Перерастет ли детская симпатия главного героя в нечто большее во взрослой жизни или останется теплым воспоминанием беззаботного лета? Перед вами рассказ, в котором тонко переплелись красота деревенской природы и искренность переживаний юности.
ГНОМИКИ НА МОТОРОЛЛЕРАХ
Не успели начаться летние каникулы, как уже июль взметнулся ввысь сочными стрелами лесных трав и понесся теплым ливнем по выцветшему шиферу старенькой веранды. Я гостил у деда и бабушки в деревне, испытывая подростковый восторг от абсолютной свободы, которой так не хватало в городе. По утрам, когда легко дышалось мокрой травой, а в низинах невесомый туман ловко скрывал ночную прохладу, я прыгал в седло мотоцикла «Минск» и, поднимая клубы пыли, по проселочной дороге мчал к озеру, чтобы в тишине белых берез покидать удочку и насладиться первозданной прелестью летней уральской природы.
К моему возвращению дед сидел на небольшой скамейке и уверенно отстукивал молотком. Перед ним стоял огромный пень, на котором он отбивал очередную «литовку». Это – сенокос, по-дедовски – покос. Я работал, потел, пыхтел и терпел, но мысленно находился на другой стороне деревни. Мне виделось, как во второй половине дня, когда буду предоставлен самому себе, обязательно прокачусь на мотоцикле по нижней улице мимо небольшого дома.
Там, в палисаднике, ухаживала за цветами девочка в летнем желтом платье. Она приезжала из другого города и была прекрасна. Это отмечали все мальчишки, а когда она стала старше, то взрослые цокали языком и многозначительно покачивали головой, увидев ее. Длинные волосы, правильные черты лица, узкие кисти рук, бездонные карие глаза и неповторимая улыбка. И хотя внешнюю красоту улыбка не определяет – она утверждает ее окончательно.
Размахивая деревянными граблями и собирая сено, я вспоминал ее образ и ощущал, как маленькие гномики на мотороллерах начинали задорно гонять в моих венах, словно в замкнутых горках аквапарка. Озорные создания голосили, улюлюкали, гикали, обгоняли друг друга, закладывая крутые виражи; их яркие костюмы и ревущие моторы создавали атмосферу беззаботного карнавала, скорости и безрассудства. Кровь бурлила, я понимал, что глупею, но вернуть себя обратно в реальность не было никаких сил. И желания.
Всякий раз, когда я проезжал рядом с ее домом, она поднимала голову и оборачивалась на звук мотоцикла. Я видел это краем глаза, но добавлял газ и невозмутимо проскакивал мимо. Так продолжалось какое-то время. Это была детская игра. В один из июльских солнечных дней я ехал по обычному маршруту. Горячий ветер перехватывал дыхание от быстрой езды, мотор приятно и басовито жужжал, я проворно и с удовольствием переключал передачи. Она стояла перед домом в сиреневом спортивном костюме и смотрела в мою сторону. Сердце мгновенно встрепенулось, мысли понеслись беспорядочно и бесконтрольно. Если бы в тот момент инопланетный космический корабль показался на горизонте, я был бы менее удивлен и обескуражен…
Мы ехали по ровной полевой дороге. Справа стройными и могучими соснами красовался загадочный бор-богатырь; прямо у его исполинских ног сверкала небольшая речка. Слева раскинулись зеленые колхозные луга, среди которых энергично взлетали вверх серебром брызги речной воды, подаваемые поливными системами. Место называлось «поливное». Узкая лесная дорога привела нас к старой деревянной вышке, которая когда-то служила для наблюдения за пожарами в бору. Мы долго и не без усилий поднимались по скрипучим ступеням. Там под крышей открывался неповторимый вид: острые пики мощных сосен сливались в единое войско, над ними властвовал ветер; вдали виднелись поля и деревня. Где-то далеко по проселочной дороге, лихо виляя, пылил молоковоз, а чуть ближе черно-белые точки стада коров размеренно скатывались по пригорку к реке. Мы говорили о важном – ни о чем и радовались новизне необычайных открытий.
Путь обратно лежал через старый мост. Построенный из массивных бревен когда-то давно, он пересекал реку почти в центре села. Движение по нему было закрыто, колхозники использовали его как пеший путь до мастерских. Я оставил мотоцикл перед мостом. Мы облокотились на старые поручни-перила и любовались прозрачной зеленоватой водой. Лягушки лениво выкрикивали «Уа-а-уа-а-а-уа-а-а!», то затихая, то снова начиная свой концерт. Неподалеку купались белоснежные гуси. Чуть дальше серое деревянное удилище нависало над гладью воды, и хотя рыбака не было видно из-за высоких зарослей, я знал, что какой-то дед коротает время с «Примой» в зубах. Ярко-красный мотоцикл, река, солнечная и жаркая июльская погода, прекрасная девушка – наверное, так должно было выглядеть райское место, думалось мне тогда. Смущали только лягушки и дед.
Сразу за мостом, на другой стороне, массивные гранитные камни разделяли реку и огороды. Это и стало местом наших встреч. Вечером, не сговариваясь, мы проходили по мосту и спускались сюда. Можно сказать, что этим летом я жил от вечера до вечера; дни летели незаметно, старый мост стал новым другом.
* * *
Я окончил институт и летом оказался в деревне. Подо мной был мощный, быстроходный двухцилиндровый «Иж-Юпитер-5». Разумеется, мне тут же рассказали, что она здесь, приехала с маленьким сыном к двоюродной сестре – дом ее деда и бабушки был заброшен и пустовал.
Мы встретились в коридоре дома культуры, где начиналась дискотека, и вышли на улицу. Там стемнело, большие окна сельского клуба перемигивались огнями светомузыки, редкая молодежь спешила на вход; возле дверей кто-то дымил сигаретой. Бледный лунный свет в ветвях игрался тенями танцующих мультяшных героев, которые смешили и пугали. Голубовато-белесые круги неоновых фонарей поочередно сменяли друг друга; мы медленно прогуливались. Она говорила, что замужем, что сыну два года, что снимают квартиру в том же городе, откуда приезжала в детстве. Я рассказывал, как учился; что серьезного ничего и никого нет, но понимал, что она все знает, – в деревне все обо всех известно.
Незаметно мы вышли прямо к старому мосту. Здесь царила тьма: фонарей не было, рядом в домах погасили свет, и лунный диск растекся за облаком невыразительным пятном. В высокой траве открылась неожиданная картина: на месте моста образовался крутой обрыв, в его низине блестела река, а где-то из воды виднелись остатки бревен и камней. Мы замолчали. Ощущение утери чего-то важного наполнило атмосферу густого речного воздуха. Я понял, что она глядит не моргая и не дыша, и посмотрел в ее лицо: в неповторимых карих глазах отражалась тень мучительного переживания. Я чувствовал себя виноватым и растерянным и в глубине души искренне ругал себя, что был молод и глуп для нее тогда, что не нашел адреса и не мог, не умел поддержать связь; что не был решителен и последователен в своих действиях. И в то же время защищался, находя сто и еще пятьсот причин, оправдать себя: не было мобильных телефонов, социальных сетей и еще много чего удобного; что все было недоступнее и сложнее. Молча мы стояли и смотрели, погруженные в себя и свои мысли. Внезапно сзади в темноте раздался чей-то смех – небольшая компания шла по улице. Нужно было уходить. Возле ее дома мы мило и тихо попрощались – я взял ее руку в свою ладонь и ощутил, как неугомонные сумасшедшие гонщики снова вышли на старт и понеслись в моих венах.
На следующий день я проснулся рано. Мысль о том, что мы сегодня увидимся, отзывалась теплом. Предвосхищение счастья и есть настоящее счастье. Солнце уже поднялось, но скрывалось вдали за лесом, и янтарь его лучей неравномерно распадался по зеленой листве. Могучая энергия мотоцикла проникала глубоко внутрь и успокаивала неясную вибрацию взволнованной души. Мне нравилось долго кружить по полевым и лесным дорогам, посещая знакомые места, и наконец я подъехал к старому мосту со стороны деревни. Действительно, со временем мост обветшал и рухнул в какой-то его части. Колхозники забрали что возможно на дрова, но часть бревен так и осталась лежать в толще воды, омываемая течением. Наблюдая, как длинные локоны подводной травы гибко извиваются под силой реки, я вдруг осознал, что мы не встретимся больше никогда, что перебраться туда, на наш берег, нет никакой возможности, что всякая попытка приведет к неминуемому крушению. Надев шлем, я бросил быстрый взгляд на наши камни, отвернулся и сел в седло мотоцикла.
Я уехал в город в тот же день, сославшись на срочность. Всю неделю ходил сам не свой, словно шальной, не замечая родных; подолгу смотрел в одну точку, иногда беседуя сам с собой. Встревоженная мать спросила:
– Что с тобой? Я пожал плечами:
– Гномики. На мотороллерах.
А ВЗРОСЛЫМ…
– Спасибо, что пропустили, – незнакомый голос за спиной звенел нотками иронии мелодично и нежно, но от этого было не менее досадно. Девушка возникла внезапно, в одно мгновение, едва Максим открыл домофонным ключом дверь подъезда и перешагнул через порог; он даже не успел сообразить, что нужно остановиться и дать ей пройти.
Двигаясь мягко и упруго, словно в ее ногах разжимались небольшие пружинки, незнакомка играючи опередила Максима в холле и впорхнула в открытые створки лифта. Он вошел следом и, нажимая на кнопку вызова этажа, краем глаза быстро взглянул на нее: в глубине души Макс обрадовался, что их глаза не встретились – объясняться не хотелось, но за это мгновение он успел разглядеть ее лицо. Оно не было по-детски милым (чем прекрасен этот возраст), наоборот, тонкая прозрачная кожа подчеркивала острые углы широких скул, вырисовывая четкую линию подбородка, и эта линия выразительно отделяла нижнюю часть лица от гибкой изящной шеи. Голубые… Нет. Платина и синева – таинственный микс в больших, чуть широко расставленных глазах, которые, как казалось, всегда улыбались. Какая-то мысль, занимавшая ее в тот момент, заставила спрятать внутрь алый цвет плотно сжатых изогнутых губ, одновременно румянцем пустив его по задорным и очаровательным ямочкам на щеках.
Будь он постарше, то непременно заговорил бы с ней, но возмущение несправедливым упреком нахлынуло настолько стремительно и охватило по-мальчишески так сильно, что не позволило ему переломить себя и извиниться – он действительно не видел ее перед входом; а затем Максу показалось, что она одного с ним возраста, может, даже чуть младше, и он смутился, рассудив, что «поздно, неуместно, неудобно и вообще – вот еще…»
Лифт монотонно гудел; они молчали, стоя спиной к спине. В небольшом уголке зеркала Максу виднелся легкий витой локон светлых волос, мило и будто невзначай сбежавший из-под вязаной шапочки. Опираясь плечом на вибрирующую стену, незнакомка что-то печатала на экране смартфона, и хотя короткий легкий пуховик был полностью застегнут, между ним и тонкой талией образовалась волнующая пустота, которая усиливала цветочную хрупкость юных совершенных форм. Весь лифт изнутри был отделан в серых и стальных тонах, и было удивительно, как бело-голубой свет, преломляясь и взаимно отражаясь, подкрашивает предметы серым блестящим металликом. И когда Максим остановил свой взгляд на металлической подвеске, дрожащей на молнии рюкзака, то вместо висящей игрушки воображение нарисовало силуэт летящего самолета, а серый пуховик, коричневый рюкзак, голубые джинсы, вязаная шапочка и все, что касалось образа незнакомки, покрылось сверкающим серебром, и сама девушка как будто превратилась в маленький изящный самолетик.
Макс очнулся, только когда попытался открыть дверной замок квартиры не тем ключом. Он не помнил, как вышел из лифта, на каком этаже выпорхнула незнакомка и сейчас сожалел об этом; все, что осталось в памяти – летящий самолетик, цвет ее глаз и серебро тонкого аромата парфюма, оставшегося после.
Максим был подростком, ему недавно исполнилось …надцать, и все это ему должно быть простительно, а взрослым – четырежды завидно.
Рассуждая о том, почему он не встретил ее раньше, Максим пришел к выводу, что она, должно быть, приехала к кому-то в гости; тот случай пришелся на пятницу, и этот факт только усилил его уверенность. Какое-то время он продолжал всматриваться в силуэты прохожих по дороге из школы домой, но все было тщетно: незнакомка исчезла так же внезапно, как появилась: «Жаль, что не переехала…»
Утром, если позволяли обстоятельства, отец по пути на работу подвозил его до школы. Однажды Максим сильно задержался, собирая вещи; он отставал от обычного графика, в то время как возмущенный отец спустился вниз и ждал его в машине, «без запятых» озвучивая врожденную (но не в него) нерасторопность сына. Отец никогда не опаздывал.
Только когда Максим выбежал из подъезда, он осознал, что ему знаком тонкий, еле уловимый запах, неясно взволновавший его в лифте, и хотя он бежал сломя голову, был разгорячен и переживал за отца, он ни с чем не мог перепутать его: это был тот самый аромат.
Он уселся на переднее пассажирское кресло. Как ни хотелось тревожить раздосадованного отца, но Макс переборол себя:
– Пап, кто выходил из подъезда передо мной?
– Почему так долго? Ты – мужчина… так собираться… – отец с недовольным лицом выкручивал руль автомобиля, объезжая припаркованные машины. «Пока он успокоится, все забудет».
Макс обреченно вздохнул:
– Так получилось, я не специально. Извини.
В салоне автомобиля воцарилась неловкая тишина, было слышно, как глухо шуршат острые стальные шипы, врезаясь в мерзлый асфальт, и тихо всхлипывает магнитола. Лицо отца стало понемногу светлеть, видимо, он наконец понял, о чем спросил его Макс, и нашел ответ на его вопрос, но внутри продолжал бороться с упрямой вредностью. Из вредности. Расстроенный Максим поежился, замер и уставился в окно автомобиля.
– Кто выходил – не видел, – спокойно продолжал отец, и если бы Максим посмотрел на него, то непременно бы заметил, как предательски дрогнул уголок рта на суровом лице отца. – А вот кто входил, прежде чем ты… – и он сделал паузу, раздумывая вставить обидное слово или нет, – выбежал, я запомнил. – И уже совсем по-доброму, довольный своей наблюдательностью, бросил небрежно: – Девушка. С собачкой.
Напротив многоэтажного дома, раскинулся небольшой парк, пронизанный и переплетенный пешеходными тропинками. Здесь проводили время жители вместе со своими питомцами, поскольку других подходящих мест вблизи не было. На следующее утро Максим, собираясь в школу, то и дело поглядывал в окно, из которого виднелись дорожки, ведущие из парка к дому и еще куда-то. Он уже собирался задернуть тюль и идти на кухню к утреннему кофе, как вдалеке среди деревьев вдруг заметил сначала маленькую веселую собачку, затем вязаную шапочку, потом серый пуховик, и в какой-то момент в его глазах образ собрался полностью: это была она. Максим на мгновение замер. Ожидаемая неожиданность обездвижила его, затем, сознавая, что бежать вниз нет смысла, – он не успеет, так как не одет и не готов, – Макс метнулся к письменному столу. Он судорожно искал чистый лист бумаги, но, как назло, свежая пачка оказалась запечатанной, и с ней пришлось повозиться. Достав новый листок, он быстро сложил белый самолетик. Затем, повертев его в руках, немного подумал и подвернул крылья самолета так, что они сомкнулись. Толстым красным маркером на сведенных бумажных крыльях Макс старательно вывел большое алое сердце. Открыв окно и взяв самолет в руку, он посмотрел на него: крылья разошлись в стороны, и на каждом краснела половинка нарисованного сердца; Макс дунул на удачу в хвост самолета и запустил его в сторону незнакомки…
Будучи неглупым человеком, хотя и очень молодым, Максим понимал, что все это – наивное и смешное ребячество и ничего из этого не выйдет, но каждый вечер он тщательно готовил новый бумажный самолет, чтобы утром отправить его навстречу незнакомке, а затем, выйдя из подъезда, по дороге в школу, подбирал его и укладывал в карман рюкзака. Так продолжалось какое-то время. Но новый день готовит новый случай…
Ранним утром Макс открыл окно. На улице сплелись тишина, холод и темнота, только гроздья неоновых фонарей вдоль пешеходных дорожек трепыхались в клочьях влажного тумана. Девушка не спеша возвращалась с прогулки. Веселый пес кружил по памятным местам, поэтому ей приходилось останавливаться и ждать; иногда она наклонялась и гладила подбежавшую собаку, и Максиму казалось, что он даже видит ее светлый озорной локон, так и не пойманный шапочкой. Выждав, когда расстояние сократится, Макс запустил бумажный самолет. Он резко взмыл вверх, затем, как будто упершись в невидимую стену, застыл на мгновение и, завалившись на левое крыло, летел, летел и, наконец, плавно приземлился. Но все это уже не занимало удивленного Максима; он увидел, как девушка, развернувшись в его сторону, машет рукой. От неожиданности он быстро задернул штору. Зачем? Он сам не понял – волнение накрыло его с головой: казалось, что два сердца сразу колотились внутри вразнобой. Когда он, осмелев, выглянул, незнакомка уже скрылась из виду; только неоновые гроздья трепыхались в прозрачных клочьях.
Выйдя на улицу, Макс долго искал белый самолетик, и хотя он точно запомнил, куда тот упал, никак не мог его найти. «Ветра нет, с дорожки его не видно, случайный прохожий? Вряд ли», – рассуждал он и, убедившись, что самолет действительно пропал, Максим пожал плечами и пошел дальше.
В выходные было решено съездить к бабушке в небольшой городок, которыми плотно облеплены располневшие мегаполисы. Утренний мороз крепко хватил шершавой белизной ветви деревьев и расклеил змеиные узоры на стеклах припаркованных автомобилей. С отцом и матерью они вышли из подъезда к машине. В предвкушении приятной поездки, Макс размышлял: «Эх… хорошо, что есть бабушка! Добрая… С ней можно поболтать, и посмеяться, и она ничего не запрещает. Наверняка у каждого есть такая бабушка… Точно есть!»
Вытянутая тень многоэтажки накрыла автомобиль – все стекла были спрятаны под толстым слоем белого инея. Отец запустил двигатель, чтобы прогреть салон; открыл багажник и стал загружать вещи; мать, находясь неподалеку, общалась с кем-то по телефону. Максим протиснулся между стоящими автомобилями и, переступив через бордюр, вышел на газон. Отсюда открывался вид на замерший в морозной спячке парк. С одной стороны темная синева неба робко просачивалась сквозь мелкую решетку изогнутых ветвей, с другой – овальное солнце лениво рассыпало цитрусовый иней по верхним этажам домов. Наслаждаясь свежим воздухом, Макс краем глаза неожиданно заметил на заиндевевшем лобовом стекле их машины странный рисунок. Он подошел ближе: кто-то тонким, почти детским пальцем неровно вывел округлую половинку сердечка. Поправлявший «дворники» отец, проходя мимо, чуть приподнял бровь, но промолчал. Мотор машины шумел, салон наполнялся теплом, Максим стоял словно зачарованный: лучшая инсталляция в мире медленно таяла и растекалась по нагревающемуся стеклу.
На скоростной трассе, когда расслабленная движением и воцарившимся в машине уютом, мать уснула или сделала вид, прикрыв глаза, отец, поймав взгляд Максима в зеркале заднего вида, спросил:
– Думаешь о ней?
– М-м-м…
– Она тоже о тебе думает.
– Надеюсь…
– Бабушка обо всех думает, – и, удовлетворенный тем, что ему удалось «подловить» незадачливого сына, отец хмыкнул и благодушно прищурился.
«Глупая шутка», – Макс хотел было возразить, но в этот момент далеко-далеко в синем небе он увидел, как миниатюрный серебристый самолетик начертил настолько прямую и острую белую линию, что она пряным блаженством пронзила его насквозь, и он почувствовал, что в этот миг обожает всех: и подтрунивающего над ним отца, и мать, мешающую ему играть по ночам в «стрелялки», и бабушку, которая… впрочем, тут он не нашелся, что сказать – бабушку он любил всем сердцем; и всех-всех-всех.
Весь мир в его глазах стал серебряным. Если бы Макс был старше, то он наверняка бы понял, откуда льется эта чарующая искренняя прелесть, но он был подростком и ему простительно, а взрослым…
ОСОБЕННОЕ ИМЯ
Когда разбивается чье-то сердце, на небосводе вспыхивает звезда.
Там наверху ведут строгий подсчет и надеются, что свет людских страданий
Изменит человеческую натуру в лучшую сторону.
Наивные.
Сияние – ее имя из невероятного далека. Небесная.
Айталина. Айталиночка.
Талия – серебряная ниточка.
Все имена прекрасны, но на «А» особенные.
Дочка и муж, добрый и чуткий. Семьей назывались.
Обманутая – всегда вторая.
Расстались.
Год как общались: стройный, веселый; в разводе.
Из СОБРа.
Встречались.
Не мог не поехать. Друзей отправляют.
Туда.
Любила осторожно и осознанно – взрослая;
Плакала горячо и искренне – девочка.
Да.
Звонил и смеялся. В порядке. Вне доступа.
Звонил, говорил странно, медленно.
В Ростове.
Господи.
Слухи леденящие. Опять звезды; на балконе.
Ночь.
Мерзла, считала.
Сердце щемящие.
По обочинам экрана галки.
Черные.
Без доставленных.
Сообщения повторные.
В Москве. По звонку справок нет; не дают.
Только лично.
Брат – не может, скрывается. Страшно.
Но это вторично.
У знакомых студент в Мск.
Попросили. Вот адрес. Приехал.
Толпа.
Девушка. Он за ней. Полчаса, снова час.
Их – в другую, потом в третью.
Очередь.
Все – за ней.
Она спрашивает о том человеке.
Удивительно. Случается и в этом веке.
Выяснил – дочь; взял номер, дал номер.
День. Думала. Нет смелости. Звонить. Дочери.
Кто она ей?
Снова студенту в ответ: подняли из реанимации.
Ранение. Тяжелое.
Сообщение не доставлено.
Новое.
Вчера звезды считала. Нет вспыхнувших.
Настежь окно.
Айталина.
Имя особенное.
Оно.
ШЕРСТЯНОЙ МАГРЕГОР
Больной зуб был удалён. С тех пор прошло несколько месяцев. Андрей Петрович – человек взрослый, ознакомившись с расценками на имплантацию, стал жевать осторожнее и чистить зубы тщательнее, и, главное, регулярно заглядывать себе в рот, живо интересуясь обстановкой, расстановкой и интерьером. Цены стоматологов не кусались, – они были готовы вырывать куски из семейного бюджета, но Андрей смотрел в зеркало и понимал, что зиять чёрным пробелом невозможно.
Записавшись предварительно, он выбрал самый ранний приём в понедельник утром, справедливо рассудив, что можно будет немного задержаться в начале рабочего дня. Супруга и сын уехали к родственникам, поэтому в квартире он хозяйничал на пару с Магрегором – серым пушистым котом, шерсть которого была настолько густой и длинной, что временами он походил на небольшой ворсистый пуф, вспененный мягким мехом. Шерстяной. За время отсутствия родных им удалось создать безупречную команду мечты с девизом «Ничего не делать и ни за что не отвечать!» Любитель полакомиться свежей рыбой, Магрегор поднимался на задние лапы, как обученный цирковой зверь, если дело касалось деликатесных видов, а после сытного представления заступал на излюбленную круглосуточную вахту на правом боевом боку – на любимом диване. Андрей полностью был на его стороне – на том же правом боку. Для оправдания у него имелась подходящая фраза: «Идеальная пара – муж, жена и диван. – Разве это пара? – Правильно, – жена дивану не пара!» Они так и провели бы воскресный день вместе, но сосед по лестничной площадке неожиданно пригласил в гости – он продал свой автомобиль. Андрей Петрович приглашение принял и вернулся домой далеко за полночь в изрядном подпитии.
«Никуда не ходить», – первая мысль была ранним утром. В зеркале он увидел своё лицо, похожее на груду отжатого стиральной машиной белья, куда кто-то небрежно вдавил влажный скомканный носок – его помятый нос; на голове красовалась растопыренная пальма вместо модельной стрижки; в ушах стоял непрерывный гул, и малейшее движение глаз отзывалось грызущей болью; ноющий живот протяжно и тонко скулил, а к обложенному языку прилип аромат испорченных слив.
«Запах наверняка. Неудобно будет перед врачом. Эх… – рассуждал он. – Может быть, выветрилось? Надо как-то проверить». Он размышлял, но не мог сосредоточиться; в какой-то момент его рассеянный взгляд наткнулся на растянувшегося посреди комнаты кота.
– Магрега, иди ко мне, ксс-ксс-ксс, – Андрей взял кота под передние лапы и поднёс к своему лицу – тот напряжённо замер, возмущённо крякнув.
– Пахнет? – Андрей сильно дыхнул на него.
Кот недовольно зажмурил глаза и отвернулся.
– Значит – пахнет, – раздосадованный, он грубо подкинул кота, будто тот был виноват в сложившейся ситуации. Магрегор неудачно шмякнулся и выскочил из комнаты.
– Делать нечего – нужно идти.
Всю дорогу Андрею Петровичу досаждали головные боли, как будто кто-то в голове сжимал небольшую тугую пружину с металлическим шариком на конце, а потом резко её отпускал, и стальной шар точно и сильно бил в правый висок; живот недовольно бурчал, там что-то тянуло и иногда становилось так больно, что приходилось замирать и ждать окончания внутренних неприятностей, но Андрей Петрович сохранял присутствие духа и подбадривал себя: «Потерпим – пройдёт».
Стоматологические клиники великолепны: лучшие из них – образцы современного дизайна, порядка и приветливости персонала. Не успел он войти, как две вышколенные девушки на ресепшен защебетали наперебой:
– Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, – они остановились только тогда, когда он поздоровался в ответ. В белоснежном кабинете ждали доктор и его помощник, который выглядел как студент – молодой, высокий, худощавый брюнет в очках; он указал на кресло, Андрей расположился. Фигура лежачая, очень похоже на пляжный отдых. Когда лечащий врач осветил лицо лампой, Андрей подумал: «Удобный шезлонг, мягкий», – но сомнительное состояние организма настораживало; было боязно. Студент уложил на грудь салфетку, и доктор большим шприцем стал вводить лекарство в десну.
– Обезболивающее, – спокойно пояснил он. Игла упиралась в кость, потом врач поменял положение и уколол рядом с языком, потом ещё куда-то туда. Лёгкая боль мгновенно прошла – лекарство быстро подействовало. Сверху палило яркое солнце медицинской лампы и мешало смотреть, но Андрей заметил блеснувший в руке доктора небольшой скальпель с игрушечным лезвием.
«Будет резать», – заволновался он. Ему стало жаль, что крохотное лезвие испортит приятный и гладкий бортик долго заживавшей десны. Загудели трубки для отвода жидкости, вставленные в рот Студентом, как вдруг Андрея начали одолевать неприятные острые ощущения не там, где работал доктор, а по центру живота: тяжесть перерастала в боль. Ему показалось, что он неожиданно забеременел и будущий ребёнок начинает расти не по дням, а ежесекундно. Андрей по привычке хотел тут же кого-то обвинить, но супруга с сыном уехали, кот – дома, доктор не в счёт, лишь Студент рядом. «Ну что же ты, Студент…» – пока он рассуждал, врач уже закончил, и стало легче. «Уф-ф, – Андрей посмотрел в сторону окна – на улице ещё было темно. – Потерпим – пройдёт».
Тем временем доктор не сидел сложа руки. Каким-то тяжёлым «перфоратором» с тупой насадкой он начал бурить челюсть, сильно сдавливая её своими пальцами. Бурил и бурил, бурил и бурил. Мучительное напряжение внутри живота нешуточно росло – стало больно. Затем врач сменил насадку, и боль отступила. Чтобы поддержать пошатнувшееся самообладание, Андрей попытался отвлечься, представляя что-нибудь приятное: «Вот Магрегор, – на его лице проскользнула улыбка, – вот я его поглаживаю», – но строптивый кот, вместо привычного «Мурр-мур», издевательски затарахтел: «Бурр-бур, бурр-бур». «Мстишь мне, шерстяной друг?! Обиделся и мсти-и-ишь», – похмельная пелена начинала отступать, и он вспомнил, как жалобно мяукнул Магрегор, убегая от него; от этого стало скверно и пусто на душе, и Андрей изменился в лице.
– Как себя чувствуете? – врач заметил, что с клиентом не всё в порядке. Андрей утвердительно кивнул головой, а сам прикидывал: «Что произойдёт, если я буду терпеть дальше? Крайние состояния крайне любопытны».
Доктор снова взялся за тяжёлый «бур», Андрею казалось, что его голова летает по креслу из стороны в сторону, а незапланированный ребёнок бьёт своими ногами изнутри в живот, где начиналось неприятное жжение: «Ого-го, Огогошеньки. Огонь!»
Врач бурил, штрабил, давил челюсть, опять бурил, давил, потом что-то крутил – в животе уже неимоверно жгло и бурлило: внутренние органы вращались, сталкиваясь друг с другом, ребёнок бился в исступлении, и в какой-то момент Андрей понял, что его терпение иссякло, и поднял вверх левую руку:
«Тайм-аут, офсайд, пит-стоп, «я выхожу!» – но что это? Доктор вытянул у него изо рта длинную струну. «Нет…» – в руках врача мелькала игла и тонкая нить. Он зашивал десну, и стало понятно, что ему не остановиться, а Андрей не в силах далее терпеть. Явь отступала – «не пит-стоп, а нон-стоп»: беременность прошла, но живот раздулся, как большой и твёрдый мяч; внутри него теперь кипел чайник, под чайником пылал жаркий костёр, плясали черти с пушистыми хвостами как у Магрегора; они куражились и метали ножи в стенки живота изнутри, невозможно кололо по бокам. И за всем этим нелепым и нескладным похмельным сумбуром в синеющем окне мерещились знакомые кошачьи глаза, которые, как показалось Андрею, ласково и по-доброму прищуривались, и это воодушевило его.
«Всё!» – как будто прошла вечность. Едва доктор отрезал нить, Андрей сложился пополам, обхватил голову руками и пытался прийти в себя: «Ууу-уу-у», – дышать было сложно, черти не могли угомониться. Он попросил воды. С полным стаканом Студент возник из ниоткуда, Андрей тут же простил ему все грехи перед собой, которые он и не совершал, залпом выпил воду; почувствовал, что пламя затихло и черти, собрав свои ножи, разошлись. Выступила испарина, приятное тепло разлилось по телу. Какое-то время он ещё сидел согнувшись, потом поблагодарил врача и его помощника; ему выписали такие-то и другие лекарства, и он удалился из кабинета.
Когда Андрей Петрович вышел на крыльцо клиники, на улице рассвело, но тонкий молодой месяц ещё сиял; свежесть утреннего воздуха наполнила лёгкие: «Месяц родился, а у меня первенец – искусственный зуб. Это хороший знак; доктор – крутой, всё прошло успешно; поздравляю», – так намеревался он подумать. Но не захотел и передумал: «Шерстяной Магрегор, дружище, вечером буду с рыбой! Жди».
ШЛАНГ
Обширные жёлтые разводы и фигурные серые кляксы не успели просохнуть. Здесь и там проступали они сырыми язвами внезапных убытков. Поздним вечером Вадим вернулся домой, и пристальным взглядом, полным расстройства и негодования, рассматривал потолок, по которому "прошлись соседи". Неожиданно случившуюся аварию устранили, но вода, пропитав перекрытие, продолжала нависать каплями в коридоре, время от времени выпадая мелкой дробью на терракотовую керамическую плитку, где беспорядочно бьющие недолеты и перелеты собирались в мутные бурые лужицы. Линия соседского соприкосновения пришла в движение.
Сантехническое ненастье случилось в квартире в обед, когда супруга босыми ногами почувствовала влагу, а затем, внимательно присмотревшись, обнаружила притаившуюся капель, тихо тюкающую в прихожей и туалете.
Не ждали?
А вот…
Вспылив, но быстро успокоившись, жена не стала тревожить Вадима и звонить ему на работу, тем более, что вызванные в срочном порядке сантехники, отработали оперативно, эффективно и «нетривиально»: они просто перекрыли воду.
Теперь, когда можно было спокойно оценить масштаб ущерба, Вадиму вспомнилось, как не жалея сил они занимались ремонтом, как долго и скрупулёзно выбирали бригаду, сколько денег и нервных окончаний было сожжено в пыльной суматохе дизайнерской отделки. И хотя каждый хозяин жилья в многоквартирном доме всегда должен быть готов к небольшому вселенскому потопу по «Ветхому завету» жилищного кодекса, случается это нечасто, и некоторые владельцы квартир живут долго и счастливо, так и не услышав: «Нас затопили!» или, ещё неприятнее (кому как): «Вы нас топите!»
Облачившись в домашнее и приняв коньячку для снятия стресса, осоловевший Вадим рассудил, что теперь самое время подняться к соседям, чтобы выяснить в деталях, что случилось, а заодно решить вопрос с компенсацией безвозвратных (как тогда казалось) потерь. Закольцованное механическими «Тиссотами» запястье, фирменные спортивные штаны и новые брендовые кроссовки должны были усмирить возможную несговорчивость «небожителей» верхнего этажа. Переехав сюда недавно, Вадим не особенно интересовался жителями подъезда (а кто у нас интересуется?), и в лифте не здоровался (а кто у нас здоровается?), потому соседей сверху он не знал. В какой-то далёкой галактике воспоминаний кружились парень среднего роста, девушка или женщина; к тому же действие коньячных паров подтянуло к минимуму ползунок контрастности изображений, стирая контуры и без того неясных образов.
Не спеша, с вальяжным пошаркиванием, он поднялся этажом выше и нажал на кнопку звонка. «Интересно, какая у них отделка?»
Дверь открыла юная особа студенческого возраста: просторная черная футболка «оверсайз», темные велосипедные шортики, на ногах – розовые тапки с «зефирными» шарами; русые волосы стильно затянуты в тугой пучок и бравым солдатом смотрят строго вверх. Стройная, с серыми глазами. «А она – ничего».
– Здравствуйте. Вадим. Ваш сосед снизу.
– Добрый вечер. Марина. Вы нас извините… мы тут… две женщины, мало, что понимаем… – она прервала сыпавшиеся извинения, а потом продолжила, – мы оплатим, наймем штукатуров, они всё сделают… Вы не переживайте. Извините, что так. Мы сами не знали.
Искренность, с которой говорила девушка, и её прямой немигающий взгляд немного смутили Вадима.
– Я пришёл узнать, что произошло.
Но девушка не дала ему договорить:
– Там, – она неопределенно махнула рукой, – шланг лопнул, а мы не заметили. Если хотите, можете посмотреть. Девушка, повернувшись, пошла вглубь квартиры. Вадим переступил через порог. Снимая кроссовки, он потерял равновесие и локтем зацепил стоявшие вдоль стены лыжи. Они, связанные в одно целое с лыжными палками, шумно грохнулись на пол.
– Нет, нет. Я сама, – девушка подняла упавший инвентарь и унесла его в другую комнату, освободив проход.
– Это моего брата. Сережины лыжи. Были. Мы выставили на продажу… там есть ещё вещи, они почти новые. Может вам что-то пригодится? – она немного задумалась, как будто улетела куда-то на мгновение. Но быстро вернулась.
– Вот смотрите, – включив освещение в туалете и приоткрыв дверь, она указала на бачок унитаза. Вадим подошёл, наклонился и увидел, что подводящий шланг треснул в месте крепления. Покачав его рукой, он убедился: «Именно так».
– Да. Шланг под замену.
– Вот. Вода побежала, а у нас дома – никого. Натекло и здесь, и в коридор пролилось. Мы всё отремонтируем, не волнуйтесь, – девушка снова стала оправдываться.
– Ой, у вас рука грязная. Пойдёмте на кухню, там вода есть. Здесь и в ванной отключили.
Открывая кран на кухне, Вадим спросил:
– Хм… Что с газом?
– Вы об этом? – Марина кивнула в сторону газовой плиты, поверх которой была установлена двухконфорочная электрическая «Мечта». Девушка опёрлась ладонью о край стола, и Вадим заметил, что так она прячет дрожащую кисть руки; всем телом она как-то напряглась и сжалась, будто тяжёлый пресс сдавил её со всех сторон, но потом вдруг в один миг, словно перезагрузившись, взяла себя в руки, говоря отчетливо и твердо: – Сережа сгорел в танке. Мама с тех пор не может смотреть на открытый огонь. Пока живём так.
– М-м-м… – Вадим вытер руки, прошёл в прихожую и надел кроссовки. «Отделка на «троечку», у меня на порядок лучше».
Спустя пару минут, довольный тем, что все уладил, он успокоил жену:
– Всё в норме. Отремонтируют. Они не отказываются.
Сладкий горячий чай с лимоном приятно дополнял ускользавшее послесловие коньяка, и Вадим задумался: «Все-таки штукатуры не смогут вернуть былого изящества белой яичной скорлупы. Идеального потолка теперь не видать. Жаль. Вот люди! Можно было не экономить и взять шланг подороже, и не было бы никаких проблем. Эх…»