Велесов сад

– Плохо тебе, добрый молодец? – думал Радомир, не сбавляя шага. – Плохо? А это тебе потому плохо, что вчера пришлось шибко хорошо. Ну вот надо оно тебе было, а? Надо?

– Стой, паршивец! – преследователь, запыхавшись, остановился и согнулся в поясе, пытаясь отдышаться: сразу видать, не привык трудовой человек к беготне; ему бы в полюшке косой размеренно чирк-вжух, чирк-вжу-у-ух! В полюшке, спокойно, не торопясь, изредка прерываясь, чтобы пригубить молока из заботливо принесённой женой крынки, а если повезёт и та самая жена не углядит, то и сесть в теньке спревшего стога сена с кумом, достать бутыль, укутанную в тряпицу, чтобы не сильно нагревалась, да и закончить работу сильно раньше, чем припечёт солнце. Но нет: ему приходилось бежать, часто громко ругаясь, размахивать топором, коий, что уж, давно не мешало бы подточить, да прятать раскрасневшуюся позорно физиономию от соседей: как-никак, все видели, с какой довольной мордой выходил из их избы поутру конопатый наглый паршивец.

По правде сказать, Всеславу гнаться за тайным гостем жены не хотелось совершенно. По-первой, сам виноват. Коли не хочешь, чтобы Марфа-красавица абы с кем ночи коротала, так будь добр сам в эти ночи дома сиди. А сидеть Всеславу ох как не хотелось! Как же усидишь, когда Всемила оченно явственно намекнула, что ждёт его к полуночи в гости. Кто ж к Всемиле зайти не рад? К тому же и Марфу понять можно. Правду сказала, когда вслед ему запустила котелок с кислыми щами: она о нерадивом муженьке заботится, что сил хватает, а он в её сторону и не глядит. А как глядеть-то? Всемила же…

Эх, вот вернуть бы старые времена! Раньше жену-изменницу впрягли бы в телегу заместо лошади, да погнали бы всем селом, а мужа бы только плетью разок-другой взмахнуть позвали. Ныне не то. Тут над ним, над Всеславом зубоскалить станут, а гулящую бабу даже плечом не толкнут: сам не уследил.

– Стой! Бить тебя стану! – взмахнул рогоносец топором больше в надежде ухватиться за воздух и не упасть от усталости, чем устрашая беглеца.

– Странные вещи говоришь, друг! – рыжий залихватски поправил яркую шапку с дорогой, хоть и ощипанной временем меховой опушкой: пусть с ней, что не по погоде, зато смотрится как! – Я тебе, почитай, услугу оказал, а ты мне слова доброго не молвил!

Проходящая мимо бабка, легко помахивающая полным ведром воды до того, внезапно согнулась под неподъёмной тяжестью и пошла вдвое медленнее, дабы не пропустить ни слова.

– Лови охальника! Бей! – тяжело дыша, указал оружием на рыжего Всеслав.

Старуха тоненько захихикала, поставила ведро наземь и замерла в шаге от Радомира:

– Куды мне, милой! Ты погляди-тка, кака я старая, тош-ш-шая! Едва ноги переставляю, а уж эдакого лиса ухватить, – бабка демонстративно протянула руку, не разгибая локтя, нарочно, чтобы до плеча рыжего не достать какую-то пядь, – и говорить нечего, – безнадёжно закончила она, выуживая из кармана передника семечки и пощёлкивая их, всем видом демонстрируя, что уходить до развязки представления не собирается.

Радомир подставил пригоршню и тоже получил немного угощения:

– Что ж это ты, тьфу, – аккуратно в кулак сплёвывал шелуху он, – остолоп, то есть, мил человек, бабулечку-красотулечку гоняешь почём зря? Она к тебе, тьфу, в гончие не нанималась! – возмутился он.

– У-у-у-у! – глубокомысленно потряс топором Всеслав, не в силах вымолвить боле ни одного ругательства: рыжий оказался не только наглым, но и шустрым. Видать, не впервой от разъярённого мужа убегал, вон, ажно не вспотел!

– Дело говоришь, – бабка погрозила в пространство пальцем. – Я тебе, сынок, не молодка, чтобы за красавцами бегать.

– А так сразу и не скажешь, – вставил Радомир.

– Срамник! – зарделась старушка и отсыпала ещё немного семечек подхалиму. – Приходи вечером в гости. Что смотришь? Не боись, бабка приставать не начнёт. Хотя, будь я помоложе годков на…

– Дюжину? – тактично предположил хитрец.

– Дюжины на три, – сощурилась бабка, явно тоже слегка себе польстив. – Ты приходи, не бойся. Пирогами накормлю. А то давно пора было этому олуху в зенки-то его наглые плюнуть. Слышь, Всеслав! Ещё раз узнаю, что ты Марфу обижал, не спущу!

Всеслав не только слушал и слышал, но ещё и собирался с силами для последнего рывка. Одно дело, когда смеётся над ним пришелец: бесстыдник сегодня есть, завтра нет и поминай как звали. Перекати-полем уйдёт в другую деревеньку Озёрного края и забудется. Но чтоб свои же да прямо в лицо смеялись! К тому ж, старая ведьма давно на него зуб точит, значит не смолчит, всем разнесёт, как он не только за женой не уследил, но ещё и за собственную честь постоять не сумел.

– Голову снесу! – взревел обманутый муж, не то убеждая себя же в том, что сможет, не то угрожая, и покачнулся, ускоряясь и оставляя всё человеческое и разумное, что в нём иногда находилось, за спиной. Выпучился, замахнулся, взвыл… И заорал уже от собственной боли, с разбегу шарахаясь плашмя на тропинку.

– М-м-м-ме! – презрительно протянула изящная чёрная козочка и почесала рога об изорванные штаны страдальца, словно вытирая. – Ме-е-е-е-е! – обиженно выпучилась на Радомира: как посмел оставить её без присмотра! Привязать верёвкой за тонкую лоснящуюся шею, и, главное, забыть покормить! Тоже, хозяин выискался. На рога таких!

– Ой я дура-а-а-а-ак! – сообразил тот, хватаясь за лоб и падая на колени, раскрывая руки для объятий. – Чернушка, милая, прости остолопа! Забыл совсем!

Козочка показала хвост и демонстративно уронила из-под него пару шариков, очень явственно намекая на то, что до прощения Радомиру – как на корабле до Витании.

– Фр-р-р-р! – шевельнула губами она.

– Дурак, это да, – старушка приподнялась на цыпочки, дабы в полной мере оценить падение мужика, коему собиралась присвоить звание главного посмешища деревни. – Теперь он от тебя так просто не отстанет, так что, милой, на пироги не жду. Забирай-ка свою рогатую защитницу и того…

– Да понял, понял, – вздохнул Радомир. В Озёрном краю он надеялся задержаться, коль скоро люди тут такие приветливые. Признаться, в бытность его богатым купцом гостеприимства у них находилось поболе, но что ж поделать, если вместе с лишней звонкой монетой тает и большинство знакомцев. В этот раз половина деревни его и вовсе не узнала, хотя едва пара зим минула с последнего визита торговца. Но что уж, не впервой! В конце концов, вовсе не сюда рыжий держал путь. Заглянул только передохнуть денёк-другой. А коли ему тут не слишком рады, нечего и загуливаться.

– Ничего, бабуль, авось ещё свидимся, – поднял он вверх кулак с зажатой в ней семечковой шелухой.

– Это навряд, но кто ж запретит надеяться, – улыбнулась старушка.

В Озёрный край Радомир явился не просто так. Искал добрый молодец покой и сон; долго искал. Куда только не заглядывал, под какой юбкой… то есть, в чьей только избе не смотрел! Нету!

Потерял бывший купец радость жизни. Страшное дело: стало ему мало. Всего мало: солнца, дороги, бурления в крови и страха в жилах… И слова-то иного не подберёшь: угораздило!

Угораздило когда-то встретить тощую вертлявую девчонку с хитрыми глазами, угораздило получить за неё оплеуху, угораздило…

Радомир привычно двумя пальцами коснулся некогда сломанного носа и криво ухмыльнулся: здесь давно уже не болит, а вот в другом месте…

Саднит, стучится, требует заполнить чем-то неведомым.

Не нашлось его сердцу покоя ни на тракте, где раньше с друзьями, Толстым и Тонким, сбывал товары, ни в столице, вдруг начавшей процветать, открывшей ворота гостям при новом городничем, до сих пор не признающим свою должность: дескать, некогда старому Бересту Городищем заниматься, едва сил достаёт на болящего сыночка.

В Озёрном краю Радомиру были рады. Нет, не в деревеньке, из которой он ныне спешил убраться, не то чтобы в страхе оглядываясь, но всё ж таки и не медля. Радовались ему в волчьем селении, где уже и не ожидали увидеть того, кого чуть живота не лишили по приказу злобной лиходейки.

Данко стал неумелым вожаком. Молодым, глупым и очень уж гордым. Худшим, чем мог бы стать Серый. Но лучшим, чем стая видела за все эти годы.

Оборотни боле не прятались в глуши. Нет, конечно, людям свою звериную суть они не раскрывали, но и за ворота выглянуть больше не боялись, как и впустить внутрь одинокого путника.

Стая обрадовалась Радомиру. Радомир обрадовался стае. И ушёл.

Долгие недели молодец искал место, где сердце перестало бы трепыхаться в ожидании неизведанного. Думал, найдёт среди волков, да куда человеку к оборотням? Помяли друг дружке кости, выпили хмельного мёда. А дальше-то что?

Мало.

Мало волчьего селения, мало огромной страны Пригории, целого мира мало Радомиру, влезшему в чужую тайну. Пошутил Велес: переплёл его путь с дорогой волков. А к добру ли? К худу ли?

– Что, Чернушка, куда теперь путь держать?

Радомир опустил ладонь на рогатую козью голову. Защитница фыркнула, чтобы дурень не решил вдруг, что прощён, но отстраняться не стала: она тоже не знала, куда дальше. И тоже тосковала о чём-то.

Когда друзья-оборотни отправились домой, в родные Выселки, Радомир увязался с ними, уверенный, что поступает правильно. А куда ещё? Не к купцам же! Забыть о приключениях, о богах и героях, о волках и страшной Марене?

Нет уж, дудки. Жизнь должна была, обязана забурлить, как вода в огненной реке Смородине!

Но не вышло. Смотреть каждый день за чужим счастьем, наблюдать, как дикая, злобная волчица становится ручной и ластится к мужу, как всё сильнее заволакивает её очи, некогда полные искрящейся свободы, спокойное, домашнее, правильное…

Он ушёл даже раньше, чем она сама поняла, что пора. Обострённым волчьим слухом ни Фроська, ни Серый ещё не чуяли биения третьего сердца. Только домовой, принявший Радомира, хоть и с бурчанием, но как родного, поделился секретом, когда они сидели на порожке маленького лесного домика и потягивали квасок, переданный дочке с другом Настасьей Гавриловной. И тогда Радомир понял, что день-другой – и станет лишним, что боле ходить меж деревней и домиком в лесу не придётся, хоть и принимали его что там, что там.

Допил квас, прислонил осторожно берестяную кружку к стене и поднялся, чтобы не обернуться уже никогда. Верная Чернушка, едва пригревшись в зарослях лопухов, недовольно заворчала, но поднялась и засеменила следом: каких ещё бед этот рыжий найдёт себе на голову? Не дай боги, без неё!

– Далеко собрался? – Фроська, как за ней водилось, уперла руки в бока и с вызовом посмотрела на рыжего, собирающегося на ночь глядя невесть куда.

– Куда глаза глядят, красавица! – привычно отшутился он, обнимая её за плечи и указывая вдаль. Даль, исполосованная стволами деревьев и перечёркнутая густыми ветками, лишь встрепенулась лёгкой паутиной, говоря, что где-то там, может, воля и есть, да добраться до неё куда сложнее, чем кажется. – Столько всего неизведанного впереди! Столько прекрасного! Что ж сиднем на месте сидеть?!

– Куда глаза глядят? – задумчиво протянула Фроська, шлёпая Радомира по сползшей куда ниже плеча руке. – А что ж это они у тебя глядят как-то косо?

Уличённый охальник поскорее перевёл взгляд с расстёгнутого ворота Фроськиной рубахи снова на заросли, прячущие манящие просторы:

– Так на неизведанное же! Там мне тоже ничего изведать не довелось.

– И не доведётся! – пообещал Серый, подходя с другой стороны и заключая Радомира в столь крепкие дружеские объятия, что, скоси рыжий взгляд ещё раз, – всерьёз рискнул бы костями.

– М-м-м-ме! – пригрозила Чернушка не то Серому, не то Радомиру.

– Так стемнеет скоро. До Выселок не успеешь, – забеспокоилась волчица, недовольно морщась: она и сама не понимала, откуда в ней проснулась странная заботливость, злилась, ругалась почём зря и… садилась месить тесто, с каждым разом получающееся всё более съедобным. Серый пробы терпел и стоически съедал все попытки, включая неудачные. А как иначе? У жены тоже нюх что надо. Припрячешь пересоленный пирожок за печкой – а волчица услышит запах раньше, чем успеешь сбежать на охоту. И ведь не отговоришься, что домовому попробовать оставил: старичок сразу брезгливо махонькой ножкой выкидывал из угла подгоревший кусок, заявляя, что не для того в дом постояльцев пускал, чтобы они его выжить пытались.

– До Выселок не дойду, ещё где заночую. Мало ли мест интересных на свете?

– Олух, – беззлобно сообщила ему Фроська.

– Знаю, – согласился он, опуская глаза. – Такой олух, каких поискать.

Он обнял её; крепко-крепко, как обнимают старого, очень старого и давно забытого друга, и на этот раз Серый не стал ревниво сверкать глазами или утробно рычать, уже не надеясь припугнуть привычного к его проделкам приятеля.

– Надолго? – вздохнула волчица, неосознанно чуя ответ.

– Надолго, – шепнул он. Навсегда, наверное. Но ей он этого ни за что не скажет.

– К Мариной ночи заглянуть не забудь. Обычай чать.

– Постараюсь, – он не солгал. Он правда собирался очень-очень постараться.

Когда Радомир отошёл на добрую версту, а маленький домик спрятался в складках узорчатого лесного покрывала, с ним поравнялся Серый. Год назад бывший купец схватился бы за сердце и упал замертво: полузверь-получеловек нагонял его, едва слышно впиваясь в тягучую сырую землю когтями. Но то год назад. Рыжий лишь остановился, удивлённо хлопая длинными ресницами.

– Попрощались же, – смущённо колупнул он носком сапога пятипалый почти волчий след.

– Мы не так попрощались, – наметившаяся волчья морда втянулась обратно, когти скрылись под бледной по-девичьи тонкой кожей. Высокий худой мужчина с серыми, как у старика, волосами, молча облапил широкоплечего купца, казавшегося вдвое больше него, и Радомир, всегда слывший неслабым малым, почувствовал, что глаза вот-вот вылезут наружу от крепких объятий кажущегося хилым мужичка. – Прощай, друг. Скатертью дорога.

Смешные боги! Сколько раз не сталкивали они двух мужчин, сколько не рядили стать им врагами, а всё одно вышло иначе.

– Прощай. Береги её, хорошо?

Серый посмотрел туда, где, скрывшись от приближающейся вечерней прохлады в укутанном пушистыми листьями домике, сидела его жена: всё такая же смешливая, едкая, ершистая, как в детстве, когда он встретил её впервые; но теперь ещё и сильная, смелая, родная…

– Скорее, это она меня бережёт.

– Тоже верно.

Радомир махнул рукой, когда уже отвернулся. Когда отошёл на десяток саженей, и когда Серый уже и не должен был смотреть ему в спину. Но Серый смотрел. И смотрел с пониманием.

Он шёл бесцельно, неспешно и ровно, не страшась, не беспокоясь, не ожидая, что сказка ворвётся в жизнь и направит по новому, неизведанному пути. Сапоги, некогда начищенные и блестящие, покрылись пылью и пятнами болотистой северной земли. Мох натруженно выдыхал, подталкивая ступающие по нему ноги, тут же снова напитываясь лесной сыростью и расправляясь: проходил ли кто, нет ли – не разобрать.

А рыжий шёл, не оглядываясь, не всматриваясь в прячущиеся меж узкими колючими ветками огоньки, не выиискивая приключений. Просто шёл: вот он я, великие Боги! Скучаете? Ну так позабавьтесь с добрым молодцем, укажите стезю, по которой не жалко будет продолжить дорогу.

А Боги и правда скучали. Кто там сетует на тоску? Кого мирная доля гложет? Всегда порадуем, всегда подскажем, как бы нас повеселить, где бы буйной головушкой рискнуть.

– Чернушка? Чего ты?

Но козочка хозяина слушать не желала. Семенила-семенила следом по непроходимой чаще, не смотрела, волком ли пахнет, медведем ли, и вдруг замерла.

Радомир вернулся: верно ногу защемила рогатая, застряла где-то. Нет. Козочка стояла ровно, поместив все четыре копытца на кочку, чтобы не намочить шёрстку в мокрой поросли.

– М-м-м-м-м! – неуверенно протянула она.

– Что? Испугалась?

Козочка укоризненно склонила голову: мы с тобой и не такое видали, чтобы какого-то леса пугаться. Нет, другое…

– Бе-е-е-е-е! – предупредила она, пятясь, вместо того чтобы подойти.

Радомир, стараясь не пугать животинку, осторожно достал прихваченный утром у красавицы-Марфы пирог, чуть пожалев, разломил надвое и потянул часть подруге:

– На, бери. От сердца отрываю! Чернушка?

Козочка всерьёз задумалась: и пирог вкусно пах, и лес – подозрительно.

Пирог оказался с капустой и победил. Пока рогатая дожёвывала уже вторую, оставленную без присмотра в опущенной руке половину, Радомир с опозданием сообразил, что тревожило животное: лес принялся жить. Не той привычной деревенскому сердцу жизнью, когда ветви трещат в унисон ветру, когда быстрая белка мелькает меж обнимающимися деревьями, когда вдалеке подаёт голос ворона, а совсем рядом, будто бы прямо позади, ухает ей в ответ косматое нечто, ухает – и сразу прячется, спешит схорониться под корягой, будто его и не было.

Лес жил иначе.

Тяжело вздыхал, словно ломая корку сковавшего его по весне инея, потягивался, просыпаясь, открывал глаза, протирая их ото сна тёплыми мохнатыми кулаками. Жил.

– Эй, кто там? – неуверенно начал Радомир и тут же закрыл себе рот ладонью: не впервой, знает, что лучше беду не кликать; и так найдёт, коли за ним по пятам идёт.

Тень мелькнула перед глазами, точно муха прожужжала полуденным зноем, и юркнула в листву.

– Ме-е-е-е-е! – Чернушка зубами схватила нерасторопного мужика за штанину и потянула прочь.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Радомир, успокаивающе почёсывая её меж рогов. – Интересно же! Тс-с-с-с!

И двинулся бочком, как можно тише ступая, проверяя, не умчится ли козочка куда подальше, чтобы найти на свою рогатую голову куда менее таинственных и более зубастых злоключений.

Чернушке не нравилось. Она фыркала, норовила куснуть, неуклюже клонила голову, вглядываясь в заросли то одним, то другим глазом, а Радомир, леший его возьми, улыбался, озорно сверкая очами.

– Сюда, молодец! Сюда, хороший! – не то речка вдали шумит, не то прохладный ветер мягко перебирает макушки деревьев. – Сюда, сюда!

– Ай! Больно же! – потёр рыжий укушенную целину.

– Ф! – презрительно пошевелила мягкими губами Чернушка.

Добрый молодец только руками развёл:

– Всё равно пойду! А куда мне ещё?

– Сюда! Сюда! – тоненько подсказал лес.

Тень снова промелькнула перед глазами. Прыгнула, юркнула и рассыпалась на мелких мушек, столкнувшись с тяжёлым кряжистым дубом, невесть как вымахавшим посреди хвойного леса.

– Ты кто? – полюбопытствовал Радомир, смещая шапку набекрень, чтоб смотреться лучше: голосок-то тоненький, женский. Нельзя лицом в грязь ударить.

– Никто, никто! – засмеялся лес, а тень, собравшись воедино из шуршащих в траве мушек, вытянулась, оформилась, изгибаясь девичьим станом, и мелькнула уже где-то впереди.

Рыжее солнце выглянуло из-за низких туч, протянуло тонкие руки меж ветвей, хватая молодца за плечи, не то подталкивая, не то силясь удержать. В золотых пятнах, перечерченных тёмными стволами, отразилась танцующая фигурка, промелькнули поднятые в танце руки, затрепетали птичьими крыльями разомкнутые пальцы. Как тут устоять?

– К добру? К худу? – весело спросил Радомир у плясуньи. Ну как ответит?

– К худу, к худу! – эхом засмеялась тень.

Чернушка поддала рогами по заду, подтверждая.

– Ну никто же не обещал, что это мне худо будет? – рассудил весёлый дурень.

– К твоему, к твоему! – уточнило эхо, а тень заплясала совсем рядом, у ближайшего дерева, да только против солнца – не разглядеть.

Радомир рассмеялся с такой честности:

– А я смелый! Веди, что ты?!

Тень, не ожидавшая встретить лихого парня, замерла на миг, а после вытянулась тонкой лентой, обиженная, что не поплясать боле, да разлеглась тропкой меж исполинов, указывая в самое болото.

– В трясину, что ли, завести хочешь? – расстроился Радомир. – А поинтереснее чего, а?

Тропка промолчала, лишь дрогнув оскорблённо: чать не леший, чтобы с путниками шутить.

Ощупал ногой туманную дорожку, стал, пробуя, да и пошёл Радомир, не задумываясь. Чернушка, кабы могла, копытом бы по лбу себе постучала, но умела лишь покачать рогатой головой, дожевать отрыгнутую жвачку да двинуться следом: ладно, если беду какую накликает, а ежели интересное? Да без неё? Не бывать такому!

Тропка направляла недолго. Оборвалась, свернулась клубком и была такова через полверсты. А вот куда привела?

Черепа щерились с веток, взмахивая из пустых глазниц ресницами прутьев. Коровьи, лошадиные, козьи…

– Ме-е-е-е! – прижалась к ногам Радомира Чернушка, жалобно поджимая куцый хвостик.

– Не боись, подруга! В обиду тебя не дам! Велес не попустит такого: ты ж в его саду всех перебодаешь!

Поразмыслив, решив, что и правда перебодает, козочка осмелела. Да и поздно бояться. Рыжий вон уже осторожно, чтобы не сломать, отводит ветки с дороги, словно и не видит, как хитро подмигивают ему глазницы мёртвых охранников капища.

А может и видит. Да ему ли Велеса бояться?

Бог, может, и не добрый, и не самый ласковый, да смелый, сильный, горящий страстью. Достойный преемник нашёл его обиталище – горел Радомир, ох как горел! Сам пока не ведал, как сильно!

Думал ли, гадал ли, что долгие годы служил его воле, что не просто так Доля за ним присматривала, щедро отмеряя удачи, а по велению Великого Бога?