Кубок, который мы публикуем здесь, был найден при раскопках в Этрурии и является частью прекрасной коллекции г-на Дюрана в Париже. Украшенный снаружи орнаментами, характерными для древнейших киликов, он покрыт беловатым ангобом, на котором фигуры и декорации выделяются черно-коричневым, белым и пурпурно-красным цветом. Общий тон тусклый и постаревший с годами. По таким отметинам было бы легко распознать его древность, если бы фигуры сами по себе не были очевидным доказательством этого по их необычному и почти варварскому стилю.

Сюжет, нарисованный внутри, не менее достоин внимания, чем ветхость целого. Какую бы интерпретацию ни дали археологи, либо мы признаем ту, которую предложим, либо найдем более удачную. Все же несомненно, что немногие вазы настолько бесспорного архаичного типа содержат композиции такого исключительного жанра.

Разделенная на три части, как на медали с надписями, картина на нашем килике показывает царя, восседающего на своём троне под некоторого рода тентом. Его голова покрыта петасом, увенчанным цветком лотоса; его длинные волнистые волосы ниспадают на спину; он одет в белую одежду и укутан в расшитую мантию. Его туфли с загнутыми носками богато украшены красным и узорами; под его троном на ножках газели изображена маленькая пантера с ошейником; за ним взбирается большая ящерица. Царь держит в левой руке скипетр с двумя изогнутыми ветвями, украшенный посередине диском с тремя перьями. Он протягивает правую руку с выставленным указательным пальцем к гораздо меньшему лысому персонажу, который отвечает ему тем же жестом. Перед царём и в том направлении, в котором он смотрит, написано ΑΡΚΕΣΙΛΑΣ очень древними символами. Безволосый мужчина, у изголовья которого находится надпись ΙΟΦΟΡΤΟΣ, обнажен до пояса; на нем только короткая вышитая туника.

Перед ними на горизонтальной балке подвешены большие весы любопытной конструкции, на которых сидят два голубя и тушканчик или, скорее, обезьяна. В воздухе летают еще голубь и аист.

Две чаши весов нагружены белым, неровным и объёмным веществом, несколько хлопьев которого все еще лежат на земле. Возле струн, поддерживающих одну из чаш, ретроградно читается (στ) ΑΘΜΟΣ. Под балкой весов стоят четыре мужские фигуры, одна из которых взвешивает шерсть и отмечает равенство чаш; другая, с повреждённым именем ΙΡΜΟΦΟΡΟΣ, несёт плетеный мешок; третья, с надписью ΟΡΥΧΟ (ретроградно), поворачивается, поднимая такой же мешок. Наконец, один молодой человек поднимает руку к оси весовой балки, как бы обозначая её равновесие. В направлении от его головы находится надпись: ΣΛΙΦΟΜΑΨΟΣ. Внизу и в том виде, о котором мы говорили, видим свод, возле которого находится человек, сидящий на корточках и полностью закутанный в плащ; он обозначен надписью ΦΥΛΑΚΟΣ. Далее, два симпатичных молодых человека, одетых в длинные туники, будут складывать мешки, сильно похожие на те, что на главной сцене. В поле написано: ΜΑΕΝ.

Приступая к упорядоченному рассмотрению этой интересной композиции, необходимо сначала определить соотношение надписей и фигур; затем распознать костюмы, атрибуты и аксессуары, чтобы прийти к интерпретации предмета.

Ни одно греческое божество здесь, по-видимому, особо не упоминается. Из всех имен ни одно не имеет прямого отношения к персонажам мифологии. Царя зовут ΑΡΚΕΣΙΛΑΣ; того, кто находится рядом с ним, ΙOΦΟΡΤΟΣ, то есть оруженосец, несущий его стрелы. Весы обозначаются словом στΑΘΜΟΣ; человек, несущий мешок, с повреждённым в начале именем ΙΡΜΟΦΟΡΟΣ, которое я читаю как ΕΙΡΜΟΘΟΡΟΣ, от Εἰρμός, сплетение, связь, что дало бы перевод как носитель плетёного мешка. На голове человека, склонившегося в том же направлении, написано слово ΟΡΥΧΟ. Здесь это больше не имя. Совершенно здоровое состояние вазы в этом месте не позволяет предположить ни пропусков, ни стирания символов. Еще важно отметить величину этой надписи, отличной от всех окружающих. Таким образом, ΟΡΥΧΟ будет глаголом и будет выражать вопрос, заданный персонажем ниже: Ὀρύξω[1]; то есть — вытаскиваю? Другая фигура, которая указывает на весы, извлекает белый состав[2] из мешка, который держит склонившийся человек. В то же время он подаёт знак пальцем левой руки — жест, повторенный Аркесилаем и его оруженосцем. Название ΣΛΙΦΟΜΑΨΟΣ, вероятно, объясняет функции молодого человека, о котором мы говорим; в нем через общий метатезис мы узнаем слово ΣΙΛΦΟΜΑΨΟΣ или ΣΙΛΦΙΟΜΑΨΟΣ, тот, кто собирает сильфий.

По названию сильфия первая идея, которая приходит в голову — это Киренаика, очень плодородная страна, где естественным образом произрастало самое почитаемое лекарственное растение древних, и его собирали в огромном количестве. Давайте посмотрим, выдержит ли экзамен этой первой мысли остальная часть картины.

Содержащееся в мешках хлопьевидное и белое вещество, рассыпанное по земле или помещенное до верха чаш весов, должно быть шерстью. Его неровность, его объем — почти достаточные признаки этого. Несомненно, будут возражать против того, насколько малы чаши для взвешивания настолько легкого вещества; но мы также можем указать на несоразмерность чаш с балкой весов и балкой, которая поддерживает все весы. Такой недостаток не редкость в античности. Мы видим, как Меркурий взвешивает на огромных чашах души, обозначенные фигурами наименьшего размера. Со вспомогательными предметами часто обращаются с такой грубостью, что на многих монументах лук и колчан Геракла необычайно малы по сравнению с героем. Итак, если в произведениях с прекрасным стилем не удалось избежать такой грубой ошибки, стоит ли удивляться, обнаружив её на вазе в первоначальной манере?

С другой стороны, чтобы признать, что товар, взвешиваемый перед Аркесилаем, был чем-то иным, кроме шерсти, мы были бы вынуждены признать в нем твердое вещество в бесформенных, белых массах, способных быть сложенными. Способ приготовления сильфия, описанный древними слишком расплывчато, по-видимому, заключался в уменьшении количества сока в котлах и смешивании его с мукой, чтобы придать ему достаточную консистенцию и твердость[3]. Неизвестно, готовили ли сильфий в кусках или хранили в сосудах. Но если предположить, что использовался первый метод, то несомненно, обычным был бы кусок и, для предотвращения разрушения такого ценного вещества при транспортировке, мы бы позаботились о том, чтобы поместить его внутри мешков, вроде тех, что изображены на нашей картине.

Исходя из мотивов, которые я только что изложил, считаю, что должен принять взвешивание шерсти, предпочтительнее сбора сильфия. Мнение, впрочем, подкреплено свидетельствами древних, которые называют Ливию страной, богатой овцами: Λιβύη μελατρόφος[4]. Таким образом, человек, которому было поручено собрать сильфий, присутствовал бы в сцене перед нашими глазами только для того, чтобы своим присутствием дополнить картину богатства Кирены.

У птиц, летящих или сидящих на балке, нет ни голов, ни когтей, как у орлов и ястребов; их позы знакомы, и та, что быстро снижается, очень похожа на голубя, отчеканенного на монетах Сикиона. Поэтому мы верим, что видим голубей, которых, по словам Пачо, так много в Киренаике.[5]

Между балкой и весами пролетает, хлопая крыльями, большая водная птица с узким хвостом и вытянутыми назад ногами. Пачо еще раз свидетельствует, что во время своего путешествия он видел берега моря, усеянные аистами или журавлями, которые жили там большими стаями.[6]

За спиной правителя большая ящерица — еще один обитатель Пентаполиса. Ножки трона как у газели вполне объяснимы соседством с пустыней.

Нам остается только классифицировать обезьяноподобное животное и разновидность тигра, которые дополняют эту композицию. Мы скоро вернемся к ним, и они помогут нам раскрыть всю тему целиком.

В центре и под картиной мы видим один из сводчатых амбаров, распространенных в Киренаике, под наблюдением смотрителя ΦΥΛΑΚΟΣ. Там уже уложены три плетёных мешка, и двое рабов, каждый из которых несет по одному на плече, поспешно бегут. Слово ΜΑΕΝ, написанное довольно крупными буквами, находится перед первым носильщиком. Никаких надломов, никаких реставраций у надписи нет, поэтому она прекрасно сохранилась и завершена.

Может быть представлено несколько интерпретаций. Самым естественным и, вероятно, наименее справедливым было бы видеть в этом ΜΑΕΝ ливийское слово, совершенно чуждое греческому языку и, следовательно, необъяснимое. Вторым было бы поискать в нем два слова, например, ΑΜΑ ΕΝ[7], вместе в (понимании, движении) или ΜΑ ΕΝ. Третий вариант мог бы предложить преимущество большей простоты, ища в слове ΜΑΕΝ образование от примитивного Μάω, взятого в значении быстро нести; тогда ΜΑΕΝ было бы императивом Μάε с благозвучной буквой ν и обращением первого раба ко второму: Спеши!

Возвращаясь теперь к главному герою — царю, мы заметим его длинные волосы, его скипетр, образованный посохом, оканчивающимся ниломером с орнаментом над ним, очень похожем на диск, сопровождаемый уреем, характерными египетскими эмблемами Пта-регулирующего, и вполне применимого к киренскому правителю, взвешивающему на своих глазах продукцию своего государства. Лотос, завершающий его прическу, немного отличается по форме и деталям от египетского лотоса, но не настолько, чтобы быть неузнаваемым.

Такие отношения с Египтом не могут быть неожиданными в стране, расположенной недалеко от Нила, и под влиянием религиозных идей Барки и храма Аммона.

В середине балки и непосредственно на связующих звеньях, удерживающих весы, мы видим животное, формы которого, довольно грубо очерченные, ближе к киноцефалу, чем к любому другому четвероногому. Это не может быть тушканчик, чей очень длинный хвост, безусловно, был бы виден, в отличие от хвоста киноцефала, который легче спрятать. Голова тушканчика также намного более заострена, а ее поза более перпендикулярна. Кроме того, сходство этой обезьяны в позе и движениях её руки с обезьяной из Египта, считающейся живым и земным символом бога Тота Иерограммата, слишком поразительно, чтобы не быть сколько-нибудь весомым. Место, занимаемое киноцефалом в середине весов, также, по-видимому, выбрано не без умысла.

Наконец, маленькая пантера, лежащая под троном, символизирует Африку, как лев на Пунических картинах, или намекает на остров Фера, откуда уехали первые основатели Кирены.[8]

Если археологи до сих пор разделяют наше мнение, нам останется только установить, кем был этот могущественный и богатый царь Киренаики — Аркесилай, изображенный на этой тирренской картине. Стиль работы, отсутствие какой-либо божественности, такие точные местные детали, которые разнообразят композицию, придают нашему кубку сюжет своей эпохи. Поэтому художник хотел нарисовать последнего из Аркесилаев, того самого, щедрость, мудрое правление и победы которого на Пифийских играх прославлял Пиндар.

Несмотря на эти великолепные похвалы, возданные поэтом монарху Кирены, мы уже видим в его стихах в поддержку изгнанника Демофила первые симптомы мятежей, которые свергли Аркесилая с престола и привели к гибели от рук его подданных.[11]

Со времен правления Батта, прозванного Евдомоном (Счастливым), одного из предков нашего Аркесилая, греческие народы часто поддерживали отношения с берегами Ливии[12]; тирренцы, народ мореплавателей, должны были принимать в этом очень активное участие. Гиерон I, современник Пиндара и Аркесилая, разбил недалеко от Кум тирренский флот и положил начало разорению этой богатой нации, достигшей вершины процветания благодаря своей торговле и грабежам своих пиратов. По этому случаю тиран вручил Олимпии трофей с надписью, выгравированной на шлеме, установленном на вершине памятника. Символы на нем архаичны, как и на нашем кубке, и греческие неправильности там также сильно умножились.[13]

Таким образом, все указывает на то, что мы только что рассмотрели произведение, относящееся к тому же времени, что и знаменитый шлем в Британском музее, и, следовательно, одно из самых значимых памятников своего времени, поскольку его можно приурочить примерно к 80-й Олимпиаде.[14]

Среди тысяч ваз, сохранившихся со времен Древней Греции, одной из самых интересных является кубок Аркесилая, названный так по изображенной на нем величественной фигуре, рядом с которой написано имя Аркесилай. Керамика, изготовленная из материала, подобного этой вазе, была найдена по всему греческому миру, от Таранто до Самоса, но поскольку известно, что Аркесилай было именем не одного правителя спартанской колонии Кирена в Северной Африке, предполагалось, что такие вазы возникли там. Однако раскопки показали, что изделие было изготовлено в городе Спарта на Пелопоннесе, и поэтому проводившие раскопки назвали её лаконской, по латинскому названию провинции. Литература о кубке Аркесилая огромна (Corpus Vasorum Antiquarian, Vranee, Bibliotheque Rationale 1, plates 20, 21, no. 189), и я не могу утверждать, что изучила её всю. Я довольствуюсь тем, что опираюсь на фундамент, заложенный Э. А. Лейном в его исследовании лаконской керамики (Annual of the British School at Athens 34, 161). Чаша была изготовлена примерно в середине шестого века до нашей эры.

В левой части изображения на нашей вазе изображен царь, сидящий на стуле. Он назван Аркесилаем, поэтому предполагается, что действие происходит в спартанской колонии Кирена. Царь наблюдает за операцией взвешивания, которой руководит мужчина в крайнем правом углу, из уст которого исходит слово слифомахос. Раньше предполагалось, что это слово относится к растению сильфий, используемому в качестве лекарственного средства, которое экспортировалось из Кирены, но Лейн указал, что взвешиваемое белое вещество — это не сильфий, а шерсть. Значение слова ἰρμοφόρος рядом с одним из носильщиков неясно, но, похоже, речь идет о взвешивании и хранении шерсти. (Кстати, я столкнулась с переносом sil в sli — а также r в l — когда копала в Итаке: мой старший рабочий обычно говорил о σλίμα, и мне потребовалось много времени, чтобы выяснить, что это слово было σύρμα, что означает проволока.)

Лейн был прав, сказав, что Аркесилай сидит под навесом, но, конечно, не предполагая, что он находится на суше. Он думает, что навес находится на суше, потому что у кораблей в порту свернуты паруса. Различные элементы, однако, лучше объяснить, предположив, что сцена происходит на борту корабля в порту. Современные греческие моряки часто разворачивают парус в порту и используют его на борту в качестве тента, и, возможно, именно это и подразумевается здесь. Довольно узкий прямоугольный кусок ткани — обычная форма раннего паруса; он снабжен кольцами, удерживающими канаты, и один конец все еще на месте, на конце рангоутного дерева, которое, как следует из предположения, все еще прикреплено к мачте. Веревки на дальней стороне тента (вверху слева) могут быть прикреплены к рее, мачте или вантам. Легкий вертикальный столб, или столбы, являются непременным условием навеса на берегу, а там столба не отмечено.

Где хранятся корзины? В подвале под внутренним двором? Верхний этаж должен быть под открытым небом из-за птиц и навеса. Корзины, показанные между этажами, связывают две сцены воедино. Таким образом, нижняя комната, скорее всего, является трюмом корабля. Изогнутая опора внизу, слева, может быть опорой кормы или носа, на котором сидит Аркесилай. Ноги кладовщика, который считает корзины, размещенные внизу, натыкаются на эту подставку, поэтому он, очевидно, сидит рядом с ней, а не за ней, там он не смог бы увидеть, что происходит. Люди часто изображаются на разных уровнях на борту корабля, в то время как вид подвала в разрезе под внутренним двором неизвестен в греческом искусстве. Правда, большинство греческих художников, изображающих корабль, делают это явно, но в этом случае художник открывает новые горизонты. Однако он дал еще один намек на путешествие, показав нам птицу с длинной шеей, вероятно, аиста, в полете (вверху справа). Такая птица изображена летящей рядом с кораблем на греческой погребальной вазе (Corpus Vasorum Antiquorum, France, Louvre XI, plate 3 A527) и иногда может быть связана со смертью, но не на нашей чаше. Художник сделал ноги птицы слишком короткими, вероятно, потому, что у него не было для них места, и он неправильно подогнул пальцы — у греков не было бинокля. Приподнятые крылья летящего аиста должны образовывать треугольную фигуру, но здесь пространство, которое нужно заполнить, прямоугольное, поэтому крылья тоже сделаны прямоугольными.

Аист в полете. Обратите внимание, как вытянуты пальцы ног.

Фотографии птиц любезно предоставлены мистером Эриком Хоскинсом.

Шерсть никогда не хранится в корзинах постоянно: за этим проследит моль. Ее можно было бы сложить в корзины только для удобства транспортировки во время путешествия. Таким образом, очевидно, что картина отражает экспортную торговлю Кирены, как и предполагалось. Лейн переводит приказ старшего рабочего, ὄρυχο (написанный под его указывающей рукой), как "Оттаскивай". В моем словаре сказано, что это означает "копать". Бригадир, безусловно, указывает вверх, на птицу, и оба, он и носильщик рядом с ним смотрят в этом направлении. Слово слифомахос, слетающее с его губ, вполне может быть тем, что он говорит, а не тем, кем он является, как предположил Лейн. Он что-то демонстрирует своему спутнику. Расположение этих двух мужчин точно такое же, как на знаменитом аттическом пелике (кувшине с двумя ручками), где мальчик указывает мужчине на первую ласточку: ἰδοὺ χελιδών, "Смотри, ласточка!" — говорит мальчик.

Σίλφη (сильфе) — слово, используемое для обозначения различных насекомых: у Элиана (De Natura Animalium 1.37), когда он писал о повреждении ласточкиных яиц, и у Аристотеля (Historia Animalium VIII. 17.8) для обозначения насекомого, которое сбрасывает свою шкурку. Следовательно, "охотник на насекомых" — хороший перевод для слифомахос. Если мы последуем за указующим перстом старшего рабочего, то придём к заключению об охотнике за насекомыми. Это птица, похожая на дятла, и она ищет насекомых в рангоуте. "Копайте", — приказывает старший рабочий, обращаясь к птице.

Малый пятнистый дятел. Этот вид не совсем идентичен среднему пятнистому дятлу, который, вероятно, изображен на чаше Аркесилая, но греки, конечно, не заметили бы никакой разницы.

Дятел в полете. Обратите внимание, как загнуты пальцы ног, в отличие от пальцев аиста.

Дятел не всегда долбит вглубь; он может постучать, и вибрация в твердом материале, содержащем мягкое тело личинки жука, потревожит существо, и оно выберется наружу, чтобы быть схваченным поджидающим его длинным колючим языком. Аристотель (Historia Animalium IX.9) знал об этом процессе, и старший рабочий тоже. Его внимание, очевидно, было отвлечено от завязывания корзины; его правая рука все еще держит завязку. Он услышал постукивание — это дятел стучит, как пулемет, — и он ждёт, что птица начнёт выковыривать насекомое. (Г-н Джордж Уотсон из Йельского университета указывает, что дятел преследует жуков, а также их личинок, поэтому эта птица имеет полное право называться слифомахосом, поскольку сильфе, безусловно, используется для обозначения жуков. Отчет мистера Уотсона о том, что некоторые современные люди называют дятла μυρμιγγοφάγος (муравьед) предлагает хорошую параллель с древними слифомахосами. Греческие деревья кишат муравьями.)

На рее сидит еще один дятел, занятый тем же, а третий летит, чтобы присоединиться к ним. Корабль, по-видимому, настолько сильно заражен, что привлекает всех дятлов в Кирене. Бесполезно говорить о том, что дятлы обычно не долбят рангоут. Это то, что нарисовал художник. Кстати, в Египте, похоже, нет дятлов, но Dendrocopus medius, средний пятнистый дятел, был замечен на горе Тайгетус, недалеко от Спарты, которая хорошо покрыта лесом. Возможно, всего лишь случайность, поскольку птицы были сильно стилизованы в шестом веке, но дятлы на лаконском кубке действительно похожи на пятнистых дятлов. Настоящие птицы черно-белые с красными пятнами, но этого художника, вероятно, не волнуют естественные цвета.

Мы можем понять, почему старший рабочий, который, вероятно, ещё и боцман, так сильно интересуется насекомыми. Если рангоут прогнил, то команде, возможно, придется грести до дома; или, если поражение пойдет дальше, то даже добираться до него вплавь. Если я ошибаюсь, и сцена происходит на суше, насекомые представляли бы меньший интерес. В любом случае художник, похоже, в чем-то похож на орнитолога: он уловил разницу в полете между наземными и болотными птицами.

Поскольку теперь принято считать, что мастерские по изготовлению лаконских ваз находились в Спарте, а не в Кирене, несомненно, пришло время изменить теорию о близком влиянии египетской росписи гробниц или даже имитации ее. Лейн говорит: "Сходство предмета с некоторыми египетскими настенными росписями несомненное". Эта чаша не могла быть сделана для гробницы Аркесилая. Попытка утверждать, что другие лаконские вазы имеют хтоническое значение, встретила сильное противодействие (Andronikos, Peloponnesiaka A) и некоторое подшучивание. Лейн, обсуждая другую лаконскую чашу, указал на неуместность — и, следовательно, маловероятность — размещения непочтительно одетых танцоров непосредственно под фигурами, которые, как считается, представляют героизированных умерших, и охотник на насекомых на нашей вазе столь же разрушителен для теории о том, что у нее была погребальная функция. Сидящая фигура является обычным явлением в греческом искусстве многих периодов и ассоциируется не только со сценами мертвых. Если бы художник случайно проходил мимо святилища Пентескофии, недалеко от Коринфа, он мог бы изучить сцены торговли того времени, изображенные на глиняных табличках, оставленных там. Одна обетная табличка, найденная в этом святилище, показывает экспорт ваз; другие — изготовление горшков.

Идея о правителе, контролирующем торговлю своей страны, вероятно, пришла из Египта. Не обязательно, чтобы художник сам видел какие-либо оригиналы, было бы достаточно слухов; и этот художник не пытается написать египетскую картину. На самом деле он размещает сцену не в Египте, а в Кирене. Хотя имя Аркесилай, вероятно, должно быть связано с Киреной, нет никаких оснований настаивать на том, что Аркесилай был царём Кирены, когда ваза была расписана. Любой желающий в любое время может нарисовать короля Альфреда с его пирожными или Джорджа Вашингтона с его топором.

Если мы перейдем к мелким деталям, то обнаружим (как говорит мне мисс Р. Л. Мосс), что никаких признаков шерсти в Египте не было до гораздо более позднего времени. И просто посмотрите на метод взвешивания, используемый на нашем кубке: шерсть, в рыхлых пучках, сбалансирована по отношению к шерсти. Операция полностью фиктивна, и все же царь, похоже, уделяет ей самое пристальное внимание. Неясно, подвергается ли нападкам Аркесилай лично или к позорному столбу ставится вся коммерция в целом, но это, безусловно, кубок сатирического типа.

В греческом искусстве птицам уделялось слишком мало внимания. Они декоративны, но, как правило, не только декоративны. Я верю, что на нашей чаше они хранят ключ к пониманию рисунка.