© Éditions Flammarion, Paris, 2019

© A book selected by Frédéric Beigbeder, 2020

© Д. Савосин, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2021

Мне свойственно задаваться вопросами обо всем на свете. Это уже давно является постоянным режимом моего функционирования. Я не устаю спрашивать себя: что люди делают, почему они это делают, о чем думают, сколько существует возможностей провести такой-то день, всю жизнь. Это мои вопросы в том числе и к себе самому. Когда мне было двадцать, я проводил среди друзей референдумы по личным проблемам, решить которые у меня самого не хватало смелости. Я читал «Желтые страницы», чтобы посмотреть, какие ремесла можно выбрать, чтобы знать, чем заняться. А когда я написал книжку для детей – она сплошь состояла из одних вопросов (Кого тебе больше хочется – братишку или собачку? Ты предпочел бы быть всегда прав или иногда неправ?).

Я долго верил в то, что вопрос есть форма выражения неуверенности, тревоги (ожидания завершенности), пока не понял, что он является средством для понимания мира, способом добраться до сути вещей. А еще он – оружие массового разрушения убежденностей (вопросов всегда будет больше, чем ответов), он нейтрализует любую непомерную серьезность, веру в любое знание, ибо кто знает, какой смысл жить сколько-то лет на Земле, чтобы никогда больше сюда не вернуться? И какой тогда смысл следует придавать собственному существованию? Вопрос создает целое метафизическое и прагматическое поле: сделал ли я правильный выбор? Какие еще возможны? Я взрослая версия того, кем я был моложе? Достиг ли я состояния ясности духа? И если да, то случайно или нет? Надо ли для постижения мира вести непрерывную борьбу по всем направлениям или достаточно сидеть сиднем на месте, как предлагает Алан Мур?[1] Занимался ли я когда-нибудь виндсерфингом? Все ли подчинено физиологии или нет? Стоит ли готовиться к тому дню, когда все закончится, или лучше от души изумиться ему (при этом находясь в самой гуще жизни)?

Ответы на такие вопросы ищут как бы на ощупь, субъективно, посредством самонаблюдения, анализа, опросов друзей, случайностей; и каждое из перечисленного – ответвление простого вопроса, подобного непрерывной нити, по которой нужно двигаться: аз есмь – кто? Так мало-помалу вырисовывается образ самого себя, и можно уверовать в то, что мы себя познаем. Но этот образ изменчив, неуловим.

Потом я обнаружил, что возможен и иной подход – подсчет статистических данных: на Земле живет 400000 львов на 60 миллионов домашних кошек, 200000 диких волков на 400 миллионов собак, 900000 африканских буйволов на полтора миллиарда коров. Цифры дают ясное представление о том, каким становится мир, о том, что потеряно нами в животном мире, в дикой природе. Сравнение простых элементов сразу раскрывает сложную ситуацию, говорит о ее эволюции, придает ей осязаемость.

Можно ли применить этот новый подход ко мне? Использование data (с латинского – заданные величины) для ответа на вопросы на сей раз с помощью фактов: кто я объективно есть и кем я был до настоящего времени. Все поддается исчислению, все может быть измерено. И моя история, мое прошлое – конкретная материя для изучения, анализа. В эпоху big data изучать little data[2], факты и поступки, воспоминания, мелочи, интим, мысли, плоть, запросы, реакции, то, что и связывает, и разъединяет нас; искать некий алгоритм, созидающий жизнь (не имеющий отношения к славе после свершения громких поступков: открытий Северного полюса, борьбы с медведем голыми руками, управления мировой державой, решения фундаментальных уравнений, побега из тюрьмы в Сахеле).

Набрать высоту и создать более глобальный образ с точным ориентиром на фразу Хорхе Луиса Борхеса: «Судьба любого человека, как бы сложна и длинна она ни была, на деле заключается в одном-единственном мгновении — в том мгновении, когда человек раз и навсегда узнает, кто он»[3]. И неизвестно, иронична эта фраза или искренна, – ибо существует ли оно, такое мгновение?

Но какие элементы способны прояснить мне это? Какое место на шкале моей жизни занимают эти львы, эти волки, эти буйволы, эти собаки, эти коровы?

А если взглянуть шире – что определяет любого из нас? Где тот индикатор, что сигнализирует о понимании сути? К чему надо обращаться, с чем себя сравнивать? С другими? С собою прежним? Со всем человечеством? С его историей во всей ее продолжительности? Все не может быть значимым, но при этом все это и есть «я»: то, что мы видим, думаем, чего касаемся, чего хотим, что едим, что читаем, в чем преуспеваем, а в чем даем осечку, чего боимся, о чем просим, что изучаем, что даем, что получаем взамен, то, что мы делаем и чего не делаем.

Нужно отобрать и систематизировать важное, будь то основные элементы или незначительные, но говорящие нам о многом детали; составить список, выстроить стороны жизни без всяких ограничений: практическую, экзистенциальную, интимную, физическую, психическую. Нужно копаться в себе, снова освежать память, извлекать данные, показывать их, сравнивать, представлять их графически – чтобы сделать их понятнее, выявить их значимость в перспективе.

В морских глубинах обитает существо, относящееся к типу хордовых, – асцидия. Это прикрепленное морское животное (то есть живет, прикрепившись к некой опоре), примитивное, оно состоит из двух брызгалец, придающих ему форму бурдюка. Когда асцидия еще личинка, она похожа на головастика лягушки с мозгом и, можно сказать, спинным мозгом (спинной струной – хордой), позволяющим ей получать информацию об окружающем мире и подыскать себе точное место, где прилепиться окончательно (расположение, температура воды, близость питательных запасов). И вот, уже найдя его и приклеившись (к скале, корпусу корабля, водоросли), асцидия поедает собственный мозг, и хорда рассасывается. В них теперь уже нет необходимости – ее активность отныне заключается лишь в том, чтобы заглатывать воду одним брызгальцем и выплевывать ее другим.

Ни сейчас, ни в будущем ей уже совершенно не нужен мозг – и она целиком и полностью верит в правильность такого выбора и во Вселенную, независимо от того, что есть еще великое множество других мест для изучения. Крайняя форма принципа «взял-отдал», когда асцидия уже прикрепилась, и у нее уже нет каких-либо проблем. Это иной выбор, который сводится к лишению себя выдумок мира и своих собственных, порождаемых бесконечной активностью мозгового поля. Или, приблизившись к тому мгновению, когда мне покажется, что я лучше понимаю, какова была и есть моя жизнь, я, быть может, сроднюсь с этим морским животным (ибо если и вправду знаешь, то, наверное, больше незачем задавать вопросы)? Оставить на берегу немногим более половины жизни, упорядочить то, что было сделано, перейти к чему-то другому.

Искать, опираясь на факты. Те данные, что последуют далее, – это параметры моей жизни до сегодняшнего дня, какие-то из них основываются на воспоминаниях о неких конкретных событиях, другие – на изучении, изысканиях и доступных статистических данных. Они – это итог моей личности в момент времени t, автобиография в цифрах и диаграммах.

Я родился 13 января 1975 года в Брюсселе. В 2019 году мне сорок четыре года, я живу в Париже, вот уже восемнадцать лет в браке, у меня трое детей. Я писатель и сценарист. Полное имя Шарль-Эмманюэль, но обычно меня называют Шарли.

Как и все, я родился в определенное время в определенном месте. Поэтому последующие данные в известной степени могут относиться также и к другим западным субъектам XXI века.

^(|) У инуитов есть десятки слов для обозначения снега. В инуитском языке различаются:

Каник – снег, который падает.

Апути – снег, покрывший землю.

Пукак – кристально чистый снег, лежащий на земле.

Аниу – снег, из которого делают воду.

Сику – лед вообще.

Нилак – замерзшая пресная вода, годится для питья.

Кину – ледяная каша на морском побережье.

В английском языке существуют обозначения для каждой большой величины – это последовательно возведенное в разные степени число десять; в отличие от французского – в последнем есть лишь некоторые —10⁶ (миллион) есть, а вот 10⁷ и 10⁸ нет, зато сразу 10⁹ (миллиард). Для каждого языка и каждого народа важно что-то свое: для одних это снег, для других – числа.

В том языке, который я мог бы придумать сам (ибо странно было бы выдумывать новые слова в уже существующем языке, лучше все начать заново; и это совершенно никак не зависит от причин, побудивших меня вообще выдумывать язык), – что именно мне захотелось бы различать более точно? Какой предмет я выбрал бы для такой нюансировки? Структуру кожи (исходя из тактильных ощущений – гладкая она или шершавая, бархатисто-плотная или сухая, толстая и пористая)? Тоску (с ее способностью меняться несколько раз за день, наступать резко, приходить вкрадчиво и тайком, скачкообразно, дольше или меньше держаться в теле)?

⁽²⁾ Я представляю себе человека, который идет, прижимая к груди яйцо, он хочет защитить его. Утром он вынул его из холодильника с надеждой – оно воплощает в себе нечто такое, во что он вдруг поверил, – и желанием, чтобы яйцо продолжило ход своей жизни там, где он был прерван. Он хочет отпустить его в природу, кладет на влажную лесную почву, смотрит, как яйцо лежит на земле, но ничего не происходит.

Он снова берет его в руки, этот яйцевидный предмет, крепко обнимая пальцами. Он понимает: да, с ним, с этим яйцом, именно так и нужно – и он так и будет согревать его в руках, пока на скорлупе не появится трещина, и передавать ему тепло, неся перед собою в сложенных ладонях сколько понадобится.

Возведение гигантских статуй по всему острову Пасхи привело, по словам Джареда Даймонда[4], к вырубке всех деревьев, требующихся для того, чтобы перемещать моаи[5] (их катили на бревнах, связывая длинными веревками из древесной коры). Начиная с XVII века можно наблюдать упадок цивилизации Рапа-Нуи – людей с острова Пасхи: больше не из чего стало вытесывать пироги, чтобы наловить рыбы; не из чего стало развести костер для обогрева; на остров больше не залетала ни одна птица, а из-за недостатка пищи развился каннибализм.

О чем думал человек, срубивший последнее дерево? Знал ли, что после этого не останется больше ни одного вида? А если знал – стоит ли предавать его суду сегодня, вправе ли мы вообще осуждать его (или подвергать bashing[6])? А если не знал – обладал ли он возможностями проверить, существуют ли еще на острове другие экземпляры (остров ведь не бескрайний)? Оправдывало ли его незнание в те далекие времена? И с каких пор это перестало служить оправданием?

⁽⁴⁾ Я подумывал было переделать в роман эту главу из эссе Джареда Даймонда: подъем и последующий упадок популяции острова Пасхи, опустошившей все свои природные ресурсы, чтобы по-прежнему заниматься тем, что им казалось важнее всего остального (безудержное художественное соревнование двенадцати кланов, населявших остров). Не будь объективные факты столь назидательными, все продолжали бы восхищаться статуями моаи, невзирая на цену, которую за них пришлось заплатить рапануйцам, возможно, взгляд на проблему запасов продовольствия через таких персонажей мог бы послужить ценным примером, позволяющим понять, что, если вдуматься, мы – это они, и наоборот (общества, стремительно идущие к гибели, и совершенно неважно, при каких именно обстоятельствах).

Но вопрос не в этом – ибо инстинкт выживания срабатывает лишь при непосредственной смертельной опасности (если вы читаете книгу, эссе или роман – это значит, что данный вопрос не имеет срочности, выживание вида кажется темой еще далекой и не слишком актуальной).

⁽¹⁾ У всех нас одни органы чувствительнее других, у всех свои слабые места. И поведенческие установки, которые учитывают эти слабости, заставляя нас беречь себя, а иногда и испытывать. У меня такое случается с пищеварением, желудочно-кишечный тракт плохо воспринимает (или у этих органов меньше иммунитета) испортившееся мясо с вышедшим сроком хранения, китайскую пищу, кислые продукты, экзотические бактерии, острый перец.

На 6-й улице Манхэттена есть ряд индийских ресторанов (нью-йоркский эквивалент того же, что у нас в Париже на проезде Бради). Когда я восемнадцатилетним пареньком жил там, я всегда ходил именно туда, прекрасно понимая, что на следующий день мне предстоит расплачиваться за это болью (и тогда я размышлял о смерти – ради придания всему некоторой философской глубины: ведь эта мысль могла прекратить боль). Гастрическое самоубийство не было ни очистительным ритуалом, опытом chicken vindaloo[7], ни повторяющейся беспечностью перед внезапным возвращением к реальности, – нет, это было что-то куда более первобытное. Но что?

Даже если современный западный образ жизни априори самая пригодная для меня среда (причем в обоих смыслах – как внешнем, так и внутреннем), это не значит, что все зоны риска сводятся к тому, чтобы проплыть по Нилу, вдохнуть воздух Фукусимы, поспать в лесах Амазонки или пройти по Индии босыми ногами. В доисторические времена любая среда могла выступать зоной максимального риска, глобальным аллергенным фактором, грозящим заражением микробами и вирусами: не было ничего такого, что хоть немного напоминало бы правила хранения и продажи замороженных продуктов, европейские нормы гигиены, границы возможностей человеческого тела. Лично мне было бы весьма сложно выжить. Но это вовсе не мешает мне иногда захотеть вновь соприкоснуться с истоками, опять почувствовать вкус опасности, умышленно зайти в зоны риска, – а когда огонь в желудке наконец погаснет, сказать себе: ну вот, на этот раз мы выжили.

⁽²⁾ Согласно статистическим данным, 3 – вот показатель суммарного коэффициента рождаемости в Тувалу, полинезийском архипелаге в Индийском океане, или на острове Новая Гвинея, который расположен в той же части земного шара, но западнее; при этом тот же показатель для Парижа, если не выходить за пределы города, лишь 1,54. Выходит, иметь троих детей – это образ действий (жизни, мышления) скорее полинезийский, нежели парижский.

Однажды воскресным утречком, увидев себя с моими тремя детьми в хвосте диаграммы по Парижу, а впереди – пары с одним, максимум двумя ребятишками, я сказал себе: Мы – полинезийцы. А кстати, надо бы именно так и представляться – это бы сразу объясняло столь неупорядоченное излишество детей.

⁽³⁾ Остров Холланд, расположенный в Чесапикском заливе в штате Мэриленд, медленно погружается в море. Названный по имени своего собственника, купившего его в 1600 году, этот остров когда-то был процветающим местечком. Там проживало около трехсот шестидесяти обитателей и было семьдесят построек: жилые дома, торговые лавки, школа, особняк врача, общежитие, почтовое отделение, церковь; была даже бейсбольная команда, которая перемещалась на корабле, чтобы поучаствовать в матчах. Там занимались рыболовством, ловили крабов, собирали устриц.

Когда в 1914 году целые участки берега оказались затоплены, жители проявили первые признаки беспокойства. Они вынуждены сплотиться, привезти с континента камни, дабы построить запруды, волнорезы, затопить корабли, чтобы смягчить силу приливов, – но тщетно. Им неведомо, что почва состоит из грязи и прибрежной тины ледникового периода, образованной таянием ледников, и берега здесь чувствительнее, чем в других местах, к эрозии, ветру, волнам. По ночам жителям слышно, как в море с грохотом отваливаются большие куски земли. Кое-кто решается разобрать свои дома, чтобы потом перенести их на континент, другие продолжают надеяться и остаются. Но тропический ураган 1918 года повреждает церковь. С острова уезжает последняя семья, теперь сносят и церковь, строя новую в 1922 году в Фейрмаунте. Остров временно заселяется людьми на период рыбной ловли, но все остальное время он пуст, постройки приходят в запустение, постепенно уступая распаду и разрушению, как и два островных кладбища. На одном из них находится могила Эффи Ли Уилсон – она в нескольких метрах от ее родного дома. На надгробной плите, разбитой проросшим сквозь нее деревом, начертана следующая надпись:

Памяти Эффи Л. Уилсон

Дочери Джона У. и Анны Э. Уилсон

Родилась 16 янв. 1880. Умерла 12 окт. 1893

В возрасте 13 лет, 8 месяцев и 27 дней

Forget те not, is all I askI could not ask for more,Than to be cherished by my friendsSo loving and so dear.Dearest Effie, thou hast left us,And our loss we deeply feel.But tis God that has bereft usHe will all our sorrows heal[8].

Проходит много лет, и вот один человек обнаруживает эту могилу, читает слова Forget те not, is all I ask и решает откликнуться на них. Его зовут Стивен Уайт, он лодочник и пастор методистской церкви. Реализовать призыв девочки, сделать нечто подтверждающее, что она не забыта, становится для него наваждением. В 1995 году он перекупает все, что осталось от острова, за 70000 долларов, там только один-единственный пригодный для жизни дом в викторианском стиле постройки 1888 года. Вместе с женой они впрягаются в работу – надо укрепить берега, построить деревянные волнорезы, почти сразу же смытые, ставить защиту из мешков с песком, которые лопаются, и их уносит в океан; он приказывает доставить двадцать три тонны строительного камня, машины для земляных работ, чтобы воздвигнуть дамбы, – но тщетно. Пятнадцать лет жизни, средства и здоровье он жертвует на спасение острова от поглощения и от подъема уровня воды, вызванного климатическим потеплением, вдохновленный примером Тополя – другого острова в этом заливе, где тот же феномен удается преградить плотиной. Но у него нет ни помощи инженеров из армии США, ни их раздутого бюджета (667 миллионов на Тополь против его 150000 долларов); после каждого налетевшего шквального ветра с северо-запада он теряет немного земли, в 2003 году ураган «Изабель» валит половину деревьев, волны врываются к нему прямо в дом, площадь земли сокращается с 0,65 км² в 1914-м до 0,32 км² в 2005-м. В конце концов в 2010 году его дом рухнул в воды залива, которым уже случалось затапливать весь остров целиком, как это вскоре и произойдет окончательно. Он сделал все, что смог, в этом смысле он сдержал слово, не в силах сделать больше, и в то же время не сдержал его – поскольку это было невозможно.

Он перепродает остров некоему дельцу из Техаса, остров, который на глазах исчезает вместе с могилой Эффи Ли Уилсон, которую снова обнаружат через сотни лет как археологическую деталь, как найденный под водой фрагмент, и будут расшифровывать эпитафию, развалившуюся на кусочки с налипшими на них кораллами и ракушками; и вместе с ней воскреснет и частичка острова Холланд, нашедшая приют в точке океана с координатами: 38°7’44”N, 76°5’20”W. И на других островах, которым грозит исчезновение, как в Чесапикском заливе, так и во всех уголках мира, – жители готовятся мигрировать, бросить свои земли, сами организуя исчезновение того, чем они же и были, документами и артефактами подтверждая грядущую гибель так же, как приводят в порядок архивы, свидетельствующие об их тамошней жизни.

⁽⁴⁾ Где же в перечне моих насущных потребностей необходимость экзистенциальная (состоящая в том, чтобы наметить ответы на фундаментальные вопросы: имеет ли смысл та жизнь, которой я живу; могу ли я придать ей еще больше смысла; как я меняюсь и развиваюсь и до какой степени сам могу это решать)? Первичная это потребность или вторичная? И что именно считать вторичным: то, что следует сразу за первичным в хронологическом порядке, или же то, что не является жизненно необходимым в сфере личного или видового выживания? Не является ли преимуществом сама возможность такой постановки вопроса – то есть дополнительной целью для тех, кто насущные потребности уже удовлетворил?

И должны ли быть искомые ответы окончательными или временными: надо ли, чтобы мир давал жизни смысл, или уже моя личная жизнь сама должна формулировать этот смысл (ибо с годами первоначальные вопросы начинают казаться слишком теоретическими, слишком всеобщими, им недостает реальности, сиюминутности)? И не в том ли цель, чтобы моя собственная жизнь давала возможный ответ на вопрос, продемонстрировала делами, выбором своим тот смысл, который может иметь на Земле вот эта, данная жизнь? А если так, то цель – показать это кому: мне теперешнему, вчерашнему мне – ребенку или подростку, другим, моим детям?

Мне не пришлось выживать ни в каких бедствиях – ни проехать одному в десятилетнем возрасте всю Мексику на La Bestia (поезд, полный немыслимых опасностей для желающих попасть в Соединенные Штаты), чтобы встретиться с родителем там, по другую сторону границы; не пришлось бороздить никаких океанов, дабы попасть в страну, где нет ни войны, ни голода и нет фундаментализма. Тем не менее мне кажется, что в этой экзистенциальной потребности большую роль играют обстоятельства. В то же время размышлять об этом можно лишь исходя из рамок, сформированных собственной жизнью (даже если воображение позволяет подпитываться чужим опытом, раздвигать эти рамки), точного знания об этом мне не дано. И ответ не изменил бы ничего в моей нынешней насущной потребности. Ибо всем нам суждено одно и то же – прежде всего чтобы каждый из нас сам, один, взглянул бы прямо в лицо бытию и задал бы ему вопросы (эти же или другие – не имеет значения).

⁽¹⁾ Следует помнить о вершинах, но еще важнее помнить о существовании низин и впадин. Ибо присутствие новой впадины говорит о том, что, кроме нее, есть и другие, и это означает, что будут новые высоты; таково значение опыта и почти медитативного мышления: одни состояния сменяются другими. Их надо воспринимать так же, как мы воспринимаем мысли, возникающие в нас в минуты глубокой медитации: машины, идущие по шоссе, которые замечаешь, не останавливая взгляда ни на одной. Состояния последовательно перетекают друг в друга, они не окончательны.

В состоянии сомнения можно задаваться вопросом: а куда движутся эти машины? Зачем? Разве нам нужно двигаться в том же направлении? Затем осознать, что вы попали в ловушку мысли, что вам просто нужно визуализировать, как все проходит.

⁽²⁾ Состояние потока – это когда вы полностью поглощены тем, что делаете, у вас максимальная концентрация, вы не ощущаете проходящего времени. Я поздно открыл это понятие, то, что для него есть подходящее слово, внутренне осознавая, что по писательскому труду такое состояние мне знакомо. Данное открытие укрепило меня в мысли, что ремесло писателя действительно мое.

⁽³⁾ Чтобы обрести уверенность в том, что все идет хорошо и что все будет хорошо, требуется рассчитывать на худшее, а значит, стремиться его избежать. Это способность к богатому воображению в действии, движущий механизм фантазии. Так ребенок постоянно прокручивает в уме различные сценарии развития событий, придавая некоторым из них магическое значение, твердо веря в то, что кое-что случится, и случится непременно по такой-то причине.

В зрелом возрасте самым близким к такому магическому мышлению, к этой способности вмешиваться в естественный ход вещей, является обсессивно-компульсивное расстройство (ОКР): такого рода ОКР существуют, чтобы упразднить навязчивый образ возможной катастрофы, избежать худшего одним точным движением, причем часто повторяющимся способом (нечто вроде ритуала – запереть дверь на ключ, повернуть какой-нибудь выключатель). Для некоторых это способ уменьшить тревожность или паранойю. Для моего психоаналитика это еще и сверхвласть: обладать такой силой управлять вещами, присвоить себе главную роль в игре.

⁽⁴⁾ Последняя по времени мысль о возможной катастрофе (часто приходит): за ночь что-то очень скверное случилось с отцом.

⁽⁵⁾ Есть люди, для которых окончание лечения у психоаналитика равнозначно примирению с их собственными капризами, больше того – их подтверждению себя. Люди, дошедшие до той стадии, когда они уж полностью готовы принять все собственные странности, ставшими идентификацией их личностной уникальности, той воспаряющей над всякой социализацией индивидуальности, которая выражается простой фразой: Я такой, какой есть. Это вроде как уже факт, данность, не подлежащая больше никакому сомнению, уже законченная работа.

⁽⁶⁾ Видя пожилого человека в сандалиях (шлепанцах фирмы «Биркеншток»), я каждый раз задаюсь вопросом: что, если мы всю жизнь только и делаем, что откладываем момент, когда пора надевать сандалии?

⁽⁷⁾ Я сейчас в туалете предприятия, куда меня отправили в командировку для проведения финансового аудита; это скучная работа в незнакомом городе, где я решил пожить (Мадрид); настойчиво твержу про свои проблемы с кишечником, чтобы объяснить коллегам, почему я все время хожу в туалет. А я хожу туда поразмыслить над тем, что здесь делаю и неужто здесь и вправду моя настоящая жизнь.

⁽¹⁾ Между тридцатью и сорока меня часто преследовали невероятно сильные приступы панических атак (страх внезапной смерти), после первой такой атаки, настигшей меня в большом магазине «Фнак», меня увезли на скорой в больницу, где я понял, что опасность, которой удалось избежать, отнюдь не была смертельной. Потом кризисы регулярно повторялись, они возникали снова и снова. Психоанализ и медикаменты помогли мне ощутимо продвинуться в лечении за десять лет (и побороть навязчивый страх сойти с ума – он был второй причиной панических атак), выйти из этого, оставить позади. В этот период я стал очень сильно зависеть от работы психоаналитика, обязавшего меня приходить к нему каждый день, прежде чем я засяду за свою работу. В те годы психоанализ занимал у меня весь рабочий день, сеансы выявляли только верхнюю часть айсберга, работы по расшифровке ассоциаций, интерпретированию, пониманию продолжались весь остаток дня (а если возникала необходимость, то и ночью тоже).

При этом я никогда и ничего не читал о психоанализе (за исключением «Введения в психоанализ» Фрейда – задолго до того, как сам с этим столкнулся), никогда не пытался изучать основы практики. Некоторые понятия разъяснил мне мой психоаналитик – я понимал их по мере того, как они становились прикладными во время работы со мной, в ходе самих сеансов, чтобы иметь возможность ясно сформулировать то, что со мной происходит, одним словом определить ощущение, откровение. Не берусь сказать, шло это от Лакана или от Фрейда (хотя, судя по краткости сеансов и нерегулярности их продолжительности, верх все-таки одерживала лакановская струя). Потому что мне необходимо было понять в общих чертах, иметь представление о способе эксплуатации вещей, узнать, как они функционируют. Только это. Минуло десять лет, я завершил свое лечение психоанализом и не испытываю больше никакого желания читать что-либо об этом.

А если бы я читал – что бы от этого изменилось? Полагаю, ничего. Мне не хотелось тратить еще больше времени на то, что и так занимало собою целиком всю мою жизнь на тот момент. Еще менее того хотелось мне обманывать себя насчет взаимных ролей, ведь целью было не контролировать работу моего психоаналитика (что было формой доверия к нему) и не достичь такого момента, когда я сам стану собственным психоаналитиком, а только понять изнутри (что на самом деле было формой доверия ко мне). И если психоаналитик и спас меня – то все равно в какой-то момент я должен был спасти себя сам, вытащить себя из этого опустошающего психического труда, когда все (любая мысль, реакция, порыв) начинало обладать неким сверхзначением.

⁽²⁾ Я сводил к психоаналитику свою семилетнюю дочурку, а потом мы пообедали в японском ресторане: она слышала, сколько я заплатил за сеанс (60 евро), и теперь хочет посмотреть на счет, оставленный на столе (43,50 евро). По ее мнению, все должно быть наоборот. Потому что без пищи можно умереть, а психоанализ всего-то помогает раскусить, у кого какой характер.

⁽³⁾ Последняя допущенная мною оговорка: я сказал когда он умер вместо когда он родился; речь шла о детях.

А вот последняя оговорка из существенных: сказал я возвращаюсь вместо я собираюсь, и тут речь шла о моей ближайшей поездке в Бельгию. Тут надо бы отметить вот что: даже если некоторые оговорки кажутся существеннее других, ни одна из них не раскрывает того, о чем бы уже не было всем и без нее известно (или чего-то, оставшегося уже в прошлом и не имеющего значения). В этом смысле они существенны лишь для других (но и тут не несут в себе ничего фундаментального).

⁽⁴⁾ С чего именно начинает развиваться та или иная фобия? Вызывает ли ее конкретное событие или повторение одного и того же события? А если фобию в один прекрасный день получается преодолеть, так ли важно, что ее вызвало?

Шансы, что фобия реализуется в реальной жизни и приведет к смертельному исходу, весьма незначительны – ибо проблема именно в страхе, появившемся случайно или вследствие чего-либо. В этом смысле не имеет значения, у какой из них больше причин возникнуть – у бронтофобии (боязни грома) или аэрофобии (боязни самолетов), а может быть, у агорафобии (боязни открытых и общественных пространств) или эметофобии (боязнь рвоты), где риск смерти приближается к нулю. Фобии – это не вопрос рассудка или здравого смысла: разберите их по косточкам, поставьте во главу угла (женщина, которая боится бананов, или мужчина, впадающий в столбняк при виде спрута) и узнайте их значение – это не изменит их наличие или отсутствие, не поможет с ними справиться (только облегчит их расшифровку).

Бывают и такие фобии, которыми мы не страдаем (однако иногда лучше рассмотреть то, чего нет, нежели то, что есть): множественные вероятности делают все относительным, смещают вещи по отношению к их контексту; впору расширить историю неврозов, составив целый дополнительный список (он ниже – названия классифицированы по принципу энтомологов или ботаников):

Ангрофобия, боязнь поддаться гневу.

Апейрофобия, боязнь бесконечности.

Атазагорафобия, боязнь быть забытым.

Бутирофобия, боязнь сливочного масла.

Херофобия, боязнь испытать счастье.

Цианофобия, боязнь синего цвета.

Гаптофобия, боязнь прикосновений.

Гипенгиофобия, боязнь ответственности.

Неофобия, боязнь нового.

Стасофобия, боязнь того, что придется стоять.

Пантофобия, боязнь всего, что может произойти.

Список бесконечен, подставляй любое слово (помимо уже названных, свои имена получат любые фобии в день своего возникновения): страх дождя, страх шерсти, садовых гномиков, страх почесаться на людях, страх слишком длинных слов, дыр, ветра, часов, цифры 4, или что спутник рухнет вам на голову, или страх лечь прямо на ящерицу, и вот самый ультимативный, всеобъемлющий страх: страх испытать страх (фобофобия).

⁽⁵⁾ Цепочки травматических событий, способных подстегнуть ОКР и послужить отправной точкой для исследования:

Войти в комнату родителей, когда они там занимаются любовью, чтобы они сейчас же прекратили.

Выстрелить из пластмассового водяного пистолетика в собственного отца, чтобы он в тот же миг умер от инсульта.

⁽⁶⁾ Оценка ОКР в зависимости от тяжести (по шкале из 10 баллов):

Ставить ботинки рядышком, чтобы правый чуть-чуть выдавался вперед левого 1.

Выключать свет, симметрично нажимая на выключатель указательными пальцами левой и правой руки 2.

Брать любую вещь, надавливая с одинаковой силой большим и указательным пальцами 2.

Вычеркнуть неудачное слово, чтобы сразу же найти его безошибочный аналог 3.

Ровненько раскладывать свою одежду на полу 3.

Провести мокрым пальцем по слову, написанному авторучкой, чтобы размазать чернила по бумаге 4.

Плюнуть от души на последнюю сигарету, погасшую и уже лежащую в пепельнице, когда

рот примерно сантиметрах в сорока от нее (расстояние не имеет никакого значения) 5.

Посмотреться в зеркало, прежде чем выйти из ванной комнаты, состроив приветливую, в крайнем случае безразличную физиономию 6.

Переформулировать фразу, но так, чтобы собеседник не смог заподозрить, что дело на самом деле в ОКР, а решил бы, что и вправду есть причины ее переформулировать 7.

Запрыгнуть с ногами на кровать, сперва подпружинив на полусогнутых ногах на полу 8.

Замазывать фломастером букву, чтобы явно проступили ее очертания, не порвав при этом бумагу 9.

⁽¹⁾ За все сорок четыре года своей жизни я так и не побывал в Лос-Анджелесе и не знаю, случится ли мне побывать там в следующие сорок четыре. Есть города, куда я, должно быть, никогда не поеду, города, которые так и останутся просто названиями: Каракас, Куала-Лумпур, Анкоридж, Владивосток, Сидней, Чикаго, Кейптаун. Неизвестные точки на географическом атласе.

Не нужно специально выбирать город, в котором попробуешь пожить, ибо тут играет роль не столько конкретный город, сколько желание сменить локацию, стремление пожить где-то в иных местах, чтобы поискать там нечто такое, чего, как мы думаем, нам не найти здесь – в том месте, где мы ведем привычную жизнь. Я живу не там, где родился, и мог бы жить еще где- то: чтобы узнать то, чего не показывают фотки и иллюстрации, найти то, за чем сюда приезжали, понять о себе нечто такое, что можно узнать только там. Точки на географическом атласе – как возможности самопознания.

⁽²⁾ Я у окна, из которого открывается вид на Рим, и от любования этим городом на меня накатывает порыв счастья. И одновременно – сожаление оттого, что я никогда не буду жить здесь. Разве только в краткие периоды вот такого порыва – в котором я пребываю вечно.

⁽³⁾ Только что я купил квартиру в Париже, мне тридцать семь лет. Впервые в жизни я приобретаю недвижимость. Я вышел от нотариуса и, прогуливаясь по улицам, осматриваю город, думая вот о чем: а вправду ли именно здесь я хочу жить.

⁽⁴⁾ Образ (возможный), каждый раз возникающий перед взором того, кто поглощает тартар: настанет день, когда весь тартар, съеденный за много лет, вдруг полезет обратно через поры кожи непрерывным потоком (как будто из мясорубки, выдающей фарш, но через микроскопические дырочки во всем теле).

⁽⁵⁾ Распрощавшись с сигаретами, я набрал восемь килограммов, это результат кувады[9] моего третьего ребенка. Стоя перед зеркалом, я стараюсь принять такие позы, чтобы набранный жирок выделялся повыигрышней, жировые складки, брюшко. Нечто вроде бодибилдинга толстячка.

⁽⁶⁾ Термин FOMO (Fear of missing out) указывает на большее расстройство, нежели просто социальная тревожность, связанная с соцсетями – хотя в первую очередь он означает именно это – и страхом пропустить важную информацию, событие, которое в этот самый момент происходит где- то далеко, в Сан-Франциско, Токио или Вануату. На фоне сотни возможных способов прожить жизнь как на всех этих картинках присутствует и страх никогда не попробовать их на вкус, не пережить их, страх упустить что-то более значимое: а так ли мы живем, как хотим жить? Впору дополнить этот акроним: FOMYL – Fear of missing your life[10].

⁽⁷⁾ Где все происходит? У меня, поселившегося вдали от родного города (Брюсселя), иногда создавалось впечатление, что все происходит именно в нем, а не там, где я жил (в Париже). Однако выбранный мной для жизни город действительно больше, и он лучше подходит к выражению «там, где все происходит». Но проблема ведь не в размерах и площадях: если б я переехал из деревни в мегаполис, впечатление было бы примерно таким же. Тут важно скорее то, что я – единственный в семье, кто вообще переехал, ведь там, а не здесь проходит жизнь моей семьи (не имеет никакого значения тот факт, что члены семьи видятся друг с другом не чаще, чем со мной, так как я регулярно навещаю их): факт заключается в том, что я там не живу.

Такое ощущение со временем сгладилось не только потому, что моя семья увеличилась здесь, но и потому, что я хоть и с трудом, но все-таки понял простую истину: для меня все происходит там, где я сейчас.

⁽⁸⁾ Когда мне исполнилось девятнадцать лет, я целый год просидел (иногда полулежа) на диване в гостиной матери, где тогда жил, замкнувшись там, растекшись среди мебели. Это был период отступления, вообще вне мира, вне его круговорота; по жизненной шкале это эквивалентно дивану, на котором бездельничал Обломов в одноименном романе. Однако моя недвижность не была мечтательной летаргией, идущей от лени или праздности, – нет, это были парализующие размышления, через силу, о смысле жизни, с целью придать его именно моей (множество вопросов, окутывавших смысл словно мантией, создававших завесу густого тумана), и о том, что мне конкретно следует делать в жизни (выбранное мною изучение литературы не выглядело удовлетворительным ответом).

Я отчетливо сознавал, что, дабы вырвать себя из этого состояния, нужно было инициировать движение (выход не мог бы найтись, останься я в том неподвижном состоянии), побороть бездеятельность (как у тех, кто пролежал слишком долго и теперь должен напрячь все мускулы), и больше других вопросов внимание к себе требовал один: получится ли у меня преуспеть в жизни. Я чувствовал себя одним из тех прилипал, какие бросают в оконное стекло, чтобы они приклеились к нему и потом медленными движениями, теряя всякую форму, сползали вниз. Ибо и мой период, по примеру обломовского, переживался не как каникулы и счастливый отдых – нет, но как драма (с вялотекущим процессом дистилляции, без особых мучений). Еще я задавал себе вопрос – насколько весь этот сидячий период соотносился по времени с кругосветным путешествием. Сколько за то время, что я просидел, можно проехать километров, сколько стран посетить или вообще объехать весь мир? При этом не зная, получил бы я больше ответов на свои вопросы, если бы все это проделал в действительности.

В течение дня люди, приходившие в дом, на минутку-другую присаживались напротив меня, чтобы побеседовать, немного отдохнуть, когда уже сделали одно дело и пока еще не перешли к другому; я восседал с видом гуру, а они как будто хотели попробовать ответить на мои вопросы или разделить со мной мое состояние. Ибо как возможно разделить чей-нибудь энтузиазм, так можно разделить с кем-нибудь и его полнейшую безынициативность.

⁽¹⁾ Я лежу на диване, просыпаюсь, у меня на груди ребенок: мой первенец, его вместе с Е. привезли из родильного дома. От мысли, что теперь на мне пожизненная ответственность за него, меня охватывает настоящая паника.

⁽²⁾ Моя четырехлетняя дочка показывает пальцем на улицу, где стоит мотоцикл, и говорит: Вот однажды я влезу на такой и уеду с каким-нибудь незнакомцем. И я вдруг предвижу всю эту сцену из будущего: оба они на пятнадцать лет старше, и она прямо так и поступает (но при этом рассчитывая на то, что отвечаю за нее все-таки я).

⁽³⁾ На фотографии – я, пятилетний малыш, заснувший в школьном дворике; прикорнув, я обнимаю деревянную собачку. До самого недавнего времени я был уверен, что это фото сделано на тротуаре за пределами школы, и никак не мог понять, кто же меня сфоткал, как этот снимок попал в семейный альбом и как вообще вышло, что меня забыли одного посреди улицы. Теперь я знаю, что все это не так, но, когда я смотрю на фотографию, я думаю только о своей версии, к которой так привык: меня здесь просто забыли.

⁽⁴⁾ До десятилетнего возраста я рос вместе с родителями – они, хоть и разошлись, продолжали жить вместе. В то время такое было не очень понятно – ни с логической стороны, ни с эмоциональной. Семья разобщенная, но при этом существующая вместе, оставшаяся такой и после распада (кое-что поменялось) благодаря покладистым характерам каждого из ее членов и обоюдному желанию проявить эмоциональную гибкость. Мой семилетний сын, впервые увидев моих родителей, приветствовавших друг друга словом Здравствуй! с удивлением спросил их: Так вы знакомы?

⁽⁵⁾ В гараже – деревянный сарай в глубине сада – отец учит меня химии, это активная связь «отец – сын». Я внимательно слежу, как и в каждое субботнее утро, но мне не хочется сюда приходить. Еще через несколько недель, однажды ночью, весь химический инвентарь будет уничтожен уличными котами (на сей раз в ответе за все именно они). Я тут ни при чем – и все-таки чувствую себя виноватым: ведь это меня устраивает.

⁽⁶⁾ Мой отец происходил из семьи, где было семеро детей, родился во время Второй мировой войны, неподалеку от Бордо – там тогда нашли приют мои дедушка с бабушкой, – и обратно в Бельгию его перевезли в корзине, и поэтому он считал, что, по сравнению с братьями и сестрами, ему в первые месяцы жизни всего недодали. Моя мать же полагала, что все было не так драматично, как он себе навоображал, а путешествие в бельевой корзине так и считала просто великолепным. Но, чтобы избежать в будущем зависти между собственными детьми, она решила обходиться со мной и двумя моими сестрами одинаково, начав с того, что установила равный для всех период кормления грудью: два с половиной месяца.

⁽⁷⁾ У вас могло быть счастливое детство, или вы можете решить, что у вас было счастливое детство (после того как проанализировали, обсудили с близкими, которые «в теме» насчет того времени, помнят объективные факты). Так же верно и обратное.

А может, у вас было одновременно и счастливое, и не очень счастливое детство, и это ближе к правде: познать элементы счастья и несчастья в совокупности. И пережить это. Подобный опыт может оказаться немаловажным критерием: способность жить дальше, не оказавшись безвозвратно раненным, и наоборот – не чувствуя себя навсегда застрявшим в этом периоде, как будто ничто не способно превзойти его в совершенстве счастья.

⁽⁸⁾ У алтаря святилища Камегайке Хатимангу в Сагамихаре, в Японии, ежегодно 4 апреля (День детей) в буддийском храме Сэнсо-дзи к северо-западу от Токио два борца сумо берут каждый по младенцу, которым от роду полгода-год, сжимают в руках и встают напротив друг друга перед публикой фестиваля Накидзумо, старинного – он проводится уже четыре сотни лет. Новички в борьбе сумо, повернувшись лицом к публике, мягко тормошат младенцев, и победителем считается тот, чей ребенок заплачет первым. Если младенцы не хотят плакать или плачут не очень громко, их подбадривает жрец святилища, исполняющий роль судьи: «Наки! Наки! Наки! (Плачь! Плачь! Плачь!)», иногда приближаясь к ним с маской демона на лице. Если оба младенца заплакали одновременно, выигрыш достается тому, чей плачет громче. Дети, родившиеся со здоровыми легкими, могут очень громко реветь, это значит, что они вырастут крепкими, а их плач отгоняет демонов. Считается также, что борцы сумо приносят счастье детям, которых им удается заставить заплакать.

Но в других регионах иначе: выигрывает тот младенец, который начинает плакать последним или не заплакал вовсе. Ни слезинки – а ведь сумотори тормошит его уже отнюдь не так мягко, судья вопит, машет руками перед его глазенками, надев красную маску, а младенец летает по воздуху среди шума и гвалта в руках незнакомца, а родители далеко, там, в толпе зрителей. И никто не способен оценить и понять: такой младенец мог бы быть самураем, жить вдали от суеты мира, возвыситься над всем бренным. А может, он – реинкарнация старой души, знающей, что боли напоказ не бывает, и его сила в инстинктивном личном правиле: никогда не плакать на людях.

⁽⁹⁾ Для моей матери ее отец был также и матерью, она очень часто так и говорила. Я никак не мог понять, кем же тогда была ее мать: ее отцом? Второй матерью, тетей? Следующему поколению такая связь не передалась: мой дедушка (по материнской линии) никогда не был моей бабушкой (по материнской линии).

⁽¹⁰⁾ Чтобы позвать дядю или тетю, в нашей семье принято было перед именем произнести Дядя или Тетя. С некоторых пор мой отец, здороваясь с моей матерью, называет ее Тетушка Жанин (Жанин – так зовут мою маму). Мне в этом видится отрицание их прошлой связи «муж-жена». Моей матери это тоже кажется странным – каким-то прозвищем, и даже неуместным. А вот отец считает, что в этом есть что-то ласковое: семья ведь.

⁽¹¹⁾ Я воображаю, как мои дети могли бы оставить в утробе Е., на внутренней стенке, некий оттиск для следующего ребенка, которому суждено провести там девять месяцев, этакий месседж, похожий на наскальную живопись или рисунок на стене.

⁽¹²⁾ И снова я думаю о человеке, с нежностью прижавшем к груди яйцо, – потому что мне рассказывают о ребенке, у которого яйцо стало любимой игрушкой. Он повсюду таскает его с собой, выделяет из других своих игрушек, очень внимательно следя за тем, чтоб ненароком не разбить его. Яйцо всегда при нем – ночью в кровати он спит, подложив его под себя; на столе во время перекуса он кладет его на край тарелки, чтобы на него поглядывать; на прогулке оно в кармане его куртки, иногда он носит его в руке или держит рядом с собой, чтобы поиграть с ним, со своим яйцом, которое поборет и динозавра, и льва.

Его родители каждую неделю варят другое яйцо и, остудив и просушив, заменяют им прежнее, треснувшее или потерявшее за это время кусок скорлупы. Ждут, пока их дитя заснет или яйцо окажется где-то не рядом с ним, и подменяют его. Потому что время пришло – пусть даже никто не знает, сколько в пределах разумного можно хранить крутое яйцо вне холодильника, а уж тем более в теплых руках ребенка, который сжимает его, всюду таская с собой. И все ради того, чтобы игрушка всегда была как новенькая – ведь для них это тоже его игрушка.

Много лет спустя я смотрю перформанс одного художника – и вот он на глазах у публики высиживает сразу целый десяток яиц в кубе из плексигласа во дворце Токио (Абрахам Пуаншеваль, перформанс так и называется «Яйцо»), и спустя три недели ему удается заставить вылупиться одного цыпленка. Я обнаруживаю, что отношение к яйцу может быть связующим звеном между людьми, даже если оно принимает различную форму для каждого (нечто вроде общины яйца).

⁽¹³⁾ Мы с моей пятилетней дочерью готовим мармелад из плодов айвы – после того как мы эти плоды собрали, процесс занимает целые часы, требует многих этапов и нескольких кастрюль. Наконец закончив, я не хочу, чтобы она его несла на следующий день в школу: это выглядит уж слишком от «отца-домохозяина». Я к этому отношусь совсем не по-скандинавски.

⁽¹⁴⁾ У меня минута сомнений, я ставлю диск – Гленн Гульд исполняет Баха (партиты, прелюдии и фуги), это меня успокаивает. Я воображаю, что мой мозг – дерево, а музыка Баха – колышки вокруг него, они его поддерживают, позволяют не потерять форму.

⁽¹⁵⁾ Только что в Париже родился мой сын, я становлюсь отцом в первый раз и думаю, что он должен расти в Брюсселе (а если я ничего для этого не предприму, он вырастет в Париже). Эту очевидную истину, нелогичную, зато в эмоциональном плане несомненную, сложно объяснить Е., которая спрашивает меня – почему (она родилась в Париже и всю жизнь там прожила). Я подыскиваю объективные причины: больше деревьев, до сельской местности от центра добираться всего полчаса, а если вы кого-нибудь толкнули в супермаркете, то он же еще и извинится раньше вас (полная противоположность Парижу, где вы всегда виноваты, даже если толкнули вас); более гармоничный способ побыть вместе, а ведь ребенку понадобится максимум нежности и теплоты. Как будто Брюссель – очарованное, защищенное место в мире, край единорогов и эльфов. Или уж тогда причины субъективные: здесь я вырос, и, в общем-то, здесь расти совсем неплохо (даже если другие росли в других местах).

Будь у меня возможность выбора, где расти, я выбрал бы его. Я был счастливым ребенком и воспоминания об этом храню в душе, хочу хранить их и дальше. Другого детства я не знаю – только мое собственное, и перед лицом неизведанного – то есть того, что у меня теперь свой ребенок, за детство которого я в ответе, – быть счастливым означает пройти через то же самое.

Вопрос не решается на протяжении нескольких недель. Е. всегда стремится понять, я тоже. Пройти через это же — не означает же, что надо пережить в точности то же самое, что когда-то и я в Брюсселе? Не в точно таком же порядке (его детство не должно выглядеть как паломничество по местам моего детства), но в таких же общих рамках, в тех же условиях, ставших необходимыми для счастливого детства? Я люблю Париж, но в своей новой роли отца предпочту Брюссель. Глядя на наполовину убежденную Е., я говорю себе, что это невозможно объяснить – тут нужно почувствовать.

Я смотрю, как он спит (его только привезли из роддома), его ровное дыхание, заставляющее крошечное тельце вздыматься и опадать, успокаивает меня: с ним все хорошо. И одно первичное чувство тут же взывает к другому, один элемент, вписанный в плоть, взывает к другому элементу, вписанному в плоть, – и тут уже неважно, объективные причины или же субъективные, можно это доказать или нельзя, – все равно: Брюссель превыше всего. Но если конкретно – что ж такого в этом городе, помимо всем известного?

Я ищу образы, я их перечисляю в уме: места моей молодости, дом со столиком для пинг-понга в глубине садика, парк на той же улице через дорогу, стайки божьих коровок, каждое лето сидевшие на ветвях всех деревьев, – да я и у себя в комнате ловил их сотнями; школа и стоявший там большой чемодан для забытых предметов – я заглядывал туда поинтересоваться, не найду ли чего-нибудь; у бабушки с дедушкой – место для катания на детских саночках и другое – откуда мы с кузеном бросали в прохожих полиэтиленовые пакеты, сперва наполнив их водой. Моменты, выбранные как эмоциональный best-of, к которым можно прибавить воспоминания любого, кто тоже провел детство в Бельгии и расскажет мне о нем, и сомкнет это идеальное представление о детстве – книжный трюк на полпути между «Приключениями Тома Сойера» и комиксами про Квика и Флюпке. Это как история друга, ездившего в школу верхом на пони: когда он приезжал на уроки, привязывал пони к ограде, а когда уроки заканчивались – отвязывал, чтобы поехать домой. И картинка в моем воображении – а почему бы и нет, ведь и мой сын, живи он в Брюсселе, тоже мог бы ездить в школу на пони (что весьма маловероятно), кататься на санках, отлавливать божьих коровок, кидаться пакетами с водой; как будто все это могло происходить только там и больше нигде. Нежная полнота совершенства – вот в каком состоянии я пребываю: защитить от бед сына, жену, мои руки вырастают, становятся гигантскими и накрывают дом наподобие крепостных валов, образуя вокруг него еще один, вроде неприступной крепости.

Что касается Е., она больше не старается понять, оставив меня наедине с так и не решенным вопросом. Потом в какой-то момент это слабеет до такой степени, что через десять месяцев рассеивается совсем, встав у меня в мозгу на нужное место; словно беременность, продлившаяся чуть больше обычной, способ интегрировать в мою жизнь произошедшее в ней важнейшее изменение. Отцовство стало для меня привычным, я понимаю, что счастливым ребенком можно быть всюду. Мой сын с каждым днем становится все более индивидуальным существом, не самостоятельным, но единственным в своем роде. Ребенок счастливого вида, он уже начал свое детство независимо от того, каким его представлял себе я.

⁽¹⁶⁾ Шансов быть идеальным родителем становится все меньше по мере того, как дети вырастают, и тут не поможет никакой анализ, осознание, что вы чего-то не сделали, что не были воспроизведены какие-то схемы: по статистике, наступает момент, когда совершаешь ошибку (и, вероятно, она превратится в поведенческую модель, то есть будет повторяться). Моя мать предупреждала меня, что со мной тоже так случится (при этом не зная, готовит ли она меня к будущему или втолковывает, что никакой упрек в чем-то таком, что осталось в прошлом, не заслужен). И вот я, имеющий троих детей – младшему годик, старшему десять, – уже начал совершать ошибки, совершу и другие.

Поняв это, надо подумать о том, чтобы остаться в категории ошибок приемлемых, поправимых, легких казусов-сожалений на обочине желания воспитать детей как следует. Разница между желаемой решимостью и результатом, между идеей и ее конкретным воплощением, позволяет измерить в обратной пропорции способность быть хорошим родителем или иметь педагогическую интуицию. А кроме того, есть же еще и случай с Такаюки Танука.

Сорокачетырехлетний Такаюки Танука, взяв семилетнего сына Ямато в поход, хочет втемяшить ему, что негоже кидаться крупными камнями в машины и в людей, тем более что в школе его за это уже отругали. Он неожиданно останавливает свою машину – показать ему, что может и напугать, если рассердится, – высаживает сына на обочину дороги вдоль лесного массива Хоккайдо и газует, делая вид, что уезжает. Ямато бежит за автомобилем, кричит ему вслед, но напрасно, – и, когда Такаюки Танука, проехав метров пятьсот, разворачивается и возвращается, надеясь, что преподал мальчику примерный урок, того уже нигде нет.

Это совсем не то, чего он хотел: и вот он зовет сына, ищет его, но все тщетно. Каждая минута кажется вечностью, тем более что на севере очень холодно даже в мае: на рассвете температура около 4⁰С, и здесь, в гористой местности, нередко попадаются медведи. Сто восемьдесят солдат, спасатели, пожарные, полиция и добровольцы мобилизованы для поисков, привлечены собаки и конная полиция, но безуспешно. Вся страна в тревоге ожидает, чем это кончится, на растерянного отца обрушивается град критики. Проходят дни – четвертый, пятый, шестой.

И тут наконец один солдат обнаруживает Ямато в убежище внутри тренировочного военного лагеря, где тот укрылся, прошагав долгий путь в ночи – пять с половиной километров – и не встретив ни души. Он выжил, поскольку пил воду из крана, стоявшего на улице возле убежища, а ночью грелся, свернувшись калачиком меж двух матрасов, чтобы сохранить тепло, и с тех пор ничего не ел – но при этом не теряя надежды, что семья отправилась на его поиски – ибо, несмотря на правдоподобие своего фальшивого наказания, он знает, что его бросили не по-настоящему (позже он поймет, что бывают и настоящие попытки бросить собственного ребенка – но это происходит совсем иначе). Пресс-секретарь Сил самообороны докладывает о завершении дела японскому пресс-агентству, а в это время Ямато уже везут на вертолете в больницу, где его обследуют, и туда же к нему прибегают родители. Плачущий Такаюки Танука с облегчением приносит извинения, говоря: Прошу тебя простить меня за то, что заставил тебя страдать по моей вине. Сын отвечает ему: Ты добрый папа. Я прощаю тебя. Перед телекамерами Такаюки Танука снова изображает раскаяние, он извиняется перед школой, в которой учится его сын, перед спасателями, перед всем миром за причиненные беспокойства. Потом кланяется в пояс, сокрушаясь, что совершил ошибку, понимает тотальную разницу между идеей оставить сына на время и получившимся результатом (при том что местная полиция все-таки сообщает об этом случае в органы опеки).

Я рассказываю историю Тануки одному своему другу как случай исключительный, из области фантастики, но его родители поступили точно так же: в тот день, когда он проявил наглость, они высадили его на обочине дороги, а сами поехали дальше. Он же, вместо того чтобы углубиться в лес, поднял руку, остановил другую машину и, сидя в ней, обогнал машину родителей, которые остановились, отъехав чуть-чуть подальше. Ничего никогда не бывает таким уж далеким или странным, даже если таковым и покажется.

⁽¹⁾ Я рассматриваю в зеркале свои волосы, которые постепенно теряю, и теперь идея устроить большой праздник прощания с собственной шевелюрой уже не кажется мне такой уместной. Потому что их еще достаточно и потому что не всегда есть до и после потерянного волоса (но состояние между ними, в котором я как раз нахожусь).

⁽²⁾ Я только что подстригся, моей семилетней дочурке это кажется совсем незаметным, по ее мнению, я ничего не состриг. Вдруг она понимает, говорит мне, что на самом-то деле я много не состригаю, чтобы зря не транжирить. Как будто речь о каком-нибудь редком товаре.

⁽³⁾ Переписка между моим семилетним сыном и маленькой мышкой:

Мышка, у меня выпал первый молочный зуб, надеюсь, тебе не хватает именно его. Я тебя люблю. Дариус.

Ломаю себе голову, что бы ему такое сказать, чтоб он подумал: именно его зуба не хватает мышке. Не хватает для чего?

⁽⁴⁾ Воскресным вечером я возвращаюсь в пансион, мне пятнадцать лет. Я уезжал с девушкой на уик-энд, и мне не хочется, чтобы пара-тройка моих товарищей, возможно, знающих об этом, обсуждали со мной прошедшие выходные. Из застенчивости я нарочно вызываю у себя рвоту, чтобы отвлечь их.

⁽⁵⁾ Мне семнадцать лет, у меня гастроэнтерит, и меня вырвало мусакой, приготовленной мамой. Ей очень обидно; раздражает ее не столько мое состояние, сколько то, что я изверг из себя ее блюдо, приготовленное с любовью (или читай – саму ее любовь). Повторять еще раз, что все дело в гастроэнтерите, нет ни малейшего смысла.

⁽⁶⁾ У Делёза ногти были длинные и необрезанные, – он сам не мог объяснить почему и ничуть не скрывал (они ему иногда служили для расчесывания волос). Некоторые упорно допытывались, что же все-таки это может означать, и один из его друзей даже дал свою интерпретацию в специальной статье: это знак отличия, подчеркивание собственной уникальности, вроде черных очков на Грете Гарбо. Делёза слова очень обидели: ведь его друг выбрал самую невзрачную версию.

Были и другие возможные версии. Он мог и впрямь отращивать их, чтобы всегда иметь при себе инструмент для причесывания. А может, он этим хотел походить на знатных и образованных китайцев, которые не состригали длинный ноготь на мизинце, а иногда и на большом пальце, показывая тем самым, что они – интеллектуалы. А вдруг речь тут о когтях, о «становлении-животным» – понятии, введенном Феликсом Гваттари. Или его ногти были конкретным воплощением формы ризомы, его важнейшим понятием на концах пальцев, о котором он говорит, размахивая руками, и корни эти узловатые, разрастающиеся многословием.

Делёз отвечает своему другу, подсказывая тому еще и другие возможные интерпретации: их всегда стригла мне мать, и это связано с Эдипом и с кастрацией (интерпретация гротескная, но психоаналитическая). Или по-другому: не нужно есть собственные ногти, ведь они принадлежат тебе; если любишь ногти – объедай их у других, коли есть охота и возможность (интерпретация политическая). А вот еще одно умозаключение (его можно сделать, присмотревшись получше к подушечкам его пальцев): потому что мне не хватает обычной защиты для подушечек пальцев, поэтому прикосновение кончиком пальца к предмету и особенно к ткани прошивает меня острейшим и болезненнейшим содроганием нервов, что требует защиты посредством длинных ногтей (интерпретация тератологическая и избирательная).

А вот друг-то его не подумал обо всем этом. Как и о том, что объяснять свое поведение больше всего прав у того, кто так себя ведет.

⁽⁷⁾ Толстая кишка – это жесткий диск, второй мозг, глубже всего связанный с лимбической системой. В кишке копятся личные архивы, полнота пережитого, но в иной форме – не в образах или чувствах, накапливаемых нейронами: она хранит их в форме элементов удовольствия или отвращения, поглощения или отторжения, совместимости или опасности. На ней запечатлены стигматы высот и низин, травм и страхов, оставивших свои оттиски на тканях; это бессознательная память внутреннего слоя, интимная «черная память», нечто такое, что не поддается пониманию и не может быть передано (в моем случае это не самый здоровый и правильно функционирующий орган, у каждой жизни свой предел).

⁽⁸⁾ Задаю себе вопрос: а если передо мной на стол взять и выложить в ряд несколько толстых кишок, смогу ли сразу узнать, какая из них моя.

⁽⁹⁾ Иногда мне кажется, что существует такая болезнь – угревая сыпь мозга (есть некоторые вещи, которых на самом деле не бывает, но в их придумывании скрыт определенный смысл). Искривление его внутренней стенки в подростковые годы – оно портит причинно-следственные связи, вид нейронов, создает бугорки, покраснения, вызывает короткие замыкания между соединениями нервных клеток, изменяет их положение. Определенный период, оставляющий следы внутри некоторых душ, как у других остаются шрамы на коже.

⁽¹⁰⁾ Что по-настоящему странного в отроческих годах – неудержимая жажда самоутверждения, когда внешностью при этом не похвастаешься: проблемы с кожными или подкожными прыщами могут испортить впечатление солидности. Разве что имеешь дело с таким же подростком – ибо хоть каждый и полагает, что у него-то с прыщами будет не так, лучше, чем у других, тем не менее все проходят этот период, когда прыщи появляются и потом исчезают бесследно. В том пансионе, где я жил с тринадцати до шестнадцати лет, существовало негласное правило: если у вас их нет (по разным причинам: преждевременного или запоздалого развития, прошли они у вас или отступили лишь временно), значит, они у вас были или еще будут. В основе всего должно лежать великодушие – поступать так, как будто ничего не произошло.

⁽¹¹⁾ Я лежу на кровати в отделении скорой помощи, я провел ночь под наблюдением после приступа сильной аллергии. Прекрасно выспался. Придумываю историю о человеке, который хорошо спит только в отделениях скорой помощи.

⁽¹²⁾ Под вечер он входит в здание больницы и на ресепшене протягивает свое удостоверение личности, называет причину обращения. Говорит, что ему нехорошо, ему кажется, что у него пневмоторакс. Он должен придумать другую причину обращения и подыскать другое отделение скорой помощи, отличные от прошлого раза (месяц назад – в другом отделении – это был отек, и он не знает, объединены ли в одну базу данных обращения в неотложную медпомощь). Он знает, что хорошо поспит здесь, выспится всласть, и ему не помешают суета входо-выходов, медсестры, пациенты, которых привозят пьяными или орущими посреди ночи, и наплевать на забор крови, на продолжительное наблюдение врача, и что заставят принимать таблетки, и поставят капельницу, и скудно будут кормить. Только здесь он спит хорошо. Почему, он и сам не знает – но ждет этого, и ему хочется спать. Ему не хватает сна – вот в какой неотложной помощи он нуждается (даже если ее в таком виде не формулируют).

⁽¹³⁾ Раздумывая над ресторанным меню, я спрашиваю себя, в каком блюде меньше риск содержания невыявленного аллергена, из-за которого я не так давно угодил в больницу – меня увезли на скорой. Выбираю сыр моцарелла с томатами. И уже подумываю: а не придет ли такой день, когда мне поневоле придется питаться только сыром моцарелла с томатами (или пиццей). Это меня не огорчает.

⁽¹⁴⁾ В пансионе, когда мне было тринадцать лет, преподаватель физкультуры установил правило: выполняя упражнение наклона к пальцам ног, следует ориентироваться на соотношение 10/20. Если превосходит, тебе за каждый сантиметр начисляется один лишний пункт. И точно так же каждый сантиметр в расстоянии разрыва, если коснуться пальцев ног не получается, означал минус один пункт. У меня никогда не было среднего результата. Бывают минуты, когда я, наклоняясь, вспоминаю об этом – что некоторые вещи могут иметь произвольное исчисление (теперь мне и до среднего далековато).

⁽¹⁵⁾ Воспоминания – больше, чем просто элементы прошлого: это элементы определяющие. Иначе их бы не помнили.

⁽¹⁾ Бывают веские причины иметь отдельную спальню: невыносимый храп соседа, бессонница, болезнь, заразная или требующая полной изоляции, невыносимый храп собственной персоны (из-за которого уже вам самим приходится спать отдельно), ребенок, ставший кошмаром из-за того, что занимает в кровати слишком много места. А есть одна субъективная, появившаяся раньше прочих, причина: привычка спать в постели одному, которая выработалась за всю предшествующую жизнь.

⁽²⁾ Одна из ночей станет поворотной, и я вдруг осознаю, что, быть может, я реже спал один, чем с кем-то. И тогда внезапно спать в одиночестве покажется чем-то новым или утраченным, забытым, что я вновь обрету.

⁽³⁾ За почти шестьдесят лет брака мой дедушка (по материнской линии) спал не больше десяти ночей отдельно от бабушки (по материнской линии). Он был адвокатом, человеком начитанным и обольстительным. Она не отпускала его одного за границу, опасаясь других женщин; и сама тоже считала, что проводить выходные с друзьями-мужчинами рискованно для брака. На следующий день после бабушкиной смерти я видел, как дедушка рыдает и не может остановиться, без нее он чувствовал себя никчемным. Впервые за фигурой дедушки я разглядел мужчину. Он отправился следом за ней спустя восемьсот тридцать ночей.

⁽⁴⁾ Стоило бы придумать телефонную линию, доступную все двадцать четыре часа в сутки, – для истолкования снов, что-то вроде help desk или hotline (горячей линии) для тех, кто не ходит к психоаналитику, не имеет понимающего собеседника, с которым мог бы обсудить странное сновидение, возможности его интерпретации (близкие не в счет – нет квалификации, не говоря уже о том, что рассказ о ваших снах никого не интересует). А так – было бы достаточно просто позвонить в такую службу, встав с постели, чтобы рассказать подробности сна и получить указания, пути-тропки к его пониманию.

Проснувшись ночью от необычного сновидения, я не позвонил психоаналитику, которого мне уже приходилось посещать, а поскольку такой службы не существует, мне придется подождать, пока я встречу какого-нибудь случайного заинтересованного человека, которому все и расскажу, но сновидение уже не будет так явно запечатлено в сознании, его детали станут размытыми и неточными, а желание или необходимость найти их смысл – не такими животрепещущими.

⁽⁵⁾ Храп можно рассматривать как стесняющее обстоятельство, которому хочется положить конец (тем или иным способом: покачать того, кто спит рядом; переложить его голову на подушке, разбудить каким-нибудь звуком). Или же можно относиться к храпу как к чему-то вроде очага в ночной тишине, живому пространству, к которому хочется приблизиться тому, кто чувствует себя слишком одиноким, куда прийти обогреться, прислушаться к мелодичным вариациям дыхания, оральным или назальным, – так смотрят на горящий огонь, и тогда ночь кажется мягче, теплее.

⁽⁶⁾ Есть еще одно выражение, недавно мною найденное, ставшее озарением – ибо точно называет элемент, присутствующий в моей жизни, но не вербализованный (усилившийся с рождением моих детей).

Дэвид Фостер Уоллес в своей статье об избирательной кампании Джона Маккейна говорит об одной аббревиатуре, принятой в среде журналистов: ODP – Opportunité de pioneer, то есть «Самое время покемарить» по аналогии с Opportunité de fumer — «Самое время перекурить»: тот момент, когда вдруг не только можно, но и нужно это сделать в целях оптимизации времени. В светлое время дня я часто понимаю, как мне хотелось бы иногда иметь такое вот ODP, чтобы перезарядить батарейки: еще в момент подъема запланировав время, когда я смогу прикорнуть, например, если дети ушли в школу и я остался один в квартире или в выходной – я уже встал, а теперь по очереди с Е. решаю поспать еще часочек.

Подобрать слово для названия поведения – значит лучше понять самого себя и выиграть время. Дальше речь может идти только об уместности и удобном случае, как выбирают окошки для наведения цели при стрельбе в тире: и вот ясное определение необходимости позволяет точно идентифицировать способ ее удовлетворения.

⁽¹⁾ Мне восемь лет, я спрятался за каменной балюстрадой парка напротив дома: я сбежал. Целый час я жду, не шелохнувшись, пока мой отец или кто-нибудь еще придет искать меня. Возвращаюсь. Спрашиваю себя: а заметили ли они вообще, что я сбегал?

⁽²⁾ Ради кого вообще сбегают? Ради себя, чтобы подышать воздухом, насладиться открытым пространством, просто дать деру, разом отбросив все будущее к чертям собачьим? Ради других, чтобы они заметили это? Или это лишь момент для тебя самого, в отрыве от всего остального: отклонение, кусочек безделья, способ броситься на поиски приключений, отдаться выдумке, сочинить молитву?

Ибо что говорят себе те, кто пребывает в состоянии побега: что они никогда больше не вернутся или все же вернутся, но позже? А может быть, они знают, что вернутся, но не хотят себе в этом признаваться, ведь если бежать, изначально понимая, что вернешься, – тогда разве это бегство, а не просто прогулка, маленькое путешествие? А когда сбежали – отправляются куда-нибудь конкретно или куда угодно, лишь бы не домой? До какого возраста такое можно называть бегством: до совершеннолетия (поступок ребенка) или для бегства не существует возраста?

Не является ли кризис среднего возраста взрослой формой бегства: бросить все, что есть (пару, семью, работу), не зная, получится ли вернуться? Другой способ добиться этого – прокрастинация: создавать такие временные промежутки, которые выходят из-под контроля внешнего мира.

Жить за границей, где угодно, только не в той стране, где родился, – это ли не форма бегства? Пусть не навсегда (на годы, десятилетия) – но речь о том моменте, когда решаются уехать, и имеет ли тогда смысл предупреждать об этом, стоит ли объяснять, как с вами связаться, или говорить, где вы? Главное, что вы сами знаете точно: там вас уже нет. И есть ли разница, если вы можете так же часто, как и прежде, видеть семью и близких, учитывая тот факт, что вы находитесь в другом месте? И если вы никогда не вернетесь – это тоже считать бегством или это уже окончательный отъезд?

⁽³⁾ Моя мать беременна, и они с отцом обсуждают, как меня назвать. Если родится мальчик, мой отец предлагает назвать его Шарль-Морис в честь Талейрана. А матери больше нравится имя Патрис — ей кажется, что это не так старомодно, но мой отец возражает, ему не нравится, что тогда у меня будут инициалы ПД[11]. Тогда отец предлагает Шарль-Эмманюэль (он знает кого-то с таким именем, кто живет в достатке, обладает силой спокойствия, а в гетрах выглядит как изящный отец семейства). Поэтому остается Шарль (от Carolus — сильный мужчина, императорский уровень) и Эмманюэль (что означает «с нами Бог»), Они приходят к согласию.

⁽⁴⁾ Моего дедушку по отцовской линии звали Жаном, а бабушку по отцовской линии – Мари. Моего отца зовут Жан-Мари (плод обоих родителей). По этой логике меня следовало бы звать Жан-Жанин.

⁽⁵⁾ Моей дочери двадцать месяцев, она смотрит на нас – на Е. и на меня, и у нее, словно крик души, вырывается: МаПа. Она связала нас в единое существо.

⁽⁶⁾ Правило – это предписание образа мысли или действия, налагаемое на кого-либо в определенном случае. Принцип же есть его подкатегория: это правило, определяющее типичный способ действовать и чаще всего соответствующее принятой моральной позиции («Ларусс»), В целом – это более личностная категория.

Свод правил – это некая рамка, в которой мы взрослеем, в которую встраиваемся; свод принципов – это некая рамка, которую мы создаем сами (и которая заменяет созданную до этого). В каком возрасте наступает эта точка перехода от поведенческих моделей, продиктованных другими, к собственной поведенческой модели, к правилам, установленным самим собой? Внезапный ли это переход или же постепенный, когда только потом, задним числом, отдаешь себе отчет в том, что это уже произошло? Или это плавное перетекание, текучее, происходящее поступательно с двадцати до сорока лет, превозносящее факт самой жизни? И какая часть таких вот откристаллизовавшихся принципов остается от тех правил, которыми мы руководствовались в самом начале пути?

⁽⁷⁾ Моей дочурке восемнадцать месяцев; когда она что-нибудь ест, она нарочно широко разевает рот, чтобы показать, что в нем. В ответ и я показываю, что у меня во рту (если я этого не сделаю, она затеребит меня, все равно заставит показать, поскольку в игре участвуют двое). Такое сообщничество идет наперекор главному правилу: есть нужно с закрытым ртом. Если бы она доросла до того, чтобы осознать это правило или разучиться так жевать, тогда игра с запрещенным сама по себе могла бы стать воспитательным принципом. Проще говоря, это нас забавляет (и кому какое дело, что тут нарушается, а что нет), а смеяться – это жизненный принцип вне любых правил.

⁽⁸⁾ Открытка, которую отец прислал мне на мое семнадцатилетие, заканчивается так:

Перед тобой вся жизнь – желаю тебе прожить ее прекрасно.

Постарайся соблюдать правила – так просто легче жить.

⁽⁹⁾ Рассматривая обычные проявления кризиса среднего возраста, я прихожу к выводу, что свой я переживал по большому счету всю свою жизнь, все мои первые сорок лет. Пережить его раньше, размазать кризис по всей жизни, – от этого сорокалетний рубеж становится не таким болезненно-выпуклым. Это не было ни желанием, ни предвидением – нет, но работой по дестабилизации выбранных мною путей, привычкой все подвергать сомнению, невольно ставшей постоянной манерой поведения, и способом вести диалог с самим собою. Но испытывать его в течение всей жизни так же больно, как и в периоды точечных кризисов. К тому же, когда человеческие существа станут доживать до более чем ста двадцати лет, возможно, их будет ждать серьезнейший личностный кризис каждые сорок лет (должен же он тогда наступать и в восемьдесят). И вот тут-то продолжительная нестабильность явно окажется предпочтительнее двух или трех тяжелых кризисов.

⁽¹⁰⁾ Проявления в моей взрослой жизни вымерших детских мечтаний: желание стать ковбоем (у меня нет ни «Стетсона», ни ковбойских сапог), ветеринаром (у меня больше нет домашних животных) или пилотом (тут все прозаичнее: вожу семейную машину).

⁽¹¹⁾ Моя семья в политическом плане полностью (почти) склоняется в левую сторону, семья моей жены большей частью (почти) склоняется к правым; таким образом, я нахожусь в самом центре моей глобальной среды. Стремление к консенсусу, в общем-то, делает меня центристским лидером коалиции всей моей жизни.

⁽¹²⁾ Я перед пианино, прошло десять лет, а я могу сыграть только те же самые несколько аккордов и вспоминаю, что раньше, садясь за инструмент, жалел, что не получилось стать профессиональным пианистом. Теперь уже не жалею.

⁽¹³⁾ Я нахожусь в сарае в Труа ночью, мне двадцать лет, я проделал восьмичасовой путь на грузовике, чтобы взглянуть на лошадь, которую мне подарил друг, – он держит ее за уздечку и показывает мне, улыбаясь (старая кляча, она под воздействием морфина, ей бы на заслуженный отдых, но ведь красавица). Я смотрю на это громадное существо и вдруг чувствую ответственность: эта моя лошадь – а ведь я на нее и сесть- то не смогу.

⁽¹⁴⁾ Я верхом на лошадке, мне семь лет, манеж, мне страшно, я хочу сидеть на мопеде. Кричу во всю глотку: Хочу на мопеде!

⁽¹⁵⁾ Я почистил свою лошадь и выгуливаю, держа за уздечку. Меня это занимает, и мне очень нравится, я вовсе не обязан ездить верхом: я беру на себя ответственность.

⁽¹⁶⁾ Что человек должен уметь, чему обязан научиться? Ловить рыбу, драться, шить одежду, печь хлеб, укрощать животное? Один человек показал мне хижину, построенную им самим, только своими руками, в сельской Бельгии: помещение на сваях, со спуском к озеру, с террасой и полупрозрачной крышей, диван, постель, кастрюля, все необходимое, чтобы жить, чтобы спать. Настоящая лесная избушка, будто оказался в Канаде (а ведь это не в Канаде).

Вот это и был ответ – ибо если сумеешь построить дом, то он и есть убежище от всего, что может случиться. Мы можем защитить собственную семью – это первый шаг, то, что обязан сделать каждый мужчина. Без понимания, связано ли это с элементом примитивной жизни (дать себе крышу над головой), или просто в какой-то момент жизни ты подумал, а не стать ли архитектором.

⁽¹⁷⁾ В восемнадцатилетнем возрасте я брал уроки живописи. Они начинались в десять утра каждую пятницу, но я просыпался на пару часов раньше – поразмыслить, что сегодня буду рисовать. При виде белого холста меня охватывал ступор – в голову не лезли ни тема, ни знания из предыдущих занятий, преподаватель время от времени подходил взглянуть, как я продвинулся в своих размышлениях, и советовал изображать первое, что придет в голову, ибо это и называется рисовать. В следующее занятие все началось сначала, невзирая на два часа моих раздумий перед приходом, я так и сидел не шелохнувшись, не выдумав темы (или такого сюжета, который заслуживал бы, чтобы его нарисовали). В конце концов я замазал холст одной краской и обратным концом кисточки принялся царапать на нем какие-то фразы. Больше я на эти занятия не приходил.

⁽¹⁸⁾ Только один-единственный раз я подумывал сделать татуировку – в сорок один год: маленькими буквами написать на внутренней стороне запястья RAF – Rien à foutre, «Да пошло оно все». Один друг посоветовал мне эти буквы как лозунг, который следует вспоминать в моменты чрезмерной зависимости от непреодолимых внешних обстоятельств, восприимчивости к чьим-то обвинениям или чрезмерному принуждению. Три этих буквы – напоминание о самом простом: о праве, о том, что ты вполне можешь оторваться от всего неприятного, когда тебе это необходимо. Хотел вытатуировать их, чтобы не забывать об этом.

⁽¹⁹⁾ Письмо, полученное от отца (отпечатано на машинке его секретаршей), заканчивалось так:

N. В. Если я правильно помню, это было в Марракеше – там я видел одного мужчину, до странности похожего на тебя, по крайней мере в профиль. Вот его координаты:

Пьетро Муньяни

улица делле Баллодоле 9/34

Флоренция

Тел. 055/400511 – в кабинет 055/2477383.

Может быть, ты когда-нибудь случайно с ним встретишься.

(²⁰) Мне шесть лет, и я угрожаю сестрам (старшим) выжечь им глаза, тряся зажатым в руке спичечным коробком, если они не переключат телевизор на другую программу. Еще бью тарелки. И когда терпение лопается, кулаком разбиваю макет самолета, над которым до этого работал.

(В сорок четыре года я такого больше не делаю.)

⁽¹⁾ Во время фестиваля я встречаю в холле отеля одну женщину; она мне знакома, у нее такое же впечатление. Мы вместе стараемся вспомнить, где виделись, это продолжается какое-то время, и тут я соображаю, что она ведет передачу о кино, которую беспрерывно гоняют по каналу кабельного телевидения (чтобы заполнить тарифную сетку для страдающих бессонницей), и я случайно включал эту передачу несколько раз. Говорю ей, что сейчас мы не вспомним, но, может быть, потом.

В тот же день какой-то мужчина останавливается и приветствует меня, его лицо мне совершенно незнакомо, разве что отдаленно о чем-то напоминает, но он разговаривает со мной так, будто у него нет никаких сомнений, что мы прекрасно знаем друг друга. Я пытаюсь вспомнить, но нет, действительно не могу и уверен в этом. Он напоминает, что неделей раньше мы два часа просидели рядом на служебном совещании.

⁽²⁾ Мне четырнадцать лет, я вхожу в дом и уже в коридоре вдруг ощущаю какой-то странный дискомфорт. Открываю дверь в гостиную – и вот десяток человек, обступивших мою мать, желают мне счастливого дня рождения (впервые в жизни меня поздравляют в форме сюрприза). Первая мысль, приходящая мне в голову, – нет, собравшиеся здесь мне не друзья, то странное чувство, какое я испытываю, превращает все это в неловкую выходку, но я и виду не показываю.

⁽³⁾ Мне одиннадцать лет, первое апреля в деревенском доме бабушки с дедушкой, мои кузены по традиции готовят разные розыгрыши. Хочу покататься на велосипеде – мой велик вместе с другими прицеплен к ряду в гараже, куда мы все их ставим. Когда мне удается его отстегнуть, вижу, что у него спущены шины и сбилась цепь. Это становится все несмешнее по мере того, как розыгрыш за розыгрышем настигает именно меня, как будто все против меня сговорились. И еще: в тот же вечер я наконец ложусь в постель – простынь сложена пополам, прыгнуть в кровать не получается, и хочется расплакаться. Понимаю, что можно смеяться над всем и вместе со всеми, но только при условии, что предметом розыгрыша является не всегда один и тот же объект.

⁽⁴⁾ Мне десять лет, я у бабушки с дедушкой и стою лицом к стене: мы играем в прятки с мячом, я считаю до десяти и поворачиваюсь. Ищу последнего кузена, который спрятался довольно далеко от мячика (если он ударит по нему, то освободит остальных). Я нахожу его раньше, чем он успевает это сделать, выкрикиваю его имя. Он бросается на меня и начинает колотить. Я вдруг понимаю, что игра – понятие относительное.

⁽⁵⁾ Мне четырнадцать лет; в дневнике в конце учебного года в графе «Поведение» замечание:

Слишком развязен с окружающими.

⁽⁶⁾ Мои дедушка с бабушкой (по линии отца) только два раза за всю совместную жизнь устраивали званые ужины – поскольку им казалось опасным наблюдать, как ослабляются узы, связывающие пару. И наоборот – однажды я встретил кое-кого, кто сказал мне, что у него шестьдесят очень близких друзей, впору сформировать из них личную гвардию на случай трудной жизненной ситуации. Два званых ужина – это слишком. Шестьдесят друзей – тоже слишком.

⁽¹⁾ Когда мне было восемнадцать, я писал непонятные тексты, набор слов, никто не мог найти в них ни малейшего смысла, если не сказать – просто незавершенные обрывки. Я набрал эти тексты на компьютере, скрепил несколько страниц. Прошу друга прочесть их – и вот он возвращает мне текст с припиской в конце:

Ты делаешь успехи, Шарло, это почти читабельно!

⁽²⁾ Я пишу, чтобы хорошенько переварить окружающий мир, или по крайней мере так я сказал самому себе, когда опубликовали мой первый роман. Я говорил то же самое всем, придерживаюсь этого же, так продолжается и по сей день. Работа по поглощению, перевариванию, фильтрации и извержению; как и вообще все в этой жизни.

⁽³⁾ В моем первом романе, «Маршрут по кругу», героем руководит нечто вроде животного страха, смеси робости с возбуждением, которые заставляют его высовываться, действовать, это поиск большего, нежели то, что он определяет как данность. В те времена, когда я еще не занимался писательством, я снимал на «полароид» всех, кто заходил ко мне домой, и просил написать сверху девиз или главное правило жизни. Моя мать на двух своих фотографиях, сделанных в разные годы, написала одну и ту же фразу: Ты способен на большее, чем ты есть (Лодевик ван Грутхусе[12]).

В том же романе персонаж занимает пустующий кабинет с номером 144 в компании, куда его никто не принимал. Спустя много лет после написания я нашел полотенце, выданное мне еще в пансионе. На нем была нашита этикетка с номером ученика – его мне присвоили там, и все три года, пока я там учился, я ходил с этим номером: 144. Работа по перевариванию в писательстве большей частью проходит бессознательно.

⁽⁴⁾ Чем больше людям лет, тем больше они читают эссе и рассказы, а не романы. Возможно, потому, что горизонт ужимается, сужая пространство для проецирования этих историй на себя? Потому что уже и так напроецировались (использовав свою квоту на воображаемые жизни)? Или потому, что наступает момент, когда мы становимся требовательнее к выдумкам или больше не ищем в них того самого утешения? Или потому, что нет ничего лучше реальности, ничего лучше, чем погрузиться в нее обеими ногами?

Задаюсь вопросом, может ли такая эволюция произойти и с тем, что пишу сам.

⁽⁵⁾ По мнению испанского писателя Хавьера Серкаса, роман – жанр не отвечающий, а вопрошающий:

Написание романа состоит в том, чтобы поставить перед самим собой сложный вопрос и сформулировать его самым сложным способом, каким только можешь, а не для того, чтобы ответить на него или ясно и недвусмысленно намекнуть на способ ответа; написание романа состоит в том, чтобы погрузиться в загадку, дабы придать ей неразрешимость, а не разгадать (если только придать ей неразрешимость не означает именно этого – единственного – способа разгадать ее). Эта загадка есть слепое пятно, и лучшее, что могут сказать романы, исходит именно из этого пятна: через избыточное безмолвие смысла, через воображаемую слепоту, эту светящуюся тьму, эту неясность, не имеющую конца. Это слепое пятно и есть то, кем мы являемся.

В этом смысле мне в принципе очень нравится заниматься писательством (но не наукой).

⁽⁶⁾ Дожив до семидесяти девяти лет, успев написать за пятьдесят три года тридцать один роман, Филип Рот принимает решение прекратить сочинять истории. Он наклеивает на свой компьютер стикер с напоминалкой: Борьба с писательством окончена (The struggle with writing is over) и заявляет в интервью «Нью-Йорк Таймс»: Я каждое утро смотрю на эту фразу, и она придает мне сил. Чтобы не забыть. Ибо если решение писать каждый раз принимается заново, то и решение не писать – тоже.

⁽⁷⁾ Однажды один студент в комнате общежития Нью-Йоркского университета, где я проживал, когда мне было восемнадцать, протянул мне лист бумаги, на котором написал:

I.D. (Identity Document)

Idea[13]

Он обнаружил в существовании простой и понятный смысл, который вот он, тут, во всем, в словах, который неожиданно проявился. Мне тоже это показалось очевидным: мы – идеи, что у нас есть. Теперь я понимаю, что это верно еще и в обратном смысле: идеи, которые у нас есть, зависят от того, чьи они, они похожи на нас.

⁽⁸⁾ Книги, отчасти повлиявшие на мои жизненные ориентиры:

«Средний пол» – Джеффри Евгенидис / «Дорога» – Кормак Маккарти / «Полнота жизни» – Джон Фанте / «Кару» – Стив Тесич / «Произведения» – Эдуар Леве / «Случай Портного» – Филип Рот / «Хладнокровное убийство» – Трумен Капоте / «Фердидурка» – Витольд Гомбрович / «Измышление одиночества» – Пол Остер / «Ванная комната» – Жан-Филипп Туссен / «Шутка» – Милан Кундера / «Несчастье родиться» – Чоран / «Воля к власти» – Фридрих Ницше / «Преступление и наказание» – Достоевский / «Нос» – Гоголь / «Жизнь хронопов и фамов» – Хулио Кортасар / «Вымыслы» – Борхес / «Время, великий ваятель» – Маргерит Юрсенар / «Изменение» – Мишель Бютор / «Падение» – Альбер Камю / «Тошнота» – Жан-Поль Сартр / «Замок» – Франц Кафка / «Граф Монте-Кристо» – Александр Дюма.

⁽⁹⁾ Сегодня я отчетливей осознаю, что, не будь некоторых писателей, мне потребовалось бы несоизмеримо больше времени, чтобы быть самим собою и чтобы понять: вот в неразрывной связи с чем должна протекать моя жизнь – со словами. Сколько других трудов – в живописи, скульптуре, фотографии, музыке – довершили это понимание; художники, относившиеся к искусству всерьез, а к жизни – с юмором (и в то же время наоборот).

⁽¹⁰⁾ Я в процессе записи разрозненных подробностей своей жизни для проекта новой книги, мой трехлетний сын спрашивает, что я делаю, что пишу, а у меня нет точного ответа. Жизнь как жизнь, единственная, которую я представляю себе фактически.

⁽¹¹⁾ Я никогда не говорил самому себе: хочу стать писателем. То, что вы ничего себе не говорите, не означает, что вы не работаете бессознательно, чтобы это произошло. И когда такое происходит (результат труда), то сами удивляемся тому, как повернулась жизнь. Способ действовать между тем, чтобы делать что-либо безотчетно для себя, и инстинктом, долгое время определявшим все, что происходило за вашей спиной само по себе, не спрашивая вас (или это такая форма отрицания, которая заставляет трудиться над чем-то без вербализации и определения самого процесса).

⁽¹²⁾ Я стою в кафе, передо мною – издатель, который говорит, что берет мой первый роман. Это то, что я хотел, но при этом я почему-то не могу сесть рядом; как будто в ту секунду хотел противоположного – не быть здесь, сбежать.

⁽¹³⁾ Придется проявить некоторую предприимчивость, чтобы некий объект назвали вашим именем. Такое, вероятно, вполне может случиться – вопрос только в том, сколько времени вы захотите посвятить этому или сколько средств готовы вложить.

Если это публичная библиотека – тут нужно поселиться в какой-нибудь медвежьей дыре, обеспечив ту инфраструктурой и книгами. Если здание в американском кампусе – сходные действия (но средств понадобится больше, включая строительство самого здания). То же можно сказать и о банке, фонде, о городе.

Чтобы иметь коктейль, названный собственным именем, один мой друг просто называл свое имя бармену, как будто речь шла о классическом рецепте (один Браувер), и удивлялся, что тот не знает ничего о таком коктейле. Тогда он рассказывал ему рецептуру. И вот он заказывал-заказывал у одних и тех же барменов, и некоторые из них начали узнавать этот коктейль. Тогда он заказывал один Браувер и получал один Браувер.

⁽¹⁾ Записка, обнаруженная мной на лобовом стекле моего автомобиля, в VIII округе Парижа, от женщины, с которой я за несколько минут до этого встретился взглядом, паркуясь (у меня бельгийские номера) возле террасы кафе, где она сидела:

Если вы сейчас живете не в Бельгии и вы одиноки, позвоните мне (06…)

⁽²⁾ Ничего не стоит вступить в контакт с незнакомой женщиной на улице, в метро, в городе, внезапно установить связь. Тут достаточно просто слова, решиться, превратить взгляды в слова (как в регби – попытка иногда приводит к успеху).

Однако в открытом пространстве (на улице, в метро, в городе) существует психологический барьер, которого нет на празднике, в баре, в аудитории да и в любом другом месте, созданном как раз для объединения людей (наподобие деревни, где люди говорят друг другу здравствуйте, просто встретившись на дороге, в лесу).

И поэтому к этому пузырю, в секунду готовому лопнуть от любого касания, лично я не притрагивался никогда. Сам не знаю почему (это не зависит от того факта, что в сегодняшнем мире такое могло бы расцениваться как явное вторжение в чужую частную жизнь): негласный принцип? Правило Вселенной? Изначальная данность или убеждение, что это так не делается? Тут для меня проходит некая черта.

⁽³⁾ Хотя волосы у Е. каштанового цвета, она возражает, если я называю ее брюнеткой; она – блондинка. Кстати, так и написала мне на листе бумаги: Считаю себя блондинкой. Что касается вопроса методологии, я причислил ее к брюнеткам, поскольку элементы, принимаемые в расчет, исходят из реальности, а не из убеждений (вспомним тут определение Филипа К. Дика: Реальность – это то, что продолжает существовать, когда перестаешь в это верить). Вот ведь и она не написала: Я – блондинка.

⁽⁴⁾ Зима, холод на улице адский, а я иду с моей тогдашней подругой, и мы с ней ругаемся. Не совладав с нервами, я легонько толкаю ее в плечо; но она как раз идет по наледи и вдруг падает, поскользнувшись и растянувшись на земле, причем ударяется головой о бордюр. Все произошедшее абсолютно несоразмерно обычному неудачному движению, которое я совершил. Она поднимается, смотрит на меня как на последнего из гаденышей, а я стою и молчу, говорить ей это все гололед нет никакого смысла.

⁽⁵⁾ Проснувшись, я спускаюсь по лестнице в гостиную и вижу там женщину, с которой я вместе уже три дня, – она играет на пианино; мне это нравится, быть вместе с женщиной, играющей на пианино, это лучше, чем с кем бы то ни было.

⁽⁶⁾ фраза, сказанная мне Е. в самом начале наших отношений и избавившая меня от навязчивой мысли, преследовавшей меня до этого: Любовная связь – это прекрасно, если знать, что она когда-нибудь закончится. Эта возможность бросить другого является фундаментом, обеспечивающим отношения возможностью продолжаться дальше, вплоть до бесконечности.

⁽⁷⁾ Возможные значения некоторых сексуальных поз:

Миссионерская

Чтобы ваша партнерша понимала, что это именно вы.

Чтобы вы понимали, что это именно она.

Чтобы каждый напоминал другому, что это именно он.

Чтобы она ощущала плотность вашего естества.

По-собачьи

Чтобы можно было представить кого-нибудь другого с такой же спиной.

Чтобы ваша партнерша могла представить кого угодно.

Если спина – именно то место, которое вам в ней больше всего нравится.

Если вы хотите, чтобы она при этом наслаждалась видом.

Ложки

Чтобы на занятия любовью не уходила вся ваша энергия.

Чтобы была возможность заниматься любовью параллельно.

Наездница

Потому что взгляд снизу – способ возвысить вашу партнершу.

Потому что немного доминирования – это всегда хорошо для здоровья.

Чтобы заняться любовью, когда в любом случае решили денек проваляться в постели.

Стоя на кухне

Чтобы не забыть о том, что, прежде чем стать развитыми личностями, вы были куда ближе к дикарям.

Потому что цивилизация приучает не ко всему.

Возможно, из-за какой-то проблемы в спальне, учитывая, что в последнее время вы занимаетесь этим повсюду, кроме спальни (но вы понимаете, что сейчас про это лучше не упоминать).

⁽⁸⁾ Представление любого целого, разделенного в разных пропорциях (к примеру, тех фруктов и овощей, которые вы съедаете), может быть результатом наблюдения, сбора данных (апостериорное знание: за всю вашу жизнь вы съели столько-то овощей и столько-то фруктов).

Такое представление может быть и правилом (априорное знание: всегда съедать столько-то овощей и столько-то фруктов).

А может – и тем и другим: наблюдением, со временем ставшим правилом для будущего, поскольку оно прекрасно себя оправдывало ранее и подходит той личности, какой вы в настоящий момент являетесь (принимая во внимание, что вы – это сумма всего вашего предшествующего опыта). Желательно балансировать, находясь в том же ритме жизни, теперь уже придавая этому балансу больше значения на регулярной основе (надо будет съедать столько-то овощей и столько-то фруктов). Это рассуждение применимо к чему угодно, включая и позы в сексе.

⁽⁹⁾ Когда я встретил Е., она только что пережила разрыв, повергший ее в депрессию. Чтобы вывести ее из этого состояния, хотя мы еще были не слишком хорошо знакомы, я с 8 по 26 сентября 2001 года, три недели подряд, ежедневно посылал ей эсэмэски (а она их прочитывала), в которых были: тема для медитации (Т), урок, подтвержденный на практике (У), и задача (З). Последний месседж гласил:

Т = построение собственной истории занимает всю жизнь.

У = когда ваш мир рушится, важно знать, что союзники всегда есть.

З = поделиться.

⁽¹⁰⁾ Как лучше всего поцеловать ее: как будто это впервые или так, словно этот поцелуй последний?

⁽¹⁾ Морские черепахи делают гнездо в прибрежном песке и откладывают в нем до двухсот яиц, но то расстояние, которое придется преодолеть, чтоб доползти до воды, – источник всевозможных опасностей для только что вылупившихся черепашек: крабы, чайки, другие морские птицы. Некоторым удается выжить (и потом, по прошествии лет, они возвращаются на этот же пляж, чтобы тоже откладывать яйца здесь).

Яйца лягушек, слипшиеся в икру, плавающую в воде, еще многочисленнее: из желеобразной массы появляются тысячи головастиков, чтобы потом разбежаться, уворачиваясь от рыб, тритонов, личинок стрекоз, птиц; мысль в том, что чем помета больше, тем больше головастиков выживут, – залог и страховка будущего.

В этом смысле все те, кто родился в один и тот же день, – нечто вроде снесенной кладки яиц или абстрактного выводка, и у каждого свои условия жизни и свои хищники. Ибо – куда и как идти? Как можно поскорее добраться до более безопасных окрестностей? Двигаться прямо вперед? Или карабкаться как можно выше по шкале, принятой в обществе (успех, зарплата)? Какую ближайшую цель поставить самому себе? И каким бегом считать человеческое существование: спринтом, марафонским, неспешной ходьбой по протоптанной колее, пробежкой на четыреста метров с препятствиями? Крысиными бегами, пятиборьем (потому что речь идет не только о движении вперед, но и о том, чтобы одновременно выполнять и другие вещи)? Финальный пункт назначения различен для каждого лишь по форме (при том, что первичные и вторичные потребности удовлетворены)? Или в глубинном смысле речь все-таки идет не о забеге, а о долгом пути, от себя до постижения сути себя, и суть заключена прежде всего в путешествии? Или смысл забега меняется по ходу гонки, становится только бегом и больше ничем, и тогда речь идет о том, чтобы продержаться как можно дольше, цепляться за жизнь пока можешь?

Из тех, кто родился 13 января 1975 года, некоторые уже умерли (и их будет все больше), и дойдет до того, что останется лишь один – тот, кто не будет знать, что он победил, если только не получит потом специальный приз в раю или не обнаружит, что переведен в высший разряд благодаря тому, что удача пополам с упорством позволили ему продержаться так долго (кто знает, вдруг это буду я).

⁽²⁾ В Венеции, на пляже, я фотографирую жену и двухлетнего сына, следя за тем, чтобы на задний план в каждый кадр всегда попадала умопомрачительная купальщица, и всегда новая. Предчувствую, как это рассмешит сына через двадцать лет, в этом тоже моя цель.

⁽³⁾В горах Шотландии лежу в зарослях папоротника, приподнявшись на локте, мне семнадцать лет. В метре за моей головой – голова отца, он лежит в той же позе. Перед нами – вид, уходящий в бесконечную даль, пологий спуск, море, солнце. Мы оба вынимаем по сигарете, молча закуриваем, нам так хорошо вместе.

Спустя годы я пишу сцену, в которой мой персонаж и его отец (Ким Чен Ир и Ким Ир Сен) лежат в зарослях папоротников, приподнявшись на локте, в одинаковых позах в метре друг от друга – в Северной Корее. Это мы с отцом, перенесенные туда. Другой способ сфотографироваться и повесить на стену фотографии.

⁽⁴⁾ Когда создают семью, создают форму хаоса, целостность, способную увеличиваться в объеме, подвижную, всегда изменчивую, эволюционирующую. Дни сразу же встраиваются в эту конфигурацию – тогда как прежде вы, один или вдвоем, могли развиваться без постоянных взаимодействий с целостностью. Уже два года как я снимаю этот хаос на фотопленку, летом, когда он обретает полностью видимую форму (идеально – на берегу моря, ко всем телам, прожаренным невероятно горячим солнцем, прилипает песок, и каждый движется и действует сам по себе, отлично от того, чем занимаются другие: кто-то сушится, надувает спасательный круг, взбивает крем, читает, доедает мороженое, собирает гальку; все словно бы разделились). И красота в сотворении этого хаоса.

⁽⁵⁾ С недавних пор я отдыхаю от вопросов, которые задавал себе, когда был подростком, – то есть всей обоймы первичных экзистенциальных проблем. И пытаюсь понять: хочешь не хочешь, а с этими вопросами приходится иметь дело всю жизнь или все же можно отдохнуть и наконец-то ответить на них потом.

⁽⁶⁾ В какой-то момент (но в какой?) понимаешь: ответы выстраиваются постепенно, они не просто находятся. Иногда создается впечатление, что ответ найден без поисков (в противоположность иному: долго-долго искал, но так и не нашел).

⁽⁷⁾ Когда мне было восемнадцать, я проводил много локальных референдумов среди своих. Я задавал друзьям те важнейшие вопросы, которых сам решить не мог (бросить мне любимую девушку или нет, какие дисциплины выбрать для изучения, увольняться ли с работы, какой город выбрать для жизни), интересуясь их мнением о том, как же мне следует поступить. Опрос, в котором роль института играл я сам (устанавливая правила, отслеживая, не требуется ли больше вопросов, чтобы подпитать внутренний конфликт чужим беспристрастием и признать справедливым решение следовать общему мнению, которое понемногу вырисовывалось). Так продолжалось до моих двадцати восьми. Десять лет личности в коллективе.

⁽⁸⁾ Много лет спустя я должен принять решение; в глубине души я знаю, какое именно. И все-таки звоню друзьям, чтобы изложить им свою дилемму, и это напоминает мне о тех временах, когда я устраивал референдумы. В том числе поэтому я им и звоню – реактивировать прошлый механизм.

⁽⁹⁾ По словам Луизы Буржуа[14], искусство – это гарантия психического здоровья (Art is a guaranty of sanity). Думать вслух – тоже (в обоих случаях речь идет о самовыражении, о диалоге с самим собой). Естественный вербальный порыв, продиктованный воодушевлением, переходящий границы, может, однако, стать кое-чем совсем иным: несоблюдением правил приличия в обществе, free talk[15], как если бы жизнь превратилась в открытую сценическую площадку. Но какую именно часть из происходящего в нашей голове мы вербализируем, почему?

В 5 лет – чтобы сделать игру реальной, играть в нее по-настоящему (я прыгаю с горки и хочу спрыгнуть вниз так, чтобы сразу очутиться прямо у самого дома).

В 10 лет – чтобы описать свои действия (я набрасываю контур, потом складываю лист).

В 20 лет – чтобы внутренне переиграть или высказать нерешенные конфликты (нет, твоя реакция тоже была неправильной).

В 30 лет – чтобы осмыслить с помощью комментария прожитый день (как вариант – говоря по-английски, чтобы попрактиковаться в языке:

I will leave earlier in order not to be stuck in any traffic jam but I clearly still have time)[16].

В 40 лет – для выражения некоторых мыслей, не подвергая их никакой фильтрации (с тенденцией обращаться к незнакомцам, случайно встреченным на улице, причем так, чтобы они этого не услышали: вот ты-то нашел свой собственный стиль). Или чтобы поставить точку в работе, которую сейчас делаю (общий разбор полетов для себя самого: ну, я на верном пути, остается только доработать эту главу).

⁽¹⁰⁾ Прошлым летом в Бретани. Спина совсем затекла, а я все смотрю на вереницу велосипедистов, которые проезжают через весь регион с рюкзаками за плечами, с багажом – они отправились в долгое туристическое путешествие. В последующие дни я вижу и других таких же и сильно злюсь на них – я вовсе не собираюсь проехать всю страну на велосипеде, а просто хочу иметь возможность свободно передвигаться. Они напоминают мне об этом, заставляя со стороны наблюдать за тем, как крутятся колеса. Я ловлю себя на том, что в какой-то момент, встречая их, когда они едут себе и едут, ничего не делая мне лично, в разговоре с самим собой я пытаюсь оскорбить их: Bike ту shit[17].

⁽¹¹⁾ Что значит жить на полную? Брать от жизни все что возможно или попросту тихо жить своей жизнью, с ее чередованием фаз интенсивности и автоматизма? И со скольких процентов можно считать, что живешь на полную: с пятидесяти одного за прожитый день или, может быть, за всю жизнь или же необходимо по крайней мере две трети?

Чувство, что живешь на полную, – это функция витальности для любого возраста? Ощущать это – означает отпустить поводья (кинуться в галопирующий поток дней), или, напротив, бдительно следить за всем, что делаешь (ибо «У жизни есть привычка жить тобой, если ты не живешь ею», как сказал Филип Ларкин)[18], или же комбинация того и другого (но в каких пропорциях – учитывая, что быть слишком бдительным значит отстраниться, смотреть на все происходящее с некоторого расстояния?)?

Жили более полной жизнью потому ли, что старались глубже познать самих себя? Действительно ли тут речь о чувстве или скорее о восприятии?

⁽¹²⁾ Узнаю о кончине дедушки (по отцовской линии), возвращаясь из кино, куда ходил посмотреть «Инопланетянина»; мне семь лет. Я очень опечален, но заплакать не получается – такое чувство, будто на фильме истратил всю квоту слез. Стараюсь еще, злюсь, что не выходит состроить грустное лицо.

⁽¹³⁾ Моя бабушка (по отцовской линии) распростерлась на постели в своей спальне, утопает в полумраке: она скончалась. Через два дня ее похоронят, я зашел проститься. Мне двадцать восемь, на дворе самый конец мая. На ночном столике, едва различимый, лежит только один предмет – это ее ежедневник. Потихонечку открываю и заглядываю внутрь – там уже указаны даты летнего пребывания в семейном имении, где я в детстве отдыхал каждое лето.

⁽¹⁴⁾ Вхожу в часовню, прилегающую к больнице, рядом с паркингом, мне двадцать один год, я смотрю на бабушку (по материнской линии) – она лежит на смертном одре. Удивляюсь, что нет никакого переходного отсека между бабушкой и нашим миром, странно оказаться прямо лицом к лицу с ней. Переходный отсек ничего бы не изменил.

⁽¹⁵⁾ Мне двадцать девять лет, иду по улице, думаю о бабушке (по отцовской линии), хочу позвонить, чтобы зайти и позавтракать с ней. Вспоминаю, что ее больше с нами нет. Реально осознаю это: я больше никогда ее не увижу.

⁽¹⁶⁾ Девиз на 2003 год, написанный на первой странице моего ежедневника (Filofax)[19]: Работай или молчи.

⁽¹⁷⁾ Визуальный образ (или произведение, которое еще предстоит написать): громкоговорители, расставленные по всему городу, а из них льется тихий голос: Все наладится. Все хорошо. Продолжай идти. Вдохни. Выдохни. Двигайся дальше. Не задерживайся на каждой мысли. Чувствуй обеими ногами асфальт. Как закадровый голос, сопровождающий вас повсюду.

⁽¹⁸⁾ Я в ванной своей первой квартиры, где живу один. Мне двадцать, и я фотографирую себя самого, смотря в зеркало и держа фотоаппарат в руке. Мне кажется, что я делаю эти фотографии (и неважно, что таким упражнением охотно занимались все фотографы, от Вивиан Майер до Хельмута Ньютона, от Франчески Вудман до Ричарда Аведона), чтобы, как только они проявятся, объективно оценить по своему лицу чувства, которые испытываю.

⁽¹⁹⁾ Уже десять дней меня мучает зуд, но я сдерживаюсь и не чешусь. Когда забываюсь, царапаю кожу ногтем – выходя в город, совершая пробежку по парку, – и на пальце остается эпидермис, а вокруг оторванного кусочка кожицы – трещинки: она уже начинает подсыхать по всему телу. На ногах, на шее, на туловище. Желание избавиться от этого раз и навсегда, просто стряхнуть с себя в один миг – но время еще не пришло, кожа под коростами еще не вполне готова к этому, в некоторых местах она слишком тонка, там может быть больно. Ради этого я уже несколько дней поменьше ем, чтобы ускорить процесс линьки.

Это проходит за несколько суток – а со мной случается каждый год, как только становится жарко; шагая на работу, я вижу валяющиеся на дороге маленькие ошметки кожи – другие тоже избавляются от таких заусенцев, автоматически, держа в другой руке книгу или мобильный телефон. Взгляд следит за летающими по ветру тонкими полосками кожи, а то и останавливается на коже, сошедшей со всей ладони и лежащей в сточной канавке. Рядом со мной ребенок самозабвенно отрывает маленький лоскуток слинявшей кожи с шеи и пробует на вкус, жует, пока мать не одергивает его. Глядя на эти ошметки, я понимаю: вот чем я отличаюсь от них, почему хотел бы держаться подальше, ибо еще одна причина не скрести собственное тело – в желании сбросить кожу где-нибудь в одном месте, одним махом, а не разбрасывать маленькими кусочками повсюду, где появляюсь. Поступок в своем роде. Это другой способ сделать то же самое, он требует от меня еще больше ограничивать себя, проявить волю, вдохнуть, выдохнуть, думать о чем-нибудь другом, когда зуд становится невыносимым, думать о единственной и окончательной линьке, которая меня ждет (когда-нибудь, в тот или другой момент, все это вдруг естественным образом отпадет). Думать, что кожа, слезшая одним куском, – это целый период моей жизни, который оторвется от меня, и пора вспомнить все пережитое за последние месяцы, весь пройденный путь, все то, к чему прикасалась моя кожа, тех, кто прикасался к ней, ласкал ее; и все это исчезнет, оставит меня навсегда.

Наконец, возвращаясь с работы, я чувствую, что момент настал, я как раз выхожу из метро. Оглядевшись, убеждаюсь, что вокруг никого, меня никто не увидит – хотя, между прочим, есть и такие, кто без стеснения сделал бы это при посторонних. В полумраке я опираюсь на парковую ограду, чтобы снять одежду и сделать то, что привык проделывать много лет; я неплохо владею этим навыком, на отработку его ушло много времени (по мере роста кожа несколько раз в год становится мала). Напоминая самому себе, чему в детстве учил меня отец, чтобы я запоминал порядок действий: сперва почешись о стену, о дерево, о любую поверхность, дабы убедиться, что все отслаивается – здесь, на металлических прутьях решетки. Потом почесаться, двигаясь поочередно вправо-влево – сперва ноги ниже колен, потом выше, глубоко врезаясь ногтем по всей внутренней поверхности буквы V, которую образуют ноги, устремляясь к пояснице, чтобы линька поднялась снизу вверх, круговыми движениями обнажая и освобождая ноги и таз; медленно поднимаясь к деликатным местам, чтобы не поранить подсохшую кожу при трудном переходе к спине и плечам, и вот поднятые руки – чтобы наконец перейти к лицу, плечам, и вот уже кисти, и я сжимаю каждый палец, чтобы отчистить каждую фалангу; и снова одеться, прежде чем я брошу все это на тротуаре. Полный отпечаток меня растянулся в трех измерениях, как будто я разложился, исчез, но оставил след.

Мимо проходит какая-то женщина, смотрит на только что сброшенную кожу – одноцветный отпечаток, он лежит на асфальте в виде какой-то полупрозрачной фигуры. Потом переводит взгляд на меня, заинтригованная, узнает на земле те же общие очертания и вдруг останавливается и стоит как вкопанная. Я поступаю так, словно это самая обыкновенная вещь, я делаю свое дело. Возвращаясь домой, я провожу рукой по лицу, покрытому моей новой кожей, совершенно гладкой. Вдруг ощущение полного спокойствия, зуд прекратился совсем. Или это возрождение, приход новой весны, только моей личной, обновление, – оставить все позади и начать с этой кожей новую жизнь, – не знаю, но чувствую глубокий, исходящий изнутри покой.

⁽¹⁾ В Албании и в XXI веке есть семьи, неукоснительно соблюдающие закон талиона согласно древнему кодексу шестисотлетней давности, который гласит, что если убили одного из членов вашей семьи, то вы имеете право мстить всем мужчинам в семье убийцы, пока не сочтете, что первоначальное преступление искуплено, оскорбление смыто. Чаще всего такого искупления не происходит – убийства продолжаются, так что албанскому правительству приходится назначать человека, который в силах договориться о том, как выйти из одного конфликта, порождающего другой, и о сумме финансовой компенсации, чтобы цепь убийств наконец прекратилась прежде, чем семьи жертв сами станут убийцами, а те, кто стремится отомстить, – следующими жертвами.

А ведь мы живем в XXI веке. Но нации, стремящейся войти в Европейский союз, негоже руководствоваться такими древними законами: они существуют с тех времен, когда всадник объезжал на коне всю страну, чтобы устно передавать жителям правила поведения, которые назывались «Канун» (то есть «Око за око, зуб за зуб»), потом они перекочевывали из поколения в поколение и всегда соблюдались лишь потому, что всегда соблюдались. А было это задолго до того, как кто-то выступил с идеей образовать Европейский союз и сказать самим себе, что существуют более цивилизованные способы решения конфликтов.

И вот в ожидании прогресса тысячи детей мужского пола остаются взаперти, их домашнее обучение оплачивается государством, ибо они – ближайшие в списке, стоит им только выйти за ограду собственного жилища. Это тоже может быть воспринято в качестве провокации, нового, дополнительного оскорбления, тогда как, оставаясь дома, они сами по себе являют акт раскаяния по отношению к жертвам тех времен, когда большинство из них еще даже не родились. Некоторые никогда не выходили даже на порог, не знают ничего о мире, кроме собственного дома.

⁽²⁾ Сверху, через иллюминатор, когда самолет уже оторвался от взлетной полосы в Бостоне и взял курс на Лос-Анджелес, под углом набирая высоту и устремляясь к облачному потолку, можно различить пригород, пробки на въезде в город, представить душные кафе с бумажными стаканчиками. Подальше, если удастся, можно увидеть и Нью-Йорк – он пробуждается в четырех сотнях километров от вас, когда самолет уже набрал крейсерскую скорость, – и очереди у лотков бродячих торговцев солеными кренделями у подножия Всемирного торгового центра. Еще дальше, за тысячи километров, представим себе мужчину лет пятидесяти, с коротко подстриженной седой бородкой; это Джеймс Митчелл, у него на ногах кроссовки, он захлопывает за собой дверь дома в Филадельфии, надевает наушники и отправляется на пробежку вдоль берегов Делавэра, превратившуюся в ритуальную часть его утренней зарядки для ног, с тех пор как он удалился на покой после верной службы в военно-воздушных силах Соединенных Штатов (US Air Force), оставшись их консультантом. Ноги бегут себе в превосходном темпе, а в сотнях километров от него другой мужчина, Брюс Джессен, тоже бывший инструктор US Air Force, маленькими глотками потягивая кофе, просматривает утренние газеты, ничего особенного. Для всех начинается новый день.

А если обладать взглядом, проникающим сквозь стены, то будет видно и Джорджа У. Буша – он прибывает в школу во Флориде, шутит с детишками, причем и правда с юмором, где он куда больший мастер, нежели в должности, которую занимает вот уже несколько месяцев. А в окрестностях Лэнгли – города, где приютилась штаб-квартира ЦРУ, – или в Вашингтоне можно было бы увидеть, как сотни мужчин и женщин предъявляют пропуска, проходя на службу, и весь мир просыпается в то 11 сентября. А уж совсем далеко, в пещере или затаившись в какой-нибудь хижине в Афганистане, кое-кто поглядывает на часы, просчитывая все, что уже так давно подготовил, а сейчас ему подтвердили, что самолет благополучно вылетел из Бостона, как и другой – из другого аэропорта, и они летят на Вашингтон и Ньюарк.

В иллюминаторах первого самолета можно различить пейзаж, не предусмотренный планом полета, поскольку лайнер сменил направление, какие-то типы прорвались в кабину пилотов, сперва ранив пассажиров, и развернули боинг на Нью-Йорк, где еще не видели, чтобы какой-нибудь самолет летел так близко над городом. И еще там, внизу, никогда не видели, чтобы самолет летел на такой малой высоте, совсем рядом с башнями-небоскребами. Прохожие останавливаются, озадаченно смотрят: да нет, такого не может быть, а самолет в это время приближается к башне вплотную, это невозможно, как будто он собирается влететь прямо в нее, и вот лайнер между 93-м и 99-м этажами со всей силы пробивает ее насквозь.

Джорджу Бушу прямо в школьном классе докладывают, что какой-то самолет врезался в одну из башен Всемирного торгового центра, он толком не понимает, что случилось, не знает, как отреагировать, тем более что его снимают телекамеры. Изобразив смущенную улыбку, он как ни в чем не бывало продолжает, словно ничего не произошло. Или чтобы сделать вид, как будто ничего, действительно ничего не случилось, попробовать этот вариант, потому как поверить в то невозможное, о чем ему только что доложили, он не в силах; а весь мир в это время уже только и слушает новости о самолете и включает телевизоры, бросается в интернет, предупреждает близких или стоит точно в ступоре, наподобие Джеймса Митчелла, когда тот, вернувшись с пробежки трусцой, включает телевизор на кухне и впивается в экран перед лицом немыслимого; как и Брюс Джессен, как весь мир, в прямом эфире наблюдающий за этим ужасным смятением, – на телеэкранах или прямо там, на месте случившегося.

И вот они, улицы Манхэттена, разрываемые ужасающим выбором: бежать прочь от всех опасностей или ошеломленно смотреть на то, как из башни вываливаются горящие тела, и задавать себе вопрос: как такое вообще могло случиться и что это на самом деле – несчастный случай или террористический акт невиданного размаха, ведь нельзя же нарочно заставить самолет врезаться в башню, такое невозможно на американской земле, на нее же никогда еще не нападали с воздуха; и тут появившийся на горизонте второй самолет летит ко второй башне, и одновременно с его ударом все становится ясно, когда обе башни рушатся. И подозрения эти пока еще не сосредоточены на человеке, о котором большинство даже никогда не слышало, – он сидит, забившись в какую- то дыру в Афганистане, для него уже состоялась основная часть всего, что было запланировано.

Бушу, эвакуированному согласно процедуре, приходится реагировать как можно скорее. Первая мировая держава получила удар в самое сердце и сделает все, чтобы найти виновных, уничтожить этот новый и могущественный вид терроризма, ведущего борьбу без всяких международных правил. Нужно свести его на ноль всеми возможными средствами, так на его месте поступил бы его отец, и вот какой ответ он дает в тот же вечер:

Вид самолетов, врезающихся в здания, пожаров, разрушающихся грандиозных башен наполнил нас неверием, нестерпимой печалью и безмолвной, но непоколебимой яростью. Эти кровавые расправы были спланированы, чтобы погрузить нашу страну в хаос и заставить отступить. Но они провалились. Наша страна сильна. Америка и раньше побеждала своих врагов, так будет и в этот раз. Никто из нас никогда не забудет этого дня, но мы пойдем вперед и вперед, чтобы защитить свободу и все, что есть доброго и справедливого в нашем мире.

Еще через пять дней Дональд Рамсфелд, тогда занимавший должность министра обороны, выразился в беседе с интервьюировавшим его журналистом из NBC проще: теперь Америке придется качнуться на темную сторону, и нет особой разницы, что там, на темной стороне, тут можно предположить все что угодно. Фраза в своем роде загадочная – но только не для Джеймса Митчелла и Брюса Джессена, они-то прекрасно поняли, что им хотели сказать. Может быть, наконец и для них найдется роль в этой игре, соответствующая их способностям: их объединенный опыт психологов и армейских инструкторов может пригодиться для создания настоящей пыточной системы, для оттачивания их техник допроса, и имеет ли значение, что до этого они всего лишь призывали пытать солдат, чтобы подготовить тех на случай попадания в лапы к врагам; ибо внезапно это становится реальным, профессионально уместным. А пока что массмедиа вовсю стараются, тиражируя картинки – рухнувшие башни, падающие тела, развалины, невообразимое, – чтобы попытаться донести: все это здесь, по-настоящему, в действительности.

⁽³⁾ Сколько пассажиров в тот день изменили свои планы в последний момент и взяли билеты на эти рейсы, скольких человек не должно было быть в тех самолетах? Этот вопрос остается актуальным для каждого несчастного случая с самолетами, чтобы мы поняли: жизнь своенравна и непредсказуема, в этом она всегда верна себе. Но мы не спрашиваем о тех, кто в последний момент выбрал иной путь – пешком, на машине, в метро, в автобусе, – нежели первоначально запланированный; ведь нам известны имена только авиапассажиров, оказавшихся на борту таких самолетов.

⁽⁴⁾ У дома моего детства – куча упакованных картонных коробок: они ждут, когда приедет грузовик, мои родители реально разводятся, и вот грядет переезд, мне десять лет. Вещи здесь свалены как попало, судьба некоторых быть выброшенными. Они складываются в картину, которая кажется мне метафорой нестерпимой жестокости. Ощущение хаоса, невыносимой боли. Ничего больше не находится там, где ему предназначено быть. Больше ничего во всем мире, включая и меня тоже.

Во время этого переезда я потерял большинство вещей из детства (тетради, игрушки). Ощущение утраты настигло меня только сейчас, когда я захотел перечитать тексты, перебрать свои вещи, поближе прикоснуться к той части моей жизни, и вдруг – их нет больше, не существует, и этот кусочек меня частично исчез вместе с ними.

⁽⁵⁾ Через пятнадцать лет после того, как я покинул дом своего детства, в котором давным-давно живут другие люди, я звоню, напрашиваюсь прийти посмотреть, брожу по комнатам, в них уже нет ничего общего с моей жизнью здесь (моя спальня теперь стала залом для занятий фитнесом). И только на пустом чердаке в углу приютилась картонная коробка, позабытая тут, в ней фотографии моих родителей и других людей из моего детства. Как будто здесь все-таки осталась частичка меня.

⁽⁶⁾ Решение Трампа вывести Соединенные Штаты из парижского соглашения по климату не изменило позиции других стран, подписавших соглашение, да и в его стране сотни городов объединились под лозунгом: We are still in[20]. Но его решение вполне способно положить конец колебаниям других, таких как Жаир Болсонару; Трамп словно бы проложил путь, показав пример, и Болсонару последовал ему. Если только Болсонару в этом не двинется дальше Трампа, и тогда уже он подаст пример, или, может быть, еще кто-нибудь другой, одержимый идеями, способными нанести планете еще больше ущерба, решится пойти еще дальше. Этакий конкурс климатоскептиков (который завершится исчерпанием ресурсов или каким-нибудь катаклизмом).

Ибо в центре человеческого рептильного мозга находится стриатум – полосатое тело, отвечающее за программирование индивидуальной деятельности, и его предназначение – вовсе не мысли об окружающей среде, а поиски дофамина. Пять потребностей испокон веков приводят его в действие: насытить желудок, удовлетворить половой инстинкт, доминировать, получать максимум информации и прикладывать минимум усилий. В старые времена к ним добавлялось еще одно – выжить. Стриатум всегда желает еще большего, не воспринимая время иначе, кроме как здесь и сейчас (остальное для него слишком отдалено). На этой исконной основе некоторым удается действовать и жить лучше других: таким как Трамп, как Болсонару, как рапануйцы.

Требуются тысячи лет, чтобы изменить тысячи лет.

⁽⁷⁾ В первый раз я чуть не утонул в четыре года возле деревенского домика, где жили бабушка с дедушкой: кузен столкнул меня в речку за садом, и тетя в самый последний миг схватила меня за ногу.

Второй раз – в Эквадоре, мне восемнадцать, мощные буруны волн отбрасывают меня, не давая доплыть до берега; друг протягивает руку, а я не успеваю за нее схватиться, в эту четверть секунды, необходимую для движения, силы мне изменяют. Миг наивысшего напряжения – ибо только я один и могу сейчас себя спасти.

⁽⁸⁾ Вследствие нападений 11 сентября 2001 года Джеймс Митчелл и Брюс Джессен подписали с ЦРУ контракт на 81 миллион долларов. Их технологии усиленных допросов с пристрастием, практикуемые в тайных тюрьмах по всему миру, не принесут никаких достоверных данных. И тем не менее ЦРУ примет решение распространить их на все места содержания под стражей, включая тюрьму Гуантанамо.

Ибо Дональд Рамсфелд спустя всего несколько месяцев после нападений изрек:

Есть то, что нам известно; вещи, о которых мы знаем, что их знаем. Мы знаем, что есть неизвестные известные, иначе говоря, есть вещи, о которых мы знаем, что мы их не знаем. Но есть еще и неизвестные неизвестные, то есть вещи, о которых мы не знаем, что мы их не знаем. И если посмотреть на историю нашей страны и других свободных стран, то именно эта последняя категория и выглядит самой трудной.

То есть годится вообще все что угодно, лишь бы узнать про них побольше.

⁽⁹⁾ Но применительно к нам самим – что же это за вещи, о которых мы не знаем, что ничего о них не знаем?

⁽¹⁰⁾ Я лежу в ванной, мне восемь лет, и вот я ставлю на край свой аквариум с маленькой лягушечкой, чтобы впервые принять ванну вместе с ней. Как всегда, наливаю горячую воду. Моя лягушечка спрыгивает в ванну, замирает – там практически кипяток, она обварилась – и погибает. Я не знаю, чья тут вина – моя или ее самой.

⁽¹¹⁾ На рассвете я притаился под деревом в деревне, мне двенадцать лет, солнце едва показалось на небе, я держу в руках карабин. Уже полчаса я, спрятавшись, жду, когда наконец смогу подстрелить сороку или ворону, но тщетно. Прежде чем уйти оттуда, я подстреливаю воробья, чирикающего на ветке над моей головой. Швыряю его тельце в кусты; я полон сожаления о том, что сейчас совершил.

⁽¹⁾ В Сирии, в городе Алеппо, в самый разгар гражданской войны Рождество не празднуют в день Рождества, а Новый год – в день Нового года: в это время наибольший риск подвергнуться бомбардировкам. А празднуют в дни между праздниками: вдруг какой-то случайный день – а это Рождество или Новый год. Следовало бы все делать именно так (вне зависимости от причин).

⁽²⁾ Молитва, написанная мной в семилетием возрасте на листе бумаги:

Иисус – как бы я хотел, чтобы мне не снились кошмары.

Иисус – как бы я хотел перейти во второй класс.

Иисус – как бы я хотел, чтобы папа вернулся к нам.

Иисус – как бы я хотел, чтобы не спорили сестры с братом.

Иисус – как бы я хотел, чтобы на мое причастие приехалмой крестный (из Гонконга).

Иисус – как бы я хотел, чтобы мы провели прекрасные каникулы во Франции.

⁽³⁾ С детства я куда больше помню мистицизм, нежели саму религию, ну, или мистицизм хронологически запомнился первым; чувство связи с каким-нибудь предметом, причастности, потом оно становится религиозным, ритуализируется в предназначенных для этого местах, для этого следует изучать катехизис, узнавать историю пастыря, его деяния.

Я медленно отходил от религии; все дальше от меня становился и мистицизм, размываясь внутри самой проблематики и потом, в некоторые минуты жизни, возвращаясь в виде сомнений и колебаний. Объясняю это своим детям, они спрашивают, верю ли я в Бога, а вера ведь может накатывать как волна, походить на землю, вдруг уплывающую под ногами, это как нечто такое, чего нельзя выдать в категорической, окончательной формулировке, – но при этом оно рядом, здесь: ощущение, индивидуальная причастность ко всему на свете.

Ответ их не устраивает: так да или нет?

⁽⁴⁾ В Вануату, на архипелаге островов вблизи Новой Зеландии, обитатели придумали себе друга, нечто вроде божества, – это Джон Фрум. История стала легендой, легенда – мифом, а миф превратился в культ: в незапамятные времена из жерла вулкана вышел человекобог, и когда-нибудь он вернется на остров. Некоторые полагают, что такое уже произошло – это белый человек, пришедший с континента. Для других он – принц Филипп, который однажды приезжал на остров, принадлежавший британской короне, с визитом; он был во всем белом.

Не имеет значения: нужна была байка, чтобы объединить население, снова свести его к единому общему корню, получить союзника для борьбы с захватчиками, легитимизировать исконные традиции жителей, относившихся к одному племени и желавших вернуться в то же состояние (не носить одежду, пить пойло под названием «кава», опьяняющее и путающее восприятие окружающего), а поскольку возник Джон Фрум, это подстегнуло их к возрождению прошлых устоев. Мне хотелось написать историю Джона Фрума, историю общины, нашедшей себе верование, как метафору всего общества, чья вера развивается подобным образом. Я не стал продолжать, рыть глубже, исследование таинства могло разрушить его, даже для меня. Или же этот волнующий сюжет был так далек от меня ментально и географически, что интерес, который для написания романа нужно испытывать на протяжении длительного времени, быстро погас.

А может, причина была в том, что история и так выглядела яснее ясного, ее суть скрывалась в имени – ибо для других обитателей Джон Фрум был «человеком, прибывшим из Америки», одним из многих американских солдат, который именно так и отрекомендовался, прежде чем выбросить в море все лишнее военное обмундирование, когда отбывала его военчасть: John from America, что позднее и сократилось до Джон Фрум.

⁽⁵⁾ Чтобы избежать тюремного заключения за мошенничество, финансовый директор одного греческого предприятия, только что им ограбленного, сбежал на гору Афон и восемь лет скрывался там под видом монаха. Он приехал туда и объявил себя верующим. Тем не менее по прошествии восьми лет он уехал оттуда, и после этого его быстро арестовали. Его отчужденность, наверное, еще усиливалась по причине того, что в монастырской среде он был единственным, кто в Бога не верил, и до такой степени, что предпочел тюрьму. Ибо восемь лет добровольного принуждения себя ничего не изменили в его взглядах, это происходит не так.

⁽¹⁾ Помимо того, что я дважды едва не утонул, десятилетним мальчиком я чуть не умер во время ярмарочного праздника, усевшись в корзинку огромного маятника, раскачивающегося на высоте двадцати метров над землей и внезапно останавливающегося. Чтобы попасть на этот аттракцион, надо было иметь соответствующий рост или достичь минимально допустимого возраста (десять лет). Роста мне тогда еще не хватало, а вот возраст – только что мне исполнилось десять (я отличался запоздалым ростом). Корзинка перевернулась, поручень неплотно держал мои ноги, и руки начали скользить. Отец снизу увидел мое отчаянное лицо и понял, что у меня проблема; тут он стал настойчиво требовать от хозяина остановить аттракцион, и тот согласился дать мне сойти. Отец спас мне жизнь (события такого рода потом влияют на отношение к отцу).

⁽²⁾ Чем больше времени проходит, чем меньше необходимость избегать смертельной опасности, тем отдаленнее кажется риск такой опасности (это закон математической теории вероятностей). С вулканом все наоборот: чем дольше период без извержения, тем больше риск, что извержение произойдет.

Из двух статистически противоположных вероятностей надо выбрать ту, что приложима к каждому элементу человеческой жизни, и определить, насколько длительный период без определенного события увеличивает или уменьшает шансы того, что событие такого рода вскоре произойдет (если только это, в сущности, не зависит от тебя самого или от превратностей жизни): период без поездок, период без удач, период бесплатного прохода в метро, период без сексуальных отношений, период без острой зубной боли.

⁽³⁾ Я всегда верил, что доживу до старости, и всегда поступал, отталкиваясь больше от этого, чем от предчувствия, что умру молодым (при этом ничуть не помышляя о страховании жизни, о пенсии). Может быть, я ошибаюсь. Наперед этого узнать не дано. Но что все-таки предпочтительнее: поступать так, будто доживешь до старости, и умереть молодым, – или же поступать так, будто умрешь молодым, и дожить до преклонных лет?

⁽⁴⁾ Мне шестнадцать, я подхожу к отцу – он в это время подрезает кусты в саду – и задаю ему экзистенциальный вопрос, которым одержим: есть ли в жизни смысл, если все равно когда-нибудь умрешь. Он, преспокойно продолжая подстригать кустики, советует мне не заморачиваться этим – придет день, и мне все станет понятно.

Спустя тридцать лет он делится со мной мыслью, которая теперь мучает его самого: нет, не его собственная смерть уничтожит все, что строится, не она сведет к нулю ценность всего окружающего, – а то, что придет день, когда на Земле угаснет вообще всякая жизнь. И зачем тогда сейчас создавать что-либо (сад, предприятие, коллекционировать солонки или произведения искусства)?

⁽⁵⁾ Фараоны все предусмотрели для своего вечного покоя, они оборудовали свои гробницы предметами, которые могли бы прекрасно послужить им и дальше (мебель, украшения, пища, инструменты, лодки), у строивших гробницы мастеров не было права появляться на восточном берегу Нила, чтобы никакие секреты не оказались разглашенными, планы этих гробниц знал только глава мастеров. От всего-то они подстраховались, кроме расхитителей и археологов, явившихся спустя тысячелетия, ибо кому дано предугадать, что произойдет через три тысячи лет?

Что, если фараоны, чьи гробницы потревожили, а вещи выставили в музее, – а вдруг они реально лишились всего этого в потустороннем мире, в действительности верно представляя себе вечность, имея основания для такой своей прозорливости. И теперь вот навсегда утратили кров, украшения, средства передвижения, а без всего этого вечность уже не такая комфортная штука.

⁽⁶⁾ В заигрывании с мыслью свести счеты с жизнью, пока ты молод, есть нечто шекспировское, трагическая энергетика, в дальнейшем, несомненно, ослабевающая. Черный романтизм осознания обыденности неотвратимого, который отрешает от жизни, едва успевшей начаться; но это бывает именно так, с чувством безысходности, тем более когда я размышляю об этом всего-то в двадцать, петляя по ночной дороге, от включенной зловещей музыки чувство неизбывной печали сгущается еще сильней, к тому же машина вполне подходит для того, чтобы свести счеты с жизнью.

Но вдруг меня настигает мысль, что следовало бы подготовить такой поступок, написать письма, объяснить, не оставлять близких без разгадки, так не поступают. Тут же, сразу, нужно обдумать: что написать, как аргументировать (какие указать причины, в чем именно заключается неотвратимость, и постараться, чтобы не упрекнули потом в недостатке воображения); все становится более трудоемким, требующим разработки: это больше уже не чувство, терзающее нутро, а умозаключение, вереница этапов, в которой уже нет решительно ничего шекспировского. Тогда я мысленно переключаюсь на другое, продолжая вести машину, и меняю волну на радио, подыскивая не такую свинцово-тяжелую музыку.

⁽⁷⁾ Мне сорок один год, я живу прямо в лесу, фотографирую лежащие деревья, поваленные бурей, ветром, сраженные болезнью, временем, воображая, что они покончили с собой. Серия называется «Деревья-самоубийцы», под каждым снимком причина такого поступка (тоска, меланхолия, депрессия). Как будто они, едва ощутив прилетевший только на разведку ветерок, тут же себе пообещали: вот налетит буря, так уж я сопротивляться не стану.

⁽⁸⁾ Думаю над вопросом: а случись мне лечь в больницу из-за длительной болезни, где это может быть: в стране, где я живу (и где живет созданная мною семья), или в стране, где я родился (в родных местах, где живет семья, в которой я вырос)? А если бы мои родители уже не жили там, условия задачки стали бы иными? Долгие отношения «родители – дети», построенные на принципах заботы и защиты, – усиливаются ли они во время болезни, то есть речь о мысли, что ваши папа с мамой обязаны прибежать первыми, случись вам захворать, раз уж они опекали вас с самого начала вашей жизни? И если да, то до какого возраста это может продолжаться: всегда или же до того дня, когда ваши родители, видимо, будут уже не в состоянии утешать и ободрять вас (поскольку утратили силы или наступил момент, когда пришел ваш черед утешать и ободрять, быть рядом, ради ваших детей, ради вас самого, ради родителей)?

⁽⁹⁾ Больницы, в которой я появился на свет, больше нет, теперь это многоквартирный дом. Пожелай я и в самом деле умереть в той же палате, где родился, поставь это своей целью, мне пришлось бы выкупить целый этаж и переоборудовать ту самую комнату. Маловероятно, что я этого захотел бы, но кто может знать наперед, что может показаться истинно важным по мере того, как вы стареете.

⁽¹⁰⁾ Сентинелы живут вдали от остального мира, на Северном Сентинельском острове архипелага Андаманских и Никобарских островов (Индия). Эти люди, не вступающие в контакт ни с кем, являются самым демографически цельным племенем – предполагается, что их предки вышли из Африки десятки тысяч лет назад и с тех пор образ жизни всего этого племени (их от сорока до двухсот человек) нисколько не менялся. Современная жизнь с ее рисками до них не докатилась: они вытачивают стрелы из металлических обломков кораблей, торговых суден или самолетов, прибывающих издалека, что и дает им определенное представление о внешнем мире (вот бы узнать, какой смысл для них в такой информации).

В 1990-е годы предпринимались попытки завоевать доверие народов охотников-собирателей, уединенно живущих в амазонских джунглях. Им привозили подарки: кокосовые орехи, бананы, пластмассовые игрушки, промышленные товары. Годы спустя оценили результат: распространение заразных болезней, социальное расслоение, воины, превратившиеся в апатичных алкоголиков, и эксплуатация детей – теперь их выводят плясать перед туроператорами. В отличие от других племен, любой контакт с сентинелами заканчивается смертью; на острове, густо поросшем лесом, они зорко бдят, их стрелы всегда наготове. В 1880 году британские колонизаторы вывезли аборигенов, и те поумирали под их покровительством; с тех пор чужеземец – это опасность, и сентинелы сторожат на берегу, готовые убить любого, кто приблизится (совсем недавно – двух рыбаков, заснувших на лодке, которую принесло туда ветром, и одного миссионера). Остров наглухо закрыт, право сентинелов оставаться свободными от любых связей с внешним миром было задокументировано (и любой, кто окажет помощь в подготовке путешествия на этот остров, будет обвинен в непреднамеренном убийстве).

Именно там самый первобытный мир на Земле, самый близкий к истокам, не менявшийся уже тысячи лет: неутолима, даже при самом горячем желании, эта необходимость взглянуть – на что похож тот мир, откуда мы родом, кем мы были тысячи лет назад, найти фундаментальные ответы. Пожелать такого – крайняя опасность, подходить близко к острову рискованнее, чем к Бронксу, предместьям Лос-Анджелеса, бразильским фавелам, филиппинским переулкам, Либерии, колумбийскому картелю. Приблизиться к нему – значит погибнуть, быть пронзенным стрелой охотника-собирателя, быть убитым первобытной версией тебя самого.

⁽¹¹⁾ Моя семилетняя дочь сделала мне на сорок третий и сорок четвертый день рождения замечательные трехмерные сувениры из бумаги: идеальный дом, чтобы писать (с маленьким компьютером внутри), и идеальный музей (с картинами любимых моих художников и одной – ее собственной). Она говорит, что в день моей смерти – раз это так же важно, как и день рождения, – она склеит для меня кладбище из бумаги с какой-нибудь фигуркой, склонившейся в молитве.

⁽¹²⁾ Выражение «Конец есть начало чего-то другого» неприменимо к:

– концу света,

– собственной смерти.

⁽¹³⁾ Скорее всего, любой из нас умрет до того, как человечество погибнет. И все-таки полностью быть уверенным нельзя – ибо никогда не известно, что может случиться (эпидемия, после которой уцелеет лишь один-единственный человек с иммунитетом от нее; катаклизм, в котором все погибают, а остается только один человек, оказавшийся не там, где он разразился). Рассчитывать на это не стоит, остаться последним человеком на Земле – это глобализированная и тотальная форма агорафобии: мир как пустое пространство, странно обезлюдевшее, и, если у вас, единственного выжившего, возникнут проблемы, спасти вас будет некому. Это до такой степени маловероятно, и все-таки окончательно сбрасывать со счетов такую возможность не стоит. Ибо шестьдесят пять с половиной миллионов лет назад никакая форма жизни не могла и представить себе массового и неотвратимого вымирания такого множества животных и растительных видов вследствие комбинации из падения астероидов, вулканических извержений, радиоактивных облаков и кислотных дождей.

⁽¹⁴⁾ Чему субъект западной культуры, живущий в XXI веке, может научиться за сорок четыре года существования:

От отца – свободомыслию.

От матери – думать о других.

От жены – любить по-настоящему.

От детей – умению оберегать.

От друзей – постоянству в связях.

От писательства – возможности высказаться.

От разговоров о самом себе – тому, что не все следует говорить вслух.

От тревог – что они преходящи.

От природы – что она незыблема.

От юмора – что это манера поведения.

От других – что нужно говорить «спасибо».

От города – что в нем много творческой энергетики.

От мира – что надо заставлять себя познавать его.

От настоящего – что оно нигде, кроме здесь и сейчас.

От жизни – что нужно быть ее частью.

От завтрашнего дня – что он принадлежит нам.

(В этой книге есть цитаты или ссылки на: Юваль Ной Харари, «Homo deus»; Хорхе Луис Борхес, «Алеф»; Джаред Даймонд, «Коллапс»; Жиль Делёз, «Переговоры»; Себастьян Болер, «Помешательство человеческое»; Филип Ларкин, «Избранные письма (1940–1985)», Луиза Буржуа, «What is the shape of this problem?», Хавьер Серкас, «Слепое пятно».)

Алан Мур (род. в 1953 г.) – знаменитый английский писатель и автор комиксов. Считается, что он оказал значительное влияние на всю современную западноевропейскую культуру. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания переводчика.)

Больших величин… малые величины (англ., лат.).

Пер. Л. Синянской. – Прим. ред.

Джаред Даймонд (род. в 1937 г.) – американский эволюционный биолог, физиолог, биогеограф, автор научно-популярных работ, тематика которых объединяет антропологию, биологию, лингвистику, генетику и историю.

Моаи – знаменитые каменные статуи на острове Пасхи. – Прим. ред.

Порка, трепка. Здесь – публичное осуждение (англ.)

Виндалу из курицы (чаще из свинины) – ставшее популярным в Европе и США индийское блюдо, славящееся немыслимым количеством приправ и обжигающей остротой вкуса.

Кувада – «высиживание яиц» – обрядовая имитация родов мужем роженицы: мужчина симулирует родовые схватки, ложится в постель роженицы, принимает поздравления с благополучным для него исходом родов, нянчит ребенка и тому подобное.

Страх упустить что-то важное в жизни, страх упустить всю жизнь (англ.).

PD (Paiement Différé) – сокращение, означающее «платеж отсрочен». Есть другие значения той же аббревиатуры: напр., «двойная бухгалтерия» (Partie Double) или «цена в розницу» (Prix de Detail).

Лодевик ван Грутхусе, или Лодевик Брюггский (около 14271492 г.) – нидерландский военный и государственный деятель.

I.D. – официальный документ, удостоверяющий личность, в том числе в электронных системах разных уровней и назначений, обычно выполненный в формате пластиковой карты; Idea – идея (англ.).

Луиза Буржуа (1911–2010) – американский скульптор французского происхождения.

Свободный разговор (англ.).

Я уйду пораньше, чтобы не застрять в пробке, но у меня точно еще есть время (англ.).

По моему дерьму проедься (англ.).

Филип Ларкин (1922–1985) – английский поэт и эссеист.

Компания, базирующаяся в Великобритании, которая производит целый ряд известных персональных кошельков-органайзеров.

Мы по-прежнему за (англ.).