Перед вами сборник лекций Льва Лурье, рассказывающий о том, как жил Петербург в непростое предреволюционное время. Автор описывает мельчайшие детали: где пили гвардейцы, где дрались местные хулиганы, как протекала жизнь простого люда. А еще Лев Лурье говорит о том, как стремительно и резко все это закончилось.
Автор рассказывает, как к 1914 году Петербург достиг своего расцвета. Город разношерстный и многогранный: в нем живет император с семьей и другие представители высшего света, здесь же на улицах снуют попрошайки и проститутки, бегают по своим делам рабочие, стекаются со всей округи крестьяне, чтобы подзаработать. И каждого город охотно принимает, но лишь до переломного момента – Февральской революции 1917 года, ставшей для всей России одним из важнейших событий того времени.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Текст. Лурье Л. Я., 2018
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018
Герой этой книги – Петербург, столица Российской империи, третий по величине город Европы, достигший к 1914 году своего расцвета. В Петербурге – император и его большая семья. В Петербурге – попрошайки и проститутки, которые считают этот город своим. В Петербурге – высший свет, его развлечения и драмы. В Петербурге – заводы и тысячи людей, которые на них работают. Место, куда со всех концов страны стекаются крестьяне на заработки и талантливые молодые люди в университеты.
Эта книга основана на курсе, вышедшем на сайте просветительского проекта Arzamas Academy. Курс состоит из цикла лекций Льва Лурье и сопроводительных материалов, созданных несколькими авторами и редакцией Arzamas.
Лев Лурье – ярчайший историк нашего времени, специалист по истории Петербурга – Петрограда – Ленинграда, неподражаемый рассказчик. «Мне нужно как можно больше фактов. Меня интересует социальная история – то есть не политика, а взаимоотношения между людьми и коллективами. Поэтому моя работа – это читать большое количество источников, в том числе и архивных, а потом их анализировать и красиво „упаковывать“», – говорит Лурье в интервью Arzamas. И в его лекциях вы найдете прежде всего именно это – как история времени и места складывается из взаимоотношений между людьми, как полузабытый и, казалось бы, случайный анекдот оказывается ключом к пониманию эпохи. Поэтому эти лекции так интересно читать и слушать: здесь рассказ о чьей-то частной судьбе переходит в описание быта города и в разговор об истории общества и государства.
Каждый курс Arzamas – будь это рассказ о дореволюционном Петрограде, мифологии инков или европейской живописи – снабжен материалами, которые помогают лучше увидеть и понять тему и эпоху. Из курса «Петербург накануне революции» вы узнаете о приключениях Шерлока Холмса в России и о том, что предпочитали пить русские писатели, о том, кого было в Петербурге больше – евреев или немцев, о том, как Горький ввел моду на желтые штиблеты, и о воре, глотающем золотые монеты, об извозчиках, сражающихся с трамваями, и о том, каково быть женщиной в столичном городе начала XX века, о том, где встречались петербургские гомосексуалы и почему Первая мировая война положила конец расцвету русского вегетарианства (Илья Репин ел суп из сена!), о бродячих мороженщиках и о раешниках, показывающих на улицах «мультфильмы» в ящиках на колесах… Мы постарались рассказать много маленьких сюжетов, приоткрыть несколько важных тем – так, чтобы в результате, прочитав лекции и материалы, вы получили стереоскопическую картинку, стали свидетелями и едва ли не соучастниками большой истории.
Для нас честь и радость, что теперь этот курс начинает жить новой жизнью: для книжной версии часть материалов была переработана.
На сайте Arzamas вы найдете десяток других курсов – все они бесплатны. А еще вас ждут короткие ролики, вспомогательные таблицы, игры, шпаргалки, образовательные игры и другие материалы об истории и культуре России и мира.
Книга, которую мы подготовили для вас, рассказывает историю блестящей столицы огромной империи, с которой, кажется, ничего не может случиться. И то, что мы в отличие от героев этого курса – Петербурга и его жителей – знаем, что начнется уже совсем скоро, делает эту книгу особенно драматичной и необходимой.
Петербург в 1914 году – столица величайшей империи: ее западная граница в Лодзи, восточная – на Сахалине, 150 миллионов человек, самая большая армия в Европе. Кажется, ничего не может случиться с этой блестящей империей. Но через три года все закончится трагически, и закончится именно в столице Российской империи, городе Санкт-Петербурге.
Так же, как и сейчас, это третий по населению город Европы – в 1914 году здесь живет почти 2,5 миллиона человек. Это главный город страны, во главе которой стоит дом Романовых. Согласно закону, изданному императором Александром III в 1885 году, императорский дом – это все императоры, дети императоров и внуки императоров. К 1914 году это примерно 120 человек – мощная, не всегда дружная, но ощущающая свое единство семья.
Самым блестящим русский двор был при императоре Александре II. Царь-освободитель любил придворные церемонии, о выходах императора и особенно о балах, которые устраивали под Новый год, говорили по всей Европе. Александр II не был строг к своим родным, некоторые великие князья жили не со своими женами, а предпочитали балерин. Великий князь Константин Николаевич жил с Анной Кузнецовой, великий князь Николай Николаевич – с Екатериной Числовой. Сам государь Александр II жил сразу на два дома: у него была Екатерина Долгорукая и императрица Мария Александровна.
Следующий император, Александр III, был более строгим, он чувствовал себя хозяином и венценосной семьи, и России. Александр III считал, что этикет должен быть соблюден, – такого безобразия, как при Александре II, при нем не случалось. Сам он был человеком не светским, танцевать не любил, предпочитал ловить рыбу, бить ее острогой. Иногда играл на тромбоне. Это не значит, что при Александре III не было балов – Европа должна видеть блеск русского света, да и императрица Мария Федоровна любила танцевать.
У Александра III был свой круг, в него входили в основном те, кто был с ним вместе на войне за освобождение Болгарии в 1877-1878 годах, – Шереметев, Воронцов-Дашков, Черевин и еще ряд близких друзей. Кроме друзей был двор и Большой свет – группа людей, которые лично знакомы императору и у которых есть к нему доступ: офицеры лучших гвардейских полков, придворные чины, выпускники Императорского Александровского лицея, Училища правоведения, Николаевского кавалерийского училища и Пажеского корпуса. Около двух тысяч человек, которые правят страной.
Одним из поводов для пересудов о Николае II и его семье среди петербургских жителей было «милое чудачество» – содержание слона в Царском Селе, обходившееся казне в 18 тысяч рублей ежегодно. Посещение слоновника было обязательной частью образовательной программы великих князей. Сам Николай любил купать слона, о чем неоднократно писал в своем дневнике. Вот, например, запись от 9 июня 1914 года: «Привел с Алексеем слона к нашему пруду и потешался его купанию».
Первые слоны в Царском Селе появились еще в начале XIX века, но из-за отсутствия условий для содержания вскоре погибли. В дальнейшем их дарили различные восточные князья – слонов селили в специально построенном в Царском Селе павильоне в индийском стиле («Павильон для слона»). Слоны были добродушны и вызывали умиление у посетителей, ругался только егерь – он жаловался, что животное ежедневно съедает 2 пуда лепешек на чистом сливочном масле. Судьба последнего слона трагична: он был застрелен в 1917 году революционными матросами.
Николай II вступил на престол, когда ему было всего 26 лет. Как это бывает, у властного отца оказался гораздо менее волевой и самостоятельный сын. Николай II сам это понимал, старался быть похожим на отца – другого объекта для подражания у него не было, – но получалось плохо. Он был застенчив, ему было очень сложно говорить людям неприятные вещи, всякое решение давалось ему с большим трудом.
Как только кто-нибудь из министров становился слишком популярным и императрица Александра Федоровна начинала его ревновать, Николай II оказывался в ситуации, когда ему надо сделать гадость и выгнать человека, который служил ему много лет. И чем ближе приближался этот момент, тем более ласковым становился император – ему было ужасно неловко. Так был отправлен в отставку Сергей Витте[1], который, по сути дела, спас царя, настояв на введении Конституции 17 октября 1905 года. Предрешена была отставка и Петра Столыпина[2], но он погиб в 1911 году при таинственных обстоятельствах.
У Александра III были друзья, с которыми он мог посоветоваться. У него были министры, на которых он орал, часто употребляя обсценные слова. Он был сильный человек и любил сильных людей. Трудно себе представить, чтобы Мария Федоровна давала какие-то указания Александру III, как ему проводить внешнюю, внутреннюю и кадровую политику.
Так случилось, что брак Николая II с Александрой Федоровной был настолько счастливым и она была настолько ревнивой и настолько любила своего мужа, что никакого непосредственного окружения у Николая II не сложилось. И в роковые 1917 и 1918 годы большинство ближайших придворных, тех, кто толпою жадною теснились у трона, просто бежали и оставили императорскую семью в одиночестве.
Одним из увлечений Николая II, особенно запомнившимся современникам, была охота. Меры самодержец не знал, а результаты ее зачастую напоминали бойню. Вся добыча фиксировалась в отчетах. Следует отметить что Николай действовал в рамках принятых в 1892 году Правил об охоте, где статья 19 указывала: «Истреблять хищных зверей и птиц, птенцов их и гнезда, а также убивать на полях и в лесах бродячих кошек и собак дозволяется в течение всего года, всякими способами, кроме отравы.
Начальникам губерний и областей предоставляется дозволять употребление отравы для истребления хищных зверей в виде общей меры или выдавать на то разрешения отдельным лицам и обществам охотников».
Вероятнее всего, последний раз Николай II охотился в марте 1914 года (в августе Россия вступила в Первую мировую войну) под Ропшей. Скрупулезно фиксировавший все, даже самые незначительные эпизоды, в своем дневнике, самодержец 9 марта 1914 года записал:
«В 10½ поехали к обедне. Прямо из собора отправился на станцию и со всеми охотниками в Петергоф. До Ропши доехали в колясках. Взяли оба фазанника – сначала Горкинский и затем Михайловский. Погода была серая, не холодная с сильным ветром. Всего убито 1192. Мною: фазанов – 183 и куропаток – 7, итого – 190. Вернулся в Царское Село вдвоем с Воейковым к 7 часам. Читал. После обеда наклеивал фотографии».
В последующих записях до 1918 года упоминаний об охоте нет.
Двор отдалялся от света постепенно, и одновременно двор отдалялся от семьи. Александра Федоровна полагала, что все сравнивают ее со свекровью, Марией Федоровной, считают, что она плохо говорит по-русски. Это было не так, мы видим письма государя и государыни – они написаны прекрасным русским языком. Но последняя императрица была мнительна, трудно сходилась с людьми.
У Николая II первые десять лет его царствования не было наследника. Сначала у Александры Федоровны родилось четыре девочки, и уже подумывали о том, что, если не будет мальчика, наследником станет брат Николая – Михаил Александрович.
Это был прелестный молодой человек, но он совершенно не годился на роль императора. Ситуация была непростой, к тому же у семейства Гессенских был дурной ген, редкое наследственное заболевание гемофилия, связанное с нарушением свертываемости крови. Передавалась болезнь по женской линии, но не каждая женщина в семье была ее носителем – отвратительная рулетка, исход предсказать было невозможно. Алексей Николаевич стал жертвой семейного проклятия Гессенских.
Александра Федоровна пыталась найти конфидентов. Так при дворе появились сначала таинственный доктор Филипп, потом некий Папюс и затем Распутин.
Когда в 1905-1907 годах жгли имения по всей стране и убивали помещиков, основная идея императорской власти, что между народом и монархом существует некая невидимая мистическая связь, была утрачена. Надо было искать ей замену. Распутин появился как нельзя кстати – как некая пифия[3], он должен был доносить до царя то, что хочет сказать народ. Между Распутиным, царем и царицей существовала гармония. Это помогало им жить, но было совершенно непонятно двору.
В 17 лет, едва окончив Императорское театральное училище, Матильда Кшесинская стала любовницей цесаревича Николая Александровича. Роману не суждено было продлиться долго (хотя некоторые биографы утверждают, что Николай встречался с Матильдой и позже): в 1894 году будущий император обвенчался с Алисой Гессен-Дармштадтской. Матильда быстро нашла утешение в обществе двоюродного дяди Николая – великого князя Сергея Михайловича.
В феврале 1900 года, когда Кшесинская праздновала десятилетие на императорской сцене, в ее жизни произошло еще одно удивительное знакомство.
Великий князь Андрей Владимирович произвел на Кшесинскую «громадное впечатление: он был удивительно красив и очень застенчив». Рассказывая об обеде, балерина вспоминает: князь нечаянно «задел своим рукавом стакан с красным вином, который опрокинулся в мою сторону и облил мое платье. Я не огорчилась тем, что чудное платье погибло, я сразу увидела в этом предзнаменование, что это принесет мне много счастья в жизни».
Кшесинская начала встречаться с великим князем Андреем; вскоре у нее родился сын Владимир. Его отцом был, скорее всего, Андрей Владимирович, но до официального усыновления Владимир носил отчество Сергеевич, а уже находясь в эмиграции, как-то намекнул на то, что его отец – Николай II. В своих мемуарах Матильда объяснила выбор имени следующим образом: «Сперва я хотела назвать сына Николаем, но этого я и не могла, да и не имела права сделать по многим причинам. Тогда я решила назвать его Владимиром, в честь отца Андрея, который всегда ко мне так сердечно относился. Я была уверена, что он ничего против этого иметь не будет. Он дал свое согласие». Тем не менее в 1911 году мальчик вместе с потомственным дворянством, положенным незаконнорожденным отпрыскам царской семьи, получил отчество Сергеевич.
Стоит отметить, что общество балерины нравилось и другим великим князьям из дома Романовых: «…Великий князь Владимир Александрович был у меня на ужине вместе с великими князьями Борисом и Андреем Владимировичами. Мне казалось, что он стал бывать у меня, чтобы предотвратить возможное недоразумение между Андреем и Сергеем Михайловичем. Но не это было причиной его приездов ко мне, как я сперва думала, а то, что он очень ко мне привязался и любил бывать у меня…»
Кшесинская только в 1921 году вступила в морганатический брак с великим князем Андреем Владимировичем. Тот тут же усыновил 19-летнего Владимира Красинского, который из Сергеевича превратился в Андреевича.
Император и императрица после рождения Алексея Николаевича и начала Русско-японской войны уехали из Зимнего дворца, они больше не появлялись в Петербурге, жили в Александровском дворце Царского Села. Прекратились знаменитые балы, приемы в Зимнем дворце стали редкими, и императорская семья чувствовала, что Ники отдалился, что он не выполняет свою функцию третейского судьи. В императорской семье начало расти недовольство, что отразилось и в поведении великих князей. Великий князь Михаил Михайлович находит себе жену, внучку Александра Сергеевича Пушкина, и вынужден покинуть Россию. Великий князь Павел Александрович отбивает жену командира лейб-гвардии кавалергардского полка, госпожу Пистолькорс, они тайно венчаются и тоже изгнаны из России. Михаил Александрович, которого долгое время считали наследником, находит себе дважды разведенную госпожу Вульферт. Михаила тоже приходится изгнать. Даже если у него родится сын, он не будет иметь права на престол. Великий князь Кирилл Владимирович отбивает жену у брата Александры Федоровны, они венчаются – он тоже теряет право на престол.
Великие князья не слушаются Николая. Даже под угрозой изгнания они предпочитают жениться на любимых женщинах. Хозяина нет, хозяин ушел: он не правит даже собственной семьей.
«Читал после чая», «Читал весь вечер», «Читал Аликс вслух», «Читал много», «Читал без конца» – наряду с государственными делами, семейными встречами, трапезами и прогулками чтение как неотъемлемая часть повседневной жизни регулярно упоминается в дневниковых записях Николая II.
Император использовал любую возможность для любимого занятия, всегда отмечал в своем дневнике, если для него не нашлось времени. Или же если вопреки занятости удавалось почитать не что-то, связанное с государственными делами, а для своего удовольствия («Вечером успел даже почитать для себя»). Многие дневниковые записи оканчиваются упоминанием о вечернем чтении или о новой книге.
Император читал часто и много, литературу самого разного рода: исторические книги, жизнеописания и монографии, духовную литературу, французскую и английскую художественную литературу в оригинале, произведения русской классики. Личная библиотека Николая II насчитывала более 15 тысяч экземпляров книг, непрерывно пополнялась новыми изданиями и имела свой экслибрис.
Заведующий императорской библиотекой тщательно следил за тем, чтобы в распоряжение императора поступали самые последние новинки литературного мира. Будь то исторический роман Мережковского «Александр I», актуальный европейский бестселлер или свежий детектив Гастона Леру, новые книги быстро и с увлечением прочитывались членами императорской семьи.
Чтение для себя или вслух в семейном кругу занимало особое место в жизни всей царской семьи. Особенное значение оно имело для императорской четы, предпочитавшей такое тихое времяпрепровождение пышной светской жизни, бывшей им в тягость. Николай с супругой читали друг другу наедине, читали детям, принцессы читали матери вслух: «Настенька читала мне Виктора Гюго „1793 год“», «Татьяна читала мне „Закат и пробуждение“», – отмечала в своих записях Александра Федоровна.
Сам Николай нечасто указывает в дневнике названия конкретных произведений, но императрица в своих записях упоминает чтение им в семейном кругу «Собаки Баскервилей» и «Дракулы», произведений Тургенева, Метерлинка, Дюма, Гоголя, Альфонса Доде, Лескова и Салтыкова-Щедрина. Из дневников же Александры Федоровны известно, что накануне последней для царской семьи Пасхи в Екатеринбурге Николай неоднократно читал вслух Библию: императрица упоминает Книгу Иова и 12 Евангелий.
Большой свет – это прежде всего офицеры 16 гвардейских полков, расположенных в Петербурге: кавалеристы, пехотинцы, артиллеристы, саперы, военные моряки. Образцовые части всех родов войск Российской империи: лучшие солдаты и самые знатные офицеры страны.
В гвардии служили не для того, чтобы обогатиться – гвардейский офицер с трудом сводил концы с концами. Нужно было иметь двух, а то и трех лошадей, купленных за свой счет, и несколько видов формы для разных случаев. Кроме того, гвардейцы подчинялись огромному количеству светских ограничений. Так, в театре офицер не мог сидеть на недорогих местах – не дальше седьмого ряда партера или в ложе. Посещать он мог только два императорских театра – Мариинский и Михайловский. Если офицер заказывал вино (а это было всегда шампанское), то, выпивая даже один бокал, платил за целую бутылку. Он не торговался с извозчиками – там, где обыкновенный человек платил 15 копеек, гвардейцу приходилось отдавать рубль. Покупки он совершал только в определенных магазинах: сыр, фрукты и вина – в Елисеевском, меха – у Мертенса, драгоценности – у Фаберже, цветы он покупал у Эйлерса. Можно было поправить свое материальное положение, удачно женившись, но это не всегда получалось. Многие богатые купеческие дочки хотели бы выйти замуж за гусара, но это было совершенно невозможно – невесту должно было одобрить офицерское собрание полка и полковые дамы, то есть жены офицеров. Если невеста была не дворянкой, плохо говорила по-французски, стать полковой дамой она уже не могла.
Гвардейцы – члены закрытого клуба, в который входили и императоры, и великие князья, начинавшие жизнь со службы в гвардии. Гвардейцы были не просто знакомы с Романовыми, они были кадровым резервом империи – из их числа назначали министров, губернаторов, командующих армиями и округами.
Гвардия была социальным лифтом, служба в ней открывала возможности для карьерного роста. Однако она оставалась всегда чрезвычайно снобистским кругом, никак не пересекающимся с другими социальными группами русского общества. Собственно говоря, это и был правящий класс, от которого зависело все в стране. Мы со времен Ленина помним, что дореволюционной Россией правили помещики и капиталисты. Но это не так – капиталисты ничем не правили, потому что были в этом кругу чужими. И к московскому купечеству (а Москва была именно купеческим городом) Петербург относился с исключительным презрением: для людей Большого света у ситцевых королей было слишком много от мужиков.
Что же это были за люди? В пушкинское время Большой свет – это не только гусары, но Чаадаев, Катенин, сам Александр Сергеевич. То, что Николай I сказал про Лермонтова: «Собаке – собачья смерть», означает, что он Лермонтова знал лично и относился к нему плохо. Во времена Николая II все было совсем по-другому. Можно ли себе представить, что Николай II вызывает Чехова и говорит ему: «Антон Павлович, мой сын растет, не слышал «Каштанки». Почитайте ему, пожалуйста, это сочинение»? Или что Николай II говорит своей жене: «Вот, Александра Федоровна, молодая поэтесса Анна Ахматова. Она нам сейчас почитает свои стихи»? Это было абсолютно невозможно. Думаю, что из всех современных им русских писателей они знали только Аркадия Аверченко, да и то не лично.
1. Гвардейский офицер не может посещать никакие рестораны, кроме «Медведя», «Донона», «Кюба», «Эрнеста». Он посещает кондитерские «Верен» и «Рабон», пиво пьет у Лейнера, на углу Невского и Мойки.
2. Гвардеец бывает только в императорских театрах – Михайловском и Мариинском. Он должен занимать в партере места в первых семи рядах или быть абонирован в ложе.
3. Гвардеец не может появляться в обществе с простолюдинкой. Его спутница – обычно актриса, чаще всего балерина; светская дама – вдовушка или разведенная.
4. Приличный гвардейский офицер никогда не торгуется, нанимая извозчика. Он не спрашивает «Сколько?», а молча достает кошелек и не глядя сует извозчику в руку деньги.
5. «Кирасиры Его Величества не боятся вин количества» – гвардеец вне службы часто навеселе, но никогда не пьян.
6. Подарки прекрасным дамам покупают у Фаберже и Болина; часы – у Лонжина и Бурэ; вино, сыр и устрицы – у Елисеева; цветы – у Эйлерса; меха – у Мертенса; шоколад – у Жоржа Бормана.
7. На оскорбление гвардеец отвечает мгновенно. Дворянина вызывает на дуэль, простолюдина бьет смертным боем.
8. Гвардейскому офицеру нельзя жениться, не покинув полк, ни на крестьянке, ни на мещанке, ни даже на богатой купеческой дочке, а только на женщине дворянского происхождения.
9. Форму шьют у Норденштрема, фуражки и другие элементы форменной одежды заказывают у Фокина.
10. Гвардеец безоговорочно предан Богу, царю и Отечеству, в остальном философией и политикой не интересуется.
Людей Большого света интересуют в основном наряды, мода. Служба отнимает у них не очень много времени. Сезон начинается в октябре, с бала в Морском корпусе, и заканчивается в мае, когда на Красную горку справляют большинство свадеб. Потом все уезжают на Лазурный Берег или в свои имения. В Петербурге остаются только замшелые бюрократы, которые должны управлять министерствами. Гвардия выходит на Красносельские маневры, город пустеет.
К концу XIX века гвардейцы уже не напоминают блестящих офицеров времен декабристов, это приятные спортивные молодые люди, которые прекрасно говорят на иностранных языках, много чего в мире повидали. Много, но одно и то же: все были в Ницце и почти никто не был в Рио-де-Жанейро.
Они не общаются с интеллигенцией, они не общаются с купечеством, а с крестьянами разговаривают сверху вниз, как помещики: «Ну как, Фрол, что твои дети? А как моя крестница?» А Фрол, конечно, приспосабливается. Русский народ лукав, как мы знаем по «Хорю и Калинычу»[5], и он говорит: «Барин, да вашими молитвами». Но в сарае у него стоят вилы и ждут своего часа.
Чтобы посмотреть на «весь Петербург», прежде всего необходимо побывать на Большой Морской улице. На участке между Исаакиевской площадью и аркой Главного штаба больше всего шансов встретить представителей Большого света: великих князей, видных депутатов Государственной думы, принятых при дворе представителей титулованного дворянства. Завтраки и шампанское после театра – только у Кюба ① (Большая Морская, 16). Правда, первый владелец «Кафе де Пари», Жан Пьер Кюба, с 1890-х здесь не работает: по личной просьбе Николая II он вернулся заведовать кухней императорского двора, где служил при отце и деде нынешнего царя. Новый хозяин «Кафе де Пари», тоже француз, не стал менять вывески. Завсегдатаи продолжают называть этот главный в столице ресторан французской кухни и источник важнейших светских сплетен по имени прежнего владельца – «Кюба». Первый завтрак сервируют к 9 утра, второй завтрак – с 13 до 15 часов. По утрам здесь можно встретить Федора Шаляпина, Сергея Дягилева, заезжих москвичей Алексея Бахрушина и Сергея Мамонтова. Здесь обожает бывать в обществе великих князей прима-балерина Мариинского театра Матильда Кшесинская.
Кстати, если вечером предстоит бенефис знаменитой артистки императорских театров – цветы следует купить по соседству, в магазине «Флора». Петербургский флорист Герман Эйлерс начинал как садовник графов Юсуповых и параллельно строил свой цветочный бизнес. К 1913 году у него уже девять магазинов, крупнейший ② – напротив Казанского собора на Невском, 30.
Обязательно зайдите в ювелирный магазин «К. Э. Болин» ③ на Большой Морской, 10. Наряду с магазинами Фаберже или Павла Овчинникова магазин Болина – важнейший адрес для адептов демонстративного потребления дореволюционной России. Романовы традиционно заказывают фирме свадебные и коронационные украшения, Николай II выбирает у них подарки ко дню рождения жены и кое-какие мелочи для себя – скажем, несколько жемчужных пуговиц с бриллиантами за семь тысяч рублей.
После 1912 года обязательным становится файф-о-клок в гостинице «Астория» ④. Вообще в моде все английское: лаун-теннис, нюхательная соль, скейтинг-ринги (места, где катаются на роликовых коньках) и велоспорт. Неподалеку – магазин торгового дома «Победа» ⑤ (Гоголя[6], 12), где император покупает английские велосипеды себе и детям. Впрочем, на самой аристократической улице есть заведения и попроще. Для тех, кто тяготеет к русской кухне и в политических пристрастиях близок к Союзу русского народа[7], подойдет ресторан «Малоярославец» ⑥ (Большая Морская, 8). Сюда заходят на стерляжью уху и бараний бок с гречневой кашей чиновники средней руки и беллетристы.
Не слишком чопорная обстановка и у братьев Пивато ⑦ (Большая Морская, 36) – здесь на ужины со спагетти болоньезе и кьянти собираются сотрудники журналов «Аполлон»[8] и «Сатирикон»[9].
Праздную прогулку хорошо продолжить в направлении Островов. Острова – это самый зеленый район города, традиционное место прогулок на свежем воздухе и спортивных развлечений. Первая остановка – роллер-ринг на Марсовом поле (Царицыном лугу) ⑧. Здесь принято заводить новые знакомства – фитнес, совмещенный с флиртом. На паркетном полу ринга поддерживают под руку неловких министерских жен маршалы поля[10], рядом в Зимнем саду дам угощают шампанским биржевые маклеры и гласные[11] городской думы.
Следующая остановка – увеселительный сад «Аквариум» (на его месте теперь киностудия «Ленфильм»), крупнейшая городская аристократическая дискотека с живой программой: французские каскадные танцы, румынский оркестр, цыганский хор, фокусники, костюмированные балы, романсы исполняют Анастасия Вяльцева и Варя Панина. Важнейший элемент развлекательного центра – огромный аквариум с медузами. Если нет спутницы, искать ее надо именно у аквариума. Это может быть француженка, купеческая вдовушка, не нашедшая себя на императорской сцене актриса или кутящая декадентка.
Дальше на север – фешенебельный ресторан «Вилла „Эрнест“» (Каменноостровский просп., 60), названный по имени его владельца, швейцарца Эрнеста Игеля. Здесь царит повальное пьянство, хозяин предоставляет неограниченный кредит для постоянных посетителей, так что можно и завершить поездку. Но настоящие путешественники тут только подходят к буфету и снова приказывают запрягать. Летом нужно обязательно показаться на стрелке Елагина острова. Здесь, вокруг паркового пруда, непрерывно движется кавалькада экипажей, всадников и моторов. Вся элегантная публика собирается под вечер провожать закат и встречать белую ночь. Рядом со стрелкой располагаются многочисленные киоски, где можно подкрепить силы минеральной водой предпринимателя Излера и сладостями. С 1908 по 1911 год в Елагиноостровском дворце проводит с семьей лето Петр Столыпин.
Фарс – самый популярный театральный жанр в Петербурге начала века. По сути, это короткая комическая пьеса бытового содержания – незамысловатая, эстрадная, нередко скабрезная, рассчитанная на массовую публику. Ближайший ее современный аналог – антрепризные комедии.
Фарсы распространились по Петербургу со скоростью света, появились целые театры, которые ставили только их: «Фарс», работавший на Адмиралтейской набережной, затем – в Пассаже; «Невский фарс» (на Невском, в доме купца Елисеева); «Летний фарс» в саду на Офицерской (бывший «Демидрон»); «Зимний фарс» – там же. Фарсы быстро стали эстрадными ревю, гигантскими дивертисментами: здесь и танцовщики, и опереточные певицы, и короткие пьески. «Новые злободневные куплеты! Новые модные танцы! Новые модные шансонетки!» – так выглядела реклама «Невского фарса». Комедии про мужей-рогоносцев, канкан, шутки про политику – все вперемешку.
Ходили на фарсы прежде всего обыватели среднего достатка. Главная приманка – актрисы, которые иногда появлялись затянутыми лишь в трико или в полупрозрачных покрывалах.
В 1907 году на открытой сцене петербургского «Аквариума» проводились показы живых cartes postales (открыток) – обнаженных и раскрашенных под мрамор, гипс или бронзу женщин. В этом же году состоялось единственное выступление модной танцовщицы Ольги Десмонд (остальные отменили): девушка показывала пластические композиции в прозрачных одеяниях, а в конце выходила нагишом, загримированная под мрамор, с демонстрацией живых картин «Жертва», «Пробуждение Галатеи» и «У моря» и танцевала среди кинжалов. Дискуссия о наготе на сцене стала одной из самых популярных дореволюционных светских тем: считать ли это порнографией или развитием сценического искусства? Вышел даже сборник эссе «Нагота на сцене», где будущий нарком просвещения Луначарский провозглашал: «Борьба за наготу есть борьба за красоту, здоровье и свободу».
Путь настоящего гуляки лежит дальше на север, в Старую и Новую Деревню, в район нынешних Приморского проспекта и улицы Савушкина. Здесь места на любой вкус и толстый кошелек: «Самарканд» с татарской прислугой и цыганским хором Шишкина; «Вилла Родэ», где можно увидеть пьяного Григория Распутина о натюрель[12]; «Аркадия», Крестовский сад, летний «Кюба». Отдельные кабинеты, обширные террасы и зеленые зоны, варьете с богатой программой, хоры русские и цыганские – настоящие купеческие кутежи происходят именно здесь. Под утро гуляющие разъезжаются парочками по гостиницам центра, а навстречу им движется из города ассенизационный обоз[13].
Представителю среднего класса весь этот набор развлечений не по карману. Однако даже если вы сын купца первой гильдии, провинциальный помещик с деньгами, удачливый инженер-нефтяник, хорошо зарабатывающий журналист, в столице и для вас найдутся развлечения на любой вкус. В ресторане первого разряда «Вена» ⑨ на Гоголя, 13/8, царит артистическая атмосфера, проходят вернисажи и литературные чтения, Александр Куприн и Аркадий Аверченко здесь днюют и ночуют. Французский ресторан «Альбер» ⑩ на Невском, 18, славится макаронами и популярен среди столичных геев, балетоманов и сотрудников литературно-художественных журналов; «Палкин» ⑪ (Невский просп., 47) хорош для любителей русской кухни, а в ресторане Мариинской гостиницы в Апраксином дворе принято веселиться на Новый год. Для семейного отдыха существует Благородное собрание на углу Невского и Большой Морской.
Отлично провести время можно в увеселительных садах. В Зоологический сад в Александровском парке ⑫ к шести часам ходят смотреть на кормление животных. Главная приманка для посетителей зоосада – слонихи Бетти и Жолли (Бетти проживет долгую жизнь и погибнет в годы блокады). Кроме того, устраиваются катания детей на пони и осликах, работают торговые киоски, три театра, где дают главным образом оперетту, открытая эстрада, карусель, тир и ресторан.
В бывшем Демидовом саду на Офицерской улице татарский купец Ялышев открыл в 1912 году луна-парк с аттракционами (сейчас на этом месте стадион Университета физической культуры имени Лесгафта). Среди аттракционов – чертово колесо и «Американские горы», «Мельница любви» и «Пьяная лестница». «Американские горы» страшно нравятся живущему по соседству Александру Блоку. Кстати, в этом саду, в Театре В. Ф. Комиссаржевской, в 1907 году прошла премьера его «Балаганчика».
В луна-парке всегда можно найти какую-нибудь диковинку; гвоздь программы – аттракцион «Деревня Сомали», ее обитатели ведут себя весьма непринужденно и исполняют экзотические танцы. Если вы оказались в луна-парке в начале декабря 1913 года, не упустите случая посмотреть первый футуристический спектакль с Маяковским в главной роли (получивший из-за бюрократической случайности название «Владимир Маяковский»). Решайте сами – освистывать, как большинство зрителей, или рукоплескать.
К началу XX века оккультные занятия из аристократической затеи превратились в любимое развлечение среднего класса. Сеансы столоверчения происходили в гостиных многих петербургских домов. Присутствие медиума с репутацией – залог удачного светского вечера. Важнейшим адресом для любителей всего эзотерического была квартира великой княгини Милицы Николаевны и ее супруга, великого князя Петра Николаевича, в особняке на Английской набережной, 34. Черногорские принцессы Милица и Стана нередко устраивали у себя спиритические сеансы, на которые приглашали и государыню. Черногорки интересовались всем сверхъестественным и поставляли к императорскому двору разного рода чудесных людей – от гипнотизера мсье Филиппа до Григория Распутина.
В Москве известными адептами общения с духами были Валерий Брюсов и его ближайший соратник Александр Миропольский (Ланг). Оба они сотрудничали с оккультным журналом «Ребус», где публиковали изречения духов, записанные во время спиритических сеансов.
На квартире Ланга они почти ежедневно вызывали духов, которые двигали мебель, писали карандашом исполненные тайного смысла тексты, но, рассердившись, могли выдать целый лист отборной матерной брани.
Петербургские символисты иногда устраивали сеансы столоверчения у Вячеслава Иванова в башне (Таврическая, 35). Прикоснуться к тайному знанию можно было и у розенкрейцера Николая Рериха на Галерной, 44.
В 1908 году у него выступал самый мощный спирит этого времени – поляк Ян Гузик. В его присутствии мебель летала по комнате, раздавались какофонические звуки, а духи вели себя крайне агрессивно: одному из участников едва не выбили глаз. В отсутствие приглашенных звезд общение с потусторонним миром брала на себя жена Рериха, Елена Ивановна.
В погоне за потусторонним следовало проявлять осторожность, чтобы не нарваться на мошенников: известна история опереточной актрисы Марии Пуаре, которая при помощи потусторонних сил сумела убедить наивного мистика графа Орлова-Давыдова, что она беременна от него, а сама купила младенца у бродяжки Воробьевой.
Конкуренцию луна-парку составляет сад Тумпакова на Фонтанке, который в 1901 году устроил ярославец Петр Вионорович Тумпаков (сейчас – Молодежный театр на Фонтанке). В саду – электрическое освещение, ресторан с застекленной верандой, цветник, подсвеченный электрическими лампочками, и лучшая в городе оперетта в театре-варьете «Буфф». К восьми часам вечера на представление съезжается шикарная публика. Сцена закрыта коммерческим занавесом, разрисованным газетной рекламой корсетов, обуви, помады. Выделяется знаменитый слоган средства для ращения волос – «Я был лысым». В программе – классика опереточного жанра: «Веселая вдова», «Корневильские колокола», «Мартин-рудокоп». На летней веранде идет дивертисмент: негры-чечеточники, куплетисты, исполнители скетчей, престидижитаторы[14] и обязательно – полуголые кафешантанные певички, с которыми можно завести более тесное знакомство в отдельных кабинетах местного ресторана. Кстати, иногда хозяин сада подсаживается в ресторане к гостям, угощает шампанским – будьте настороже: на пьяную голову легко спустить последние деньги, такие случаи в саду Тумпакова не редкость.
Есть, наконец, пространство и для артистической богемы. Акмеисты пропускают последний поезд в ресторане Царскосельского вокзала и назначают свидания в Мальтийской капелле и под аркой на Галерной; пианист-виртуоз Цыбульский развлекает посетителей «Бродячей собаки» ⑬ (пл. Искусств, 5), где с гениев денег не берут и существуют благодаря «фармацевтам» – богатеньким адвокатам и дантистам, интересующимся культурой. Модны маленькие театры – «Старинный театр» ⑭ под руководством Николая Евреинова и Николая Остен-Дризена (он к 1911 году переехал в Соляной переулок, 9, лит. Б), антрепризы Мейерхольда. Престижно ходить в гости к Мережковским ⑮ (пересечение Пантелеймоновской и Литейной улиц, 27/24), бывать в редакции «Аполлона» ⑯ на Большой Конюшенной, 13, заходить к Федору Сологубу и Анастасии Чеботаревской на Разъезжей улице, 31 ⑰.
Если же вы человек простой и денег в обрез, то чаю с пирожками или тарелку щей можно перехватить в трактире или чайной – их в столице несколько сотен. Ближе всего извозчичьи трактиры у Лиговского проспекта и заведения в Спасской части, в окрестностях Сенной площади. Выпивку без закуски не подают; если желаете просто выпить чаю – для верности сами сполосните посуду, чайник с кипятком принесут отдельно для заварки. Правда, публика в трактирах беспокойная: пьяные скандалы и драки – обычное дело. Гораздо безопаснее студенческие столовые, где за 15-20 копеек можно получить приличный обед. Лучше всего кормят поляки в окрестностях Технологического института: спрашивайте суп из говяжьего рубца (фляки) и зразы – не прогадаете.
В России государство занялось регулированием мужеложства позже, чем в западных странах. В 1716 году Петр I законодательно запретил его в армии и на флоте. На гражданское мужское население России этот запрет распространился в 1835 году при Николае I. Наказание было установлено только в 1866 году: лишение всех прав, состояния и ссылка в Сибирь на поселение. В 1900 году ссылку заменили заключением на срок от четырех до пяти лет; христианам, кроме того, полагалось религиозное покаяние.
Впрочем, российские власти, полиция и общество были относительно терпимы к однополым отношениям, и закон применялся далеко не всегда – до 1905 года представители привилегированных классов редко подвергались уголовному преследованию. Женщин закон не касался вовсе. Последние два российских царя были терпимы к гомосексуальным мужчинам – они встречались и среди членов царской семьи, и среди придворных. Приговоры за добровольное мужеложство практически не выносились: если дело и доходило до суда, то судьи были склонны оправдывать обвиняемых или назначать сравнительно мягкие наказания, особенно если речь шла о людях высокопоставленных.
Состоятельных мужчин, испытывающих сексуальный интерес преимущественно к мужчинам, называли тетками. Это слово было позаимствовано из французского, где в середине XIX века обозначало мужчин-проститутов, а к концу столетия появилось в печати и служило уже для обозначения всех гомосексуалов. Мужчины, которые продавали секс – ими чаще всего становились молодые люди, недавно приехавшие в город из деревни, ученики в мастерских, бездомные, учащиеся, солдаты или матросы, – никаким специальным словом, по крайней мере внутри своей субкультуры, не назывались.
К 1870-м годам в Петербурге сложилась специфическая гомосексуальная география: появились определенные места для встреч, обмена информацией и поиска партнеров.
Самый известный гомосексуальный маршрут – Невский проспект от Знаменской площади до Аничкова моста и далее до Публичной библиотеки и Пассажа.
Популярностью также пользовались выставки и ярмарки в Михайловском манеже. На Масленицу тетки искали себе партнеров на Марсовом поле, где в этот период устанавливали балаганы. Тетки из высших слоев общества приходили по средам на балетные спектакли в Мариинский театр. Местом свиданий служили также рестораны с отдельными кабинетами: например, в 1880-х годах для встреч использовали ресторан К. П. Палкина (Невский просп., 47). По субботам мужчин-проститутов искали на набережной Фонтанки и в садах у цирка Чинизелли. Гомосексуальные мужчины и мужчины-проституты собирались также в Таврическом саду[15].
В конце 1880-х – начале 1890-х годов при хорошей погоде и особенно по выходным в Зоологическом саду, у стен Петропавловской крепости, велась торговля военными.
Еще одним местом, где можно было найти солдат, стал Конногвардейский бульвар: там располагались казармы и манеж полка Конной гвардии. Поблизости находились Воронинские и другие бани, куда тетки ходили с рекрутами.
Большую часть этой географии описал в 1908 году журналист В. П. Руадзе, резко осуждавший подобный образ жизни. По его свидетельству, «целая банда подозрительных молодых людей» по утрам собиралась в саду около цирка: «…[оттуда] в полдень эта жадная хищная стая направляется на Невский. Главная квартира переносится в Пассаж и в «Кафе де Пари». Эта излюбленная улицей кофейня в подвале Пассажа есть действительная клоака, мрачная и отвратительная. ‹…› Дневная биржа живого товара продолжается вплоть до закрытия Пассажа, а затем хулиганы снова отходят к Фонтанке. С 8 ч[асов] вечера и до 12 по Фонтанке. образуется род гуляний гомосексуальных Фрин, причем самых неимущих и ободранных, более оперившиеся отправляются в Таврический сад».
Петербургские бани, по разным свидетельствам, использовавшиеся для гомосексуальных встреч и раньше, после революции 1905 года приобрели репутацию мужских борделей: там можно было не только устроить свидание в отдельных номерах, но и купить сексуальные услуги банщика. Самыми знаменитыми были Знаменские бани Петербурга в районе Знаменской площади (сегодня – площадь Восстания).
Похожая сцена есть и в дневнике Михаила Кузмина (запись сделана в декабре 1905 года): «Вечером я задумал ехать в баню, просто для стиля, для удовольствия, для чистоты. ‹…› Пускавший меня, узнав, что мне нужно банщика, простыню и мыло, медля уходить, спросил: „Может, банщицу хорошенькую потребуется?“ – „Нет-нет“. – „А то можно.“ Я не знаю, что мною руководствовало в дальнейшем, так как я не был даже возбужден.
„Нет, пошлите банщика“. – „Так я вам банщика хорошенького пришлю“, – говорил тот, смотря как-то в упор.
„Да, пожалуйста, хорошего“, – сказал я растерянно, куда-то валясь под гору. „Может, вам помоложе нужно?“ – понизив голос, промолвил говорящий. „Я еще не знаю“, – подумав, отвечал я. „Слушаюсь“.
‹…›…[Банщик] начал мыть совсем уже недвусмысленно….Моя, он становился слишком близко и вообще вел себя далеко не стесняясь».
Самым простым способом подать друг другу сигнал был характерный долгий взгляд: в Зоологическом саду, рядом с публичными туалетами, его практиковали солдаты, около цирка Чинизелли – подростки и их клиенты. Другим знаком была просьба поделиться сигаретой или дать прикурить.
Мужчины-проституты и их клиенты иногда носили одежду, похожую на женскую, или просто странные костюмы – после 1905 года возле цирка Чинизелли стали появляться мужчины, одетые баронессами, графинями и крестьянками. Иногда можно было встретить мужчин с косметикой на лице и фемининными жестами.
В конце 1880-х – начале 1890-х годов один из анонимных обличителей петербургских гомосексуалов так описал бал в доме состоятельной тетки: «Для большего общения богатые тетки устраивают вечера, балы, на которых они являются в сопровождении своих любовников. Один из таких балов еще недавно был по случаю новоселья в одной роскошно убранной квартире почти в центре города, при этом сам хозяин и некоторые из теток были в дамских платьях. Гостям был подан сначала чай с коньяком, закуска, после чего они танцевали почти до четырех часов, когда сервирован был роскошный ужин. За ужином вина подавались в гигантских стеклянных членах и провозглашались тосты, соответствующие этому рауту, причем в числе других выделялся тост за отсутствующих высокопоставленных покровителей общества и в особенности за одно высокопоставленное лицо, считающееся высшим покровителем. После ужина началась страшная, возмутительная оргия. ‹…› Оргия продолжалась до утра, после чего все разъехались попарно с своими мужчинами-дамами, некоторые – домой, а некоторые – в гостиницы и бани. Прислугою на таких вечерах обыкновенно не стесняются, потому что она подобрана из своих».
Свидетельств о женской гомосексуальной субкультуре осталось гораздо меньше, чем о мужской. Некоторые медицинские истории болезней и отчеты уголовных судов рубежа XIX–XX веков говорят о том, что лесбийские отношения иногда возникали в легальных борделях.
Состоятельные женщины могли сами становиться клиентками проституток. Несколько подобных случаев можно найти в психиатрической литературе XIX века. Так, психиатр Владимир Чиж описывал жизнь хозяйки промысла легкого извоза Юлии Островлевой, познакомившейся в Санкт-Петербурге с проституткой и с тех пор ставшей лесбиянкой: «Среди ее многих знакомых с извращенным половым чувством она жила самою разнообразною жизнью любви и полового чувства: тут была и платоническая любовь, и ухаживание, и ревность, пресыщение, измены, связь с двумя женщинами одновременно, радости победы и огорчения неудачи, – одним словом, вся жизнь г-жи N была поглощена этой извращенной любовью. Она любила переодеваться в мужское платье, катала на тройке за кучера объектов своей любви; переодевшись в мужской костюм, ездила по публичным домам, тратила много денег на женщин. По ее уверениям, женщин с извращением полового чувства далеко не так мало, как мы обыкновенно думаем, и при том они занимают самое разнообразное общественное положение»[18].
Другой случай был описан в 1898 году. Пациентка, девица 20 лет, которую врач обозначает как Z, рассказала ему о группе женщин, связанных взаимными сексуальными отношениями, которую она называла «наш круг».
Интересно, что это единственная история болезни, в которой упомянут особый лесбийский мир. В литературных салонах лесбийский дискурс представлял собой скорее экзотический спектакль для мужчин: лесбиянки ассоциировались с декадентством, искусственным замкнутым миром, лишенным социальных корней. Здесь речь шла скорее о сексуальной амбивалентности.
Почти все дети школьного возраста в Петербурге были грамотными, и это совершенно невероятный результат для России того времени. Главным типом среднего учебного заведения была классическая гимназия, где уже не изучали греческий язык, но было довольно много латыни, два новых языка и очень серьезная математика. Учиться было трудно, многие оставались на второй год, некоторые не выдерживали нагрузки и, провалив в очередной раз переводной экзамен, кончали с собой. Эту очень жесткую систему образования импортировали в XIX столетии из Германии, и она давала результат – человек, окончивший классическую гимназию даже на все тройки, умел работать.
Он мог поступить в любой университет Российской империи без экзаменов – достаточно было представить аттестат зрелости и свидетельство о благонадежности. В технические вузы, наоборот, надо было сдавать экзамены. Самыми модными были институт инженеров путей сообщения, электротехнический институт и горный. Как и сейчас, дети стремились туда, где сразу будут платить большие деньги – даже молодые железнодорожники или электротехники получали очень приличное жалованье. Блок не случайно назвал Россию того времени «Новой Америкой». Промышленность росла очень быстро, страна остро нуждалась в квалифицированных инженерах.
Занятия в университетах в основном состояли из лекционных курсов, семинаров почти не было, как и связи между профессором и студентами. Студенты, или, как сказал кто-то из веховцев[19], интеллектуальное казачество, были предоставлены сами себе, к тому же были оторваны от родителей, жили поодиночке или, реже, с приятелями в съемных комнатах.
Как известно, в молодости очень важна так называемая контркультура, которая противостоит культуре господствующей, прежде всего культуре отцов с большой буквы – Отцов государства, Отцов общества. Студенты считали, что отвечают за родителей, да и за народ в целом, и должны протестовать первыми. В Петербурге часто происходили студенческие волнения. Студентов выгоняли, ссылали, причем без суда – достаточно было решения двух министров (внутренних дел и юстиции), чтобы отправить человека в ссылку на 10 лет в Восточную Сибирь. Но даже такая жесткость системы не мешала студентам протестовать каждый год.
Инженеры, врачи и представители свободных профессий были, как правило, настроены антиправительственно. Раскол между обществом и государством произошел еще в 1840-е годы, когда появились Бакунин, Белинский, Тургенев, Некрасов, а позже Чернышевский.
Русская интеллигенция выполняла в авторитарном русском обществе сразу несколько функций. Если, например, Диккенс или Оскар Уайльд в Англии просто писали, а все наслаждались их произведениями, то у Льва Николаевича Толстого были совершенно другие задачи. Он, во-первых, писатель, то есть беллетрист. Во-вторых – народный заступник, то есть играет ту роль, которую в обычном обществе играют политические партии.
И в-третьих, он объясняет, что такое хорошо и что такое плохо. Это та функция, которую обычно берет на себя церковь, однако православная церковь, так же, как, впрочем, и другие конфессии, находится под строгим надзором властей, и любая ее попытка оппонировать власти немедленно пресекается.
Таким образом, интеллигенция становится властительницей дум. Чьими-то думами владеет Георгий Плеханов[20], чьими-то – Николай Михайловский[21], чьими-то – Николай Бердяев[22], а чьими-то – Владимир Пуришкевич[23]. Примечательно, что властители дум не имеют абсолютно никакого политического опыта.
То есть они владеют думами на основе абстрактных рассуждений и наблюдений. Как это и сейчас часто бывает, они узнают о жизни, например, из разговоров с извозчиками. Лучше всех знали народ писатели, которые с ним много соприкасались – как Чехов, который был земским доктором, да и сам вышел из крестьян.
Интеллигенция ненавидит режим еще и потому, что он абсолютно непроницаем. Если человек не окончил Николаевское кавалерийское училище, Училище правоведения, Императорский Александровский лицей или Пажеский корпус, шансов сделать государственную карьеру у него нет. Более того, если офицер кавалергардского полка полюбит дочь доктора, ему не разрешат на ней жениться, заставят уйти из полка.
Интеллигенция никак не связана с Большим светом. Бывали, конечно, исключения: так, в непростой период 1905-1907 годов к власти иногда призывались и другие люди. Да, Петр Столыпин и Сергей Витте окончили университет. Но ведь Столыпины известны с XVI века, маленький Петя сидел на коленях у Льва Николаевича Толстого, потому что их отцы сражались вместе под Севастополем. У Витте дядя – знаменитый славянофил Ростислав Фадеев. То есть они оба тоже входили в истеблишмент.
Интеллигенция существовала даже не между Большим светом и простонародьем, а совершенно отдельно. Общество было фрагментировано, у интеллигенции не было политического опыта, не было широких связей среди аристократов или среди, как тогда говорили, демократии, то есть трудящихся людей разных классов. Не было не просто никакой связи – не было языка, на котором они могли бы друг с другом разговаривать.
Вегетарианцев можно найти в любом столетии и практически на любом континенте, но заметным поветрием отказ от животной пищи становится в Европе только в XIX веке. Первое Вегетарианское общество появилось в Англии еще в 1847 году (там же придумали и само слово «вегетарианец»), но распространялась мода медленно и неравномерно: если в Германии сразу два подобных общества открылись в 1860-х, то в Швеции – в 1894-м, а во Франции – в 1899-м. В России вегетарианство становится популярным прежде всего благодаря Толстому – он отказывается от мяса в 1880-х и пишет невероятно влиятельный очерк «Первая ступень», называя вегетарианство первым этапом нравственного возрождения. Эти строчки многих превратили в сторонников «безубойного питания».
В начале XX века это поветрие уже невозможно не замечать: повсюду открываются вегетарианские столовые, издаются «Вегетарианские обозрения», появляются добровольные общества.
С «безубойниками» спорят, про них пишут фельетоны, их обсуждают, высмеивают, цитируют в пьесах.
Быть вегетарианцем в Петербурге начала века – это значит быть человеком прогрессивным и в известной степени упертым: абсолютное большинство отечественных врачей считает вегетарианство вредной и опасной идеей, а окружающие встречают этот выбор в лучшем случае недоумением. «Когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: „Это странный человек, странный!“ – жалуется Астров в „Дяде Ване“. – Я люблю лес – это странно; я не ем мяса – это тоже странно».
Дореволюционные вегетарианцы делились на «идейных» безубойников и «гигиенистов». Для первых отказ от мяса – это нравственный выбор, и дело вообще не в еде; для вторых – вопрос исключительно здорового питания. «Идейных» в России подавляющее большинство (в то, что вегетарианская еда страшно полезна для здоровья, многие из них и не верят-то до конца).
К разговорам про еду они относятся презрительно – потому что собираются, вообще-то, поменять мир, – а «гигиенистов» называют «желудочными вегетарианцами». В Европе ситуация обратная: там большинство – «гигиенисты», и на этический пыл русских коллег они смотрят с недоумением. Немецкий журнал Vegetarische Warte пишет: «Вообще в русском народе есть еще много идеализма. Здесь смотрят на вегетарианство большею частью с идеальной стороны; гигиеническая сторона пока что мало известна».
Впрочем, всем остальным кажется блажью и «идейное», и «желудочное» вегетарианство: это очередная мода, которой следуют легкомысленные горожане, чтобы казаться современными. «Гомеопатия, гипнотизм, буддизм, вегетарианство – все это у спиритиста как-то мешалось вместе», – запишет Чехов в черновике рассказа «Три года». Духовные лица относятся к вегетарианцам с откровенным подозрением.
В рассказе «Полунощники» Лескова с пристрастием допрашивают главную героиню, убежденную вегетарианку Клавдию:
Пойти на званый ужин – это почти наверняка нарваться на недоуменные или даже враждебные расспросы: о них часто упоминают в письмах и дневниках убежденные вегетарианцы того времени – от Соловьева и Черткова до Лескова, Рериха, Репина и Ге. Они, впрочем, не остаются в долгу и портят окружающим настроение разговором про поедание трупов.
Зато можно спокойно отобедать в городе: к началу века почти в каждом крупном российском городе есть вегетарианская столовая. Больше всего их в Петербурге – девять штук. Появление самой крупной, на Невском, 110, сопровождается скандалом: ее владелец, председатель Вегетарианского общества, самовольно тратит на открытие деньги общества. Столовые страшно популярны: данных по Петербургу не сохранилось, но известно, что только одна московская столовая в Газетном переулке в день принимает 1300 человек, а во всех московских вегетарианских заведениях (их четыре) в 1914 году побывало 642 870 человек – в Петербурге эту цифру можно смело умножать как минимум на два.
Популярность их во многом объяснялась дешевизной. Корней Чуковский оставил описание петербургской вегетарианской столовой, находившейся за Казанским вокзалом: «Там приходилось подолгу простаивать и за хлебом, и за посудой, и за какими-то жестяными талонами. ‹…› Главными приманками в этой вегетарианской столовой были гороховые котлеты, капуста, картошка. Обед из двух блюд стоил тридцать копеек. Среди студентов, приказчиков, мелких чиновников Илья Ефимович [Репин] чувствовал себя своим человеком».
Многие заведения напоминали мини-алтари Толстого.
Это, конечно, не могло не раздражать современников.
Не случайно Маяковский, который вегетарианцев недолюбливал, именно в такой столовой устроил что-то вроде перформанса, прочитав громадному портрету Толстого новые стихи со строчками: «Туман, с кровожадным лицом каннибала, жевал невкусных людей». Заканчивалось все фразой: «А с неба смотрела какая-то дрянь величественно, как Лев Толстой».
Илья Репин был, вероятно, самым известным петербургским вегетарианцем: натурой он был страстной и безубойным питанием увлекся надолго, прославляя его в лекциях, письмах и публичных выступлениях. Благодаря им нам осталось меню зажиточного дореволюционного вегетарианца.
Впрочем, с той же страстью Репин несколько раз отказывался от вегетарианства, особенно на начальной стадии. 9 августа 1891 года он пишет Татьяне Толстой, старшей дочери Льва Николаевича: «Вегетарианствую я с удовольствием», а уже 20 августа: «Вегетарианство я должен был оставить. После того, как писал вам, ночью меня хватила такая нервная дрожь, что наутро я решил заказать бифштекс – и как рукой сняло». На следующий год он напишет ей еще раз: «.Как это ни грустно, я пришел к окончательному заключению, что я без мясной пищи не могу существовать. Если я хочу быть здоровым, я должен есть мясо; без него у меня сейчас же начинается процесс умирания». После этого он все-таки постепенно перешел на растительную пищу, во многом под влиянием своей второй жены Натальи Нордман.
Многие не останавливались на отказе от мяса и переходили на полностью сырую еду. Главным пропагандистом сыроедения в Петербурге была вторая жена Репина Наталья Нордман, одна из самых очаровательных женщин начала века. Для газет того времени она была излюбленной мишенью. «Нас часто спрашивают, как это мы [с Репиным] питаемся сеном и травами? Жуем ли мы их дома, в стойле или на лугу, и сколько именно?» – так обычно она начинала свои публичные лекции. Красноречия ее (и явных кулинарных талантов) обычно хватало, чтобы склонить на свою сторону даже скептиков.
Во время войны идеи вегетарианства стали впервые откровенно раздражать все русское общество. Во-первых, лозунг «Не убий» автоматически превращал идейного вегетарианца, отказывающегося проливать кровь, в пацифиста, а значит – в предателя, не желающего защищать родину. Во-вторых, тяготы войны совсем по-другому поставили вопрос, что есть: пропагандиста, предлагающего отказаться от мяса, могли и побить. Крестьяне и рабочие и раньше считали вегетарианство барской блажью – сами они частенько и голодали, и постились (в традиционном православном календаре более 220 постных дней), но не то чтобы по своей воле, во время войны же проповеди «толстовцев» стали и вовсе звучать издевательством, о чем видные вегетарианцы с обидой писали в дневниках.
Вегетарианцы питали некоторые надежды в связи с установлением советской власти – в конце концов, если царская власть преследовала толстовские коммуны, то, вероятно, теперь все будет по-другому? В 1921 году на Первом Всероссийском съезде сектантских сельскохозяйственных и производительных объединений была принята резолюция, в одном из пунктов которой значилось: «Мы считаем убийство не только человека, но и животных недопустимым грехом перед Богом и не употребляем мясной убойной пищи, а потому от лица всех сектантов-вегетарианцев просим Наркомзем не требовать от сектантов-вегетарианцев выполнения мясной повинности, как противной их совести и религиозным убеждениям». Власть к резолюции не прислушалась – Бонч-Бруевич даже язвительно заметил, что молокане и баптисты, присутствовавшие на съезде, едят мясо и прекрасно себя чувствуют.
Вскоре все вегетарианские общества в стране были разогнаны, многие их участники отправлены на Соловки или расстреляны, а сама идея «безубойного питания» была признана безусловно вредной для советского человека. «Вегетарианство, основанное на ложных гипотезах и идеях, в Советском Союзе не имеет приверженцев», – пригвоздила Большая советская энциклопедия, это стало окончательным приговором русскому вегетарианскому движению, оправиться от которого оно смогло только в 1990-е.
Французский журнал La Revue задумал и привел в исполнение интересную анкету на тему «Как и что пьют французские писатели?». Одна из петербургских газет, вдохновившись этим примером, провела подобную же анкету среди русских писателей. И в результате получился вывод, что ни французские, ни русские писатели и в рот хмельного не берут, а только и мечтают о чистой ключевой воде. Не знаем, насколько это верно относительно французских писателей, но относительно русских мы решили проверить анкету по способу audiatur et altera pars[24]. Так как в данном случае altera pars являются буфетчики посещаемых русскими писателями ресторанов, то мы и очутились первым долгом у буфетчика литературного ресторана «Вена»[25].
«Русские писатели пьют преимущественно очищенную, но не брезгуют и пивом, которое спрашивают всегда бокалами. Когда средства позволяют, русские писатели охотно требуют и коньяку, предпочитая хорошим, но дорогим маркам плохие, но зато дешевые; вина русские писатели пьют редко – только когда их угощают, – что же касается ликеров, то склонности к ним не чувствуют, предпочитая повторить коньяк, чем перейти на ликер.
В отношении закуски русские писатели требуют преимущественно той закуски, которой за наименьшую цену полагается наибольшее количество. Многие пьют совершенно не закусывая или совершают обряд ерша, заключающийся в том, что каждую рюмочку водки заглатывают глотком пива. Минеральную воду русские писатели не пьют, но квасу требуют, и притом со льдом.
Русские писатели пьют в кредит-с, хотя некоторые пьют и на наличные или в рассрочку платежа. Иногда русские писатели оставляют заложника и затем его выкупают. В отношении, так сказать, емкости русские писатели идут непосредственно за купцами, причем и рюмки среднего размера – поменее купеческого и поболее общегражданского – называют у нас писательскими. Некоторые русские писатели пьют до положения риз, но большая часть русских писателей отличается хорошей закалкой и ума не пропивает. Напившись, русские писатели или целуются, или ругаются, а некоторые произносят речи на тему об искусстве или рассказывают про авансы, которые они получили и пропили – или собираются получить и пропить. Замечено между прочим, что суммы этих авансов русские писатели по большей части значительно преувеличивают».
– Скажите, пожалуйста, что и как пьют русские писатели?
– Водку-с. Закуску спрашивают мало. Бывают, которые начинают прямо с пива.
– А вина?
– Не уважают-с. Старые писатели – те, действительно, требовали винца и толк понимали, а у нынешних, кроме водки, никакой продукт не идет.
– И много пьют?
– Пьют зло-с. Злее писателя один только мастеровой пьет-с.
«Русский писатель больше у стойки пьет, а на закуску выбирает бутерброд из пятачковых. Некоторые беллетристы припускают в водку пиконцу[27]. Репортеры – те всегда требуют, чтобы пирожки были как огонь горячие, потому что они с морозу и на ходу. Когда писатели с актерами соединяются, мы их за круглый стол сажаем, а то уж очень руками размахивают».
«Русские писатели совершенно не спрашивают шампанского, хотя есть группа писателей, которые ничего, кроме шампанского, не спрашивают даже к раннему завтраку. Ликеры русские писатели спрашивают по большей части такие, каких не существует вовсе. Русские писатели не дегустируют, а пьют залпом. На чай дают щедрее нефтяников, и разве только кораблестроительные инженеры дают на чай щедрее русских писателей».
– Ох, русские писатели, эх, русские писатели. Чего только не пьет русский писатель! Вот разве джину не пьет еще и пель-элю не спрашивает. Но и до этого дойдет! Все пьет русский писатель, здорово пьет русский писатель, большой кредит нужен русскому писателю, ибо много может вместить русский писатель.
– А пьют ли русские драматурги?
– И курица пьет, как же не пить русскому драматургу? Но драматург на четвертом месте по емкости. В первую голову идет по емкости публицист, за ним беллетрист, после поэт, а затем уж драматург.
Таковы результаты нашей беспристрастной анкеты. Выводы сумеет сделать сам читатель.
Существует такое представление о предреволюционном Петербурге, как о городе, где все читали Александра Блока и разговаривали друг с другом по-французски. Нет ничего более далекого от реальности.
Россия начала XX века – страна по преимуществу крестьянская. Можно сказать, что это страна третьего мира – соотношение между городским и сельским населением здесь такое же, как в тропической Африке: примерно 85-87 % людей живут в деревнях. Если вспомнить «Захара Воробьёва» Бунина или «Мужиков» и «В овраге» Чехова, становится понятно, что русский город и русская деревня – разные цивилизации.
Деревня по преимуществу не умеет писать и читать, впрочем, в грамоте эти люди и не нуждались. Они бывали разве что в соседнем селе на соборном празднике, города не видели. А если, например, попадали в солдаты – русского солдата обязательно учат читать и писать, – то, приехав обратно в деревню, бывшие военнослужащие через несколько лет забывали, как пишутся буквы, потому что в деревне нет даже слова «Булочная».
Уровень жизни деревни медленно повышается в начале XX столетия, но значительно уступает городскому. Поэтому единственным возможным заработком для многих становится работа в городе, отходничество. До революции в Петербурге было построено 15 тысяч домов, большая часть из которых – в начале XX века.
То есть каждый год приходит из деревни сначала артель землекопов (как правило, из Смоленской области), копает фундамент. Потом приходят даниловские каменщики, чухломские плотники, столяры из Солигалича, кровельщики из-под Ярославля: за один строительный сезон без подъемных кранов вырастают шестиэтажные громады.
И сейчас в Петербурге и в Москве есть отходники, только теперь это мигранты из Средней Азии. Надо сказать, что социальное положение нынешних строителей-мигрантов не сильно отличается от положения тогдашних крестьян, и способы адаптации у них почти те же.
Городская культура для сельского жителя абсолютно враждебна и непонятна. Мужики, оказавшись в городе, впервые видели водопровод, ватерклозет, трамваи, многоэтажный дом, по-разному одетых людей. Но самое главное, они оказывались в обществе абсолютно имперсональном. Как говорил Василий Розанов[29], в городе человек человеку – бревно.
Деревня – не анонимное общество. Здесь не кто-то прошел, а сват, или Колька пьяный, или жена Васьки Рябого, то есть всегда это человек, с которым здороваются. Даже сейчас в деревне открывают занавесочки и смотрят, кто там идет, потому что всякий новый человек – событие. А в городе мимо вас кто-то идет, вы можете его определить как господина с зонтом, больше вы ничего про него не знаете и знать не хотите. Главное – не встретиться с кем-то глазами, потому что это уже нарушение личного пространства.
Как русская деревня приспосабливалась к городу? Каждая деревня, район или губерния специализировались на каком-нибудь ремесле. Самой отхожей и самой в этом плане удачливой российской губернией была Ярославская. Русская пословица говорит: «Ярославец – красавец». Жители Ростовского уезда – это огородники и торговцы зеленным товаром. Из Мышкина и Романово-Борисоглебска выходят торговцы, приказчики[30]. Из Данилова – каменщики, из Любима – официанты, из Пошехонья – портные. Причем не просто из Пошехонья, а из какой-нибудь Гавриловки Васильевской волости, потому что уже из Петровки той же Васильевской волости выходят только корзинщики.
И эта деревня с помощью параллельного, как бы сказали математики, переноса оказывается в Петербурге: мальчиков 13-16 лет (в зависимости от специализации) отвозит туда сопровождающий, «извозчик». Если деревня специализируется на торговле, они попадают к приказчикам и становятся мальчиками.
Мальчик – это статус. Вспомните Ваньку Жукова[31], который писал письмо на деревню дедушке. Мальчик не получает денег, его кое-как кормят, он живет у хозяина. Он выносит помои, он подметает, его посылают за товаром. Чужой город, холодно, знакомых нет, баловаться нельзя. Приказчики довольно строгие, но при этом важно, что они – земляки, а не какие-то чужеземные монстры. Они могут быть злобными или добрыми, но они почти родственники.
Мальчик живет у хозяина-земляка несколько лет. И если он не болеет, не подворовывает, не слишком шалит, за ним нет каких-то ужасных проступков, он в конце концов переходит в следующую категорию – совершается обряд инициации. Если же мальчик не годится, его отсылают обратно в деревню. Такие подростки и юноши назывались в деревне «питерская браковка». Девушки не хотели выходить за них замуж, потому что они никуда не годились и были, конечно, гораздо беднее регулярно приезжавших из Петербурга.
Те, кто оставался в городе, становились приказчиками, половыми, огородниками, портными. Когда мальчик становился приказчиком, ему выдавали первые деньги, он покупал себе пиджак, сапоги со скрипом, тульскую гармонь, ситцевые платки и пряники в подарок всем и отправлялся на побывку в деревню. День возвращения питерщиков, как их называли, был, конечно, главным праздником в деревне. Иногда приказчик возвращался в город с невестой, у них появлялись дети, которые, собственно, и становились петербуржцами.
Стать хорошим приказчиком было очень сложно, нужны были особые качества – ушлость, обаяние, услужливость. Если хозяин обращал на приказчика внимание, то мог сделать его старшим приказчиком, то есть доверить закупку продукции мелким оптом. Мог выдать за него свою дочь или дать кредит на собственную лавку.
Мобильность в петербургском малом бизнесе была довольно высокой, в разных профессиях от 5 до 8 % людей, начинавших мальчиками, в конце концов становились самостоятельными хозяевами.
Питерщики привозили с собой в деревню уже совершенно другие представления о жизни. Город нес цивилизацию – человек, который привык читать газету, читает ее и в деревне. Здесь появляются швейные машинки, кузнецовский фарфор, вместо соломенных крыш – жестяные. Жизнь деревни преображалась под влиянием города.
Те, кто занимался малым бизнесом, представляли собой самый спокойный и самый устойчивый социальный класс в дореволюционном Петербурге и в дореволюционной Москве. Не то чтобы много большевиков вышло из приказчиков, или половых, или строительных десятников. Это была патриархальная, полудеревенская часть общества, которая не думала ни о чем кроме того, чтобы преуспеть и стать настоящими горожанами. Они не были угрозой режиму. Угрозу режиму представляла совершенно другая часть общества, которая называлась «рабочий класс, пролетариат».
Несмотря на то что к 1900 году к централизованному водопроводу было подключено 70 % петербургских домов, на улицах еще можно было увидеть водоносов и водовозов. Купив у города специальное разрешение, они получали право пользоваться городскими водокачками, расположенными по берегам рек. Затем они развозили воду по домам – у каждого водоноса была устоявшаяся клиентура, адреса, по которым он регулярно приносил воду. Бочки водовозов были раскрашены в разные цвета: питьевая вода из Невы – в белых бочках, техническая, для стирки и мытья полов, – в желтых и зеленых. Ведро питьевой воды стоило 5 копеек, небогатые горожане экономили и брали полведра или бутылку. Состоятельные жители города предпочитали заказывать питьевую воду из Ижорских ключей – она стоила дороже, но была вкуснее и безопаснее невской.
Газетчики стояли на углах оживленных перекрестков, выкрикивая сенсационные заголовки из распространяемых ими изданий. У продавцов газет был собственный «профсоюз» – артель, участие в которой обеспечивалось вступительным взносом. Староста артели распределял места для торговли, предоставляя старожилам самые оживленные точки в городе. Газетчикам полагались форма с бляхой и кожаная сумка. Самые ходовые издания – либеральная «Речь», консервативное «Новое время», многотиражные бульварные газеты: «Газета-копейка», «Петербургский листок», «Петербургская газета», а также невероятно популярные среди мальчиков детективные истории про Ната Пинкертона.
В центральной части города каждый жилой дом обслуживало от одного до трех дворников. Дворник не только следил за чистотой, но и выполнял обязанности консьержа: на ночь ворота запирались, и попасть в квартиры можно было, лишь позвонив в дворницкую. Днем дворники следили за тем, кто заходит во двор, гоняли подозрительных типов, попрошаек и старьевщиков, в случае беспорядка свистком призывали на помощь городового. Они также обязаны были извещать ближайшую полицейскую часть о новых жильцах. Домовладельцам предписывалось чистить деревянную мостовую перед домом от конского навоза, снега и наледи, поэтому дворники поддерживали чистоту не только во дворе и на лестницах, но и на улице. Летом дворники соскребали нечистоты совками, в сухую погоду поливали улицу из шланга, зимой смазывали чугунные ворота и отбойники постным маслом с сажей, скребли улицу от наледи и посыпали песком. Снег с помощью деревянных лопат собирали в кучи и топили на снеготаялках – решетках, под которыми разводили огонь. За небольшую плату дворник также разносил по квартирам воду и дрова. В дворники шли в основном холостые русские крестьяне и татары, деньги посылали родственникам в деревню.
Молочницы-чухонки, жительницы ближайших пригородов – Парголово, Юкков, деревень Карельского перешейка – несколько раз в неделю доставляли товар на дом постоянным клиентам или торговали с воза, главным образом на Сенном рынке. Выезжали ночью или ранним утром; распродав товар, возвращались в ночь домой или ночевали в финских трактирах, расположенных в окрестностях Финляндского вокзала на Выборгской стороне. Молоко, как и все скоропортящиеся продукты, горожане в холодное время года хранили в деревянных ларях за окнами.
Бродячие мороженщики появились на улицах Петербурга в 1840-х годах. Перед собой продавцы холодного лакомства толкали тележку, в которой стояли мороженицы – кадушки, заполненные невским льдом с солью. В кадушках были установлены металлические цилиндры со смесью молока, ягод, сливок, сахара и специй. Продавец «крутил мороженое» вручную: вращал рукоятку, приводя в движение лопасти, пока содержимое металлического сосуда не охлаждалось равномерно. Мороженое готовилось ежедневно и хранилось несколько часов. Десерт отмеряли деревянными ложками в посуду покупателя, в крайнем случае – на кусок хлеба. На одну копейку можно было получить один шарик.
В 1900-х годах подавляющее большинство петербуржцев шило одежду у портных, а не покупало готовое платье. Портные прибывали в Петербург из Олонецкой, Тверской и Псковской губерний, а также из Пошехонского уезда Ярославской губернии. Большинство портных начинали свою карьеру в детстве – мальчиков в обучение отдавали сами родители через родственников и односельчан. Положение подмастерьев в портновском промысле было тяжелее, чем в любом другом: вся жизнь проходила в помещении мастерской, рабочий день в самые горячие сезоны – поздней осенью и перед Пасхой – продолжался 15-16 часов. Портняжки спали прямо в помещении мастерской, укрываясь отрезами материи. Единственной формой досуга работников было пьянство.
Раек, или «всемирная косморама», представлял собой ящик или домик на колесах с отверстиями в передней стенке, сквозь которые зрители рассматривали своего рода примитивный мультфильм: лубочные картинки или «перспективные» виды города сменялись, накручиваясь лентой на две катушки, которые при помощи ручки крутил раешник. Задача раешника состояла в том, чтобы задорными прибаутками и «раешными стихами» привлечь публику к своему ящику и объяснить происходящее на картинках: «А вот, извольте видеть, город Рим, / Дворец Ватикан, / Всем дворцам великан!.. / А живет в нем римский папа, / Загребистая лапа!.. / А вот город Париж, / Как туда приедешь – / Тотчас угоришь!» Сеанс стоил от 1 до 5 копеек.
Торговлей вразнос в начале 1900-х годов занималось в городе около 12 тысяч человек. Ткани и галантерея были специализацией ярославцев, в основном женщин. Они ходили по домам с тюками, в которых были уложены отрезы различных материй (ситец, хлопок, шерсть), кружева, пуговицы, кнопки, крючки и нитки, ловко раскладывали и собирали товар прямо на полу в хозяйских комнатах и славились выдающимся даром убеждения.
Частыми гостями в петербургских дворах были точильщики инструментов. Свой инструмент – небольшой точильный станок с педальным приводом – они несли на плече и привлекали внимание жильцов криком: «Точить ножи-ножницы, бритвы править», «Кручу-верчу – наточить хочу». Услуги точильщика пользовались спросом у служащих, чиновников и военных, которые не могли отращивать бороду, а значит, нуждались в опасных бритвах. Стальные и серебряные ножи и ножницы приносили для правки кухарки и трактирные повара, а дворники не упускали случая наточить топор и лопату – главные инструменты борьбы с нечистотами и наледью.
Чистильщики печей появились в городе в Петровское время. В их обязанности входила чистка дымоходов от сажи и обучение горожан правилам безопасности в обращении с дровяными печами. В XIX веке в столице к каждому кварталу был приписан мастер, который следил за состоянием дымоходов и в случае неисправности был обязан сообщить в пожарную охрану. Первыми петербургскими трубочистами были немцы, но к концу XIX века профессию монополизировали финны.
Сбором негодных вещей и поношенной одежды по дворам занимались в Петербурге так называемые «шурум-бурум» – татары-старьевщики. Их характерный костюм состоял из восточного халата и тюбетейки. Вероятно, за экзотическую внешность горожане дали им прозвище «князья». Тряпичники ходили по дворам с криком «Халат, халат!» и за копейки покупали у жильцов ненужные им более вещи. По воскресеньям в окрестностях Сенного рынка возникала Татарская площадка – грандиозная барахолка, толкучка, куда небогатые обитатели столицы приходили обновить гардероб. Здесь можно было купить все – от перелицованных брюк до почти новой енотовой шубы.
Фонарщики появились в Петербурге уже в начале XVIII века, когда были установлены первые городские светильники с конопляным маслом, освещавшие окрестности Зимнего дворца и Адмиралтейства. Газовые фонари на Невском проспекте и Дворцовой площади были установлены в 1839 году, но большинство улиц еще в 1860-х годах освещалось керосином. Каждый вечер с наступлением сумерек на улицу выходили фонарщики. Они цепляли лестницу за поперечную перекладину на столбах, поднимались и спичками зажигали керосиновую лампу или газовый фонарь. Когда рассветало, фонарщики возвращались, чистили и меняли поврежденные стекла, а керосиновые лампы увозили с собой на тележке.
В 1910-х годах примитивные керосиновые лампы заменили на более яркие и долговечные керосинокалильные светильники, которые фонарщики спускали вниз при помощи вмонтированной в столбы лебедки. К 1915 году центр города освещался 3 тысячами электрических фонарей, но на окраинах продолжали работать более 12 тысяч газовых и керосиновых, так что профессия фонарщика все еще была востребованной. Газовое освещение было полностью ликвидировано лишь в 1930-х.
Немногочисленные британские подданные в Петербурге жили обособленно, предпочитая селиться в окрестностях Галерной улицы и Английской набережной. В начале XIX века заметную группу составляли английские коммерсанты: более 40 британских торговых компаний и купцов экспортировали российские товары, в частности пеньку, из которой делали корабельные канаты. Кроме того, в Петербурге были востребованы английские гувернеры, садовники, каретники и жокеи. В конце XIX века английское присутствие было заметно в текстильном производстве и металлообработке: русские заводы охотно нанимали британских квалифицированных рабочих и инженеров. Англичане импортировали в российскую столицу и национальную любовь к спорту: тренеры по теннису, гребле, велоспорту, а также жокеи традиционно были выходцами из Великобритании. Первые футбольные матчи в Петербурге проходили между командами британских судов, затем по инициативе англичан была основана Петербургская футбольная лига и устроено первое поле для игры в мяч (на месте нынешнего ДК имени Кирова на Васильевском острове).
Появление большого количества поляков в Петербурге во второй половине XVIII века было обусловлено разделами Речи Посполитой, в результате которых восточные и центральные территории этого государства вошли в состав России. С Екатерининского времени польские аристократы занимали заметное место в придворной и светской жизни Петербурга. Среди российской аристократии распространен был обычай жениться на польках – так, брат Александра I великий князь Константин Павлович ради брака с графиней Жанеттой Грудзинской отказался от претензий на российский престол. Выходцы из Польши находили в столице работу портных, парикмахеров, женщины шли в модистки[32] и содержали пансионы для соотечественников. Польская община сложилась в Коломне[33], вокруг костела Св. Станислава на Коломенской улице (сейчас улица Союза Печатников). Другим районом компактного проживания поляков были Пески[34], Рождественская часть.
Со времени реформ Александра II число поляков постоянно росло. Половину новых переселенцев составляли крестьяне. В конце XIX века возникают польские рабочие слободы на Выборгской стороне и в Лигове, открываются польские рестораны и гостиницы, в Измайловских ротах и на Васильевском острове в окрестностях учебных заведений появляются польские меблированные комнаты. К началу XX века в столице было 27 католических костелов и каплиц (часовен), основными прихожанами которых были поляки. Центром польской диаспоры были не только религиозные общины, но и гимнастическое общество «Польский сокол», которое столь эффективно прививало молодым полякам «идеи благородства, изящества и рыцарских доблестей», что его членов охотно брали преподавателями гимнастики в школы и военные училища.
Немецкая община до начала XX века представляла собой одну из самых многочисленных групп нерусского населения Петербурга. Немецкая колония формировалась из остзейцев – немецкого населения прибалтийских земель, включенных в состав России, и из немцев, прибывавших в Россию из княжеств Германии. Немцы играли значительную роль практически во всех сферах жизни города. В XIX веке около 20 % государственных служащих высокого ранга были немецкого происхождения. Среди немцев было немало выдающихся медиков – достаточно вспомнить имена Карла Андреевича Раухфуса, Романа Романовича Вредена, Дмитрия Оскаровича Отта, в честь которых в Петербурге названы больница, институт и роддом. Крупнейшая аптека Василия Васильевича Пеля на Васильевском острове обслуживала в год более 50 тысяч человек и была поставщиком императорского двора. Немцы составляли треть петербургских часовщиков, четверть ювелиров и пекарей. Согласно одной из легенд, немецкая фамилия Кренгель дала название кренделю, который вешали над входом в пекарню – как в стихотворении Александра Блока «Незнакомка»: «Чуть золотится крендель булочной, / И раздается детский плач». Много среди немцев было колбасников, слесарей, аптекарей и провизоров. К началу XX века наиболее заметно немецкое присутствие было в торгово-ремесленной Казанской части и на востоке Васильевского острова. 90 % немцев были лютеранами. В Петербурге существовали три немецкие лютеранские общины, основанные еще в начале XVIII века. При двух из них, церкви Святых Петра и Павла на Невском проспекте и церкви Святой Анны на Кирочной улице, были открыты евангелические школы, позднее преобразованные в знаменитые гимназии – Петришуле и Анненшуле. После войны и двух революций многие немцы покинули Россию, остальные постарались ассимилироваться.
Ингерманландские финны – коренное население приневских земель, они жили на будущей территории Петербурга еще до основания города. Финнов, населявших ближайшие к столице Петербургскую и Выборгскую губернии и наделенных теми же правами, что и русские крестьяне, называли чухнами, или чухонцами. Этим они отличались от финляндцев – уроженцев и жителей Финляндии. Финляндцы нередко приезжали в российскую столицу получать профессию и заниматься ремеслом – их было много среди сапожников и портных, а также среди подмастерьев в ювелирных, часовых и столярных мастерских. Специфически финской была профессия трубочиста: 60 % столичных трубочистов были финнами, причем происходили они все из одной местности в Финляндии. С расцветом петербургской промышленности и открытием в 1870 году ветки, соединившей Петербург с Выборгом, город наводнили финские рабочие и железнодорожники – они селились на Выборгской стороне рядом с фабриками и в окрестностях Финляндского вокзала (о чем до сих пор напоминает название Финский переулок). Ингерманландские финны в основном занимались сезонными промыслами – грузовым извозом, вывозкой снега и заготовкой льда зимой. Особую категорию составляли «вейки» (от финск. veikko – «парнишка», «друг», «товарищ») – извозчики из карельских и ингерманландских крестьян: на нарядно украшенных ленточками и бубенцами санях они катали столичную публику на Масленой неделе. Финские крестьянки работали наравне с мужчинами, нанимаясь к петербуржцам горничными и прачками. Кроме того, финны из окрестных уездов снабжали Петербург рыбой, дровами, молочными продуктами, санями и глиняной посудой.
Евреями назывались в Российской империи люди, исповедующие иудаизм, а также иудеи, недавно перешедшие в христианство (евреи-выкресты). Вплоть до 1860-х годов еврейская диаспора столицы исчислялась несколькими сотнями человек, поскольку по закону о черте еврейской оседлости, появившемуся при Екатерине II, иудеи могли лишь на время приезжать в Петербург для ведения торговли и судебных разбирательств в Сенате. Благодаря реформам Александра II, еврейские ремесленники, купцы 1-й гильдии, бывшие солдаты и обладатели высшего образования смогли постоянно жить вне черты оседлости. Петербургские евреи в основном были родом из Белоруссии, Курляндии и Литвы.
Подавляющее число еврейского населения жило бедно, занимаясь мелким ремесленничеством, портняжным или сапожным промыслом, а также торговлей. Богатые евреи – банкиры и строительные подрядчики – играли заметную роль в финансовой жизни Петербурга и поддерживали благотворительные организации для членов общины. Еврейские кварталы располагались в Коломне, вдоль Садовой улицы за Сенной площадью и за Мариинским театром, в окрестностях Хоральной синагоги. Здесь были сконцентрированы ремесленные мастерские, кошерные кухмистерские и лавки. К 1870 году в Петербурге было уже 4 синагоги и 3 молитвенных дома, в 1893 году на Большой Мастерской улице (ныне – часть Лермонтовского проспекта) был возведен комплекс Большой и Малой хоральных синагог, остальные места иудейского культа были закрыты. К началу XX века в Петербурге насчитывалось более 20 000 евреев. Иудеев традиционно было много среди представителей интеллигентных профессий: евреями были 22 % присяжных поверенных, 44 % помощников присяжных поверенных, 52 % дантистов и 17 % врачей. Во время Первой мировой войны за счет беженцев еврейское население Петрограда увеличилось до 50 000 человек.
Итальянская община в Петербурге никогда не превышала 1000-1500 человек, однако практически с момента основания города ее представители занимали ключевые позиции в архитектурной, художественной и театральной жизни столицы. Выходцами из Италии были Джакомо Кваренги, Карло Росси, Антонио Порто, а Доменико Трезини, Луиджи Руска приехали из итальянской Швейцарии. Итальянские музыканты стояли у истоков столичной музыкальной школы: до 1885 года итальянская оперная труппа выступала на сцене Большого театра (нынешняя Консерватория), с 1880-х годов в столицу с гастролями начинают приезжать частные оперные и балетные антрепризы из Италии – в частности, таким образом петербургская публика услышала Энрико Карузо и Титту Руффо. Цирковая семья Чинизелли основала первый стационарный цирк на набережной реки Фонтанки, а династия Деммени – первый марионеточный театр. Рядовые итальянцы занимались в Петербурге виноторговлей и импортировали строительные материалы, например каррарский мрамор. Представители художественной и артистической элиты предпочитали жить в фешенебельных кварталах Адмиралтейской части и вблизи императорских театров. В начале XX века посольство Италии располагалось в самой аристократической части города, в бывшем особняке Демидовых Сан-Донато на Большой Морской, 43. Дипломатические отношения с Италией были прерваны с началом Первой мировой войны.
Костяк первой шведской колонии в Петербурге составляли военнопленные, захваченные в ходе Северной войны, а также специалисты, приглашенные Петром I на строительство города. Центром общинной жизни, не потерявшим значения и к началу XX века, была лютеранская церковь Святой Екатерины на Большой Рождественской (позднее Малой Конюшенной) улице. Из-за большого количества поселенцев ближайший к церкви переулок был назван Шведским. В 1870-х около трети пятитысячной шведской диаспоры жило в пределах исторической слободы, однако к 1910-м годам большинство шведов переместилось в окрестности промышленных предприятий Васильевского острова и Выборгской стороны. Самая малочисленная из лютеранских общин Петербурга в основном была занята в промышленности: среди шведов было много квалифицированных рабочих и инженеров, работавших на Балтийских верфях и на предприятиях братьев Нобель, самых знаменитых в Петербурге выходцев из Швеции. Интенсификации русско-шведских связей способствовала женитьба сына короля Швеции Густава V на кузине Николая II Марии Павловне.
Петербург – мужской город. Здесь офицеры, чиновники, гвардейцы, солдаты, портные в Апраксином переулке, строители, которые живут на только что построенных первых этажах или в подвалах домов.
Поэтому в Петербурге был один из самых высоких в Европе процент проституток. Девушки гуляли по улице, они были или нелегальными – и тогда угроза заражения венерическими болезнями была очень высокой, – или так называемыми «бланковыми»[35], то есть были поставлены на учет и должны были регулярно проходить осмотр санитарной полицией. Существовали и так называемые публичные дома – съемные квартиры, где девиц содержит неопрятная хозяйка.
Проститутка в элитном заведении могла получать до 600 рублей в месяц, а доход девушек в заведениях средней руки был около 40 рублей – в два раза больше зарплаты работницы текстильной фабрики. Конечно, в заведениях, рассчитанных на солдат и бродяг, все было не так радужно: один клиент оставлял от 30 до 50 копеек, а за день работница при этом принимала до 20 человек.
Проститутку подстерегает масса опасностей, никогда не знаешь, на кого наткнешься – на накопившего деньги сезонного рабочего, а может быть, и на маньяка с ножом. Поэтому существовали коты – так тогда называли сутенеров, которые крышевали гетер и часто жили с ними.
Другая городская напасть – огромное количество бродяг и нищих. Может быть, в Москве, где много церквей, их было даже больше, потому что главное место, где нищий просит милостыню, – это, конечно, паперть. Милостыню дают хорошо, особенно купцы, особенно на большие религиозные праздники. Максим Горький рассказывал такую историю. Сенная площадь, булочная, входит бродяга, крестится, спрашивает: «Ситный[36] теплый?» Ему в ответ: «Теплый». Он говорит: «Дайте, ради бога». То есть черствый хлеб он есть не будет.
Конечно, у бродяг существовала конкуренция, случались драки за лучшие паперти. Жили эти опустившиеся люди на свалках: в районе Горячего поля – напротив Новодевичьего монастыря, там, где сейчас Московский проспект, – и Смоленского поля – между нынешними станциями метро «Приморская» и «Василеостровская». Если у жителей гавани не хватало денег на извозчика, им приходилось возвращаться домой мимо Смоленского поля, где на них могли напасть, ударить кирпичом по голове, убить за какую-нибудь рубашку, чтобы тут же ее продать и пропить.
Пьянство – еще одна напасть Петербурга. Федор Михайлович Достоевский даже хотел написать роман (к сожалению, не успел, умер) под названием «Пьяненькие» о жизни Петербурга. Пьянство было самым простым и дешевым способом уйти от проблем. В ренсковых погребах[37] тогда не разливали, но человек покупал мерзавчик, вынимал пробку или отбивал горлышко и пил прямо без закуски на улице. И около входа в каждый ренсковый погреб пьяные лежали полукругом, как лепестки ромашки.
Одним из самых известных мнимых калек был профессиональный нищий Климов, проживавший с семьей в целой квартире в одном из домов за Обводным каналом. Каждое утро он на извозчике добирался до Гостиного двора, где с помощью нехитрого приспособления – корытца превращался в безногого.
Самую большую угрозу для обычного человека представляли хулиганы. Отчасти это были рабочие, но много было и тех, кто выпал из круга, перестал быть членом какой-то корпорации, у кого не было родственников. Пропил деньги – домой не добрался. Или обманул своего хозяина, а он заметил, выгнал со скандалом. Такого приказчика уже никто не берет – все торговцы из одной деревни, все всех знают. Ехать обратно в деревню – позор, надо как-то жить и как-то устраиваться. Человек оказывался в критическом положении, а именно такие люди и являются потенциально опасными.
Петербург был разделен на зоны, каждый квартал и каждый район был охвачен определенной хулиганской шайкой. Например, на Петроградской стороне были шайки, которые назывались Гайда и Роща. Гайда носила синие шарфы, а Роща – желтые шарфы, и папироски они курили специально, по-особому, так что всегда было ясно, кто из какой банды. Были голодаевские, были песковские, были васинские. Базировались они в районе новостроек.
Там, где исчезали деревянные дома и появлялись многоэтажные здания, где не было оседлого населения, которое знает друг друга с детства, где еще не очень хорошо работали дворники.
На хулиганов устраивали облавы. В 1910 году они совершенно распоясались – в Народном доме, нынешнем мюзик-холле в Александровском парке, где была, говоря современным языком, самая большая в городе дискотека и где, как на общем водопое, объявлялось перемирие между шайками, двое хулиганов зарезали солдата. Солдат был Преображенского полка, а офицеры полка – это те, кто сидит в Яхт-клубе, истеблишмент, который может воздействовать на полицию. Начались облавы, высылки.
Были в Петербурге и профессиональные воры, особая корпорация, которая не желала смешиваться с другими преступниками. К своим операциям они готовились очень тщательно. Для знаменитого ограбления ювелирной лавки Гордона выбрана была суббота, когда лавка закрыта (Гордоны – евреи). Перед закрытием в соседний канцелярский магазин зашел маленький мальчик, залез в сундук и закрыл за собой крышку. Все разошлись, мальчик вылез из сундука, открыл дверь, вошли варшавские воры. Они обнаружили, что лавку Гордона от канцелярского магазина отделяют всего 2 кирпича, облили все какой-то химией, сделали дырку. Когда несчастный Гордон пришел утром в воскресенье, в лавке уже ничего не было. И таких ограблений было много. Но налетов не было, то есть тех, кого сейчас называют «бандиты», в Петербурге не существовало.
Еще одним распространенным видом преступности в Петербурге было взяточничество. Так, вопросы строительства решал покровитель Анны Павловой[38], гласный городской думы Виктор Дандре.
Брала, и очень много, Екатерина Сухомлинова, жена военного министра, которая в конце концов довела своего мужа до пожизненной каторги.
Брала деньги Матильда Кшесинская. Она занималась не только и не столько балетом, сколько артиллерией, потому что ее покровитель великий князь Сергей Михайлович[39] был руководителем главного артиллерийского управления. Говорили, что морской министр был нечист на руку.
Но надо сказать, что Государственная дума внимательно смотрела за бюджетом и, кроме того, суд был абсолютно честным – нет никаких свидетельств о подкупах присяжных. Поэтому сколько веревочке ни виться, все равно конец найдется – по крайней мере, и Дандре, и Сухомлинов в конце концов были наказаны.
В целом же Петербург был относительно спокойным городом. Как и сейчас, он был холодным, неприятным, высокомерным, но в 1914 году невозможно было себе представить, что здесь копятся силы, которые вступят друг с другом в химическую реакцию, и произойдет взрыв, потрясший весь мир.
По одной из версий, происхождение этого термина уходит корнями во времена крепостного права, когда беглые крестьяне или каторжники, пойманные властями, называли себя Иванами, а на вопрос: «Чьих будешь?» – отвечали: «Не помню». В новое же время этот термин крепко прилип к профессиональным попрошайкам, работавшим на улицах Петербурга и других крупных российских городов. Здесь же он обрел и новый смысл: члены этой артели не помнили родства в том смысле, что рвали все связи со своими семьями, вливаясь в новую, криминальную семью.
Между нищенскими артелями были поделены ключевые точки: храмы и церкви, площади и рынки. Зашедшему на чужую территорию приходилось несладко: его избивали и сдавали на руки полицейским, имевшим свою долю в прибыльном нищенском бизнесе. Попрошаек-иванов очень уважали другие преступники, считая их символом и эталоном своего образа жизни. Считалось, что человек вне закона может вести только кочевую, гастрольную жизнь. Даже сегодня среди определенного контингента сохранилось обращение «бродяга» в значении «друг», «приятель», а в те времена наиболее успешных и авторитетных преступников уважительно называли иванами.
Среди обитателей чрева Петербурга – Сенной площади и Сенного рынка – выделялась группа воровок-цапок. Действовали они просто и грубо: хватали с прилавка товар и бросались наутек. Если же одну из них все-таки удавалось поймать, со всех сторон рынка тут же набегали ее товарки, поднимали шум и вырывали подругу из рук возмущенных торговцев. Поднявшийся шум был даже на руку этим воровкам, ведь пока хозяин лотка ругался и выяснял отношения с одной из них, остальные тянули с прилавка оставшийся товар. Разумеется, уважением цапки не пользовались.
Также презирались «честными» ворами залетные городушники. Промысел их был прост: хватали товар с прилавка (или в случае с ювелирными магазинами просили товар посмотреть) и убегали – не стесняясь ни продавцов, ни покупателей. Некоторые делали специальные потайные карманы для краденого. В Петербург эти воры приезжали в основном из окрестных сел и городков, хотя были гости и издалека. В 1900 году на Петербург обрушилась варшавская банда городушников. Сначала они стащили два бобровых воротника в магазине на Большой Морской, а при попытке украсть серьги из ювелирной лавки в Гостином дворе городушников задержали. Правда, сроки тогда вся банда получила весьма гуманные: от трех месяцев ареста до четырех лет в арестантских ротах. Случалось, что городушников сдавали в руки полиции и их коллеги из других воровских сословий – настолько велико было презрение к магазинным кражам.
Не больше веса в преступном мире было и у конокрадов. Зато организация у них была первоклассная: сказывались вековые традиции, передававшиеся из поколения в поколение. Подкупленные полицейские, сеть информаторов, огромное число вовлеченных в дело преступников, четкое распределение обязанностей, строжайшая конспирация – в общем, самая настоящая мафия. Добытых лошадей маскировали и готовили к продаже в специальных мастерских – «золотых конторах»: перекрашивали, меняли подковы, подпиливали зубы и изменяли форму копыт, а чересчур тощих даже надували через задний проход, чтобы они выглядели раскормленными и их можно было продать дороже.
Конокрады регулярно рисковали жизнью: если их ловили, они садились на год или два, но если воры попадались разгневанным извозчикам – их забивали до смерти прямо на месте преступления. Базировались конокрады на Сенной площади, но имена даже самых известных из них канули в Лету, настолько эффективной была их конспирация.
Взломщики сейфов были технической элитой преступного мира. Между производителями сейфов и медвежатниками шла настоящая гонка вооружений: первые делали механизмы замков все сложнее, вторые – придумывали изощренные способы взлома. Правда, не всегда изящные: вместо отмычек зачастую применяли кувалды и даже только-только появившиеся газосварочные аппараты. Организации медвежатников по сравнению с артелями конокрадов были малочисленнее, зато имели куда больше веса в обществе: например, одной из банд руководил бывший депутат Государственной думы от Тверской губернии Алексей Федорович Кузнецов. Вспомогательный персонал у медвежатников также был качественно другим: вместо городовых и мелкой прислуги – высокие полицейские чины, служащие контор и банков.
Настоящей элитой среди воров признавались, конечно, воры-карманники. Профессия была прибыльной и наделенной романтическим ореолом: у представителей мещанского сословия жених-карманник считался замечательной партией. Элитарность карманников была на самом деле заслуженной. Они работали практически на передовой преступного мира, каждый день рискуя попасть в руки закона. Успешным карманником нужно было родиться: имели значение врожденная подвижность суставов, длина пальцев, выдержка и хладнокровие. Но этого мало – требовались постоянные тренировки, необходимо было вести определенный образ жизни, больше похожий на аскезу: каждая бессонная ночь за карточным столом сказывалась на внимательности и бдительности, а курение табака притупляло чувствительность пальцев. Главным кошмаром карманного вора была старость, и тогда у карманника оставалось два пути: продолжать заниматься своим ремеслом, каждый раз рискуя все больше и больше, либо стать преподавателем в воровской академии. Согласно легенде, выпускной экзамен в академии сдавали так: вор должен был вытащить бумажник жертвы, пересчитать в нем деньги и вернуть его на место.
У карманников были разные специальности в зависимости от места работы (общественный транспорт, магазины, рынки) и способа совершения кражи. Ширмачи маскировали рабочую руку плащом, другой рукой отвлекая внимание жертвы, писари разрезали карман лезвием или заточенной монетой, а рыболовы вытаскивали бумажники с помощью рыболовного крючка на леске. Были среди карманников и свои аристократы и плебеи. Наименьшим уважением пользовались дубилы, кравшие продукты из корзин и сумок на рынке. А вот марвихеры, специализировавшиеся на кражах из карманов самых знатных и богатых, работали в театрах, на светских приемах и раутах.
Ущерб, наносимый карманными ворами, был настолько велик, что полиции пришлось создать институт особых агентов – филёров. Работа у них была сложная: вора надо было выследить, не привлекая к себе внимания, оказаться поблизости с ним в момент кражи, схватить и не дать сбросить кошелек. В противном случае доказать его вину практически никогда не удавалось. Преступники в долгу не оставались и нередко прибегали к помощи уличной шпаны, которая запоминала выходящих из отделений полиции людей в штатском, передавая информацию о них старшим товарищам.
Преступники, специализировавшиеся на карточном мошенничестве, стояли особняком. Как правило, это были люди высокого происхождения, с соответствующими связями и репутацией. Шулера редко оказывались за решеткой. Во-первых, потому, что вскрыть карточное мошенничество непросто, здесь нужны железные доказательства и знание основ шулерского ремесла. Во-вторых, даже если и удавалось доказать факт мошенничества, дружественные связи в полиции, подкрепленные увесистыми пачками банкнот, позволяли шулерам оставаться безнаказанными. Третья, и очень важная, причина заключалась в том, что страсть к азартным играм считалась делом постыдным и недостойным, поэтому нередко обманутые игроки сами старались скрыть факт обмана.
Мошенники, как и воры, были очень неоднородной преступной кастой, объединявшей в себе людей самых разных. Наглые и беспринципные брачные аферисты совсем не походили на спокойных и трудолюбивых фальшивомонетчиков, проводивших дни и ночи в своих подвальных мастерских. Помимо денег, подделывалось все, что только можно было подделать: от товаров повседневного спроса до ценных бумаг.
Если действия воров и мошенников, гнушавшихся применять физическую силу к жертвам и тем более сторонившихся убийств, можно было объяснить финансовыми мотивами, то хулиганы действовали стихийно, по сиюминутному порыву. Убить человека просто так для них было делом обычным. Согласно статистике, большая часть убийств в первые десятилетия XX века была совершена именно хулиганами.
О том, чем занимались хулиганы того периода, подробно написано в журнале Министерства юстиции за 1913 год:
Статистика обвинений, предъявленных в Петербургском окружном суде
Детская преступность: статистика судебного преследования несовершеннолетних в Петербургском мировом суде
Главными рассадниками столичного пьянства были Щербаков, Спасский и Апраксин переулки, где драки и поножовщина не прекращались ни днем ни ночью, делая эти места опасными для случайных прохожих. Но какими бы жестокими ни были подвыпившие и в стельку пьяные посетители кабаков, им было далеко до беспризорников. Ряды апашей, как именовали хулиганов газеты того времени, пополнялись за счет сирот, детей фабричных рабочих, подмастерьев, сбежавших от жестокости хозяина. Образ уличного бандита тех лет можно увидеть в фильме 1918 года «Барышня и хулиган» с Владимиром Маяковским в главной роли.
Со временем банды, почувствовавшие свою силу, от простого хулиганства начали переходить к более серьезным делам. Превращению хулиганов в профессиональных преступников способствовали и черные списки, составленные владельцами заводов после революции 1905 года. Всех, кто был в черных списках, больше не брали на работу, и потому выход у них был только один – податься в криминал.
Конец первого десятилетия XX века в Российской империи был отмечен почти беспрецедентной сыщицкой лихорадкой. Издавались и покупались рассказы о следователях всех мастей и национальностей: от японских мистерий про знаменитого детектива Оку Шиму и историй о женщине-следователе мисс Гариетт Больтон Райт до повестей про королей русских сыщиков – Карла Фрейберга и Ивана Путилина. Конан-дойлевский Шерлок Холмс, однако, был одним из однозначных читательских фаворитов. Следствием шерлокианского бума стало появление многочисленных рассказов-подражаний о похождениях Холмса уже не в Англии, но в царской России. Конан-дойлевские эпигоны командировали Шерлока в самые разные уголки Российской империи – от Одессы до Сибири, заставляя квази-Холмса сетовать на посредственное качество русских сигар, выбирать русские сувениры в подарок брату, спорить с пограничниками, принявшими арабскую азбуку за условные обозначения анархистов, и т. д. Оказывался Холмс и в Петербурге – при самых различных обстоятельствах.
Русская холмсиана печаталась преимущественно серийными изданиями (как многочисленные выпуски «Приключений Шерлока Холмса в России» П. Никитина (1908-1909) или в виде анонимных газетных фельетонов (как «Шерлок Холмс в Пензе» 1908 года, появившийся в «Пензенских губернских ведомостях»). Отдельные авторские рассказы были скорее частными случаями-исключениями: именно к таким относится тоненькая брошюрка безвестного беллетриста Н.Михайловича «Три изумруда графини В.-Д. (Из воспоминаний петербуржца о Шерлоке Хольмсе)» 1908 года. По признанию рассказчика, «взяться за перо» его заставило появление в местных журналах «тенденциозных и однобоких произведений» о подвигах Холмса в Москве и других российских городах.
Свободное владение русским языком, помогавшее Холмсу вести беседы с самыми разнообразными собеседниками, от петербургских аристократов до сибирских мужиков, как правило, в русской холмсиане либо не объяснялось вовсе, либо получало весьма экзотические мотивировки: так, в одном из холмсианских выпусков П. Никитина вскользь сообщается, что «знаменитый английский сыщик, еще будучи в Буэнос-Айресе, в продолжение двух лет снимал помещение со столом в семье русских эмигрантов и, находясь с ними в постоянных близких сношениях, отлично изучил русский язык».
Характерным образом антагонистом Хольмса в зарисовке Михайловича оказывается не кто иной, как леблановский вор-джентльмен Арсен Люпен (действующий вместе с бродячим актером a.k.a. криминальным авторитетом Васькой Косым), по мистическому стечению обстоятельств также оказавшийся в Петербурге.
Впрочем, такого рода монтаж элементов различных сыщицких серий к концу 1900-х годов уже успел стать вполне тривиальным приемом – необычным было разве что помещение лондонского сыщика и парижского вора в петербургские декорации.
Один из выразительных примеров встречи двух именитых сыщиков в одном тексте – «Приключения Шерлока Холмса против Ната Пинкертона в России» (1909) московского беллетриста П. Орловца (П. П.Дудорова), принадлежавшего к числу особенно заметных и плодовитых авторов-шерлокианцев.
Появление книжки Орловца, в которой Холмс и Пинкертон вместе ищут пропавшую княжну, ныряют в аквалангах на дно Невы, пьют коньяк и находят близ финляндской границы трубу, нелегально поставляющую в Петербург мадеру, малагу и «два вида белого вина», стоит считать ловким коммерческим ходом амбициозного беллетриста, желавшего приумножить успех своих предыдущих книг (например, «Похождений Шерлока Холмса в Сибири» 1909 года).
Вскоре Орловец пожелал повторить успешный ход и заставил Холмса вступить в схватку с героиней русских криминальных хроник – Сонькой Золотой Ручкой, однако попытка завершилась абсолютным фиаско. Книга «Воскресший Каин. Похождения Шерлока Холмса против Золотой Ручки» не прошла цензуру – все уже напечатанные экземпляры подлежали уничтожению.
В начале 1908 года «Биржевые ведомости» обрусевшего австрийца Станислава Проппера приступили к публикации анонимного многосерийного фельетона «Шерлок Холмс в Петербурге (Из записок всемирного полицейского сыщика)», обозначив, таким образом, начало затеянного Проппером холмсианского проекта.
Очевидны источники, на которые опирался анонимный фельетонист. Джона Ватсона в Гарри Тексона превратили авторы лубочных переделок-пастишей, большими тиражами выходивших в петербургском издательстве «Развлечение» под цветастыми обложками и эффектными заглавиями а-ля «Черная месса в развалинах Помпеи», «Кровавые подвиги профессора Флакса», «В гробу около адской машины» и т. д. Одним из преданных читателей петербургских пастишей был философ Василий Розанов, неоднократно упоминавший холмсианские подражания в «Опавших листьях» (порой в качестве guilty pleasure: «Дети, вам вредно читать „Шерлок Холмса“. И отобрав пачку, потихоньку зачитываюсь сам»). Автор пестрых брошюрок – «исключенный за неуспешность и шалости гимназист» – казался философу преисполненным истинного отвращения к преступлению, а сами книжки – «решительно добропорядочнее множества якобы „литературно-политических“ газет и беллетристики».
Интерес разнокалиберных читателей к лубочной холмсиане, вероятно, и спровоцировал обращение Проппера к фигуре лондонского сыщика, не замедлившее повториться: вскоре за фельетоном из «Биржевых ведомостей» последовал новый холмсианский проект: резонансная мистификация, развернувшаяся на страницах другого принадлежавшего Пропперу издания – еженедельного «Огонька». В 1908 году Проппер решил сменить привычный формат «Огонька», которому отныне надлежало стать журналом «нового заграничного типа» и публиковать преимущественно сыщицкую беллетристику и репортажи «из уголовной жизни России, Западной Европы и Америки». Весной 1908 года «Огонек» напечатал факсимиле телеграмм, якобы прибывших в петербургскую редакцию «Огонька» – автор (имярек) требовал незамедлительной публикации прилагавшихся заказным письмом рассказов о похождениях Шерлока Холмса в Москве, Баку и Одессе. Через несколько месяцев не замедлил прийти ответ (написанный по-русски латиницей, но якобы транслитерированный редакцией) – Холмс выезжал в Петербург на поиски автора, чьи рассказы «осмеивают деятельность» английского детектива.
Прибытие Холмса в Петербург было описано подробно и с торжественной серьезностью, начинаясь якобы доходившими до редакции слухами, которые перемежались со скептическими комментариями огоньковских журналистов, и завершаясь эффектным появлением Холмса в редакции на Галерной. Далее «Огонек» рассказывал
За концовкой следовал эпилог от редактора, в котором Проппер еще раз подчеркивал, что сыщик с Бейкер-стрит – персонаж исключительно фикциональный, а все его петербургские приключения были изобретены редакцией, дабы снять романтическую позолоту с историй о Холмсе и Пинкертоне. Справилось ли «дело „Огонька“» со своей амбициозной задачей и убедило ли читателей в опасности «микроба шерлокиады» – неизвестно, однако на тиражах обоих пропперовских изданий оно отразилось самым благоприятным образом.
Собственными петербургскими эскападами отношения Холмса с Северной столицей не ограничивались – Холмс П. Никитина, например, будучи слишком увлеченным расследованием дела книготорговца Клюкина, отправлял в Петербург Ватсона, а Холмс из брошюрки неизвестного автора В. П. принимал друга-петербуржца у себя, ведя (за сигарами и кофе с ромом) беседы о будущем Российской империи и произнося пространные культурософские монологи, полные почти шопенгауэровского пессимизма. But that’s a whole nother story.
Кем были ведущие большевики до революции? Квалифицированный рабочий, руководивший электрохозяйством шахты Никита Хрущев, или унтер-офицер Семен Буденный, или, действительно, фельдшер Григорий Орджоникидзе, или не окончивший семинарию Иосиф Сталин. Победитель в Гражданской войне получил какое-то образование, он умеет читать и писать, но пути наверх ему нет. Вот, например, Алексей Косыгин[40], Николай Ежов[41] и Леонид Николаев[42] – ребята с Выборгской стороны, все окончили четырехклассное городское училище. Кто бы знал о двух наркомах и одном убийце Кирова, не случись революция?
Старому режиму эти люди были не нужны – даже если они были семи пядей во лбу и у них были таланты, позволившие им впоследствии стать красными директорами, наркомами и разбить гитлеровских захватчиков. Харизматики пропадали, прежде всего, у станка.
В России всегда было плохо с инфраструктурой – для такой территории у нас слишком мало портов и железных дорог. Была широко распространена отверточная сборка – то есть здесь собирают, а детали привозят из-за границы. В Петербурге 42 острова, он – на воде, а она используется для доставки грузов. Все петербургские заводы вытянуты вдоль набережных.
87 % населения России – крестьяне. Это дешевая рабочая сила: не надо покупать лебедки и подъемные краны – они сами поднимут на шестой этаж. Поэтому заводы очень большие: проще нанять много и платить мало, чем нанять мало и платить много, проще обойтись ручным трудом, чем купить станки.
С другой стороны, так как страна неграмотная и квалифицированных рабочих мало, то те, кого берут на работу, получают довольно много. Зарплата квалифицированного рабочего в Петербурге – от 50 рублей в месяц. А это примерно жалованье начинающего чиновника.
Есть в Петербурге музей-квартира Аллилуевых – там выросла Надя Аллилуева, вторая жена Сталина, и сам он прожил весь 1917 год. Сергей Аллилуев, отец Нади и еще троих детей, был рабочим, жена его не работала. У них совершенно отдельная 4-комнатная квартира, пусть и на последнем этаже, и они никому ничего не сдавали. Его зарплата – 150 рублей в месяц, примерно столько получал капитан русской армии.
Квалифицированные промышленные рабочие не чувствовали себя обездоленными. Проблема была в другом. Такой человек постепенно становился не уроженцем села Степанчиково, а фрезеровщиком, потому что вокруг не было других ребят из этой деревни, да и цех настолько большой, что в нем может поместиться несколько деревень. К тому же деревню презирали, рабочие даже делили себя на заводских и фабричных.
Заводской – это городской человек, который читает газету «Правда» и ходит в галошах, а фабричный – он как в лаптях пришел, так в лаптях уйдет обратно, не научившись пользоваться водопроводом.
Рабочий класс был замкнутой частью общества с собственными представлениями о прекрасном и должном. У рабочих была своя солидарность.
С 1909 по 1914 год Россия развивалась необычайно быстрыми темпами. Так было всего 4 раза в ее истории – в 1890-е годы, во времена сталинских пятилеток и в первые два срока правления Владимира Путина. Грубо говоря, за 10 лет русское промышленное производство выросло в два раза. И при таком растущем рынке рабочий понимал, что если он не будет протестовать, то ему не увеличат заработную плату. А если будет – то точно увеличат: предприниматель заинтересован в том, чтобы выпускать все больше и больше, производство не может встать, ведь тогда заказ уйдет к другому заводу.
Росла не только промышленность, но и забастовочное движение. Важнейшую роль в организации стачек играли те, кого Ленин называл «рабочей молодежью», хулиганы, петербургские апаши. Важно было вырубить мастера: когда все кричали: «Стачка, стачка!» – мастер говорил: «Братцы, да работать надо!» Кто-нибудь бросал мастеру в лоб болт, и мастер на некоторое время замолкал. После чего выключали рубильники, станки останавливались, стачка начиналась, люди выходили на улицу.
1. На заводе появляется группа недовольных хамством мастера, расценками, техникой безопасности, излишними штрафами.
2. О проблемах завода сообщает социал-демократическая печать («Правда», «Луч»).
3. Социал-демократы посылают на завод партийного функционера. Составляется петиция с требованиями к администрации.
4. Если ответ не получен (или он отрицательный), начинаются митинги в цехах.
5. Если в дело вмешивается мастер, на голову ему надевают мешок с сажей, вывозят на тачке за ворота завода и бросают в ближайший водоем.
6. Сопротивление рабочих, не желающих бастовать, преодолевается мордобоем. Срывают рубильник, отключают станки.
7. Начинается агитация на других предприятиях с целью организовать стачки солидарности.
8. Рабочие не пускают на завод штрейкбрехеров. Начальство вызывает городовых. Начинаются схватки с полицией. В ее поддержку прибывают казаки.
9. Строятся баррикады. У стачечников появляется рабочая дружина, вооруженная огнестрельным оружием.
10. Экономические лозунги сменяются политическими. Забастовка перерастает в вооруженное восстание.
В рабочих городках полицию не боялись, охотно вступали с ней в драки, и поэтому забастовки чаще всего заканчивались насилием.
Рабочий день уменьшался, но тем не менее его средняя продолжительность составляла 10 часов. Часто работали и отец, и мать, а дети были предоставлены сами себе.
Обычно они заканчивали четыре класса городской школы, но сразу пойти работать на завод не могли из-за возраста и какое-то время просто шатались по улицам. У каждого уважающего себя молодого человека на улицах Выборгской стороны было пуукко[43], или финка, как говорят в Петербурге. И был опыт уличных драк.
У рабочих считалось неприличным перевыполнять норму и получать за это чуть больше денег, чем окружающие, – ведь тогда администрация могла уменьшить плату за одну деталь.
К тому же из рабочего никогда не получался мастер: его все ненавидели, это надсмотрщик, которого выдвигала администрация.
Большинство стачек в начале XX века происходило даже не из-за экономических вопросов, а из-за того, что мастер сказал рабочему «ты» или матерился. Конечно, рабочий, выходя за проходную, сквернословил, как ему еще было объяснить свою мысль. Но если грубые слова в его адрес произносил начальник, это считалось глубочайшим оскорблением.
Вспомним, как началась Февральская революция. Февраль 1917-го, завод «Невка», где работают женщины-прядильщицы. Мужчины в основном на фронте, хлеба не хватает, ситуация истерическая, дома дети, и не поработать один день, не шить бязевые кальсоны для бойцов, – одно удовольствие. Они вырубают электричество, делают что-то с мастером, выходят на улицу.
А там завод к заводу, социальный бикфордов шнур, достаточно взорваться одному, как взрываются другие. Начинается с девушек – естественно, мужчины на соседних заводах тоже вырубают своих мастеров и электричество и выходят. Все оказываются на Большом Самсоньевском проспекте. 23 февраля все началось, а 1 марта уже не стало самодержавия.
У женщин из простой семьи было не очень много вариантов – они могли выйти замуж, пойти работать на фабрику, стать телефонистками, белошвейками или продавать билетики в кино. Но были и более интересные жизненные стратегии.
Российское кинопроизводство сосредоточено в Москве благодаря Дому Ханжонкова, и хотя в Петербурге есть торговый дом Дранкова, он куда скромнее – шансов на успех здесь крайне мало. С театром дело обстоит гораздо лучше. Чтобы стать балериной, нужно окончить балетное отделение Петербургского театрального училища. Маленьких девочек сюда зачисляют за казенный счет, но есть и своекоштные[44] воспитанницы, которые платят по 500 рублей в год. Так, прима-балерина Мариинки Екатерина Вазем шесть лет из десяти проучилась там за свой счет.
Более доступные и модные направления – оперетта и эстрадная песня. Например, Анастасия Вяльцева, которая была простой горничной, прославилась на всю Россию исполнением цыганских романсов и опереточными партиями. В начале XX века Вяльцеву называли «русской Золушкой» и «чайкой русской эстрады», приглашали на гастроли по всей России. Варвара Панина, чьими пластинками заслушивался Александр Блок, и вовсе выросла в семье цыганских коннозаводчиков, так что происхождение артистической карьере не помеха и даже наоборот.
До первой половины XIX века женщина, которая хотела сделать врачебную карьеру, могла стать только сестрой милосердия или акушеркой. Лишь в 1854 году в Петербурге открылось первое фельдшерское училище, куда принимали до 20 девушек 15-18 лет из Петербургского воспитательного дома; по желанию туда могли поступить и другие девушки. А в 1872 году при Рождественской барачной больнице появилась школа фельдшериц под началом доктора Иосифа Васильевича Бертенсона. Квалификация фельдшерицы куда выше, чем у обычной сестры милосердия, и 35 выпускниц школы побывали на Русско-турецкой войне. Две из них погибли.
Настоящая борьба женщин за право на высшее образование началась именно с желания учиться на врачей: в 1861 году домашняя учительница Людмила Ожигина подала прошение в Харьковский университет, чтобы посещать лекции на медицинском факультете. Просьба дошла до Александра II. Тогда двух женщин даже официально приняли в Медико-хирургическую академию – правда, через пару лет отчислили, сославшись на низкий уровень их общего образования и «моральные последствия» столкновения девушек со всеми ужасами медицины того времени.
К началу 1890-х в России было уже больше 500 женщин-врачей с достойным образованием. В 1897 году на частные средства в Петербурге открыли Женский медицинский институт. Правда, принимали туда только тех, кто окончил гимназию с медалью или отличием, и стоило обучение дорого. Зато выпускницы могли занимать врачебные должности в женских отделениях больниц. А с 1904 года, когда институт уравняли в правах с медицинскими факультетами университетов, они получили право проводить судмедэкспертизу и претендовать на степень доктора медицины и, соответственно, становиться профессорами.
После революции 1905 года женщин начали принимать чуть ли не во все университеты, но в 1907-м опять многие были отчислены. И тем не менее в 1906-1910 годах медицинские отделения открылись на многих женских курсах, так что профессия фельдшера стала относительно доступной.
Времена, когда большинство российских предпринимательниц были наследственными или вдовыми купчихами, ушли в прошлое. Свое дело могли открыть и крестьянки, и мещанки, и женщины из семей служащих.
Предприимчивые петербурженки (а по большей части приезжие провинциалки) содержали трактиры и гостиницы: согласно переписи 1900 года из 6 908 трактирных хозяев 5 261 – женщины. В остальных областях предпринимательниц было мало, но все же к началу XX века восемь петербургских женщин владели предприятиями горной промышленности, девять – химической, а еще пять – пищевой.
Первые официальные дома терпимости появились в Петербурге еще в середине XIX века. В 1843 году здесь был организован первый врачебно-полицейский комитет, который должен был заниматься официальной регистрацией женщин, торгующих телом. Одними из первых правил, внесенных в «Табель о проституции» (1844), были положения, касавшиеся условий жизни в домах терпимости, а также прав и обязанностей женщин, которые должны были их содержать.
Среди билетных проституток были как совершенно опустившиеся, несчастные, работавшие в грязных и темных заведениях и ночлежках женщины, так и прекрасно образованные, говорившие на нескольких иностранных языках и принимавшие клиентов в роскошных интерьерах – некоторых из них даже можно было назвать «идейными». Они старались бороться за свои права, писали прошения в комитет и в целом относились к своему ремеслу весьма ответственно и без лишней сентиментальности.
Им выдавали специальный бланк, благодаря которому и появилось название.
Внешне независимые от какого-либо учреждения, бланковые либо попадали в полное подчинение содержательницы квартиры, где снимали угол, либо вынуждены были ежедневно подвергать себя опасности, выходя работать ночью на улицы города. Но не все независимые работницы подвергали себя такому риску: существовала целая прослойка так называемых «аристократок», которые принимали клиентов в хороших апартаментах и часто искали будущих содержателей, давая весьма иносказательные объявления в газеты. В петербургской прессе начала XX века нередко можно было встретить подобные объявления:
Очевидным образом у таких тайных работниц было в разы больше шансов заразиться венерическими заболеваниями. Если в 1910 году проституток, зараженных сифилисом, было около 50 %, то к 1914 году их количество выросло до 76 %. Несмотря на старания врачебно-полицейского комитета как-то повлиять на ситуацию, рынок тайной проституции полностью контролировался криминальными элементами: притоносодержательницами, сутенерами и бандитами.
В это же время в городе процветала детская проституция. Кто-то мог работать просто за коробку конфет или красивое платье. Вне всякого сомнения, работа детей контролировалась взрослыми. Это были либо так называемые
Если до 1905 года женщины боролись в основном за право на полноценное высшее образование, то на волне революционных настроений у них появились и другие стремления. В январе 1905 года 30 петербургских либералок создали Всероссийский союз равноправия женщин, а в апреле они уже провели первый в истории России митинг за женские права. Участницы движения требовали, например, избирательного права не только для женщин, но и для людей любого вероисповедания и национальности, совместного обучения женщин и мужчин. В том же 1905 году открылись филиалы союза в нескольких городах России.
В 1907 году в столице появилось Общество взаимопомощи работниц, куда вступили порядка 300 человек – среди них были и мужчины-феминисты. Инициатором создания общества и активной его участницей стала марксистка и революционерка Александра Коллонтай.
На I Всероссийский женский съезд 1908 года приехали 1 053 феминистки со всей России. Социалистки, стоявшие за полное уравнение женщин и мужчин в правах, поссорились с либеральными феминистками, которые отстаивали «феминизм различий» и ратовали за создание масштабного женского объединения на деньги богатых благотворительниц. После съезда Союз равноправия женщин закрылся, хотя на тот момент в нем состояли уже около восьми тысяч человек, но вместо него появилась Российская лига равноправия женщин. Активисток феминистского движения называли «равноправками». В 1911 году они даже отправились в Стокгольм, на Международный женский конгресс, а потом смогли добиться через Думу рассмотрения закона о разрешении женщинам участвовать в выборах в волостные земства (пусть и без права быть избранными), жить отдельно от мужей и при этом иметь равные наследственные права на общесемейное имущество.
Вчера на Варшавском вокзале был арестован только что прибывший в Петербург на гастроли опасный вор, бывший шкипер первого флотского экипажа Гомель. Он несколько раз уже судился в Варшаве, Петербурге, в Москве и других городах. При обыске у него нашли целую серию разных документов, крупную сумму денег и много воровских инструментов. Гомель был отправлен в сыскную полицию под конвоем дворника Варшавского вокзала. Прошло несколько часов, и дворник возвратился на вокзал один в бесчувственном пьяном состоянии. В руках он держал препроводительную книгу. Каково же было удивление всех, когда в книге, в графе записей о приеме арестованного, нашли ироническую приписку Гомеля: «Благодарю за любезность. Лучшего проводника нельзя было дать. Выпили, закусили и расстались по-братски».
На этих днях в Петербурге капельдинер Мариинского театра выдал замуж дочь за молодого капельдинера Александринского театра. Оригинальное приданое состояло в том, что тесть, помимо денег, отсыпал зятю полмеры биноклей. Следует заметить, что старик капельдинер (отец невесты) имел доход от всего сезона за каждый бинокль около 200 рублей.
Вчера вечером проживающий в № 17 по Железнодорожной ул. отставной чиновник Красильников, увлекаясь спиритизмом, занимался в своей комнате развитием своих медиумических способностей. Уже духи загробного мира стали отвечать на предлагаемые вопросы, как вдруг произошло нечто совершенно неожиданное. Красильников сначала услышал за собой неясный шорох, а затем замогильный голос: «Я здесь, что тебе надо?» Похолодев от страха, К. обернулся назад и увидел высокую фигуру в белом, смотревшую на него вытаращенными глазами. Не отдавая себе отчета, К. схватил свой спиритический столик и с такой силой ударил им появившийся призрак, что тот упал на пол. Лишь рассмотрев упавшее привидение, К. признал в нем своего приятеля Михайлова, который, шутя, вздумал напугать его. У привидения Михайлова оказались переломанными два пальца.
Вчера в № 71 по Среднему пр. Вас. ост. произошла ссора между соседками. Обе схватили с печки горшки, чугуны и ухваты. В результате у 37-летней Евдокии Богдановой проломлена голова. Во время ссоры ей попали в голову большой чугун и два ухвата. Богданова отвезена в больницу.
В селе Острова учительница церковно-приходской школы как-то вечером читала вслух сборник стихов Бальмонта «Зовы древности»; тут же рядом, в кухне, находилась старуха, сторожиха этой школы, у которой как раз в это время болели зубы. Учительница, увлекшись чтением, громко произносила смелые, подчас странные обороты поэта. Старуха внимательно вслушивалась в совершенно непонятные ей слова с уверенностью, что учительница «заговаривает» ей зубы, так как только что перед этим она жаловалась на сильную зубную боль. Каково же было недоумение учительницы, когда через некоторое время старуха вошла в комнату и со слезами начала благодарить ее:
– Помогло, голубушка… Помогло, дорогая… Век Богу буду молиться.
Несмотря на серьезные разуверения учительницы, что это простая случайность, что стихи не имеют никакого отношения к зубной боли, на следующий день слава о новой «заговорщице» разнеслась по всему селу.
Немедленно же две бабы, плача, просили помочь – «заговорить», обещая отблагодарить подарочком – принести курочку, яичек.
В комиссии о свободе совести натолкнулись сегодня на курьезный закон, едва ли многими подозреваемый: статью 775 закона «о состояниях», запрещающую еврейкам брить и стричь себе волосы. Комиссия при общем хохоте закон постановила отменить.
Максим Горький удивляет привыкших видеть его в синей блузе: он появляется то в сестрорецком курорте, то на Стрелке одетым по последнему слову моды. Замечательно, что по стопам его пошли петербургские «подмаксимники»: высокие воротнички и яркий галстух сменили косоворотки; вместо рубашки – смокинг; на ногах желтые штиблеты.
Нам пишут: как только перед большими праздниками число телефонных переговоров значительно увеличивается, так на центральной станции начинают путать без конца номера. Вчера уже лучше было не пользоваться телефоном: вместо портного соединяли с уксусным заводом, вместо портнихи давали живорыбный садок и т. д., и т. д.; стоило же рассердиться за это на телефонистку, как она на требование нужного номера отвечала: «Занято!»
В окнах нескольких лучших магазинов дамских нарядов появились аншлаги «Весенние модели 1914 года на окна не выставляются». Владельцы магазинов вынуждены были так поступить потому, что портнихи не только запоминают и зарисовывают покрой моделей, но даже фотографируют их кодаком.
Вчера, 31 июля, часа в четыре дня, на бычьей платформе товарной станции Николаевской железной дороги произошел следующий курьезный случай. Рабочие выгружали вагоны со скотом, скот был уже выгружен, оставалось вынести только бочки с кормом.
Один из рабочих, ничего не подозревая, взял бочку и понес, но вдруг он услышал какой-то странный стон, исходящий из бочки. Рабочий в испуге бросил свою ношу. От происшедшего толчка дно бочки отлетело, и, к общему удивлению, из нее вылез уже большой медвежонок и стал бегать по двору. Рабочие при виде страшного зверя стали разбегаться и прятаться по вагонам, пока хозяин не объяснил им, что медвежонок ручной и не кусается.
После долгих усилий зверь был пойман и посажен в свою прежнюю «берлогу». На получателя был составлен протокол и была потребована уплата штрафа в размере 100 рублей.
Должны ли лилипуты при проезде по железным дорогам иметь билеты взрослых пассажиров или достаточно иметь детские билеты? Вопрос этот возник по поводу недоразумений между дачником-лилипутом, живущим в Павловске, и поездной прислугой. Первый приобретает для поездок детские билеты, прислуга, справившись о числе лет и узнав от самого пассажира, что ему сороковой год, требует билета для взрослого.
В последний розыгрыш билетов 2-го займа один из выигрышей, как передают, пал на билет, принадлежащий одному из нищих Волковского кладбища. Этот нищий в продолжение не одного десятка лет промышлял здесь милостыней и, по слухам, составил себе про черный день капиталец.
Ввиду обнаружения подложных свидетельств, предъявленных бывшими учениками средних учебных заведений при поступлении их в другие учебные заведения, причем подлог состоял в том, что римские цифры, которыми принято обозначать в свидетельствах классы, оказались подделанными (из VI в VII), Министерством народного просвещения сделано распоряжение о том, чтобы в свидетельствах о переводе учащихся в тот или другой класс во всех мужских и женских средних учебных заведениях, как правительственных, так и частных, классы обозначались не цифрами, а прописью.
Организатор женского съезда г-жа Философова подала жалобу мировому судье на депутата Пуришкевича. Философова обвиняет Пуришкевича в непристойной брани. Предметом жалобы послужило письмо, отправленное Пуришкевичем Философовой, вложенное в конверт со штемпелем Государственной думы и гласящее следующее:
«Позвольте выразить вам, сударыня, чувство глубокого удовлетворения по поводу закрытия величайшего духовного всероссийского… (непечатное слово). Простите за выражение, но вы же стоите за прямую, равную и тайную, а мы, плебеи-народ, все грубы. Читал и изумлялся, сколько бессемейной, должно быть, трухи развелось в России, если ей понадобилось так много времени для рукоблудия. Депутат В. Пуришкевич».
Владимирский, а также Литейный и Загородный проспекты сделались какими-то «похоронными» улицами. Нигде нет столько «бюро похоронных процессий», сколько в этом районе. Недавно между Загородным и Владимирским открылось еще одно «memento mori».
Ярко освещенный подъезд и электрические фонари делают то, что здесь собираются по ночам, как в клуб, уличные камелии и их кавалеры.
Сыскной полицией в приказе градоначальника от 12 августа опубликован список о потерях и о розыске утерянных вещей. Неким Арслановым утерян бумажник с 4 360 р. и паспортной книжкой, Г. Будаевским утерян портсигар нового золота, пожалованный сиамским королем и снабженный его инициалами. Неизвестное «акционерное общество» просит о розыске утерянных им 12 ключей к несгораемым шкафам. 300 р. утеряны неким Сушковым, столько же г-жой Верещагиной. К числу менее значительных потерь относятся: броши, браслеты и драгоценные кольца. Последних утеряно до 40 штук. Два фотографических аппарата забыты в вагонах трамвая.
Это почти невероятное событие совершилось, однако, недавно в стенах градской богадельни, что у Смольного. В один туманный ненастный день, как раскаты грома, прокатилась по богадельне весть: старух брить будут! И действительно, вскоре в стенах богадельни, где призреваются до 5 000 стариков и старух, явились парикмахеры со всеми атрибутами своей профессии. И началось поголовное бритье «прекрасной» половины богаделенского населения – набралось такового около трех тысяч душ. Бедные старушки негодовали и изумлялись: что это – к смотру нас, что ли, готовят?
На этот протест богаделенское начальство безапелляционно заявило: для дезинфекции, бабушки, – и делу конец! Так свершилось сие беспримерное в летописях всероссийского «призрения» действо. И дезинфекция крепко воцарилась в стенах богадельни: все старухи обриты наголо. Гоголевскому Артемию Филипповичу Землянике решительно следовало бы поучиться приемам управления «богоугодными» заведениями у администрации с. – петербургской градской богадельни.
На днях во время простоя на ст. Казатин пассажирского поезда жандарм задержал на перроне мужчину в женском платье – в юбке, кофте и с шерстяным платком на голове; в руках у переодетого была сумка с мужским костюмом. При обыске у него найден бесплатный билет 3-го класса, выданный жене и сыну служащего для бесплатного проезда в Киев и обратно. Задержанный оказался, как сообщает «Киев. м.», почетным гражданином и домовладельцем гор. Могилева (на Днестре)
И. В. Ч. и показал, что переоделся с целью воспользоваться бесплатным билетом, полученным от служащего. По билету этому ему уже удалось проехать переодетым в Киев, после чего он возвращался в Могилев.
Военное время всегда вызывало случаи острого умопомешательства. Если бы кто-нибудь вздумал теперь сделать перепись психически больных, мнящих себя и адмиралами и всякими героями Дальнего Востока, то в одном Петербурге получились бы любопытные данные: в четырех больницах для умопомешанных находятся не только «Того», «Куроки», «Гаяши» и др., но есть и «подводные лодки», «брандер» и «мина Уайтхеда». Последние являются самыми беспокойными.
Весьма курьезный случай произошел на днях в одной из дачных аптек под Петербургом. В аптеку является молодая дама. С сердитым видом она подходит к фармацевту, важно восседающему за аптечным столом.
– Это возмутительно! – произносит дама.
– В чем дело? – недоумевая, спрашивает фармацевт.
– Из-за вашей ошибки мне придется теперь расплачиваться, – продолжает дама.
– Какой ошибки? – встревоженно спрашивает фармацевт.
Выясняется, что дама, получив от своей знакомой рецепт, который должен был ей помочь предупредить «интересное» положение, заказала лекарство в этой аптеке. Лекарство же оказало совершенно обратное действие, и в результате дама оказалась в «интересном» положении.
Считая виновником всего происшедшего фармацевта, приготовившего лекарство и, по мнению дамы, ошибившегося при изготовлении его, дама и обрушилась на аптекаря.
На почве холерной эпидемии произошел курьезный случай. В холерную больницу прибежала сильно взволнованная женщина и стала умолять принять ее. Сначала подумали, что она больна холерой, но потом выяснилось, что она совершенно здорова и в больницу хотела лечь только потому, что надеялась спастись таким образом от своего мужа, который притесняет ее и бьет.
В больницу ее, конечно, не приняли.
16 апреля проживающая в доме Кукуева, в Спасском тупике, мещ. Сусанна Верина обнаружила, что у нее из гардероба похитители унесли плюшевую ротонду, шинель и разное платье, а также золотые вещи, всего на 430 рублей, а вчера Верина по городской почте получила письмо, в котором оказались квитанции на заложенные в городском ломбарде вещи, которые у нее были похищены.
Оригинальный реферат прочитан на днях в Нью-Йорке некоей мисс Хольбрек: почему у некоторых музыкантов, играющих на известных инструментах, сохраняется на голове густая шевелюра, а другие быстро лысеют? Названная мисс возвестила в реферате теорию, что игра на фортепиано, скрипке, виолончели и арфе способствует сохранению растительности на голове, тогда как игра на духовых инструментах – корнет-а-пистоне, тромбоне и других трубах – действует фатально на волосы.
Из Англии получен крупный заказ на поставку русской брусники и клюквы за границу. Англичане громадными партиями скупают нашу северную ягоду и на пароходах отправляют ее к себе. Вследствие спроса цена на эти ягоды поднялась до небывалых размеров – 4 руб. за пуд. Ранее самая дорогая цена на бруснике стояла 1 р. 60 коп. пуд.
В жандармскую полицию заявлено владельцем сапожной мастерской Фавиловичем о бегстве двух мальчиков-учеников. Коля и Миша бежали из мастерской в Красном Селе, одевшись в серые куртки. Оба мальчика-беглеца последнее время увлекались чтением разных рассказов о путешествиях.
– Поедем ловить краснокожих, – говорили оба юных охотника.
Пока более юная часть великосветского общества с особым рвением предается новомодному спорту, катанию на коньках с колесиками, ежедневно собираясь в Скейтинг-ринг, более солидные представительницы и представители того же великосветского общества, особенно светские дамы, присутствуют на заседаниях Государственной думы. В дни особенно интересных заседаний ложи переполнены великосветскими дамами, в элегантных туалетах и шляпках «dernier cri» парижских мод.
Жрица-прорицательница в Древней Греции.
По словам критиков того времени, это тривиально написанное произведение не представляло особой исторической или литературно-художественной ценности.
Рассказ Ивана Тургенева из цикла «Записки охотника».
До 1902-го и после 1993 года – Малая Морская.
В. П. Руадзе. «К суду!.. Гомосексуальный Петербург» (1908).
Великий князь Константин Константинович, дядя Николая II.
Из книги В. Ф. Чиж «К учению об „извращении полового чувства“» (1882).
«Следует выслушать и противную сторону»
Ресторан «Вена» располагался на пересечении Малой Морской и Гороховой улиц и был главным местом сбора литераторов, причем не только живших в Петербурге, но и приезжавших из Москвы. Постоянными посетителями ресторана были Александр Куприн, Николай Гумилев, Аркадий Аверченко и Алексей Толстой. Примечательно, что «Вена» была популярна не только у писателей и поэтов. Именно здесь состоялось учредительное собрание Всероссийского футбольного союза.
Капернаумами называли трактиры по всей стране, где можно было не только поесть и выпить, но и провести время в приятной компании и общении. В Петербурге название «Капернаум» закрепилось за трактиром на Владимирском проспекте. Среди завсегдатаев были Александр Куприн и Дмитрий Мамин-Сибиряк; кроме дешевой выпивки и приятного общества журналистов и писателей привлекал бильярдный стол.
Ресторан находился на углу Большой Морской улицы и Кирпичного переулка. Среди его посетителей были Сергей Дягилев, Вацлав Нижинский, Федор Шаляпин, Савва Мамонтов. Ресторан был очень дорогим, поэтому писатели чаще описывали его, чем пили в нем. «Кюба» упоминается, например, в произведениях Антона Чехова и Аркадия Аверченко.
Персонаж рассказа Антона Чехова «Ванька», девятилетний мальчик, отправленный в город на обучение сапожному ремеслу.