны маршал Андрей Гречко стал в 1973 г. членом политбюро– это был единственный за всю историю профессиональный военный в его составе, если не считать Жукова, который совсем недолгое время входил в него в середине 1950-х гг. В целом армия по-прежнему сохраняла свое подчиненное положение по отношению к партии, но Брежнев хорошо ладил с военными и обычно давал им все, чего они просили.

После Хрущева руководству страны досталась в наследство напряженная международная обстановка: Советский Союз окружали американские военные базы, оснащенные ядерным оружием средней дальности, а американские политики били тревогу по поводу «ракетного отставания» от СССР (хотя в равновесии страха преимущество, безусловно, было на стороне американцев). Ситуация в Берлине по-прежнему внушала беспокойство, а Карибский кризис оставил ощущение, что начала Третьей мировой войны удалось избежать лишь чудом. Реагируя на унизительную сдачу позиций на Кубе, военные уверяли, что будущее противостояние с США и защита советских союзников невозможны без массированного наращивания вооружений. В политбюро закипела дискуссия «пушки или масло»; победили пушки. В середине 1960-х гг. американцы, стремясь поддержать слабеющее антикоммунистическое правительство на юге, резко увеличили свое присутствие во Вьетнаме, а в 1965 г. ситуация еще больше обострилась, когда Советский Союз начал оказывать военную поддержку северовьетнамскому режиму Хо Ши Мина. В Америке Вьетнам описывали как «первую костяшку домино», подразумевая, что, если он падет под напором коммунизма, за ним последуют и другие шаткие постколониальные режимы.

Однако ведущая роль Москвы в мировой коммунистической системе уже подвергалась сомнению в ситуации разрыва между СССР и Китаем. Обе страны поддерживали Северный Вьетнам, но Китай, повышение международного статуса которого стало очевидным в 1971 г., когда он занял свое место в Совете безопасности ООН, определенно следовал в делах третьего мира своей особой повестке, вступая в противостояние не только с США, но и с Советским Союзом. В 1969 г. напряженность между СССР и Китаем из-за взаимных территориальных претензий привела к вооруженным столкновениям на пограничной реке Уссури. В середине 1970-х гг. китайцы не только называли Советский Союз «империалистической силой» в третьем мире, но и считали его более опасной из двух империалистических сверхдержав.

Восточноевропейский вопрос обострял конфликты холодной войны, причем не только потому, что США – и их внутренние национальные лобби – считали нелегитимным само существование режимов советского типа, но и потому, что жители этих стран, в общем-то, были с ними согласны. В 1956 г. Венгрия бросила СССР вызов и получила жесткий отпор; похожие события, хоть и масштабом помельче, в тот же год развернулись в Польше. В конце 1960-х гг. проблем подкинула уже Чехословакия, исторически одна из наиболее просоциалистических и просоветских стран блока. Когда в 1968 г. реформаторски настроенный партийный лидер Александр Дубчек попытался установить в Чехословакии «социализм с человеческим лицом» (имея в виду уменьшение партийного и полицейского давления), Советский Союз ввел в страну танки. Это решение имело разрушительные последствия как внутри СССР (шокировав бо́льшую часть московской и ленинградской интеллигенции), так и в Восточной Европе, и к тому же серьезно повредило отношениям Советского Союза с США. Новорожденная «доктрина Брежнева» наделяла Советский Союз правом вмешиваться ради спасения «социализма» в дела той страны, в которой ему будет угрожать опасность; это было равнозначно утверждению, что любая страна, входящая в советский блок, обязана в нем оставаться. Такое отношение особенно оскорбляло чехов, которые, в отличие от венгров в 1956 г., не пытались выйти из советского блока или отказаться от социализма, – хотя надо признать, что, если бы программа Дубчека была выполнена, они могли бы и передумать.

Наращивание военного потенциала при Брежневе сопровождалось – по мнению некоторых, парадоксальным образом – стремлением к разрядке, ослаблением напряженности холодной войны, а также контактами с США на более высоком уровне и подписанием соглашений о контроле над вооружениями. В начале 1970-х гг. в этом направлении наметился некоторый прогресс: в 1971 г. было подписано четырехстороннее соглашение по Западному Берлину; в следующем году за ним последовали советско-американские договоренности по ограничению стратегических вооружений (ОСВ-1). Обходительный Георгий Арбатов, директор советского Института США и Канады, а до того один из советников Хрущева, стал в США частым гостем, убеждая в необходимости разрядки и американских экспертов по вопросам безопасности, и – благодаря телевидению – граждан страны. Однако враждебность и подозрительность США в отношении Советского Союза были так же глубоки, как и взаимны, и во второй половине 1970-х гг., на фоне унизительного ухода Америки из Вьетнама, процесс разрядки застопорился. К этому времени Советский Союз уже стал полноценным конкурентом США в борьбе за влияние в третьем мире, значительно укрепив свой престиж благодаря помощи освободительному движению во Вьетнаме и поддержке антиколониальных националистических сил, бросавших вызов проамериканским правительствам в Африке, на Ближнем Востоке и в Центральной Америке. В этом геополитическом соревновании неудачи выпадали на долю как одной, так и другой стороны: СССР пришлось проглотить победу Израиля над арабскими странами (Египтом, Сирией и Иорданией) в Шестидневной войне 1967 г.; США – свержение в 1979 г. мусульманскими радикалами поддерживаемого американцами режима иранского шаха.

Шестидневная война стала для Советского Союза не просто дипломатическим поражением – она к тому же создала для него новую проблему, пробудив патриотическую гордость и произраильский национализм в среде советских евреев. Власти ответили на это атакой на «сионизм» и новыми притеснениями еврейской культуры, что, в свою очередь, спровоцировало широкомасштабную международную кампанию за право евреев на выезд из СССР. Еврейская эмиграция из Советского Союза превратилась в вопрос прав человека, поднимаемый и в ООН, и в американском конгрессе, который в 1974 г. принял карательную поправку Джексона – Вэника к американскому Закону о торговле. Советские руководители попали в безвыходную ситуацию, поскольку они едва ли могли возразить (хотя это и было чистой правдой), что СССР отказывает в праве на выезд всем, а не только евреям. В итоге с 1971 по 1981 г. Советский Союз покинуло 236 000 евреев (что стало, по мнению советских антисемитов, еще одним примером еврейских привилегий); чуть больше половины из них отправились в Израиль, а еще одна большая группа обосновалась в США. Однако их отъезд сопровождался массой бюрократических проволочек и облагался высоким налогом на экспатриацию для лиц, имеющих высшее образование, что только подчеркнуло отрицательное отношение СССР к еврейской эмиграции и не принесло ему никаких очков за уступчивость.

Советский эксперт по внешней политике и поборник разрядки Георгий Арбатов (слева) с американским советологом Северином Бялером[35]

Начало 1980-х гг. ознаменовалось новыми провалами в сфере политического пиара. С укреплением польского движения «Солидарность» власть коммунистов в Восточной Европе вновь оказалась под угрозой; однако на этот раз польское правительство само ввело военное положение, а Советский Союз умыл руки и не стал посылать войска. Опрометчивое решение ввязаться в гражданскую войну в Афганистане для защиты советского ставленника, по всей видимости, скорее опиралось на представления брежневского руководства о том, как должна себя вести сверхдержава, чем на какой бы то ни было здравый анализ выгод и издержек. «Нам был обязательно нужен собственный Вьетнам», – удрученно вздыхали советские эксперты по внешней политике, и так оно и случилось: подобно США во Вьетнаме, Советский Союз в Афганистане ценой множества жизней не добился ровным счетом ничего и со временем (уже при Горбачеве) был вынужден бесславно вывести войска. Советское население выражало свое неодобрение сдержаннее, чем американское, но по боевому духу армии был нанесен удар той же силы, а обиженные и деморализованные ветераны Афганской войны стали для СССР еще более серьезной проблемой, чем ветераны Вьетнама для США.

Невзирая на провал в Афганистане, Советский Союз брежневской эпохи мог гордиться тем, что ему удалось избежать опасной социальной нестабильности, с которой столкнулась другая сверхдержава. С 1960-х гг. США болтало по волнам студенческих и гражданских выступлений, акций «Черных пантер» и протестов против войны во Вьетнаме, а в довершение всего разразился Уотергейтский скандал – серьезный кризис легитимности государственной власти, который привел к импичменту президента Никсона и его отставке в августе 1974 г. Слава богу, думал, наверное, Брежнев (как и многие его сограждане), что советские национальные меньшинства не так озлоблены и склонны к бунтам, как черные американцы, а советская молодежь не настолько отчуждена от старшего поколения и еще уважает общественные нормы, – да и на что вообще жалуются эти американцы с их огромными домами в пригородах, двойными мартини и шикарными автомобилями?

Действительно, при всем разнообразии населяющих его народов Советский Союз не сталкивался ни с чем похожим на американский расовый вопрос. Явные межнациональные конфликты случались сравнительно редко, при этом конфликты с участием русских возникали не чаще, чем между двумя этническими меньшинствами или же между этническим меньшинством и титульной нацией в одной из среднеазиатских или кавказских республик. Этнические депортации 1940-х гг. породили ряд проблем, в том числе в Казахстане, где недовольство властей республики переселением чужаков было едва ли не сильнее недовольства самих вынужденных переселенцев. Проблемы только умножились, когда после доклада Хрущева на XX съезде партии некоторые представители «репрессированных народов» смогли вернуться в родные края только для того, чтобы обнаружить, что в их домах уже живут другие люди. В прибалтийских республиках сохранялось недовольство их включением в 1939 г. в состав СССР – «восточной», а значит, с точки зрения эстонцев, латышей и литовцев, культурно менее развитой державы – и потерей независимости, которой эти страны обладали в межвоенный период. По всему региону ощущались сильные антирусские настроения, хотя и не связанные с активным сопротивлением, а в Литве националистическое протестное движение, объединившееся вокруг католической церкви, подпольно существовало еще с начала 1970-х гг.

У власти в республиках все чаще находились местные уроженцы, опиравшиеся на поддержку национальных элит и всячески подчеркивавшие свои этнические (а в Средней Азии – исламские) корни. После того как в октябре 1964 г. казаха Динмухамеда Кунаева назначили первым секретарем ЦК компартии Казахстана (до того, в годы освоения целины, на этом посту сменяли друг друга русские и украинские функционеры, среди которых был и Брежнев), число казахов, подающих заявления на вступление в партию, удвоилось за два года. Как и прежде, глазами и ушами Москвы в каждой республике служил второй секретарь ЦК (чаще всего славянин), но в эпоху Брежнева, когда Кунаев и глава Украинской ССР Владимир Щербицкий входили в состав политбюро, а первые секретари ЦК компартий Азербайджана, Грузии, Узбекистана и Белоруссии были кандидатами в члены политбюро, вторые секретари на местах уже не играли такой важной роли. Руководители активно конкурировали друг с другом за московские инвестиции, а их республики в большинстве своем были дотационными в смысле баланса входящих и исходящих потоков экономических ресурсов. Исключением являлись прибалтийские республики, самые развитые в Советском Союзе и с самыми высокими доходами на душу населения, на которые, наряду с РСФСР и Украинской ССР, ложилось бремя субсидирования остальных.

Ожидалось, что в будущем, если все пойдет по плану, национальные различия сгладятся, но никаких признаков того, что этот процесс уже начался, не наблюдалось. Более того, республики, при молчаливом согласии Москвы, отстаивали и укрепляли свою национальную самобытность. Заполняя социологические опросники, советские граждане последовательно ратовали за этническую толерантность, но на деле они так же последовательно предпочитали жениться и выходить замуж за представителей собственной или как минимум близкой в культурном плане национальности (русские и белорусы, узбеки и таджики). Межнациональные браки заключались относительно редко, а если заключались, то обычно людьми, живущими за пределами своих национальных республик. Принимая во внимание гораздо более высокий уровень рождаемости в мусульманских регионах СССР (среднеазиатские республики и Азербайджан), чем в исторически христианских (Россия, Украина, Белоруссия, Армения, Грузия), демографы начали предсказывать будущее, в котором славяне окажутся в меньшинстве.

Воспевающая дружбу народов карикатура Ю. Черепанова (1979) в ознаменование 325-й годовщины Переяславской рады и «воссоединения Украины с Россией»[36]

И действительно, могло показаться, что самым острым национальным вопросом в брежневскую эпоху был русский. Да, русский язык служил в СССР языком межнационального общения, а Москва была столицей всей страны, но если говорить о русских как об этнической группе, проявление ими своей национальной самобытности, развитие национальной культуры, а уж тем более пестование национальной гордости исторически поощрялись в наименьшей степени. В литературе получило развитие квазинационалистическое направление, обратившее свой взгляд прежде всего на русскую деревню, а зарождавшиеся в обществе движения за сохранение памятников культуры и охрану окружающей среды от последствий промышленного развития приобретали отчетливо националистический оттенок (писатель-почвенник Валентин Распутин стал активным участником борьбы за спасение Байкала). В начале 1970-х гг. будущий соратник Горбачева Александр Яковлев навлек на себя неприятности, раскритиковав сотрудников аппарата ЦК КПСС, симпатизировавших русским националистам, – ходили слухи, что их покровители сидели прямо в политбюро. В неславянских регионах, особенно в Средней Азии, продвижение национальных кадров осуществлялось за счет живущих в республиках русских, которые уже не совсем чувствовали себя там дома. Среди русских РСФСР, в прежние времена считавших, что они благородно несут свет цивилизации в слаборазвитые регионы Советского Союза, все больше ощущалась обида: им казалось, что их республика финансирует отстающих за счет своих собственных граждан – короче, что неславянские республики стали для России не приобретением, а обузой.

Славянские регионы страны переживали межпоколенческий раскол, хотя и не такой глубокий, как в США той же эпохи, но в некоторых отношениях очень на него похожий. В Советском Союзе тоже существовало поколение «шестидесятников», представители которого обменивались записями The Beatles, крутили их на своих новеньких магнитофонах, носили синие джинсы, пошитые в Восточной Европе, приправляли речь арестантским жаргоном, пели под гитару песни Владимира Высоцкого и слушали иностранные радиостанции («голоса»). К 1970-м гг. на вершине популярности оказалась рок-музыка: ее слушали даже комсомольцы, несмотря на то что официально это не очень одобрялось. Но еще сильнее убежденных коммунистов тревожила, вероятно, политическая пассивность нового поколения по сравнению с молодежью довоенных лет. Как показал свидетель и исследователь той эпохи Алексей Юрчак, молодежь 1970-х и 1980-х гг. принимала официальный язык и ритуалы, без труда их воспроизводила, но считала, что «настоящая» жизнь протекает в частном пространстве, почти не пересекающемся с публичной сферой. По советским стандартам образовательный уровень этого поколения впечатлял; в условиях полной занятости им не приходилось волноваться о поиске работы, хотя выпускников университетов очень волновало, куда их «распределят» – в Москву или же в провинциальное захолустье.

«Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что нам платят», – гласила шутка, которая среди западных журналистов пользовалась даже большей популярностью, чем в Советском Союзе. Но, как обнаружили граждане СССР, когда страна распалась, у советской сферы занятости были преимущества и помимо снисходительного отношения к низкой производительности труда. Место работы, при котором имелись специальные магазины и буфеты, служило сотрудникам источником дефицитных товаров (качество этого источника зависело от престижности и состояния предприятия, конкретной отрасли промышленности или вышестоящего министерства) и форумом дружеского общения. Женщины приятно проводили рабочие часы за совместным распитием чая с пирожными, а мужские компании выходили покурить (или даже выпить) на лестничные площадки. Если бы экономисты вместо производительности труда измеряли бы уровень счастья на рабочем месте, цифры определенно были бы выше.

Рядовому советскому гражданину в брежневские годы не приходилось жаловаться на жизнь: это было время, когда обещания защиты всех слоев населения со стороны «государства всеобщего благосостояния», даваемые с первых дней советской власти, были наконец в полной мере исполнены. Гарантированный минимальный размер оплаты труда, впервые введенный в 1956 г., повысили; увеличились и пенсии, которые советские мужчины могли получать по достижении 60, а женщины – 55 лет. На социальный пакет, который раньше был доступен только рабочим и служащим, теперь имели право и колхозники. Социальное расслоение – что необычно для страны, которая совсем недавно стала промышленно развитой, – сократилось, и в целом в обществе господствовал дух равноправия. На Западе предпочитали не замечать происходящего: иностранные наблюдатели обожали педалировать тот факт, что при социализме тоже существует неравенство, а начальство пользуется привилегиями. Безусловно, неравенство существовало, и, разумеется, советская сторона пыталась притворяться, будто его нет. Но по сравнению с положением дел в других странах неравенство в СССР было сравнительно невелико и не росло.

С точки зрения советского среднего класса привилегий было не слишком много, а скорее недостаточно; причем этот самый средний класс переживал период резкого роста. Если в 1941 г. в экономике было занято 2,4 млн человек с высшим или полным средним образованием, то к 1960 г. их число достигло 8,8 млн, а к концу 1980-х гг. – 37 млн человек. Многие из них, следуя заведенному порядку, вступали в коммунистическую партию, число членов которой продолжало расти, к 1976 г. приблизившись к 16 млн. В число привилегий, на которые эти люди рассчитывали и которые они ценили, входили пригородная дача, небольшая городская квартира, недавно появившаяся возможность приобрести «кооперативное жилье» для повзрослевших детей, путешествия за рубеж, определенный доступ к импортным предметам роскоши и автомобиль. Эти объекты желаний по-прежнему были в дефиците; к тому же в стране существовало недостаточно рабочих мест с окладом и статусом, которые позволяли бы их иметь. Когда в 1970-х и 1980-х гг. послевоенный рост уровня жизни замедлился, у людей, чьи ожидания в предыдущие десятилетия так резко возросли, появилась масса вполне законных поводов для недовольства.

В среде интеллигенции воцарилось чувство неудовлетворенности. Пьянящий оптимизм хрущевских лет испарился; конец ему положило вторжение в Чехословакию в 1968 г. Надежды интеллектуалов на духовное лидерство рассыпались прахом; им казалось, что общество становится все более материалистическим. Но и люди с материальными устремлениями тоже были недовольны. По мнению американского автора Джона Бушнелла, советский гражданин превратился в пессимиста, слушающего грустные песни Булата Окуджавы и рассказывающего политически немного рискованные, но при этом пропитанные самоиронией анекдоты вроде этого, действие которого происходит на политинформации:

Хотя характерной чертой этой эпохи был уход в частную жизнь, в обществе пробивались ростки самоорганизации, независимой от государства и вдохновляемой в основном идеями защиты природы и сохранения памятников истории и культуры. Эти вопросы заботили в основном «либерально» настроенных граждан, но если говорить об объединениях нелиберальных и даже потенциально националистических, то бывшим военным, например, все-таки удалось добиться разрешения создавать ветеранские организации, что было очень важно для поколения мужчин, которые воевали на фронтах Второй мировой и годами поддерживали неформальные связи с однополчанами, регулярно собираясь, чтобы крепко выпить. По-прежнему издавались толстые журналы, процветавшие при Хрущеве, хотя многим из них пришлось смириться со сменой главного редактора и ужесточением ограничений на политические, особенно антисталинские тексты. «Октябрь», консервативный конкурент «Нового мира», снискал скандальную славу, опубликовав роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», в котором автор в духе ностальгии по сталинским временам обличал тлетворное влияние Запада. Серьезную конкуренцию толстым журналам составлял «самиздат» – самостоятельно распространяемые, а значит, не подвергнутые цензуре рукописи, посвященные самым разным щекотливым темам, от политики и религии до йоги; их перепечатывали на пишущих машинках и передавали из рук в руки. Его менее заметный собрат, «тамиздат», распространял запрещенную литературу, привезенную с Запада.

К 1980-м гг. уровень образования женщин и их доля среди работающего населения поистине впечатляли. Число работающих женщин выросло втрое: с 20 млн в 1960 г. до почти 60 млн в 1989-м; женщины теперь составляли 50,6 % трудовых ресурсов страны. В 1979 г. среди граждан СССР от 10 лет и старше 60 % женщин имели высшее или среднее образование (для мужчин эта цифра составляла 69 %) – и такой высокий уровень сохранялся даже в Узбекистане, одной из тех республик, где женщины традиционно подвергались дискриминации. Женщины гораздо чаще, чем раньше, вступали в партию: в 1979 г. они составляли в ней 25 %, а в 1990 г. – 30 %. Но двойная нагрузка – полный рабочий день в сочетании со стоянием в очередях, работой по дому и воспитанием детей (а все это считалось «женским делом») – давала о себе знать. Ее в опубликованной в «Новом мире» повести «Неделя как неделя» убедительно описала Наталья Баранская; правда, проблемы, связанные с недоступностью медикаментозной контрацепции, ею в открытую не упоминались – это было бы уже слишком для ханжеской цензуры. Несмотря на широкую доступность государственных яслей и детских садов, работающая советская женщина могла по-настоящему справляться со всеми своими заботами только при помощи неработающей бабушки, проживающей вместе с младшим поколением.

В СССР ощущалось сильное влияние Запада, причем в сознании советского человека он присутствовал не только как жупел, но и как культурный ориентир. Согласно опросам, половина работающего населения Москвы слушала западные радиостанции; молодые люди вместо «Саша» и «Миша» называли друг друга «Алекс» и «Майк». К 1980-м гг. даже мужчин среднего возраста можно было увидеть по выходным в джинсах и черных кожаных пиджаках; в таком наряде они, скажем, отправлялись на дачу за рулем собственного автомобиля (водить который они обожали, хотя и не очень хорошо умели, поскольку учиться им пришлось уже в зрелые годы). На даче – после того как Дональд Кендалл заключил беспрецедентную сделку о производстве Pepsi в СССР в обмен на закупку водки «Столичная» для продажи в США – они пили и то и другое; бутылка пепси-колы на кухонном столе символизировала космополитическую «красивую жизнь». В кругу западных советологов какое-то время модно было говорить о «конвергенции», теории, построенной на предположении, что по мере модернизации советское общество неизбежно станет более либеральным, демократическим, индивидуалистическим и плюралистическим – короче говоря, больше похожим на западные общества. В СССР эта идея импонировала многим, хотя конвергенция, которая интересовала советского человека в первую очередь, заключалась в возможности покупать западные товары.

Контакты с Западом были особенно важны для нового в СССР явления – диссидентского движения. «Самиздат» и «тамиздат», а также обратная связь, обеспечиваемая иностранными радиостанциями, позволяли инакомыслящим и распространять свои идеи в Советском Союзе, и формировать аудиторию и группу поддержки за рубежом. Поначалу желание выражать нестандартные идеи не обязательно подразумевало критику советской действительности, но, после того как в 1966 г. писателей-сатириков Андрея Синявского и Юлия Даниэля отправили под суд, обвинив в «антисоветской пропаганде» за публикацию текстов за рубежом, эти два дискурса начали все теснее сплетаться воедино. Ввод советских войск в Чехословакию, после которого интеллектуалы, подписывавшие протестные письма против вторжения, обзавелись черными метками в своих личных делах, придал диссидентскому движению дополнительный толчок.

Синявскому после отбытия наказания позволили эмигрировать во Францию; с тех пор с писателями-диссидентами в СССР предпочитали бороться именно таким способом, хотя некоторых помещали в психиатрические лечебницы, исходя из предположения, что любой, кто беспричинно подвергает себя риску, не отказываясь от своих непопулярных убеждений, должно быть, сошел с ума. Иосифу Бродскому, русскому поэту еврейского происхождения, осужденному в 1964 г. по хрущевскому закону о тунеядцах, в 1971-м КГБ предложил эмигрировать, а когда тот воспротивился, в следующем году его без обиняков посадили на самолет, вылетавший в Вену. В 1974 г. Александра Солженицына лишили советского гражданства и против его воли выслали в Европу. В смысле укрепления репутации СССР на международной арене эта стратегия явно не была выигрышной: изгнанные диссиденты, окруженные ореолом мученичества, продолжали критиковать страну, к радости ловящей каждое их слово западной публики. Конфуз усугублялся всплеском числа широко освещаемых историй с «невозвращенцами», в числе которых оказались глубоко несчастная дочь Сталина Светлана и танцор Рудольф Нуреев.

Спектр политических убеждений диссидентов был чрезвычайно широк: от в большей или меньшей степени разочарованных коммунистов вроде близнецов Жореса и Роя Медведевых до либералов типа Андрея Сахарова (известного физика, действительного члена Академии наук СССР, высланного в 1980 г. в город Горький) и консерваторов-русофилов, к которым в итоге примкнул Солженицын. Признаками, которые объединяли их всех, были защита прав человека и использование в качестве трибуны западных средств массовой информации. Иностранные корреспонденты в Москве были настоящим спасением для любого диссидента: они одаривали его дружбой, виски Johnnie Walker и сигаретами Marlboro; они контрабандой вывозили его труды за рубеж; и они же выносили его имя на первые страницы американских и европейских газет, если тот вдруг попадал в неприятности. ЦРУ и другие западные разведывательные службы также обеспечивали диссидентам негласную поддержку, о которой те не всегда просили и даже не всегда знали, но которую советская пресса усиленно педалировала. Естественно, это не добавляло диссидентам популярности в глазах советских граждан, и, за исключением деятелей националистического толка, движение мало контактировало с широкими слоями населения. Диссиденты, чьи имена гремели на Западе, практически не упоминались в циркулировавших в народе крамольных материалах, информацию о которых регулярно собирал КГБ (в основном это были дерзкие частушки, непристойности и анекдоты, жалобы на дефицит и рост цен, а также высказанные в состоянии подпития оскорбления руководителей страны).

Со временем, однако, диссидентские идеи вкупе с воспоминаниями об осуждении Хрущевым сталинизма в 1956 г. укоренились в сознании представителей элиты: сначала молодого поколения, а затем и поколения их родителей. К 1980-м гг. вполне уважаемый советский гражданин с хорошим местом работы мог смеяться над диссидентами в беседе с иностранцами, пусть даже и конфиденциальной, но в то же самое время критиковал советскую жизнь в выражениях, совершенно невозможных двадцатью годами ранее.

Монумент Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», переосмысленный украинско-армянским художником-нонконформистом Вагричем Бахчаняном вскоре после его эмиграции в США в 1974 г.[37]

В начале 1980-х гг. встретить горячего и искреннего сторонника Советского Союза, который реально исповедовал бы его идеологию, было такой редкостью, что многие полагали, будто лебединая песня прежнего утопического революционного духа отзвучала еще при Хрущеве, – но это, возможно, было чересчур обобщающим суждением. Евтушенко, самый известный поэт-трибун эпохи «оттепели», привыкший к тому, что в 1970-е гг. его воспринимали как опасного бунтаря, в 1980-е внезапно начал встречать молодых чиновников, которых одолевали ностальгические воспоминания о том, как двадцать лет назад они студентами тайком пробирались на его выступления. Но юношеский идеализм прятался за скучным брежневским фасадом не только у представителей поколения шестидесятников. Московский университет выпускал идеалистов уже и в 1950-е гг. Один из них, Михаил Горбачев, поднялся по партийной лестнице до поста первого секретаря Ставропольского крайкома партии, после чего вернулся в Москву – готовый, пусть он пока и не подозревал об этом, начать революцию, которая разрушит Советский Союз.

Согласно марксистской теории, пасть должен был капитализм, а не социализм. Советские руководители и простые граждане и помыслить не могли, что случится обратное – и уж тем более что все обойдется без участия США, которые в нарушение договоренностей сбросят на противника атомную бомбу. На стороне социализма была сама история, пока внезапно и, казалось, необъяснимо история не сошла с ума. Как гласит выразительный заголовок книги исследователя позднего советского социализма Алексея Юрчака, «Это было навсегда, пока не кончилось».

Даже оптимисты из числа американских советологов не предрекали краха Советского Союза: они считали, что такой режим не способен пасть без чрезвычайного внешнего или внутреннего давления по той простой причине, что сильная армия и полицейский аппарат этого не допустят. И уж точно никто и представить не мог, что какое-нибудь советское правительство, не потерпев поражения на поле боя, откажется от контроля над Восточной Европой или – что еще маловероятнее – смирится с отделением союзных республик. Когда невозможное случилось, причем вовсе не в результате того, что в СССР или Восточной Европе произошли массовые выступления такого масштаба, что они могли бы напрячь или тем более сломить механизмы безопасности советской системы, это нанесло русским травму, огромную даже по мерками богатого на травмы XX века. Разгром во Второй мировой войне шокировал немцев, а правда о холокосте поставила перед ними труднейшую задачу Vergangenheitsbewältigung (в переводе с немецкого – «преодоления прошлого»), но все это хотя бы можно было осмыслить как поражение в вооруженном конфликте, в котором немецкая армия храбро билась до последнего. Для Советского Союза крах наступил неожиданно, как результат провала амбициозной программы горбачевских реформ; этот крах никто не пытался предотвратить, и его невозможно было оправдать ни явной необходимостью, ни исторической логикой.

Полутора столетиями ранее в своем классическом труде «Старый порядок и революция» Алексис де Токвиль предположил, что «наиболее опасный момент для плохого правительства – это обычно тот, когда начинаются реформы»[38]. Но Горбачева, который считал, что призван вдохнуть жизнь в революцию, а вовсе не спасти «старый порядок», эта мысль вряд ли смогла бы утешить.

В начале 1980-х гг. Брежневу было около 75 лет, но старым и больным он казался уже давно. Его соратники, под конец его жизни образовавшие вокруг лидера настоящую оборонительную фалангу, тоже были немолоды. Когда в 1982 г. Брежнев скончался, они передали власть главе КГБ Юрию Андропову; тот был на восемь лет моложе, но несравненно бодрее своего предшественника и к тому же собрал вокруг себя команду реформаторски настроенной молодежи вроде Федора Бурлацкого. Однако через год с небольшим Андропов внезапно тяжело заболел и тоже умер; ему наследовал ничем не примечательный брежневский протеже Константин Черненко, который протянул примерно столько же, прежде чем в свою очередь отдать богу душу. Теперь даже старой гвардии пришлось признать, что партии требуется более молодой лидер. Выбор пал на Михаила Горбачева, который был на 20 лет моложе Черненко и на 25 – Брежнева. В 1978 г., после 10 лет руководства комитетом партии в родном для него аграрном Ставропольском крае, Горбачева перевели в Москву и назначили секретарем ЦК, отвечающим за сельское хозяйство всего СССР. Его, члена политбюро с 1980 г., Андропов прочил себе в преемники, но в 1984-м выбор политбюро пал на пожилого Черненко. Пост генерального секретаря ЦК КПСС достался Горбачеву только в марте 1985 г.

Горбачев был энергичным человеком широких взглядов, хорошим, умевшим добиться консенсуса политиком, а также грамотным управленцем, который знал, чем живет страна за пределами столицы, однако в начале 1980-х гг. он не производил впечатления будущего революционера. Хотя и позднее, чем Хрущев и Брежнев, Горбачев тоже был выгодоприобретателем советской политики поощрения вертикальной мобильности; при этом он происходил из крестьянской семьи, на которую в сталинский период обрушился ряд типичных для того времени бед: два его дяди и тетя умерли от голода в начале 1930-х гг., а оба деда были арестованы в годы Большого террора. (Такие противоречивые биографии – не редкость для того поколения; похожими могли похвастаться коллега, а позже оппонент Горбачева Борис Ельцин, а также грузин Эдуард Шеварднадзе, который при Горбачеве станет министром иностранных дел.) В силу возраста Горбачев не участвовал во Второй мировой войне, и у него не было того стержневого опыта, который связывал между собой представителей брежневского руководства. По образованию юрист, а не инженер, он был первым руководителем Советского государства, причислявшим себя к интеллигенции; для его жены Раисы, социолога, эта идентичность была не менее важна. Он признавал, что является «продуктом системы», но это не мешало ему считать себя еще и «шестидесятником». Вдумчивый читатель Ленина, он в глубине души не одобрял советского вторжения в Чехословакию в 1968 г. и сожалел, что из-за него Советский Союз свернул с пути внутренних реформ.

Федор Бурлацкий (в центре), сторонник реформ и советник Хрущева, Андропова и Горбачева, с американским советологом Джерри Хаффом[39]

Горбачев воспринимал проблему реформирования страны через призму оттепели, видя задачу в возрождении социализма, а не в отказе от него. В начале 1986 г. на XXVII съезде КПСС он провозгласил два новых ключевых слова: «перестройка» и «гласность». Приоритет в итоге был отдан гласности, которая должна была помочь прояснить, как именно взяться за перестройку. Примерно в то же самое время так и не помирившийся с Советским Союзом Китай под руководством Дэн Сяопина сделал противоположный выбор; как вспоминал его сын, Дэн считал Горбачева «идиотом» по той причине, что тот поставил политическую реформу впереди экономической. Оглядываясь назад и сравнивая результаты преобразований в СССР и Китае, этот вердикт можно счесть справедливым, но и ход мыслей Горбачева на тот момент имел под собой основания: он прекрасно знал, с каким упорным сопротивлением консервативных сил может столкнуться экономическая реорганизация (достаточно вспомнить хрущевские совнархозы), и надеялся преодолеть его с помощью общественного мнения, направляемого реформаторски настроенной интеллигенцией.

Гласность обрушилась на советское население еще до того, как оно ощутило какую бы то ни было перестройку. Это отвечало представлениям интеллигенции, что первоочередной и главный смысл реформ заключается в снятии ограничений на свободу высказываний. Деятели 1960-х гг. – к примеру, Евгений Евтушенко, который поддержит Горбачева на Съезде народных депутатов СССР в 1989 г., и Владимир Дудинцев, чей новый роман «Белые одежды» разоблачал лысенковщину, – вышли из тени и вновь обрели известность; впервые в СССР были опубликованы солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» и «1984» Джорджа Оруэлла. Возобновилась десталинизация; Бухарина и Зиновьева реабилитировали, а с ними и «Рабочую оппозицию» 1920-х гг., и докторов-евреев, осужденных в 1952 г. по «делу врачей»; даже Троцкого, пусть и не реабилитированного, снова можно было упоминать в публичных дискуссиях.

Все, на что когда-либо смела надеяться интеллигенция в вопросах свободы слова и печати, внезапно стало возможным. В годы гласности советскую прессу заполонила подробная и справедливая критика исторических «ошибок»: коллективизации, Большого террора, неудачных решений Второй мировой, этнических депортаций военного времени и послевоенного антисемитизма. Газеты и толстые журналы соревновались друг с другом в разоблачениях, публикуя все извлеченные из стола и еще недавно запрещенные рукописи и требуя реабилитации поверженных героев революции. Для советского писателя определенного возраста и типа – правдолюба хрущевской поры, чьи реалистические романы и пьесы бичевали болезни общества, критиковали замалчивание истории и разоблачали политические скандалы, – это было поистине чудесным временем. Нечто подобное ощущал и советский читатель, за исключением того, что чтения стало слишком много и все оно так и норовило пошатнуть веру в советскую систему. Горбачев, как и давно мечтавшие о переменах редакторы толстых журналов, считал, что решение «сказать правду» не принесет ничего, кроме пользы, и, очистив советскую систему, только укрепит ее. Увы, все случилось наоборот. Девятый вал нападок на изъяны советского социализма не вдохновил общество на поддержку реформ, а только подорвал его доверие к системе.

Горбачевские реформы начались с пуританской ноты – атакой на водку. Это стало продолжением мер, принятых еще в период недолгого правления Андропова, и было вполне разумной реакцией на падение ожидаемой продолжительности жизни мужчин и низкую производительность труда. Однако антиалкогольная кампания плохо отразилась на государственном бюджете и категорически не понравилась пьющим – иначе говоря, подавляющему большинству мужчин в славянских республиках. В экономической сфере Горбачев действовал с чрезвычайной осторожностью. Для начала он предложил кооперативы – привычный еще с ленинских времен советский ответ на проблемы бюрократической централизации, который еще ни разу не сработал. Поскольку членам кооперативов – при условии, что они и сами трудились, – разрешено было привлекать наемных работников, теоретически кооперативы могли бы функционировать как частные предприятия, однако их создание усложнялось массой ограничений и нерешенных вопросов: где, например, разместиться новому кооперативу в отсутствие рынка коммерческой недвижимости? Законодательство, разрешающее крестьянам заниматься индивидуальным фермерством, но сохраняющее существующий запрет на покупку и продажу земли, порождало аналогичные проблемы. Создавать совместные предприятия с иностранными инвесторами разрешили уже в 1987 г., но общение с советской бюрократией и выстраивание надежных логистических цепочек оказались для иностранцев практически непосильными задачами. Ярким положительным примером стала компания McDonald's, которая в 1990 г. наконец-то открыла свой первый ресторан в Москве, но за этим успехом стояло больше десяти лет тщательной подготовки: зарубежным специалистам пришлось наладить выращивание собственного картофеля для картошки-фри и собственного скота для гамбургеров, а также обучить местный персонал не грубить, а улыбаться клиентам.

«Сударь, не желаете ли американский биг-мак?»

Карикатура В. Полухина (1991)[40]

Одним из факторов, тормозивших экономическую реформу, стало недоверие Горбачева к рынку. Но для медленного продвижения вперед были и серьезные политические причины. Советское население привыкло к субсидированным ценам на основные товары, а любой шаг в рыночном направлении был неизбежно связан с их повышением. Советское государство всеобщего благосостояния, которым так дорожили его граждане, опиралось в том числе на распределение товаров и услуг среди работников государственных предприятий, и эту проблему тоже непросто было решить в условиях приватизации.

Чернобыльская авария в апреле 1986 г. послужила катализатором для гласности, особенно в том, что касалось критики в адрес высокопоставленных должностных лиц и информирования населения об экологических угрозах. Как назло, именно в 1986 г. цены на нефть, достигшие исторического максимума в 1970-е и начале 1980-х гг., поползли вниз. Поднявшись с 60 долларов за баррель в середине 1970-х гг. до более чем 120 долларов в 1980 г., они резко упали в конце 1985 г. и до конца десятилетия оставались в районе 40 долларов. Годовой прирост советского ВНП снизился вдвое по сравнению с хрущевскими временами, а в 1990 г. и вовсе составил –2,3 %. Описывая экономическую ситуацию в СССР в своем докладе на пленуме ЦК в июне 1987 г., Горбачев сказал, что к ее «предкризисному состоянию» привели общая неэффективность, нерациональное использование ресурсов и недостатки статистики.

С демографической точки зрения перспективы выглядели если не безнадежными, то, во всяком случае, довольно мрачными. Женщины как в городах, так и в деревнях – за исключением мусульманских регионов – рожали все меньше детей, а доля русских к 1989 г. сократилась до 50,7 % (если бы Советский Союз дотянул до следующей плановой переписи, эта доля впервые в истории упала бы ниже 50 %). Ожидаемая продолжительность жизни мужчин чуть повысилась после тревожного падения 1970-х гг., увеличившись в 1980-е гг. на полтора года, но все еще была на восемь лет меньше средней продолжительности жизни в США. К тому же население СССР старело, так что число пенсионеров в стране (30 млн) почти сравнялось с числом комсомольцев.

Что касается политической стратегии нового руководства, то Горбачев, известный как искусный переговорщик и посредник, продемонстрировал эти свои таланты при обновлении политбюро, уговорив ряд его старейших членов с достоинством уйти на покой. Среди прочих новичков он ввел в его состав (кандидатом в члены) Бориса Ельцина, которого в конце 1985 г. перевел с Урала и поставил во главе московской партийной организации. Вскоре после этого Ельцин зарекомендовал себя главным радикалом в политбюро и в 1987 г. со скандалом его покинул, раскритиковав тамошних консерваторов. Горбачеву так и не удалось создать сплоченное вокруг своей собственной фигуры политбюро, твердо преданное идее реформ, – отчасти из-за того, что никто толком не понимал, какие реформы он имеет в виду. Он теперь больше полагался на поддерживавших реформы советников, которые прежде не входили в его непосредственное окружение, таких как партийный либерал Александр Яковлев, который, возглавив отдел пропаганды ЦК, расставил реформаторов на ключевые позиции в СМИ. Получив в 1987 г. место в политбюро, Яковлев начал отвлекать на себя всю критику со стороны консерваторов.

Если в отношении членов политбюро Горбачев осторожничал, то с первыми секретарями республик и областей он занял гораздо более жесткую позицию: почти всех их в срочном порядке сменили. Хотя Горбачев, как и Хрущев с Брежневым, сам много лет проработал первым секретарем крайкома, он, в отличие от своих предшественников, не считал, что нуждается в политической поддержке этой группы. В национальном вопросе он тоже не проявлял особого такта: среди среднеазиатских руководителей, смещенных в попытке пресечь коррупцию, был и Динмухамед Кунаев, которого на посту первого секретаря ЦК компартии Казахстана сменил русский назначенец. (Это спровоцировало волнения в Алма-Ате, и через несколько лет его снова поменяли на казаха Нурсултана Назарбаева.)

В 1987 г. Горбачев добавил к целям реформы «демократизацию». И слово, и сама концепция были заимствованы на Западе, однако нечто вроде демократизации имело место и в советской истории, начиная с экспериментов с выборами на альтернативной основе в советы и на партийные должности, которые проводились в середине 1920-х и в середине 1930-х гг. Прошлые эксперименты тихо провалились без катастрофических последствий. Если бы нынешний тоже потерпел неудачу, можно было бы поступить радикально и разрешить политические фракции в КПСС (возможность, которая с начала 1920-х гг. даже не обсуждалась) или, что было бы еще радикальнее, допустить создание оппозиционных партий, лишив КПСС «руководящей роли», превратившей ее в единственную легальную арену политической деятельности. Но на первых стадиях перестройки Горбачев был далек от таких мыслей. «Демократизация», контуры которой он набросал в своем докладе на XIX партийной конференции в июне 1988 г., подразумевала лишь передачу сосредоточенных в руках КПСС исполнительных полномочий государственным органам власти (раньше это называлось «оживлением работы советов») и проведение выборов при участии нескольких кандидатов.

Но одновременно страну ждал и сюрприз: Горбачев объявил, что приближающиеся выборы пройдут в уникальный для советской системы орган, Съезд народных депутатов СССР, который, в свою очередь, должен был избрать Верховный совет СССР – будущий мотор перестройки. В отличие от привычной схемы советских выборов, где на всенародное голосование выставляли единственного кандидата (предложенного, по сути, партией), новые выборы предполагали участие нескольких кандидатов, и значительная доля политических страстей разгорелась вокруг их выдвижения. КПСС сохранила за собой определенное количество мест, которые получили ее представители, но той же чести удостоились и другие «общественные организации», в том числе профсоюзы, женсоветы (организационная форма, о которой почти не вспоминали с 1920-х гг.), Союз писателей СССР и Академия наук СССР. Избрание депутатов от коммунистической партии прошло тихо, если не считать скандала с исключением из списка смутьяна Бориса Ельцина (который вместо этого баллотировался в одном из московских округов и с огромным отрывом обошел поддержанного КПСС официального кандидата, получив 89 % голосов). Но в Академии наук и Союзе писателей вокруг процесса избрания бушевали настоящие страсти: реформаторы и консерваторы сражались за депутатские мандаты.

По итогам выборов, состоявшихся в марте 1989 г., депутатами Съезда стали 2250 человек, 85 % которых состояли в КПСС (что неудивительно для общества, где членство в партии считалось нормой для образованных и амбициозных граждан), но при этом пятая часть кандидатов от КПСС выборы проиграла, зато в число депутатов вошла солидная группа радикалов, включая Ельцина и диссидента Андрея Сахарова, которые, когда Съезд начал свою работу, сделали все возможное, чтобы объединиться в согласованно действующую группу. Бо́льшая часть депутатов-реформаторов принадлежала к интеллигенции, но к этой же прослойке относились и такие националисты-славянофилы, как, например, писатель Валентин Распутин. Рядовые рабочие, колхозники и женщины – категории, для которых на старых, недемократичных и безальтернативных советских выборах всегда резервировались места, – в составе съезда (по сравнению с Верховными советами прошлых созывов) были представлены слабо, поскольку идеи гласности мобилизовали их не так мощно, как интеллигенцию. А вот советские граждане нерусских национальностей, другой традиционный выгодоприобретатель прежних недемократических практик выдвижения кандидатов, начали обретать собственный политический голос. В прибалтийских республиках создавались «народные фронты», поначалу объединявшие националистов и сторонников горбачевских реформ, причем поддержка с их стороны была критически важна для победы кандидата на выборах. В ряду неожиданно большого числа высокопоставленных кандидатов от КПСС, проигравших те выборы, причем даже там, где соперников у них не имелось, оказались главы правительств Латвийской и Литовской ССР, а также первые секретари горкомов пяти республиканских столиц, включая Киев.

Гласность сделала возможным появление в СССР по-настоящему свободной прессы, причем крупнейшие СМИ были привержены делу реформ; когда начались заседания съезда, телевидение на всю страну транслировало страстные речи Ельцина и Сахарова с критикой в адрес политики Горбачева. В стране множились так называемые «неформальные объединения», в основном небольшие, выдвигавшие самые разные требования и удовлетворявшие самым разным интересам, от экологии до бодибилдинга. В политическом отношении они охватывали весь диапазон от либерализма и социал-демократии до любых разновидностей национализма. В январе 1989 г. усилиями бывших диссидентов было создано общество «Мемориал» – правозащитная организация, оказывающая поддержку жертвам репрессий. Общество «Память», располагавшееся на противоположном краю политического спектра, посвящало свои усилия национальному возрождению в духе православия с некоторой толикой антисемитизма. Первоначальный реформаторский (проперестроечный) импульс «народных фронтов», появлявшихся уже не только в Прибалтике, но и в других республиках, обычно тонул в националистическом энтузиазме и все меньше поддавался какому-либо контролю из Москвы, в том числе в части поддержки реформ.

Республиканские выборы по новым правилам начались в конце 1989 г. и продолжались всю весну 1990 г. Никаких организованных политических партий, кроме коммунистической, в стране по-прежнему не существовало, зато расплодились объединенные сиюминутными интересами политические «группы» и «блоки», формировавшие собственные списки кандидатов, и с точки зрения КПСС результаты этих выборов выглядели все более тревожными. Первыми прошли выборы в Верховный совет Эстонской ССР, в результате которых местный Народный фронт и его сторонники добились численного перевеса над представителями коммунистической партии республики и избрали нового премьер-министра. В Грузии, которая голосовала в октябре 1990 г. последней из республик, компартия, набрав 30 % голосов, вчистую проиграла националистической коалиции, которой досталось 54 %. На Украине много мандатов досталось кандидатам от националистического движения «Рух» и партии зеленых, а на Западной Украине среди победивших кандидатов был даже православный митрополит. В РСФСР реформаторское движение («Демократическая Россия») победило в значительном числе округов в крупных городах; в целом по стране им досталось больше 20 % голосов; кандидат от «Демократической России» Борис Ельцин после ожесточенной борьбы был избран председателем Верховного совета РСФСР (западные журналисты все чаще называли его «парламентом»). Только в Средней Азии местные коммунистические элиты по-прежнему жестко контролировали избирательный процесс, зачастую допуская на выборы не более одного кандидата, который в итоге и побеждал.

Имели место и попытки сделать политический процесс плюралистическим, сформировав фракции (демократическую и марксистскую «платформы») внутри самой КПСС, но они ни к чему не привели, и вскоре стало ясно, что спонтанная плюрализация произойдет вне партии и будет направлена против нее. Соответственно, сторонники реформ начали покидать партийные ряды. В первоначальные планы Горбачева не входило создание в СССР многопартийной системы; не собирался он и отказываться от «руководящей роли» компартии, но в начале 1990 г. ему под давлением обстоятельств пришлось согласиться и на то и на другое. Новое положение вещей законодательно закрепили только в октябре, приняв закон «Об общественных объединениях», но новорожденные партии уже росли как грибы – анархисты, монархисты, «национал-патриоты», либералы, социальные демократы и т. д. В июне, когда коммунистической партии РСФСР впервые было позволено выделиться в отдельную организацию, оказалось, что доминируют в ней консерваторы. В результате исход реформаторов из КПСС активизировался; в июле демонстративно сдали свои партийные билеты сам Ельцин и поддерживавшие реформы мэры Москвы и Ленинграда (Гавриил Попов и бывший профессор права Анатолий Собчак). К середине 1991 г. партия потеряла более 4 млн членов, т. е. 25 % своего состава.

«Слава КПСС» – человек, похожий на мелкого чиновника, под покровом ночи пишет на стене торжественный лозунг прежних лет. Карикатура Ю. Черепанова (1990)[41]

Сам Горбачев оставался членом КПСС и, занимая пост генерального секретаря, использовал ее в качестве своей политической опоры. Но в силу того, что партия все чаще выступала против реформ (или, по крайней мере, так казалось со стороны), для самого инициатора реформ ситуация становилась неприемлемой. В марте 1990 г. Съезд народных депутатов СССР избрал Горбачева на новую должность президента страны. У Советского Союза и раньше имелся формальный глава государства (старый большевик Михаил Калинин занимал этот пост в 1920-е, 1930-е и 1940-е годы), но президентом (само слово – западное заимствование) его никогда не называли, и реальной власти он не имел. Горбачев станет первым и последним президентом СССР. Беда была в том, что эта должность досталась ему без устойчивой политической опоры и исполнительного аппарата, так что Горбачев, который не был всенародно избранным президентом, поскольку выбирал его съезд, был вынужден действовать, рассчитывая лишь на поддержку дискредитированной компартии и неконструктивного парламента (Верховного совета СССР).

Учитывая, как развивались события внутри страны, вряд ли стоит удивляться, что Горбачев, который преуспел на международной арене и наладил прекрасные отношения с западными лидерами, уделял все больше внимания иностранным делам, наслаждаясь восторгами толп на улицах европейских столиц («Горби! Горби!»). Своей главной задачей он, как и Брежнев до него, считал договориться с американцами и развеять характерные для них предубеждения эпохи холодной войны. Министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе, бывший первый секретарь ЦК грузинской компартии, сделал эту задачу приоритетной в повестке перестройки. Первого частичного успеха в этом направлении Горбачев добился на встречах с Рональдом Рейганом в Женеве в 1985 г. и в Рейкьявике в 1986 г. В результате, развернувшись на 180 градусов, ветеран холодной войны Рейган, известный тем, что назвал Советский Союз «империей зла», стал другом Горбачева и сторонником курса на взаимное сокращение вооружений. Горбачев уже являлся героем в глазах западной публики, а теперь и Рейган стал героем для советской: когда он и его жена Нэнси в 1988 г. посетили СССР, их приветствовали как рок-звезд.

Горбачев и президент США Рональд Рейган в Женеве, 19 ноября 1985 г.[42]

Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, которую вряд ли можно заподозрить в симпатиях к социализму, заявила, что ей нравится Горбачев и что «с ним можно иметь дело». У европейских лидеров – в том числе у президента Франции Франсуа Миттерана и канцлера ФРГ Гельмута Коля – он также пользовался успехом. Горбачев видел Европу «нашим общим домом» и надеялся на этой основе преодолеть противостояние двух сверхдержав эпохи холодной войны; в тот момент казалось, что он близок к этой цели.

Но любое движение в сторону единой Европы должно было упереться в вопрос Европы Восточной. Если подталкивать восточноевропейские страны к демократическим реформам по образцу СССР, существовала высокая вероятность, что кое-какие из них решат избавиться от своих непопулярных коммунистических режимов. Действовала ли еще доктрина Брежнева? Горбачев никогда не проявлял особого интереса к Восточной Европе и явно недолюбливал засидевшихся коммунистических лидеров вроде главы ГДР Эриха Хонеккера и президента Румынии Николае Чаушеску. По всей видимости, Горбачев довольно рано в частном порядке намекнул лидерам Восточной Европы, что им стоит самим позаботиться о легитимности у себя дома и не надеяться в случае неприятностей на помощь Москвы. К тому же теперь, когда Советский Союз снабжал страны Восточной Европы нефтью и газом по ценам ниже рыночных, экономическая выгода от связей с ними уже явно не казалась Москве такой уж существенной.

Развязка, к изумлению всего мира, наступила, когда в 1989 г. пала Берлинская стена, а с ней и правительство Хонеккера; практически сразу после этого Германия объединилась – точнее, Восточная Германия присоединилась к Западной. В Польше, Венгрии и Чехословакии состоялись выборы и к власти пришли некоммунистические правительства; Чаушеску свергли и казнили по просьбам населения. Советский Союз при этом не выказывал ни малейших признаков недовольства – скорее, напротив. Горбачев был уверен, что достиг устной договоренности с министром иностранных дел ФРГ Гансом-Дитрихом Геншером и американским госсекретарем Джеймсом Бейкером о том, что после распада Организации Варшавского договора во главе с СССР НАТО во главе с США не станет расширяться на восток и не распространится даже на всю территорию объединенной Германии. Устная договоренность, возможно, и существовала, но Горбачеву стоило помнить, что капиталистам доверять нельзя, а как юрист он должен был знать о необходимости получать письменные гарантии. В октябре 1990 г. бывшая Германская Демократическая Республика вошла в состав Федеральной Республики Германия и фактически стала частью НАТО.

В поездках по Европе Горбачев узнал о скандинавской социал-демократической модели, и она ему приглянулась. В феврале 1990 г., выступая на пленуме ЦК, он сказал: «Наш идеал – гуманный, демократический социализм». И добавил: «Мы остаемся приверженными выбору, сделанному в октябре 1917 года». Но «гуманный, демократический социализм» – это вовсе не тот выбор, что был сделан в октябре 1917 г. Два этих утверждения противоречили друг другу, а это значило, что очень немногие были согласны с ними обоими, тогда как число тех, кто не подписался бы ни под одним, стабильно росло. Да, у советской системы, какой она стала при Брежневе, были свои сторонники, но брежневский СССР был так же далек от духа Октября 1917 г., как и от скандинавской социал-демократии. Существовали и противники советской системы, но мало кто из них был социал-демократом.

Многих на Западе воодушевлял глубоко нравственный политический посыл Горбачева, но в СССР он воспринимался иначе. Советские граждане были сбиты с толку, а чернобыльская катастрофа и последовавшее за ней радиоактивное загрязнение обширных территорий на Украине и в Белоруссии привнесли в общественную дискуссию апокалиптические нотки. Западные антропологи, проводившие полевые исследования в России периода перестройки, сообщали о словно бы вышедшей из-под пера Достоевского одержимости страданием и идеей «русской души» (на протяжении всего советского периода понятие «душа» было под подозрением). Людей охватило ощущение беспомощности: какие-то «силы» толкали Советский Союз, и никто не мог понять, куда и зачем. И настоящее, и прежние революционные мечты, ради которых стольким было пожертвовано, казались теперь абсурдом. Люди говорили: «То, как мы живем, – это ненормально». И добавляли: «Вот бы мы стали нормальной страной». Но что значила эта нормальность, никто, похоже, не знал.

Разрушенный реактор № 4 Чернобыльской АЭС, закрытый защитным саркофагом, теперь находится в ведении Украины[43]

Многие зрители, шокированные и подавленные новым для них знанием о ГУЛАГе и прочих советских зверствах, тяжело переживали телевизионные разоблачения прошлого. Еще их расстраивало отступничество Восточной Европы, вызывавшее у них ощущение несправедливости («И это после всего, что мы для них сделали!») и грустное недоумение («Мы думали, они нас любят»). Новая вседозволенность, которая пришла с гласностью, претила старшему поколению, зато импонировала молодежи: на уличных книжных развалах в изобилии появлялась вовсе не духоподъемная социал-демократическая литература, а порнография, астрология, руководства по технике секса и уходу за своим внешним видом, книги об экстрасенсах и темных силах, антисемитские трактаты и религиозные брошюры, без разбору сваленные в одну кучу.

Хотя до 1985 г. карьера Ельцина не позволяла предположить, что у него есть хоть что-то общее с русскими националистами или с интеллектуалами либерального толка, в годы перестройки ему с поразительным успехом удалось привлечь на свою сторону и тех и других. Москва гудела от радикальной активности всех видов, а базирующиеся в столице всесоюзные СМИ служили ее рупором. Расцвела импровизированная и неряшливая частная торговля: по всему городу как грибы появлялись ларьки и прилавки. В те годы в советской столице уже витал «постсоветский» дух: в конце 1990 г. станции метро избавились от имен прежних советских деятелей вроде Жданова и Калинина, а центральные городские улицы вернули себе дореволюционные названия (улица Горького снова стала Тверской, а площадь Дзержинского – Лубянкой). Ленинград пошел еще дальше, и на городском референдуме с небольшим отрывом победило предложение вернуть городу старое имперское имя Санкт-Петербург.

Если в 1987 г. Горбачев называл положение советской экономики «предкризисным», то к 1990–1991 гг. ее охватил полномасштабный кризис, во многом спровоцированный политикой самого Горбачева. Первоначально высокий рейтинг Горбачева к 1990 г. упал до 20 %, а в 1991-м опустился ниже нуля. Темпы роста советской экономики также стали отрицательными. Цена на нефть взлетела в ноябре 1990 г., но менее чем через год снова опустилась в район 40 долларов за баррель. В любом случае добыча нефти в СССР в 1991 г. упала на 9 % относительно предыдущего года; снижение шло третий год подряд, вызывая опасения, что, если тенденция продолжится, Советскому Союзу придется импортировать нефть. Небольшой бюджетный дефицит начала 1980-х гг. к концу 1990 г. раздулся до почти 58 млрд рублей (это официальные данные; американские экономисты считают цифру сильно заниженной). Золотовалютные резервы сократились; внутренние цены выросли. Инфляция галопировала, города столкнулись с проблемой снабжения, а уличная преступность взлетела до небес.

Тем временем по всей стране раздавалось тревожное, но туманное слово «суверенитет». Началось все с Прибалтики, откуда сначала зазвучали требования этого самого суверенитета, а потом и декларации о суверенитете, принятые руководством, которое пришло к власти после победы народных фронтов на республиканских выборах; к концу 1990 г. это поветрие охватило практически все республики СССР, в том числе среднеазиатские, где такие декларации принимались не народными фронтами, противопоставляющими себя советскому истеблишменту, но самим советским истеблишментом местного разлива. На самом деле, согласно Конституциям СССР 1936 и 1977 гг., союзные республики и так пользовались ограниченным «суверенитетом» и обладали «суверенными правами», но им хотелось большего. Под суверенитетом в тот момент имелось в виду резкое ограничение влияния Москвы, а также уступка ею права распоряжаться ресурсами (включая налоговые поступления). Эта тенденция была, конечно, весьма тревожной для центра, учитывая вероятность того, что декларации о суверенитете могут, прежде всего в Прибалтике, превратиться в декларации независимости и отделение от СССР. Но сильнее всего обескураживало то, что Россия (РСФСР) под руководством Ельцина одной из первых (в июне 1990 г.) заявила о своих претензиях на суверенитет над своей территорией и ресурсами, – и вскоре стало ясно, что под «ресурсами» имеются в виду в том числе и налоги. Россия составляла ядро Советского Союза; на нее приходилось 77 % его территории, 51 % населения (по данным переписи 1989 г.) и около 3/5 внутреннего продукта. Если Россия (забудем уже о республиках поменьше) станет оставлять себе все налоги, поступающие с ее территории, как советское правительство сможет управлять страной?

Исторически сложилось, что у РСФСР не было ряда республиканских институтов, в том числе коммунистической партии, КГБ и Академии наук, которые имелись у других советских республик. В свое время такое решение было принято с целью сдержать русский национализм, и, похоже, в какой-то мере это сработало: согласно социологическим опросам времен позднего СССР, русские люди, говоря о своей национальности, чаще причисляли себя к «советскому народу», чем представители какого-либо другого этноса. Но в административном плане, особенно с учетом того что Москва была столицей как СССР, так и РСФСР, это зачастую означало, что их юрисдикция не была четко разграничена. До перестройки никто и помыслить не мог использовать РСФСР в качестве политической опоры в борьбе за власть – пока на сцену не вышел Ельцин.

После республиканских выборов 1990 г. Борис Ельцин стал председателем Верховного совета РСФСР, который служил его политическим оплотом до тех пор, пока в июне 1991 г. его не избрали всенародным голосованием на новый пост, учреждение которого было в немалой степени делом его собственных рук: Ельцин стал президентом РСФСР. Еще совсем недавно, в марте 1990 г., русский националист из числа депутатов общесоюзного съезда саркастически предположил, что выход РСФСР из состава СССР может стать решением всех проблем, и его острота вызвала смех в зале. Но вскоре шутки кончились. Россия прекратила передавать советскому правительству собранные в республике налоги. СССР Горбачева и РСФСР Ельцина опасным образом оказались впутаны в новую, неожиданную разновидность «двоевластия».

Горбачев и Ельцин не единственные из советских руководителей переместились на новые позиции и стали президентами тех образований, где раньше были партийными функционерами. Так поступили чуть ли не все первые секретари республиканских компартий, и к осени 1991 г. СССР состоял из ряда республик, возглавляемых президентами, над которыми по идее возвышался советский суперпрезидент.

Поначалу сепаратизм не стоял на первом месте в политической повестке национальных республик. Этому препятствовали проживавшие в них 25 млн русских, и самой острой формой «национального» вопроса на местах был конфликт между титульной нацией и другими этническими группами, как, например, кровавое противостояние в Нагорном Карабахе – населенной в основном армянами автономной области, входившей в состав Азербайджанской ССР. В составе РСФСР имелись свои автономии, которые тоже начали заявлять о суверенитете: Казань, старинный город на Волге с незначительным татарским большинством, была провозглашена столицей суверенного Татарстана, тогда как в ноябре 1990 г. в Чечено-Ингушетии (куда относительно недавно вернулись из ссылки многие все еще обозленные чеченцы) на Чеченском национальном съезде впервые заговорили о создании суверенной Республики Чечни.

Настроения населения и намерения элит в национальных республиках были крайне неустойчивыми. Опросы общественного мнения конца 1980-х показывали, что подавляющее большинство граждан страны предпочло бы сохранить СССР. Но в реальности три прибалтийские республики, которые так до конца и не смирились с включением в состав Советского Союза, все ближе подходили к выходу из него; в Молдавии – еще одном позднем приобретении – и в Грузии, которую возглавил бывший диссидент Звиад Гамсахурдиа, наблюдались схожие тенденции. На матерых партийных функционеров Средней Азии, имевших крепкие национальные корни, никакое население с требованием отделиться не давило, однако бо́льшая их часть не испытывала энтузиазма относительно радикальной перестройки и приватизации и в связи с этим все меньше доверяла Москве. Многие в республиках вдруг уверовали, что исторически являлись жертвами русской (советской) империалистической эксплуатации. Жители РСФСР, естественно, считали иначе.

В марте 1991 г. состоялся всесоюзный референдум о сохранении СССР; подавляющее большинство проголосовало на нем за «обновленную федерацию равноправных суверенных республик» («да» ответили 77 %, включая 70 % жителей Украины). Однако двусмысленность формулировки, подразумевающей, что республики должны держаться вместе, но на другой законодательной основе, подчеркивалась тем фактом, что на вопрос: «Согласны ли вы с тем, что Украина должна быть в составе Союза Советских Суверенных Государств на основе Декларации о государственном суверенитете Украины?» – 80 % украинских избирателей тоже ответили утвердительно. Да и само слово «всесоюзный» уже означало не то, что прежде: шесть республик, дальше всех продвинувшихся по пути отделения, – три прибалтийские, Грузия, Молдавия и Армения – отказались участвовать в референдуме. В апреле девять республик, все еще входивших в этот урезанный Союз, отправили своих глав (в том числе Ельцина от России, Назарбаева от Казахстана и Леонида Кравчука от Украины) обсудить ситуацию с Горбачевым; на этой встрече они решили подготовить Союзный договор, который учредил бы Союз Суверенных Советских Республик (слово «социалистических» выкинули), который должен был проводить единую внешнюю и оборонную политику и во главе которого должен был встать президент. В процессе дальнейшей работы над текстом договора под давлением Ельцина «Союз» начал все сильнее напоминать конфедерацию, а его президент последовательно лишался исполнительных полномочий; тем временем правительства России, Украины и других республик втихомолку продолжали присваивать себе властные функции на своих территориях. Как бы там ни было, Союзный договор так никогда и не был подписан. Этому помешал путч.

Власть Горбачева держалась на двух столпах: КПСС и президентстве. Однако репутация и моральный дух партии быстро падали, а пост президента СССР был лишен фундамента в виде какого бы то ни было управленческого и пропагандистского аппарата. Несмотря на неослабевающую международную поддержку, Горбачев оказался в тяжелом положении: легитимность советского режима – подобно легитимности царя в Российской империи в 1916–1917 гг. – неудержимо падала. Любой разумный наблюдатель предсказал бы переворот либо слева, либо справа, причем вероятнее всего справа, по типу мятежа генерала Корнилова в 1917 г. Переворот («путч») случился в середине августа, причем настолько бездарный, словно был позаимствован из сценария плохой комедии. Горбачев с семьей отдыхал в Крыму, в Форосе, когда представители группы, возглавляемой вице-президентом СССР Геннадием Янаевым, министром обороны Дмитрием Язовым и главой КГБ Владимиром Крючковым, прилетели к нему, чтобы попросить ввести в стране чрезвычайное положение. Горбачев отказался, так что они вернулись в Москву и сами его объявили, причем обязанности президента, сославшись на болезнь Горбачева, взял на себя Янаев. Горбачевы несколько дней просидели на своей даче в Форосе без связи и под домашним арестом.

Борис Ельцин произносит речь, стоя на танке, во время путча 19 августа 1991 г. (у правого края снимка танкист прячет лицо в ладонях)[44]

Попытка переворота была прежде всего московским событием: заговорщики даже не попытались привлечь на свою сторону глав союзных республик. Один только руководитель Азербайджана сделал заявление в поддержку путчистов; остальные помалкивали, ожидая развязки. Возможно, как когда-то Корнилов, заговорщики полагали, что делают Горбачеву одолжение, взяв на себя инициативу по спасению страны от распада. Но, появившись на телеэкранах, чтобы сделать официальное заявление, они выглядели настолько жалко, что на улицы Москвы вышли десятки тысяч протестующих. В центр города ввели танки и войска, у которых не было ни приказа, ни желания стрелять. Ельцин, оставленный на свободе по недосмотру, стал героем дня: его фото на танке облетело весь мир. У заговорщиков сдали нервы; Горбачева освободили и вернули в Москву. Однако по его политическому влиянию, как и по перспективам сохранения Советского Союза, был нанесен смертельный удар.

После переворота Ельцин, как глава РСФСР, запретил деятельность коммунистической партии на территории республики. Украина, замешкавшись на старте, пережила всплеск националистических настроений и 1 декабря 1991 г. провела референдум, на котором 90 % участников высказалось за независимость, а явка составила 84 % (что означало, что «за» проголосовало не только большинство этнических украинцев, но и большинство проживающих в республике русских).

В начале августа президент США Джордж Буш высказался в поддержку Горбачева и за сохранение СССР: выступая в украинской столице, он произнес речь (критики в США издевательски прозвали ее «котлетой по-киевски»[45]), в которой предостерег против «самоубийственного национализма». Но уже в ноябре под мощным давлением конгресса и украинского лобби Буш пошел на попятный. Назревавший выход Украины из состава СССР и вероятное согласие на это США стали двумя важнейшими гвоздями в крышку советского гроба.

Горбачев с семьей возвращается из Фороса, 22 августа 1991 г.[46]

Однако именно Ельцин оказался тем человеком, который взял на себя основную роль в кончине Советского Союза. Принцесса Диана говорила о своем браке как о слишком многолюдном: «Нас в нем было трое». То же самое можно было сказать и о двух президентах в Москве. Положение Горбачева, не всенародно избранного президента, оказалось более шатким. Если бы он подал в отставку сразу после переворота, дав Ельцину возможность сменить его на посту общесоюзного президента, СССР, возможно, не распался бы полностью, как это случилось в итоге, ведь в этом случае Ельцин был бы заинтересован не в крахе, а в сохранении Союза, пусть и в каком-нибудь ином виде. Но Горбачев ушел со своего поста только 25 декабря 1991 г., а к тому времени главы России, Украины и Белоруссии уже тайно встретились по инициативе Ельцина и договорились о создании Содружества Независимых Государств – значительно урезанной версии Советского Союза, с объединенными вооруженными силами, но без общего президента или парламента; спустя несколько дней все три республики ратифицировали это соглашение. Когда через неделю, 16 декабря, в Москву прибыл госсекретарь США Бейкер, в Кремле его принимал российский президент Ельцин в компании нового министра обороны СССР маршала Евгения Шапошникова. Отставка Горбачева стала признанием сложившейся ситуации – страны, где он был президентом, больше не существовало.

Статуя Дзержинского, сброшенная с пьедестала 23 августа 1991 г., теперь стоит в парке искусств «Музеон» в Москве. В 2006 г. ее точная копия была установлена в столице Белоруссии Минске[47]

В это время за кадром бесчисленные руки припрятывали, брали под контроль или присваивали имущество советского правительства и распущенной после переворота КПСС, но именно Ельцину, действовавшему от имени Российской Федерации, досталась львиная доля. Республиканские лидеры последовали его примеру в отношении активов государства и партии, находившихся на вверенных им территориях. Российская Федерация стала государством – преемником СССР, а советский красный флаг над Кремлем сменился российским триколором. Другие республики – одни с энтузиазмом, другие потому, что у них не было выбора, – объявили себя суверенными независимыми государствами. Советский Союз, который всего десять лет назад был внешне незыблемой сверхдержавой с мощной армией и полицейским аппаратом, а также с правящей партией, в рядах которой состояло почти 20 млн человек, подвергся саморазрушению, и в его защиту не прозвучало ни единого выстрела.